# Запах твоей кожи

Cd Pong

В Кальпони говорят, что душа человека пахнет по-разному. У предателя пеплом и гнилой мятой. У труса затхлой водой из заброшенного колодца. А у того, кто любит искренне, жасмином после дождя. Мне это рассказывала мать, когда я была девочкой и верила, что мир добр. Она вплетала цветы в мои косы и говорила: Помни запахи, Эрине. Люди лгут словами, но не умеют лгать запахами. Теперь я знаю она была права. И ошибалась. Потому что есть люди, чьи руки пахнут сандалом и благородством, а сердце ржавчиной и ледяной тьмой. Есть те, чья одежда пропитана конским потом и пылью, но душа их чище утренней росы. И есть я запертая между ними, как лепесток между двумя камнями.
Меня зовут Эрине. Я княгиня по титулу, пленница по судьбе. И если вы читаете эти строки значит, моё сердце всё-таки нашло путь сквозь стены, замки и ложь. Потому что даже в самой тёмной тюрьме можно услышать шёпот свободы если научишься слушать не ушами а запахами.

## Пролог.

***


В Кальпони говорят, что душа человека пахнет по-разному. У предателя – пеплом и гнилой мятой. У труса – затхлой водой из заброшенного колодца. А у того, кто любит искренне, – жасмином после дождя. Мне это рассказывала мать, когда я была девочкой и верила, что мир добр. Она вплетала цветы в мои косы и говорила: «Помни запахи, Эрине. Люди лгут словами, но не умеют лгать запахами». Теперь я знаю – она была права. И ошибалась. Потому что есть люди, чьи руки пахнут сандалом и благородством, а сердце – ржавчиной и ледяной тьмой. Есть те, чья одежда пропитана конским потом и пылью, но душа их – чище утренней росы. И есть я – запертая между ними, как лепесток между двумя камнями.

Меня зовут Эрине. Я княгиня по титулу, пленница по судьбе. И если вы читаете эти строки – значит, моё сердце всё-таки нашло путь сквозь стены, замки и ложь. Потому что даже в самой тёмной тюрьме можно услышать шёпот свободы… если научишься слушать не ушами – а запахами.


***

## Глава первая.


Эрине проснулась – не по будильнику, не по зову служанки, а по внутреннему звону, как колокольчик на ветру:

Сегодня! – и сердце, у ещё не открывшей глаз Эри, запело.

Сегодня я выйду замуж!


Солнце, проникшее сквозь кружевные занавески, ласкало её лицо мягкими золотыми лучами, будто само небо благословляло этот день. Воздух в комнате был напоён ароматом лаванды и свежего лимона – слуги, зная важность утра, оставили на тумбочке букетик полевых цветов и чашу с водой, в которой плавали лепестки роз.

Всё – как в сказке.

Всё – как в мечтах, что она лелеяла с тех самых пор, как услышала слова отца в той самой гостиной, где когда-то играли с Ирмой, рисуя мелом на паркете карты воображаемых королевств.


—Хорошо бы поженить наших детей. …

Слова того зимнего вечера, произнесённые почти между делом, за бокалом вина, пока дети прятались за ёлкой, теперь звучали в её памяти как пророчество – или приговор? Нет, не приговор. Она не хотела думать так. Сегодня – не день для сомнений.

Эри была из знатной семьи дворян – но знатность эта давно превратилась в тень былого величия, сотканную из воспоминаний, старинных портретов на стенах и упорного, почти героического упрямства родителей, которые, несмотря ни на что, продолжали держать фасад: чистые скатерти, серебро, вычищенное до блеска, улыбки, надетые как маски на балах, куда их всё реже приглашали. Эрине уже и забыла, когда в их доме в последний раз раздавался смех гостей, звучала музыка, кружились пары в вальсе, а воздух был густ от аромата свечей, духов и горячего шоколада. Но, несмотря на увядание богатства, родители окружали её – и Ирму – такой заботой, такой нежностью, что любовь их смогла заменить и золото, и бриллианты, и дворцы.


Эрине была чудным ребёнком – не просто весёлым, а искрящимся, как брызги шампанского, как первый снег на солнце. Она, как и мать, обладала роскошной шевелюрой медного оттенка – такой, что на свету переливалась мириадами огоньков: багряных, янтарных, золотистых – будто в её волосах запуталось само пламя заката. Неудивительно, что все в округе звали её «теплым лучиком» – и не только из-за цвета волос. Её глаза – папины, серьёзные, глубокие, темно-синие, как ночное море без луны – вбирали в себя мир с такой жадностью, с такой въедливой внимательностью, что взрослые порой смущённо отводили взгляд.

«Эта девочка видит слишком много», – шептались они. И правда – её взгляд был цепким, любопытным, неумолимым: она изучала не только книги, но и людей, не только карты, но и молчаливые паузы в разговорах, не только сказки, но и то, что скрывалось за ними. А рядом с ней всегда была Ирма – младшая сестренка, озорная, неугомонная, настоящий чертенок в юбке. Внешностью – в отца: кудрявые чёрные волосы, словно облако грозы, непослушно развевались на ветру, отчаянно сопротивляясь любым заколкам, лентам, косам – «Они душат меня!» – кричала девочка, вырываясь из рук нянь. Глаза – тёмно-карие, почти чёрные, сверкали озорным, дерзким огоньком, и стоило им встретиться с глазами Эрине – как вспыхивала искра, и начиналось новое приключение. Они были неразлучны: вместе рисовали фрески на стенах (к ужасу гувернанток), вместе строили дворцы из одеял и стульев, вместе отправлялись в лесную чащу на поиски пиратского клада (который, как правило, оказывался старым котлом и ржавым ключом), вместе боялись грозы, вместе смеялись до слёз, вместе теряли и находили дорогу домой – не по компасу, а по сердцу. Вместе жили – одной душой в двух телах.


Это был канун Нового года – их любимый праздник, время чудес, когда даже самый скептичный увалень верил, что под ёлкой может лежать не просто подарок, а настоящее волшебство. Девочки с замиранием сердца ждали торжества: блеска гирлянд, хруста мандаринов, запаха имбирных пряников, весёлого смеха, ожидания чуда… И в тот вечер, когда снег за окном падал мягкими хлопьями, а в камине потрескивали дрова, к ним в поместье приехал друг отца – с женой и сыном. Мальчуган, Войд, был на пару лет старше и с самого начала держался отчуждённо, изображая из себя взрослого мужчину – скучного, важного, недосягаемого. Но девчачий смех, звонкий и заразительный, как колокольчики на санях, и общее веселье оказались сильнее его маски – и вскоре юный франт, забыв о достоинстве, тоже прятался за пышной ёлкой, затаив дыхание, ожидая, когда же Дед Мороз (на самом деле – старший конюх в маске) положит ему подарок.


Глядя на веселящихся сорванцов, друг отца – высокий, с проседью в висках и взглядом человека, привыкшего распоряжаться судьбами – вдруг, почти небрежно, обронил, поднимая бокал: – Знаете… хорошо бы поженить наших детей. – Он сделал паузу, дав словам осесть. – Этот брак мог бы пойти всем на пользу. Влияние вашей семьи – и богатство нашей. Дали бы… крепкий союз. Никто не рассмеялся. Не возмутился. Не сказал «это же дети!». Родители Эрине лишь переглянулись – и в их взгляде читалась не радость, не протест, а… усталое согласие. Согласие тех, кто слишком долго плыл против течения и наконец увидел возможность пристать к берегу – пусть и не к тому, о котором мечтали.


Когда Эрине исполнилось тринадцать лет, родители позвали её в кабинет отца – с высокими книжными шкафами, глобусом в углу и портретом деда, который смотрел на неё с укором и тоской. Там, за чашкой тёплого какао, они рассказали: в ту новогоднюю ночь, под звон бокалов и детский смех, главы семейств подписали договор. О браке первенцев. Её будущим мужем должен был стать юный Войд.

С тех пор началась подготовка – не к празднику, а к роли. Её учили кротости (хотя в ней бурлила буря), внимательности к мужчинам (хотя она предпочитала наблюдать за птицами и облаками), учили быть хозяйкой (шить, варить варенье, вести сметы), даже… угождать мужчине. Последние уроки преподавала престарелая кормилица, чьи губы, шепчущие непристойности, вызывали у Эрине не смущение, а приступы безудержного хохота – особенно когда она потом бежала к Ирме и они, хихикая, изображали «идеальных жён» перед зеркалом, кривляясь и строя гримасы.

Но время шло. Детство ускользало, как песок сквозь пальцы. И когда Эрине исполнилось восемнадцать родители Войда, наконец, заявили о своих правах на невесту. Закрутилось: шёлк и кружева, примерки и фаты, переговоры и списки гостей, слуги смертельно бледные от нагрузки, мама – с тревогой в глазах, папа – с гордостью, которую он тщательно скрывал. Эрине с головой ушла в мечты – в них Войд был не просто красив – он был её. Её суженый. Её защитник. Её любовь. Она видела его всего пару раз за эти годы – мельком, на балах, на скачках, однажды – в библиотеке, где он читал что-то древнее и пыльное. Но этого хватило. Войд превратился в юношу, от одного взгляда на которого у девушек перехватывало дыхание: подтянутое, как струна, тело, движения – точные, грациозные, будто он танцует даже когда идёт; лицо – с чёткими линиями, как у античной статуи; а глаза… глаза цвета расплавленного металла – серебристо-серые, холодные, но такие… гипнотические. Казалось, стоит ему посмотреть – и ты уже не принадлежишь себе. И этот потрясающий, недосягаемый, почти нереальный молодой человек – скоро станет её. Её мужем. Её половинкой. Её… любимым?

Она не сомневалась. Почему я должна? Ведь это – сказка. А в сказках всё всегда заканчивается… хорошо?


## Глава вторая.


Открыв глаза, она потянулась на шёлковой простыне – нежась в солнечных бликах, в тёплом весеннем утре, где воздух пах ванилью и лепестками магнолии, занесёнными ветром через приоткрытое окно. Юная девушка предалась мыслям о Нём – о своём Войде. Не о женихе. Не о супруге. А о мечте, воплощённой в плоть и кровь. О человеке чей силуэт мерещился ей в облаках, чей голос звучал в шелесте занавесок, чей взгляд – даже мельком брошенный – заставлял её сердце биться в три раза быстрее.

Они говорили всего раз – в тот день, когда родители, сидя за столом из тёмного дуба, обсуждали «сделку», как сухо выразился её отец, перелистывая пергаменты с печатями. Войд был галантен. Учтив. Улыбчив. Он поднял бокал за её здоровье, назвал её «очаровательной», и его глаза – те самые, цвета расплавленного металла – на миг задержались на её губах. Этого хватило. Этого хватило, чтобы она поверила: он её судьба. Её счастье. Её любовь.


День свадьбы прошёл, как во сне – роскошный, пышный, сияющий, будто сотканный из лунного света и золотой пыли. Такой свадьбе позавидовала бы сама королева. Гости ахали, восхищались, шептались: «Какая пара!» – «Он – как бог войны, она – как богиня любви!» – «Идеально!»

Вечером, когда последние гости откланялись, их – молодых – с почтительными улыбками и опущенными глазами сопроводили в покои, где ждала огромная кровать с балдахином, свечи в хрустальных подсвечниках и тишина, густая, как мед. Эрине была в нетерпении. Сердце колотилось – не от страха, нет. От ожидания. Её первый мужчина. Её супруг. Её Войд. Она приняла душ, позволив воде смыть с себя остатки дня – вместе с пылью, духами, чужими взглядами. Расчесала длинные медные волосы – они легли волнами на плечи, как река заката. Припудрила носик – «кнопочкой», как в детстве говорила Ирма. Пощипала щёчки, чтобы румянец стал живее. Накинула полупрозрачную тунику – ту самую, что купила тайком, листая каталоги модного дома в столице, представляя, как он будет смотреть на неё…, взглянула в зеркало. Улыбнулась своему отражению – робко, счастливо, с надеждой. – Соблазнительно? – прошептала она. – Достаточно, чтобы он… захотел? И принялась ждать….

Он не пришёл в первую ночь. Не пришёл во вторую. Не пришёл в третью. Каждый вечер она зажигала свечи. Каждый вечер распускала волосы. Каждый вечер надевала что-то новое – шёлковое, воздушное, соблазнительное. И каждый раз – тишина. Только шорох ветра за окном. Только тиканье часов. Только её собственное дыхание – всё громче, всё тревожнее. Она видела его днём – мельком. Утром – в холле, когда он, не глядя, брал перчатки из рук слуги. В полдень – в саду, где он разговаривал с конюхом, заложив руки за спину. Вечером – в библиотеке, где он листал книги, не замечая, как она замерла в дверях, держа в руках поднос с чаем. Он избегал её. Тщательно. Холодно. Как будто она – не жена. А призрак. Ошибка. Обуза.

На четвёртую ночь Эрине набралась храбрости. Привела себя в порядок – не для соблазна. Для достоинства. Надела простое, но элегантное платье. Заплела одну прядь. Подвела глаза – не для красоты. Для силы. И пошла к его покоям. Дверь была приоткрыта. Она заглянула – и замерла. Он сидел в кресле, развалясь, как лев на троне. На его коленях – служанка. Молодая, смеющаяся, с распущенными каштановыми волосами. Её пальцы играли с пуговицей на его камзоле. Его рука – на её талии. Его смех – низкий, довольный. Весь мир Эрине резко рухнул. Не медленно. Не постепенно. А – раз. Как стекло под молотом. Рассыпался на острые, режущие осколки. Она стояла на пороге. Не могла пошевелиться. Не могла дышать. Только хлопала глазами – как испуганная птица, попавшая в клетку. Войд поднял взгляд. Увидел её. Ухмыльнулся – медленно, ядовито. – А, вот и наша юная супруга, – произнёс он, не отпуская служанку. – Присоединяйся. Места хватит. Эрине густо покраснела – от стыда, от боли, от унижения. Развернулась и ринулась прочь. Босиком. По холодному паркету. Сердце билось где-то в горле. Дыхание спуталось. Она добежала до своей комнаты, захлопнула дверь – и, прислонившись к ней спиной, сползла по гладкой поверхности, сотрясаясь всем телом в беззвучных, судорожных рыданиях. – Какая же я дура… – шептала она, впиваясь ногтями в ладони. – Как?.. Почему?.. Зачем?..


Спустя пару дней – он всё же пришёл. Не как муж. Не как любовник. А как завоеватель. Пьяный. Распущенный. С едва сдерживаемой яростью в глазах.

– Ждала меня, милая? – прохрипел он, потягиваясь у двери, едва держась на ногах. От него пахло вином, табаком и чем-то тяжёлым, гнилостным —разочарованием. Эрине забилась в угол кровати, сжимая книгу – как щит. Как последнюю защиту.

– Что читаешь, крошка? —

Он сделал шаг. Потом ещё один.

– Ну? Куда это ты? Иди-ка сюда, женушка!

Его руки – сильные, жёсткие – впились в её плечи. Он подмял её под себя, как тряпичную куклу. Она попыталась оттолкнуть его, била кулаками в грудь, царапала ногтями, плакала.

– Нет! Пожалуйста, НЕЕЕТ!

Не так… Не так она представляла себе первый раз. Не так – замужество. Не так – будущее.

– Ну ты же этого сама хочешь, – прошипел он, прижимая её к матрасу.

– Чего сопротивляешься? Мне пришлось не мало выпить, чтобы решиться прийти к тебе. – Он скривился.

– Как же это мерзко… Какая же ты мерзкая. Мелкая. Наивная идиотка. Да ещё и девственница. Ничего не умеющая. Пачкаться в тебе… – Он фыркнул.

– Меня воротит от одной мысли об этом. Какую же подлянку подкинул мне папаша, заставив жениться на такой простушке. У меня были совсем другие планы. – Он хмыкнул.

– Хотя почему были? Они и остались. И, возможно… ты сможешь пригодиться.


Она с ужасом смотрела в его прекрасные глаза – и видела: за красотой – пустоту. За блеском – холод. За улыбкой – ненависть .

– Видишь ли, – продолжил он, скривив рот в усмешке, – наш король, которому служит моя семья много лет, более расположен к советникам, состоящим в браке… и имеющим детей. В брак меня уже затащили. А теперь – дело за малым.

Его руки начали безжалостно стаскивать с неё одежду. Ткань рвалась. Кожа горела от прикосновений. Она плакала. Молила. Отбивалась. Но куда ей – хрупкой, дрожащей девочке – справиться с крупным, пьяным, разъярённым мужчиной?

В приступе отчаяния – она укусила его. За губу. Когда он резко прижался к её рту – в подобии поцелуя, грубого, насильственного. Он взревел. Отшвырнул её ударом – так, что голова стукнулась о изголовье.

И зашипел ей в ухо, как змея:

– Ну раз ты не хочешь МЕНЯ… так пусть тебя трахает кто-то более тебе… подходящий.

Он резко встал. Высунулся в коридор. Что-то крикнул – хрипло, приказным тоном. Эрине не расслышала. Казалось – он позвал кого-то. Кого? Спустя пару минут – он повернулся к ней. В руках – верёвка. Грубая. Пеньковая. Служебная.

Он рывком опрокинул девушку на кровать, сел сверху и привязал к спинке кровати ее руки, а следом завязал глаза куском ткани от ее же платья.


»Жди!»-Приказал он


Не кричи. Не кричи. Если закричишь – ты проиграла. Если закричишь – ты дала ему то, что он хочет: твой страх, твою боль, твоё унижение. Он хочет, чтобы ты сломалась. Чтобы ты стала той, кого можно сломать. Не стань ею.

Я не наивная девочка с картинок. Я – та, что лезла на деревья в бальных туфлях. Та, что рисовала карты сокровищ на обоях гостиной. Та, что находила дорогу домой из самой тёмной чащи – одна, без компаса, по звёздам и интуиции. Я дочь тех, кто держался, когда всё рушилось. Я – сестра Ирмы, которая не боится ничего – даже грозы и призраков в старой башне.

Он думает, что я пыль. Что я тень. Что я – та, которую можно стереть одним движением руки.

Пусть думает.

Пусть верит.

Пусть смеётся.

Потому что я – не пыль.

Я пепел.

А из пепла… рождается огонь.

Он не знает, что делает. Он не понимает – что, связывая мои руки, он развязывает что-то другое. Что-то глубже. Темнее. Сильнее.

Он думает – это конец.

Это – начало.

Моё начало.

И когда придёт время – я вспомню каждое его слово. Каждый его взгляд. Каждую его усмешку.

И я верну ему всё.

Умноженное на тысячу.

Не кричи, Эрине.

Дыши.

Запоминай.

Жди. …и пусть он думает, что победил.

Победители – всегда самые слепые.


Она лежала – руки привязаны к спинке кровати, глаза повязаны тканью— и всё ещё не верила.

Он не сделает этого.

Он не посмеет.

Это – не он.

Это – не мой Войд.


И его голос – ледяной, как клинок: – Сейчас ты возьмёшь её.


Она думала – он сломает её взглядом. Унижением. Холодом.

Но отдать её другому?..

Нет.


Она не могла представить – не потому что была наивна. А потому что не хотела видеть. Потому что, если увидеть – придётся признать: всё, во что она верила – было ложью.

И тогда – шаги.

Чужие.

Тихие.

Дрожащие.

И в тот миг – что-то внутри неё перестало дышать.

Не умерло. Не сломалось.

Просто… замерло. В ожидании.


-– Мне всё равно, что и как ты будешь делать. Но её нужно проучить. Заодно – пустить кровь. – Он рассмеялся своей шутке.

– Ч-ч-что?.. – переспросил хриплый, тихий голос.

– Я не буду этого делать! – прошептал незнакомец.

– Ну тогда, – голос Войда стал тише. Опаснее. – Я притащу сюда твою малышку… и сделаю с ней то же самое. А ты будешь смотреть.

Тишина. Густая. Липкая. Как смола.

– Ну? – Войд отошёл к окну, взял со стола Эрине – нож для бумаг. Протянул его незнакомцу.

– Разрежь одежду. И, обращаясь к жене, добавил – с ядовитой усмешкой:

– Не захотела князя – трахайся с грязным … рабом. Он сплюнул.


Не знакомый мужчина приблизился – неуверенно, как будто каждый шаг давался ему через силу. Эрине почувствовала холод металла, когда он коснулся ткани на её плече. Лезвие скользнуло – тихо, точно, – и шёлк разошёлся, как лепесток под ветром. Холод воздуха коснулся кожи – и по её щекам, покатились горячие слёзы.

И тогда ее кожу обдало его дыхание. Тёплое. Дрожащее. Над самым ухом.

– Прости меня… – прошептал он, так тихо, что она едва расслышала.

– У меня нет выбора. Я… не сделаю тебе больно. Потерпи.

Она не ответила. Не могла. Не хотела. Но почувствовала – как его губы коснулись её шеи. Легко. Почти невесомо. Как будто он боялся обжечься. Потом – дорожка поцелуев: к ключице, к изгибу плеча, к вершине груди. Он едва касался – и от этих прикосновений, или, может, от страха, или от чего-то ещё – по коже Эрине побежали мурашки. Живые. Настоящие. Он отстранился. Разрезал последние лоскуты – то, что когда-то было платьем, теперь – лишь тряпки на полу. Ночной воздух, прохладный и влажный, обнял её обнажённое тело. Она задрожала – не от холода. От осознания.

– Прости… – шептал он снова, покрывая её руки, грудь, живот – едва ощутимыми поцелуями, как будто пытаясь запечатать её, а не разрушить. Его губы коснулись соска – кончиком языка, нежно, почти благоговейно – и тот тут же затвердел, обдуваемый ночным бризом. То же – со вторым. Медленно. Точно. С болью в каждом движении – не её. Его. И тогда – мысль, мелькнувшая, как молния

Как странно…

Она никогда не была так близко с тем, кто жил за пределами её мира – в тени, в пыли, в молчании. Издали они казались ей грубыми, пахнущими потом и землёй – но он… Он пах травами. Свежестью. Утренней росой. Лугом после дождя. Его запах окутывал – не давил, не отталкивал, а… успокаивал. Как будто он пришёл не сломать её – а спасти. Она услышала шелест – он снимал с себя одежду. Медленно. С достоинством, как будто это был не приказ, а ритуал. Потом – шаг. Тепло. Его тело – рядом. Горячее. Дрожащее.

– Я аккуратно… – шептал он, поглаживая её живот, спускаясь ниже, осторожно, как будто боялся разбудить в ней боль.

– Прости… прости…

Одной рукой он подвинул её ближе. Другой – раздвинул её бёдра. Нежно. Почти молясь. И тогда – первое прикосновение. Его тело – к её. Горячее. Напряжённое. Живое. Эрине впервые в жизни ощутила мужскую плоть – не как угрозу, не как насилие, а как… прикосновение.

И испугалась – не его.

Себя.

Потому что ей… нравилось.

Ей хотелось, чтобы он был ближе. Чтобы его руки скользили выше. Чтобы его губы вернулись к её шее. Если бы руки не были связаны – она бы зарылась пальцами в его волосы, притянула его к себе, шепнула: «Не останавливайся». Её дыхание стало порывистым. Поверхностным. Сердце – где-то в горле. Он коснулся головкой внутренней стороны её бедра – и по телу Эрине пробежала дрожь. Не от страха. От ожидания. Его пальцы – осторожные, как перышко – коснулись самого сокровенного. И из её уст вырвался тихий стон – не крик, не мольба, а… звук. Звук живого тела, которое помнит, что оно живое. Он был нежен. Терпелив. Не торопился. Ждал – пока её плоть не покрылась капельками влаги, пока дыхание не стало сбивчивым, пока её тело не попросило его – без слов. И тогда – он вошёл. Медленно. Очень медленно. Его руки дрожали. Спина – напряжена, как тетива. Он сдерживал себя. Каждое движение – как обет. Спустя несколько томительных секунд – головка упёрлась в преграду. Он склонился к ней, губы почти касались её уха:

– Потерпи немного… Больно будет недолго. —

Пауза. Ещё тише, почти себе:

– Я надеюсь…

И —давление. Она вскрикнула. Было больно. Но… терпимо.

Странно – но боль от него была мягче, чем боль от слов Войда, который сейчас, тяжело дыша, наблюдал из угла, как будто смотрел на постановку в театре. Мужчина замер. На мгновение. Потом – начал двигаться. Медленно. Плавно. И боль…отступила. Уступила место чему-то другому. Чему-то, чего Эрине, в её юности и невинности, не знала. Наслаждению. Тёплому, растекающемуся, как мёд по коже. Оно поднималось – от низа живота, выше, выше – с каждым его движением. Он прикусил её сосок – не грубо, а с той же нежностью, с какой целовал её руки – и внутри неё нарастало давление. Сладкое. Неотвратимое. Готовое разорвать её на части – и собрать заново. Его движения стали настойчивее. Дыхание – хриплым. Она чувствовала, как его тело напрягается, как он держится – ради неё. Ради этого момента. Ради неё.

И тут – вспышка.

Волна.

Блаженство.

Весь мир – остановился.

Рассыпался.

Исчез.

Не было ни мужа.

Ни дома.

Ни боли.

Ни страха.

Была только она.

И он.

И это чувство – чистое, яркое, как первый луч солнца после ночи.


И в эту самую секунду – голос.

Хриплый.

Яростный.

Ледяной:

–Не смей кончать, сукин сын!

Тепло исчезло.

Запах трав – растворился.

Руки – оторвались от её тела.

Войд рывком отшвырнул незнакомца – как тряпку. Как мусор.

– Убирайся в свою яму! – прошипел он, голос дрожал от ярости.

– И не приближайся к ней больше. Никогда. Иначе… – он усмехнулся, медленно, ядовито,

– иначе я развлекусь… сам знаешь, с кем. Он подошёл к Эрине.

Навис над ней.

Взгляд – пустой.

Холодный.

Без капли человечности.

– Оказывается, ты – маленькая шлюшка, – просипел он, пальцы впились в её плечо.

– Значит, я буду брать тебя… как шлюху.

И ушёл. Хлопнув дверью. Оставив её – одну. Связанную. Обнажённую. На скомканной простыне. С ветром, врывающимся в окно, и запахом трав, ещё витающим в воздухе – последним напоминанием, что где-то есть нежность.

Она лежала.

Не плакала.

Слёз не осталось.

Сил – тоже.

Она поняла.

Поняла – каким жестоким может быть мир.

Поняла – что в этом доме она не хозяйка.

Не жена.

Не человек.

Она – ничто.

И её муж – волен делать с ней что захочет.


Спустя время – в комнату прошмыгнула Агата, старая, сгорбленная, с добрыми глазами и морщинами, пропитанными слезами чужих жизней. Работала старушка на семью Войда всю жизнь – и, видимо, знала, когда нужно прийти. Не спрашивая, не осуждая, она с тихими причитаниями развязала верёвки, помогла девушке встать, повела к ванне, вымыла её – как ребёнка, как раненую птицу. Переодела. Уложила в постель – на свежее бельё, пахнущее лавандой. Поправила подушку. Погладила по волосам.

– Спи, дитя моё… – прошептала она.

– Завтра – новый день.

Эрине не ответила.


## Глава третья. Войд.


Он вышел – не хлопнул.

Просто закрыл дверь.

Как будто и не было ничего.

Как будто она – не человек, а мебель.

Которую можно оставить в комнате и забыть.

Прошёл в кабинет.

Налил себе виски.

Не залпом – медленно.

С наслаждением.

Потому что может.

Потому что хозяин.

Потому что она теперь знает своё место.

Он не ненавидел «ЕЕ».

Он ненавидел Эрине за то, что она есть.

За то, что её подсунули ему, как старую лошадь – «держи, пользуйся, не спрашивай».

За то, что она улыбалась, когда он хотел, чтобы она исчезла.

За то, что она верила – будто он хоть что-то для неё почувствует.

Он подошёл к окну.

Выпил.

Поставил стакан.

Лёг на кровать. Не стал раздеваться. Заснул быстро.

Без снов.

Потому что внутри – давно уже ничего не болит.

Только злость.

Только власть.

Только желание показать всем – кто здесь главный.

Его не делали монстром.

Ему дали волю – и он воспользовался.

Потому что мог.

Потому что никто не остановил.

Потому что ему плевать….

## Глава четвертая.


Прошло четыре года —как тихая смена времён года: снег приходил и уходил, листья желтели, птицы улетали и возвращались, а она всё так же просыпалась в одной и той же комнате, с одним и тем же вкусом пепла во рту – от слов, которые не сказала, от слёз, которые не пролила, от надежд, которые когда-то были, а теперь – просто пыль на полке.


Сначала он приходил каждую ночь – брал её молча, грубо, с расчётом, будто проверяя механизм: работает – не работает.

Ждал ребёнка – не из желания быть отцом, а чтобы поставить точку: «Она моя. Всё во мне. Всё подо мной». Ну и в угоду монарху конечно же, как без этого.

Но месяц сменял месяц, а живот не округлялся – и он злился. Не на судьбу. Не на богов. На неё. Как будто это была её вина – что тело не слушалось его воли.

Когда она сопротивлялась – связывал.

Когда перестала – бил.

Не в лицо. Не там, где видно. А там, где боль дольше держится – под рёбрами, на бёдрах, внизу спины. Там, куда не заглянет гость. Там, где Сэльда не станет смотреть.


Сэльда появилась через полгода – высокая, сухая, с глазами, которые не моргали, когда Эрине плакала. Не слуга. Не компаньонка. Надсмотрщица. Каждый её шаг – под отчёт. Каждое слово – под контролем. Даже взгляд в окно – «не стой так долго, хозяйка, простудишься» – и рука на плече, как железо.


Гости приезжали редко – но когда приезжали, Войд клал ей руку на талию, улыбался и шептал:

– Улыбнись. Или я напомню тебе, как ты кричала вчера.

И она улыбалась. Кротко. Вежливо. Как учили. Как требовали.

Письма к родителям? Он читал первым. Вычёркивал строчки. Иногда – переписывал целиком. Иногда – просто бросал в огонь.

– Зачем им знать правду? – говорил он, глядя, как бумага корчится в пламени.

– Они и так верят, что ты счастлива.

И, может, они верили. А может – просто делали вид.

Материально – ей не в чём было нуждаться. Платья – новые каждую весну. Украшения – с выставок столицы. Комнаты – просторные, с видом на сад. Но окна – не открывались. Или открывались – но за ними стояла Сэльда. Или открывались – но за ними был двор, а не свобода. Не было лишь одного. Не было лишь одного – того самого, что не купишь ни за золото, ни за шёлк, ни за бриллианты, рассыпанные по туалетному столику, как сломанные обещания: счастья – не показного, а настоящего, тихого, того, что живёт в мелочах

Таких как утренний свет на подоконнике, в запах свежего хлеба из кухни, в смех, который не нужно прятать, в объятия, после которых не остаётся синяков. Она стала заключённой – не в темнице с решётками, а в доме, куда её привезли, как мебель – «пусть стоит, пусть молчит, пусть не портит вид». В доме, где она не выбирала ни обои, ни шторы, ни постельное бельё – только позу, в которой должна лежать, когда он приходит. Где она как раньше не мечтала о детях – потому что каждая мысль о ребёнке вызывала тошноту, а не радость.

Иногда, по утрам, когда Сэльда ещё не стучалась в дверь, а солнце только-только касалось края кровати, она лежала неподвижно и слушала – не звуки дома, не шаги в коридоре, не скрип половиц под чужими ногами, а себя: своё дыхание, свой пульс, свою тишину – и в этой тишине, глубоко, под слоями покорности, под маской улыбки, под тяжестью лет —что-то ещё жило.

Не надежда – слишком громкое слово.

Не мечта – слишком яркое.

А просто – знание.

Знание, что она ещё здесь.

Что она ещё дышит.

Что она ещё помнит – не обои, не платья, не украшения – а запах леса за родным домом, смех Ирмы, своё отражение в зеркале в десять лет – с глазами, полными света. И что однажды – не сегодня, не завтра, но когда-нибудь – этот дом перестанет быть её тюрьмой, муж – её палачом, а эти четыре года – не концом истории, а лишь первой главой того, что она ещё не позволила себе назвать.


Того незнакомца, того мужчину с кожей, от которой пахло полевыми травами и утренней росой, она больше никогда не видела . А может, и видела иногда, мельком, из окна своей комнаты-тюрьмы, где-то во дворе, у конюшен, в тени деревьев…Но не могла узнать: он был как все, кто ходил здесь – незаметный, немой, стирающийся на фоне стен. И лишь воспоминания о нём – о его шепоте, о его прикосновениях, о его страхе за кого-то другого – не давали ей сойти с ума; они были той самой почвой под ногами, за которую она цеплялась, когда хотелось просто лечь и не вставать, и именно они заставляли её жить – не надеяться, не мечтать, а жить, потому что умереть – значило бы отдать ему победу.


Последний год Войд почти не жил в поместье – переехал в столицу, поближе к королю, чьим первым советником и близким другом стал, и навещал её теперь лишь пару раз в месяц, приезжая не как муж, а как исполнитель долга – супружеского перед ней и государственного перед троном, как он сам это называл: приезжал, брал её, не спрашивая, не целуя, не глядя в глаза, и уезжал, оставляя после себя только запах табака и холодную пустоту в постели.

Так было всегда, и в этот раз должно было быть так же… но ….


Войд приехал рано утром – прискакал на своём вороном коне, том самом, что всегда нравился Эрине, хоть она и видела его лишь издали, из окна, как что-то красивое, свободное, недоступное – и сразу, с порога, не сняв перчаток, не поздоровавшись, заявил, что она чинит препятствия появлению их ребёнка:

– Я знаю, ты всё подстраиваешь! Ты что-то делаешь, чтобы не забеременеть! – кричал он, шагая по комнате, как зверь в клетке.

– Ничего я не делаю! – ответила она, голос дрожал, но не от страха, а от того, что внутри наконец-то лопнуло что-то – может, последняя нить терпения.

– Может, тебе просто не суждено познать отцовство… потому что ты не достоин!


Он впервые ударил её по лицу – не по плечу, не по спине, а по лицу, со всей злости, со всей ненависти, что копил годами, и она упала, не успев даже вскрикнуть, а из уголка разбитой губы на пол упали две алых капли. Эрине медленно поднялась – в глазах предательски стояли слёзы, но она, не позволив им упасть, процедила сквозь зубы:

– Такие, как ты, не должны размножаться.

И – сплюнула кровь. Прямо ему на сапоги. Войд грубо схватил её за локоть – так, что кости хрустнули – и прошипел:

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу, дрянь! Даю тебе время до конца года, чтобы залететь. Если этого не случится – мне понадобится другая жена, а от тебя… – он усмехнулся, – придётся избавиться.


Эрине не думая, не разбирая дороги, побежала. Бежала – по коридору, по лестнице, через холл, через дверь – пока не поняла, что стоит посреди двора, дыша, как загнанная лошадь, с ветром в волосах и пылью на щеках. Немного поодаль, в сторону конюшен, конюх вёл под уздцы вороного коня Войда – того самого, что всегда будоражил её сердце. Эрине, не осознавая до конца, что делает, бросилась к нему, отпихнула конюха локтем, вскочила в седло – неуклюже, с разбегу, как в детстве – пришпорила – и помчалась прочь, не оглядываясь, не думая, просто – вперёд.