# Мои дорогие привидения

Алексей Котейко

Прочь из шумного, перегретого города! Каких-то четыре часа электричкой – и вот они, живописные пейзажи, вековые сосны и дубы, чистейшая речка. А воздух! Солнце, тишь, благодать, приветливая старушка-хозяйка и вкуснейшие завтраки-обеды-ужины. Что ещё нужно для написания добротного, леденящего кровь хоррора?

Федя искренне полагал, что если взять одного никому не известного писателя и отправить в маленькое село, затерявшееся в глуши заповедных лесов, то в конце концов получится шедевр.

Шутник Случай, как водится, полагал совершенно иначе.

## Глава 1. «Надо, Федя, надо!»

– Я очень люблю Москву! Когда закончу обучение на айтишника – обязательно уеду туда.

– Зачем?

Девушка растерянно заморгала, глядя на парня.

– Ну как… Столица. Перспективы, возможности. Все хотят в Москву.

– На самом деле вовсе не все, – он презрительно передёрнул плечами. – Мне вот Москва на фиг не сдалась.

Девушка смотрела на собеседника, не зная, что сказать. Потом выдавила из себя дежурную улыбку и поинтересовалась:

– А ты чем занимаешься?

– Я? Я – писатель, – приосанился тот. Насколько вообще можно было приосаниться в низеньком и чересчур мягком кресле кофейни.

– Реально? Никогда не встречала писателей. А где можно почитать твои книги?

– Я ещё не публикуюсь, – пояснил парень. – Готовлю базу, так сказать.

Последняя искорка интереса в глазах девушки угасла, и Фёдора от неловкого молчания спас только голос ведущей:

– Время! Меняем столики!

Поблагодарив девушку, которая на этот раз не посчитала нужным изображать даже дежурную улыбку, Фёдор перешёл к следующему столику.

«Свидания вслепую» были затеей провальной с самого начала – по крайней мере, он себе так говорил, и теперь тщательно выискивал малейшие признаки того, что был прав. В двух залах кофейни за столиками собралось с дюжину девушек и столько же парней, в диапазоне от двадцати с хвостиком до сорока с большим хвостиком. Самому Фёдору было тридцать пять. Будущей айтишнице – на семь лет меньше. У Фёдора за душой не было ничего, кроме старенькой «однушки»; у девушки – неудачный брак и двое детей.

«Зря потраченное время», – в который раз повторил про себя парень, усаживаясь на следующий диванчик.

Фёдор был Творцом. Тем самым, непризнанным гением. Он ваял много, рьяно – и всё в стол. Считая ниже своего достоинства обивать пороги издательств (ни одного из которых к тому же не было в его родном городе), или выпрашивать публикации у литературных журналов (один или два таких в родном городе как раз были), Фёдор ждал, когда Слава сама придёт и постучится в дверь. Слава меж тем где-то задерживалась, и даже флёр её духов не долетал до Творца, продолжавшего заполнять жёсткий диск ноутбука своими опусами.

В остальное время Фёдор подвизался на случайных заказах и временных шабашках, полагая, что нет никакого резона устраиваться на постоянную работу. Ведь тогда не останется времени на творчество, и шедевр не получит воплощения в жизнь. В двадцать лет в его студенческом окружении было много людей с похожим складом мышления. В тридцать их стало меньше. К тридцати пяти не осталось ни одного – в общем-то, как и окружения в целом.

«Свидания вслепую», хоть Фёдор ни за что бы себе в этом не признался, в первую очередь были призваны заполнить образовавшийся со временем вакуум общения. Более того, несмотря на пессимистическое отношение к мероприятию, парень ходил на него с завидной регулярностью. Нынешняя встреча была уже четвёртой. Так что полученный опыт позволял составить более-менее точное представление о том, чего ждут друг от друга собирающиеся в кофейне люди, и какие усилия следовало бы предпринять, чтобы хоть немного соответствовать ожиданиям.

Фёдор, однако, руководствовался в этом вопросе тем же принципом, что и в творчестве. Статусные вещи его не интересовали, и он не намерен был подстраиваться под общепринятые нормы. У Феди было своё мнение, и хотя он его никому не пытался навязывать – что в общем-то можно записать скорее в плюс – однако резкая и категоричная демонстрация такого мнения неизменно заканчивала ещё толком не начавшийся диалог.

– Привет! Я Аня! – эта девушка тоже была младше парня, с мелким бесом рыжих кудряшек и огромными синими глазами. В отличие от многих других участниц, Аня не посчитала нужным заморачиваться с нарядом: на девушке были потёртые джинсы и вылинявшая от стирок футболка. На футболке, к своему удивлению, Фёдор различил надпись на английском: «1.21 gigawatts». Под надписью, оставляя за собой огненный след, мчался автомобиль.

– «Назад в будущее»? – не поверил Федя.

– Что? А. Ага! Обожаю его! – синие глаза быстро обежали собеседника. Фёдор постарался незаметно для девушки расправить свою мятую футболку. В центре на ней был изображён осьминогоподобный монстрик, которого по кругу обрамляла надпись «Miskatonic University». Аня секунду-две изучала её, потом снова посмотрела на парня.

– Я Фёдор, – представился тот.

– Очень приятно. Чем занимаешься?

– Писатель, – почему-то без прежнего апломба сказал парень.

– Круто! Что пишешь?

Она продолжала засыпать его вопросами, не давая ни секунды передышки – причём, судя по тому, что разговор петлял в многочисленных уточнениях и комментариях, Аня слушала ответы очень внимательно. Фёдор и сам не заметил, как вошёл во вкус, но тут ведущая снова провозгласила:

– Десять минут истекли! Благодарим собеседников и пересаживаемся!

– Можно тебя найти после мероприятия? – спросил Федя.

– Можно. Анна Муромская. Найдёшь – пиши, – и она махнула на прощание рукой.

* * *

На поиски девушки в соцсетях понадобилось пять минут, на сочинение послания – пятнадцать. Однако Аня, во время встречи вроде бы проявлявшая искренний интерес к парню, в виртуальном общении оказалась куда более отстранённой. Потратив пару часов на попытки разговорить девушку и заставить её хоть что-то подробнее рассказать о себе, Фёдор, в конце концов, сдался. Настроение стремительно ухудшалось, вечер – тёплый, июньский – обещал стать отвратительным. Можно было бы купить в магазине чего-нибудь, и просто напиться, но Федя категорически не пил.

В однушке в одном из спальных районов царил тот кавардак, который обычно выдаёт две вещи: что в квартире живёт холостяк, и что у этого холостяка на фоне длительной депрессии уже начинают атрофироваться элементарные требования к чистоте. Были тут, к примеру, несколько пустых коробок из-под пиццы, целая коллекция сваленных в углу грязных носков и не заправлявшаяся последние несколько дней постель. Хмуро окинув взглядом своё изображение в зеркале у вешалки, Фёдор скривился. Он ещё до встречи подумывал о том, чтобы побриться, но было лень. К тому же Федя посчитал, что лучшее в подобных вещах – честность, а значит, надо показывать себя в том виде, в каком он пребывал большую часть времени.

В старых шортах и «домашней» футболке – то есть уже потерявшей большую часть своего цвета и навсегда расставшуюся почти со всеми деталями рисунка – Фёдор устроился за ноутбуком.

«Дрянь, а не лето, – кисло констатировал про себя писатель, бездумно щёлкая по клавишам. – Уехать, что ли?»

Браузер, будто только того и ждавший, выдал рекламу разнообразнейших курортов и отелей. С полчаса Федя путешествовал по туристическим сайтам, обещавшим бесконечное наслаждение по весьма умеренным ценам. Потом прошлёпал босыми ногами к комоду, выдвинул верхний ящик и, отыскав в нём небольшой коробок, открыл. Пересчитал наличность, вздохнул, спрятал всё обратно и вернулся за стол. Зарубежный отдых явно был не по карману, как и дальние переезды по территории России.

«А если в деревню?» – мелькнула неожиданная мысль.

Недолгие поиски показали, что такой вариант весьма приемлем. Цены на аренду домиков, конечно, кусались – сезон как-никак! – но уже выглядели куда реалистичнее. Причём чем глуше выбирал Фёдор уголок, тем больше его радовала стоимость потенциального отдыха.

«На месяц! Уеду писать роман!»

Эта мысль сразу придала всей затее едва ли не героический ореол. Теперь поездка выглядела не бесцельными метаниями неприкаянной души, а чем-то целенаправленным и очень деловитым. Так и грезилась комната в мансарде, загадочное мерцание ноутбука на столе, окно с видом на лес. Парное молоко, свежие ягоды и фрукты, тишь-благодать. В деревне Фёдор в последний раз был в возрасте беззаботных пяти лет, ещё до того, как его бабушка и дед перебрались в город, но сохранил о той поре самые радужные воспоминания.

Постепенно область поисков сместилась севернее. Там, за массивом национального заповедника, соседствующего с родным городом Фёдора, на карте помещался небольшой старинный городок Дубовеж. Вокруг него нашлись и сёла, названия – одно другого заманчивее: Пчёлики, Карасиково, Луговец. Ещё одним аргументом в пользу этого направления стало наличие электрички, которая, правда, ходила всего раз в неделю (понедельник – туда, пятница – обратно), но зато дешёвый билет, четыре часа под перестук колёс – и вот они молоко, ягоды, фрукты, тишь, благодать и сотворение шедевра.

Решив, что совсем уж отрываться от цивилизации не стоит, Федя, в конце концов, выбрал Пчёлики. То ли село, то ли небольшой хутор – спутник в Интернете нехотя показывал всего с десяток сильно удалённых друг от друга крыш – располагалось примерно в семи километрах от Дубовежа. Но через лесную чащу. Объезд по трассе давал петлю километров в сорок, да к тому же потребовалось бы сперва выбраться на эту самую трассу по грунтовке. Поскольку своей машины у Фёдора не было, данный вариант отпал сразу.

«За такси сдерут как за золотое!»

Сервис гарантировал честность владельца домика, так что Федя, чуть поколебавшись, перевёл предоплату. Подтверждение от сервиса пришло сразу же, понедельник был уже завтра, так что остаток вечера потенциальный мэтр литературы старательно убеждал себя в том, что семь километров от окраины Дубовежа до Пчёликов – да ещё с три километра от станции до окраины – это не такая уж долгая и тяжёлая прогулка. Тем более что Фёдор не планировал брать много вещей. Лето ведь! В спортивную сумку полетели несколько комплектов трусов и носков, три футболки, пара джинсов и пара шорт, запасные кроссовки, сланцы и любимая широкополая шляпа.

Последняя была гордостью Феди: заказанная за рубежом шляпа французских войск в Индокитае. Правда, распознать богатую историю в этом головном уборе никто из прохожих на улицах был не в состоянии, но Фёдору всё равно нравилось, какой боевой и даже грозный вид придаёт ему шляпа. Зарядки для ноутбука и телефона, блокнот и несколько карандашей – Федя предпочитал ручкам простой карандаш, который можно было при надобности стереть ластиком. Документы, деньги, в последний момент утолчённый поверх всех вещей старый плед – сидеть на террасе в кресле-качалке, наслаждаясь горячим чаем и обдумывая Идею.

В небольшой городской рюкзак поместились сам чай и молотый кофе с туркой (где в этом Дубовеже кофе возьмёшь?!). К ним добавился потрёпанный свитер, купленный как-то по случаю в армейском магазине. Потом Фёдор прошлёпал на кухню и, проведя ревизию нехитрых запасов в холодильнике, уложил в рюкзак несколько банок консервов и пачек лапши быстрого приготовления, затрамбовав всё двумя пачками печенья. Теперь в рюкзаке оставался пустым только отдельный карман для ноутбука.

Непризнанный гений был готов покинуть неблагодарный город и отправиться на встречу с Неведомым.

## Глава 2. Своя маленькая страсть

Боясь проспать электричку, Фёдор поставил будильник с запасом, примчался на вокзал – и к своему ужасу узнал, что электричку сегодня отменили. Вместо неё был автобус, но, во-первых, через два часа и, во-вторых, проходящий. В Дубовеж он не заезжал, а высаживал пассажиров на перекрёстке («с голым… в чистом поле!» – мрачно подумалось Феде). От перекрёстка по грунтовке требовалось идти до села Луговец, отделённого от Дубовежа примерно пятнадцатью километрами лесной чащи и рекой.

Фёдор хотел взвыть, но вовремя сообразил, что за такое поведение его тут же отправят или в психушку, или в вокзальное отделение милиции. Правда, писатель позволил себе выругаться – но вполголоса и под нос, чтобы не слышали окружающие. Возвращаться домой и досыпать было бессмысленно: на дорогу туда и обратно как раз ушло бы часа полтора, тем более что уже начинались традиционные утренние пробки.

Устроившись на одной из лавочек, которые элегантными поясами стояли вокруг старых могучих лип на вокзальной площади, Фёдор коротал время, листая ленту в смартфоне. Перед глазами, не оставляя в памяти следа, скользили лица, арты, мемы, видео и музыка, чтобы немедленно без остатка раствориться где-то в минувших секундах, минутах, веках… Федя для подстраховки поставил будильник за полчаса до времени отправления автобуса, а также тщательно опросил трёх старушек на соседней лавочке, продавщицу кваса и хмурого парня в жилетке с логотипом продуктовой сети, который таскал в магазин ящики. Все они подтвердили, что да, автобус отходит именно отсюда, вот прямо от той самой скамейки, и всегда вовремя.

«Как же… Электричку тоже обещали вовремя!» – подумал Фёдор, но за неимением других сведений вынужден был принять полученную информацию как истинную.

На скамейку рядом с парнем уселся старик. Не старичок и не старый человек, а именно Старик. Эдакий былинный старче, словно волхв с картинки из «Песни о Вещем Олеге». Правда, местная версия волхва была высокой, сухощавой, без бороды, с аккуратными бухгалтерскими усами-щёточкой, резко очерченными скулами и большими круглыми глубоко посаженными глазами, внимательно смотревшими из-под кустистых бровей. В руках у старца был внушительный стальной бадик – таким, как определил покосившийся на соседа Федя, можно не то, что собаку отогнать, но целиком истребить дикую собачью стаю. Однако необычным в старике были даже не бадик, и не внешность, а то, что он был одет в тщательно отутюженный серый костюм-тройку, с платочком в нагрудном кармашке, в тон табачного цвета галстуку. Образ завершали коричневые кожаные перчатки без пальцев и шляпа, живо вызвавшая у парня ассоциации с гангстерскими фильмами и сериалами.

«Федора, кажется…» – подумал он, и тут старец, благодушно взглянув на Федю, пояснил:

– Трильби.

– Что?

– Шляпа называется трильби. Вижу, вам понравилась? Старый приятель привёз мне её много лет назад, из Нового Орлеана. Тогда, в советские времена, это было нечто колоссальное. Шик! Впрочем, и в Штатах трильби в своё время были в большом почёте. Их, к примеру, очень любили джазмены.

– А я думал – гангстеры, – ляпнул Федя.

– Не без того, – усмехнулся старец. Потом посмотрел на лежащий на скамейке с другой стороны от Фёдора головной убор писателя. – О, Французский Индокитай!

– А? – не понял Федя.

– Ваша красавица. Реплика? Или же подлинник? Погодите, не говорите. Позволите? – рука протянулась над коленями Фёдора, тонкие длинные пальцы бережно взяли шляпу. – Ого-го! Настоящая! Знаете ли, в последнее время стали всё больше делать очень некачественные копии. Дешёвая ткань, синтетические нитки, всё это сикось-накось… А тут, – старец вертел в руках шляпу и будто читал для Фёдора урок истории, – настоящий хлопок, вот, видите узор на ткани? И нитки хлопковые. И прострочки как нужно – ну куда нынешнему дядюшке Ляо с его ширпотребом!

Он быстро перевернул шляпу, заглянул внутрь и прямо-таки просиял:

– Даже пуговицы ещё те, настоящие! Без замены. Прекрасный экземпляр!

– Да, мне тоже нравится, – смущённо пробормотал Фёдор. Он сейчас чувствовал себя так, словно попал на лекцию к своему старому преподавателю из университета – человеку могучего телосложения, оглушительного голоса и яростному противнику любых нарушений дисциплины.

– Простите, – чуть улыбнулся старец, возвращая писателю его головной убор. – У каждого своя маленькая страсть. У меня вот шляпы.

– У меня никакой, – пробормотал Федя, который не мог решить, стоит ли оставаться на лавочке с этим элегантным, но каким-то странным собеседником, или сделать вид, что забыл что-то купить в магазине. Воду. Да, пожалуй, стоило бы взять в дорогу воду. Вряд ли автобус делает долгие остановки, а по жаре ближе к полудню спечёшься без воды.

– Вы в Дубовеж? – поинтересовался старик.

– А… как?

Тонкие губы под усами-щёточкой изогнулись:

– Так ведь тут все, кто томится ожиданием – в Дубовеж. Те, кому поближе, так долго не ждут, автобусов хватает. А в Дубовеж он сегодня один. Я сам туда же.

«Этого ещё не хватало! Он же рядом сядет и всю дорогу будет мне про шляпы вещать!» – с отчаянием подумал Фёдор.

– Ой, простите, я забыл – надо бы воды взять с собой!

– Конечно-конечно, – вежливо улыбнулся старец. – Никакого удовольствия путешествовать, мучимым жаждой.

* * *

Когда Федя вышел из магазина, обладателя трильби и бадика нигде не было видно. Старушки, похоже, ксерокопировались, потому что их на лавочке уже сидело семь, и каждая деловито придерживала тележку на колёсиках.

«Вот дурдом начнётся на посадке… Блин, а автобус случайно не «Газель»? Там же всё это добро не вместится!» – Фёдор в ужасе оглядел компанию пенсионерок. Чуть в стороне молодая женщина лет тридцати устало пыталась убедить трёх девочек мал мала меньше вести себя прилично. Отец семейства, по виду ровесник супруги, с отсутствующим видом быстро листал что-то на экране смартфона.

«Детский ор, остановки в неположенных местах», – Федя вторично за утро испытал желание взвыть. Затем появилось другое желание – плюнуть на внесённую предоплату и вернуться в квартиру. Там сейчас прохладно, спокойно, можно завалиться на кровать и подремать. Беспокойный сон ночью и ранний подъём уже давали о себе знать: рот Фёдора всё чаще и чаще перекашивали зевки. Парень вспомнил о том, что ему ещё предстояло тащиться невесть сколько от места высадки до Пчёликов, и желание сбежать сделалось прямо-таки неодолимым.

Однако в этот момент подъехал автобус.

На счастье Феди, это была не «Газель», а потрёпанный и видавший виды, но всё-таки вполне вместительный ПАЗик. Старушки, которых теперь уже было одиннадцать, бодро оккупировали со своими тележками переднюю и заднюю площадки, предоставив остальным пассажирам делить середину автобуса. Фёдор занял место у окна на левой стороне, очень надеясь, что большую часть дороги автобус не поедет этим боком к солнцу. Семейство расположилось справа, у передней двери. Девочки устроили возню за то, кому первой смотреть в окно, и в конце концов мать рассадила их по одной, заняв стратегическую позицию вперед с самой младшей, а отца посадив через сиденье сзади, с самой старшей.

К удивлению Фёдора, старец так и не появился. Автобус ещё подождал некоторое время, добирая опаздывающих пассажиров – всего подоспело не больше десятка человек – и, с шипением закрыв двери, мягко покатил по уже основательно прогретому июньским солнышком асфальту.

Пользуясь наличием Интернета, Федя быстро набрал в приложении карт «Луговец», прикинул расстояние от перекрёстка до села – и пожалел, что не остался. К пятнадцати километрам забега Луговец-Дубовеж добавлялись ещё примерно четыре километра отчаянного броска от перекрёстка.

«Интересно, как они эти тележки по грунтовке попрут? – посмотрел он на беседующих старушек на передней площадке. – И детям, опять же, такой поход…»

Фёдор ещё раз посмотрел по сторонам. Автобус, плавно обогнувший по большому кругу вокзальную площадь, и поклонившийся на ней каждому светофору, на прощание прокатил мимо лавочек, лип и магазина. В дверях Феде померещилась знакомая фигура в костюме-тройке, только почему-то не бегущая, отчаянно размахивая руками, за единственным сегодня транспортом на Дубовеж. Писатель оглянулся, силясь рассмотреть, действительно ли в дверях магазина стоял тот самый старик, но автобус уже свернул, и вокзальная площадь пропала из виду.

* * *

То ли старец что-то напутал, то ли просто нёс чушь, пытаясь выглядеть всезнающим и загадочным – но на заветном перекрёстке из автобуса вылез только Фёдор. Все попутчики, севшие в городе, постепенно сошли на промежуточных остановках, вместо старушек и семьи с тремя дочками давным-давно подсели новые пассажиры, и даже из них часть уже успела выйти. В итоге на недовольный голос водителя: «Поворот на Луговец! Выходят?» утвердительно откликнулся один лишь Федя.

Проводив страдальческим взглядом скрывшийся в клубах пыли ПАЗик, парень надел рюкзак, закинул на плечо сумку и бодро зашагал по петляющей грунтовке в сторону леса. Чаща заповедника начиналась всего в нескольких сотнях метров от дороги, отделённая от асфальта порослью молодых сосенок. Воздух пах разогретой сосновой смолой, щебетали какие-то птахи, а когда Фёдор, наконец, достиг леса, от солнца парня скрыла приятная разреженная полутень.

Услышав дребезжащее «з-з-з», Федя сообразил, что не захватил с собой спрей от комаров. Однако почти тут же припомнилось почёрпнутое где-то в Интернете знание, что комары в сосновых лесах днём почти не активны, да и вечером тоже. Если только нет густого подлеска и завалов упавших деревьев, где в сырости могли бы размножаться эти кровопийцы. Упавшие деревья имелись, но не так, чтобы много. Подлесок тоже не выглядел густым. Фёдор, время от времени шлёпая себя по шее, лбу или рукам, продолжал храбро углубляться в лес.

Спустя некоторое время дорога вышла к развилке с деревянным столбиком, когда-то выкрашенным в красно-белые полосы. Краска изрядно облупилась, но на верхушке столбика в выемке всё ещё можно было прочесть номер из трёх цифр.

«Лесников метка, вроде бы…» – неуверенно предположил Фёдор.

Над столбиком к обломку мёртвой сосны был приколочен щит из потрескавшейся и пошедшей пузырями фанеры. Надписи на нём были явно тех же времён, что и раскраска столбика, так что у Феди ушло некоторое время на то, чтобы разобрать криво намалёванные и местами стёршиеся буквы.

– Луговец – налево, кордон – прямо, болото – направо, – прочёл он наконец.

«Очень содержательно. Кому, интересно, может понадобиться болото? Хотя там, наверное, ягоду собирают. Клюкву же вроде? Или морошку. А, нет, морошка – это на севере. Чернику? – Фёдор свернул налево. – А кордон – лесничество, конечно».

Что-то зашуршало в подлеске справа от дороги и парень замер на месте.

«Заповедник… – помертвев, подумал Федя. – Тут же и волки наверняка водятся… И медведи… Может, и рыси?»

Шорох приблизился, но прежде, чем пешеход успел что-то предпринять, из раздвинувшейся травы на дорогу вышел лохматый чёрный кот. Уши у него действительно были рысьи – большие, вытянутые, с кисточками. Да и сам кот габаритами запросто мог потягаться с какой-нибудь некрупной собакой, вроде терьера. Зверь сел, с ленивым равнодушием взглянул на человека, и Фёдору показалось, что на лохматой морде явственно проступила досада. Ходят, мол, всякие тут.

– Кис-кис… – к кошкам парень благоволил с детства. В сущности, Федя неплохо ладил с самым разным зверьём, но с годами эта сторона его натуры будто усыхала, усыхала, и сделалась совсем крохотной, бледненькой тенью себя прежней. Мальчик, который когда-то плакал над найденным дохлым шмелём, растворился в усталом, ворчливом и циничном взрослом.

Кот презрительно посмотрел на протянутую руку, демонстративно отвернулся и принялся разглядывать толстую сосну на обочине. Потом поднялся и, раздражённо дёрнув хвостом, направился вдоль дороги в сторону села.

«Далеко же он забрался, если деревенский! Но с виду ухоженный, значит, не заблудился и не голодает».

Кот сиганул в кусты и исчез. Фёдор зашагал дальше.

## Глава 3. Долгая дорога в Пчёлики

Сумка тёрла и оттягивала плечо. Федя крепился. Потом начал петь. К его удивлению, это помогало. Перебрав весь пришедший на ум репертуар из старых фильмов и мультфильмов, Фёдор уже подумывал, не устроить ли привал, но тут дорога резко свернула, деревья отступили – и парень оказался на опушке. Впереди вольно раскинулось село Луговец – в самом деле на широком просторном лугу, неведомо каким образом затесавшимся в эти сосновые боры.

Фёдор машинально взглянул на часы. Старенькие, механические, они когда-то принадлежали его деду. Федя, посчитав, что у каждого писателя должна быть передаваемая из поколение в поколение семейная реликвия, заказал для часов новый широкий ремень, и с гордостью носил их. Во-первых, не всякие там фитнес-браслеты, которые есть у каждого. Во-вторых, настоящая Швейцария – дед, если верить семейным преданиям, привёз в своё время часы как трофей. Учитывая, что среди других наград на дедовом пиджаке красовалась и медаль «За взятие Вены», легенда вполне имела право на существование.

Часы показывали начало пятого.

«Пятнадцать километров – это часа четыре, не меньше», – подсчитал парень и теперь действительно тихонько застонал, пользуясь тем, что на пустынной опушке его никто не мог услышать. А ведь четыре часа до Дубовежа, потом через городок, и на Пчёлики, а до них ещё пара часов ходу.

Представив, как он, будто солдат проигравшей армии, пропылённый и со сбитыми ногами, шатаясь, входит в Пчёлики, Фёдор застонал снова и едва не пустил слезу от жалости к себе. Трава у последних сосен заколыхалась и на дороге снова показался знакомый парню кот. Он как-то строго взглянул на человека, опять нервно дёрнул хвостом и с достоинством прошествовал мимо пешехода, направляясь в село.

– Тебе хорошо! На четырёх лапах, ать-два, ать-два! – проворчал Федя. Кот остановился, зыркнул через плечо, постоял так секунду-две – и затрусил дальше.

– Дурная голова ногам покоя не даёт… – ругал себя писатель, направляясь следом. – В Пчёлики к ночи! Да хозяева уже могут спать завалиться. В деревнях же вроде рано укладываются. И буду я куковать под забором до утра. А, может, кто подвезёт?

Он с надеждой окинул взглядом то, что походило на главную – и единственную – улицу. Из транспорта на ней виднелась только вросшая в землю «инвалидка» у одного из домов. Судя по тому, что трава плотным заслоном обступала маленькую машинку, с места та не трогалась как минимум с весны.

«А если лошадь?» – с надеждой подумал Фёдор, но ни лошадей, ни телег поблизости не наблюдалось.

«Может, велосипед дадут в аренду?».

На велосипеде он в последний раз катался лет двадцать тому назад, но в святой уверенности, что «тело – помнит!» решил уж лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Луговец в целом напоминал Пчёлики, какими Федя разглядел их на снимке со спутника: те же далеко отстоящие друг от друга дома, где кирпичные, где бревенчатые. Те же необъятные дворы, в которых были и сады, и огородики, и какие-то сарайчики с навесами. Примерно в середине села обнаружился колодец, и парень, давным-давно истративший запас магазинной минералки, с удовольствием напился холодной воды.

«Раз заповедник – должна быть чистая и пригодная для питья!» – решил про себя Федя.

Была возле колодца и скамеечка: толстенное бревно, положенное на два коротких чурбака с вырубленными в них пазами. Присев и откинувшись на стенку сруба, Фёдор ощутил блаженство. Ноги ныли, плечо зудело.

«Надо было перекус хоть какой-то захватить», – подумал парень, устало прикрывая глаза. Потом вспомнились было консервы и печенье, но ни того, ни другого ему сейчас не хотелось.

* * *

– Здравствуй, добрый молодец!

Федя встряхнулся и ошалело закрутил головой. Видимо, он задремал, потому что солнце уже стояло над лесом куда ниже, и тени стали заметно длиннее. Перед Фёдором, добродушно разглядывая его, возвышалась пухлая, с виду ещё очень бодрая и крепкая, старушка. Поверх яркого ситцевого платья в цветочек была надета вязаная жилетка, поверх этой жилетки – ещё одна, из овчины. Голову охватывала целая коллекция платков, верхний из которых был повязан надо лбом затейливым узлом. Примерно так, пожалуй, могла бы выглядеть Солоха с Диканьки, лет через пятьдесят после памятных событий перед Рождеством.

– Здравствуйте, – Федя осторожно огляделся. Рюкзак и сумка были рядом, на скамейке, ровно там, где он их оставил.

– Притомился, путник?

– Есть немного, – парень изобразил извиняющуюся улыбку. – Скажите, у вас в Луговце нельзя кого-нибудь нанять, чтобы до Пчёликов добраться?

– Нанять? – брови старушки поползли вверх и скрылись под платками.

– Ну, может, телегу. Или велосипед в аренду взять?

Собеседница растеряно потёрла пальцем нос. Нос был крупный, мясистый и горбатый.

– Это вряд ли… У нас тут одни старики, возраст уже не тот – на велосипедах кататься. А лошадей никто не держит. Коров только, да и то – две всего осталось на всё село.

– Как же вы справляетесь, если в город нужно?

– Так и справляемся, – пожала плечами «Солоха». – В правлении телефон есть, если «скорую» там вызвать, или ещё что. Автолавка приезжает по вторникам. Ничего, привыкли. А зачем тебе, мил человек, в Пчёлики?

– У меня там домик арендован, – пояснил Фёдор. – На месяц. Отдыхать еду.

– А чего же не электричкой? – удивилась старушка.

– Электричку сегодня отменили, – пожаловался Федя.

– Ах, вон оно что… А у кого же домик снял, ежели не секрет?

Фёдор достал смартфон, открыл файл с подтверждением аренды и зачитал:

– М.К. Холле, улица Верхняя, дом три.

– У Марфушки? – обрадовалась собеседница.

– Эм-м… – неуверенно протянул парень.

– Марфа Киевна, сестрица моя. Младшая, – с достоинством пояснила старушка.

Федя не нашёлся, что на это сказать, кроме как: «Рад знакомству».

– До Пчёликов тебе до ночи не добраться, – продолжала «Солоха». – А в темноте по лесу ходить – плохая затея, заплутаешь. Тут и местные иной раз теряются, а чужому с непривычки… Оставайся в Луговце?

– То есть как это – в Луговце? – опешил парень.

– Так у меня комната есть, – пояснила старушка. – Сдам тебе взамен Марфушкиного домика. Комната-то моя даже попросторнее будет, чем весь её домик. А за оплату не волнуйся, сестрица после мне переведёт сама на карточку.

– Нехорошо как-то… Я же вроде обещал…

– Ты, мил человек, отдыхать приехал? Молоко там, ягоды, фрукты, тишь, благодать, – бабка с благодушным прищуром смотрела на всё больше изумлявшегося Фёдора. – Так какая разницу, тут или в Пчёликах?

– Пчёлики к Дубовежу ближе, – попытался ещё возразить Федя.

– Ну, ежели так… – старушка поразмыслила, потом пообещала:

– А если я тебе велосипед найду? Будешь в Дубовеж ездить, была бы охота.

– Но как же… И перед Марфой Киевной неудобно.

– Да мы из правления хоть сейчас можем позвонить. Предупредишь, так мол и так, с электричкой не получилось, а по ночи через лес идти – она и сама тебе не велит.

– Может, проще тогда такси из Дубовежа вызвать? – предположил Фёдор. «Солоха» хмыкнула:

– Такси? Какое в Дубовеже такси! Нету у нас такси, мил человек.

Она вдруг сунула руку под жилет и из кармашка платья достала паспорт в клеёнчатой обложке. Под обложку были всунуты какие-то чеки, бумажки с записями шариковой ручкой, медицинский полис и пенсионное удостоверение, от чего паспорт походил на упитанный блокнот.

– Вот, чтобы сомнений не было.

Парень хотел было отказаться, но как-то автоматически взял документ, развернул его, прочёл.

– Наина Киевна? Прямо как у Стругацких, – пробормотал Федя.

– Вон как! Начитанная молодёжь-то у нас, – улыбнулась старушка. – А тебя, добрый молодец, как звать?

– Фёдор. Фёдор Васильевич Потапов, – он принялся рыться в рюкзаке в поисках паспорта, но бабка махнула рукой:

– Ладно тебе, не беспокойся. Фёдор и Фёдор. Пойдём, Фёдор Васильевич?

* * *

Изба-пятистенок, сложенная из толстенных – с полметра в диаметре – сосновых стволов, чёрных от времени, дождей и снегов, стояла на дальнем краю села, у самого леса. Фундамент у дома был выложен из не отёсанных камней, окошки оказались не очень широкими, а козырёк над крыльцом поддерживали резные столбики, по виду – ровесники самой избы. На дворе, отделённом от улицы всего лишь реденьким штакетником, имелся собственный колодец, чуть дальше начинался сад. С самого краю в нём несколько деревьев тяжело опустили к земле ветви с золотистыми яблоками.

– Вот тебе, мил человек, и фрукты, – указала на них Наина Киевна.

– Разве они уже спелые? – удивился Федя.

– А как же!

– Я думал, яблоки только к осени созревают…

– Вы в городе совсем позабыли, что, и когда, и как. У вас-то яблоки в магазине и зимой, и летом – одним цветом. Пластмассовые.

– Ну почему, – возразил Фёдор. – Бывают вполне приличные.

– «Приличные!» – фыркнула бабка. – Вот мои попробуешь – других не захочешь. Только сам не рви, тут знать надо, какие спелые. Я тебе нарву и принесу.

– Спасибо большое, – ему подумалось было, что старушке, с её габаритами и годами, тяжеловато будет лазить по яблоням. Но, с другой стороны, ветви с плодами склонялись довольно низко, и есть же специальные хваталки для такого случая… Как бишь их…

– Проходи, Фёдор Васильевич, чувствуй себя, как дома. А ну! – Наина Киевна замахнулась рукой, и крупный петух с недовольным квохтаньем спорхнул с крыльца, присоединившись к разгуливавшим по двору курам. – Ты его, если что, сгоняй, нечего ему на крыльце сидеть, – попросила она, открывая дверь.

– У вас что, дома не запирают? – удивился Федя.

– А зачем? Все свои, друг друга знают. Кто тут залезет? Чужих в Луговце, почитай, и не бывает.

– Знаете, я когда маленький был, у нас тоже так было, – торопливо заговорил Фёдор, проходя вслед за хозяйкой в комнату. – Мы жили в частном доме. Между соседями только штакетники стояли, и дома никто не запирал, и про кражи особо не слышали. На одной улице все друг друга знали, все на виду, общались… – он осёкся, как-то неловко дёрнул плечом и замолчал.

– Люди другие были, – понимающе кивнула старушка. – Ну что ж, вот! – она с гордостью обвела рукой комнату. На крашеных досках пола лежали домотканые половички. Справа в простенке между двух окон стоял небольшой стол на удивительно толстых массивных ножках. В дальнем углу, как и полагается, было несколько икон, перед которыми висела лампадка. Под иконами стояла аккуратно застеленная панцирная кровать, с толстенной периной под плюшевым пледом и с тремя подушками, накрытыми кружевным пуховым платком. «Как у бабушки!» – подумалось Феде.

Он огляделся внимательнее. Ближе ко входу, у самой двери, большую часть стены справа занимал массивный старинный сервант с выставленной на полках посудой и несколькими фарфоровыми слониками. Слева на стене был подвешен рукомойник, за ним – дверь во вторую комнату, дальше – сверкающий свежей побелкой бок печки с чёрным полукругом топки.

– Вы на печи готовите, Наина Киевна? – изумился писатель.

– А как же! Вкуснее нет блюд, чем из печки! – авторитетно заявила хозяйка. – Сам увидишь. Ну, а тут – твои хоромы.

Вторая комната окнами выходила на восток, на сад и лес, поэтому здесь было уже довольно темно, но старушка щёлкнула выключателем, и мягкий тёплый свет лампочки под зелёным абажуром залил помещение. Справа из стены выступала печка, почти вплотную к ней стояла ещё одна панцирная кровать – как и в соседней комнате, аккуратно застеленная, с толстой периной и набором подушек. В простенке между окон имелся письменный стол-секретер, вызвавший у Фёдора ассоциации с советскими фильмами о Шерлоке Холмсе. Вместо тумбочки возле кровати пристроилась резная деревянная этажерка, с виду – настоящий антиквариат. Слева от двери помещался приземистый комод и большое – выше человеческого роста – зеркало в массивной деревянной раме, чуть помутневшее по краям.

– Хорошо, что у вас электричество есть, – брякнул Федя и тут же смутился, подумав, что хозяйка обидится. Но Наина Киевна только усмехнулась:

– А ты что же, мил человек, думал, что у нас тут совсем медвежий угол?

– Но газа ведь нет, – попытался защититься Фёдор.

– Есть газ, только денег нет его подключать, – отрезала старушка. – Мы вам, говорят, в Луговец ветку проведём, но за подключение домохозяйств плата отдельно. А там такая плата, что можно две ветки туда-сюда провести, и ещё останется. Так зачем мне тот газ?

– Вроде ведь выгоднее, чем дровами или углём топить, – совсем уже нерешительно пробормотал Федя.

– Думаешь? Может, если три жизни прожить – и окупится, – хмыкнула старушка. – Ну, добрый молодец, доволен хоромами? Или есть какие пожелания?

– Нет, всё замечательно, спасибо большое. А Интернета у вас нет?

– Интернета? – брови опять скрылись под платками. – Чего нет, того нет.

– И сеть, наверное, не ловит? – попробовал в последней надежде парень.

– Телефонная? Отчего же, ловит. У колодца, что в центре села. Слабенько, правда, но пользуются, у кого свои телефоны есть. Но с правления надежнее.

– Понятно. А…

– Туалет – на дворе, – махнула рукой Наина Киевна. – Душ – там же, летний. Ты если сейчас пойдёшь, самое то будет: водица – парное молоко! А захочешь – баньку справим. Я теперь её нечасто топлю, но если подсобишь – в два счёта организуем.

– Спасибо большое, я тогда в душ, – заторопился Фёдор. Старушка кивнула и вышла. «Полотенце забыл!» – скривился писатель. – «Вот растяпа!».

Он быстро выгрузил вещи в комод, оглянулся – и, к своему удивлению, увидел на изножье кровати большое банное полотенце.

«Прямо «всё включено», – подумал Федя, беря полотенце и выходя из комнаты.

## Глава 4. День добрых дел

Петух заорал где-то под самым окном, и Фёдор, дёрнувшись от неожиданного звукового сопровождения, разом проснулся. На цветастых полосатых половичках лежали пятна солнечного света. Мерно тикали часы. Федя посмотрел по сторонам и обнаружил их: ходики с кукушкой, висевшие прямо над комодом.

«Странно, а вчера не увидел», – подумал парень и прошлёпал босыми ногами к окну. Щёлкнули шпингалеты, бесшумно распахнулись на хорошо смазанных петлях створки – и в комнату ворвалась одурманивающая смесь запахов: сосны, яблоки, какое-то разнотравье, уже подсыхающее на солнышке после обильной ночной росы.

Фёдор осторожно приоткрыл дверь в соседнюю комнату, опасаясь, что хозяйка ещё спит – но Наины Киевны вообще не оказалось в доме. Постель её была аккуратно застелена, а на столе дожидался постояльца завтрак. Федя снял подвязанную шнуром тряпочку с глиняной крынки, сделал глоток: молоко. Парное. Парень зажмурился от удовольствия. Вкус будто вернулся из далёкого-далёкого детства, из того времени, когда всё в жизни хорошо, и только хорошее ждёт тебя впереди.

Сделав несколько больших глотков, Фёдор принялся изучать остальные блюда. На тарелке, прикрытые салфеточкой, лежали пирожки – толстенькие, каждый с ладонь Феди, маслянисто поблёскивающие боками. Парень осторожно разломил один: внутри оказалась гречневая каша. Второй был с яблоками («не иначе те самые, из сада»). Третий оказался с капустой. Каждый пирожок был представлен дважды, но Фёдор понял, что ему для сытости вполне хватит и трёх штук.

На соседней тарелке лежали котлеты, чем-то похожие на пирожки – такие же длинные и широкие, только сплюснутые. Писатель не очень любил всяческие котлеты, фрикадельки и тому подобные продукты, где мясо зачастую присутствовало в исчезающе малых количествах. А уж если говорить про остывшие блюда… Однако из уважения к Наине Киевне Федя отщипнул небольшой кусочек. Положил в рот, прожевал. Ошеломлённо посмотрел на котлету и, уже не церемонясь, переложил её на пирожок с капустой. Котлета, даром что холодная, была невероятно вкусной.

В маленькой мисочке обнаружился домашний рассыпчатый творог, в ещё одной – крупная тёмно-красная малина. Была тут и краюха выпеченного в печи хлеба, и брусочек сливочного масла, по которому сразу можно было сказать, что это уж точно продукт «без заменителей молочного жира».

«Только чайку не хватает!» – благодушно подумал Фёдор, и тут заметил на краю стола у самой стенки электроплитку со стоящим на ней чайником. Быстро сбегав в комнату и достав припасы, парень отыскал в серванте чашку, заварил чай и принялся завтракать.

– Приятного аппетита! – хозяйка появилась на пороге с целой охапкой каких-то трав.

– Доброе утро, Наина Киевна! Я тут немножко похозяйничал, чашку у вас позаимствовал – ничего? – спросил Федя.

– Бери, бери конечно! – замахала та рукой. – Как пирожки? Не подгорели?

– Изумительно вкусно. А как же вы печку топили – а в доме вроде и не жарко?

Старушка секунду-две удивлённо смотрела на постояльца, а потом расхохоталась. Смех у нее был заливистый, чуть скрипучий.

– Ой, мил человек! Так я разве тут готовила?

– А где? – растерялся Фёдор.

– В летней кухне, конечно же! Ох и насмешил…

– А что это за травы у вас?

– Это? Лечебные. Всё лето собираю их, сушу. В Дубовеже на базаре продаю, да и так раздаю, кому требуется. Травки – они от всех хворей помогают. Кроме сердечной печали, – добавила она, как-то странно взглянув на парня, и снова вышла из дому.

Закончив с едой, Фёдор тоже вышел на улицу. Петух при появлении парня воинственно посмотрел на него и нехотя, но всё-таки спорхнул с крыльца. Подворье Наины Киевны оказалось куда больше, чем виделось с вечера – за домом обнаружились несколько сараев, пустующий свинарник, курятник, баня и летняя кухня. Туалет и душ располагались с другой стороны, поэтому Федя, отправляясь вечером купаться, и решил, что двор совсем небольшой, и кроме сада тут ничего нет.

Сад, к слову, был громадным. «Соток двадцать» – восхищённо подумал Фёдор. Он узнал – или ему показалось, что узнал – черешни, сливы, груши, яблони. Были тут и какие-то другие культуры, которые писатель идентифицировать не сумел. Сад занимал значительную часть подворья, с одной стороны почти смыкаясь с лесом – но, как выяснилось, от чащи его всё-таки отделяла довольно глубокая, поросшая травой ложбина. За садом тянулся огород, чуть ли не втрое больше по площади. Правда, под грядки была вскопана лишь часть. Со стороны соседнего подворья к огороду подступал малинник.

Всё производило впечатление основательности и аккуратности, и почему-то создавалось ощущение, что такое хозяйство прежде было рассчитано на большую дружную семью. Феде стало любопытно, есть ли у старушки родственники, но ему показалось неловким расспрашивать напрямую о таких вещах. Пока парень стоял и оглядывался на границе сада и огорода, откуда-то сбоку снова появилась Наина Киевна.

– Поел? Ну и славно. Чем заниматься будешь, мил человек? Ты вообще по профессии-то кто?

– Я – писатель, – Фёдор сказал это, но почти сразу ощутил стыд за свои слова. Прозвучали они как-то чересчур пафосно, с претензией. Старушка, однако, одобрительно кивнула и заметила:

– Сочинительствуешь, значит? Хорошее дело. Говорят, для вдохновения полезно обстановку сменить. Наверное, за этим и поехал?

– За этим, – улыбнулся парень.

– Правильно сделал, – Наина Киевна указала рукой куда-то вдаль, вдоль кромки леса. – Ну, если на речку захочешь – то до Серебрянки тут совсем близко. По дороге на Дубовеж не иди, дольше будет, и у моста купаться плохо, там ил. Пойдёшь по краю леса, увидишь тропку. По ней до развилки, а потом влево. Тут и идти меньше, и место хорошее – там широкий лужок, песочек.

– Спасибо большое.

– Да не за что, – улыбнулась старушка, и тёмные глаза её в окружении сеточки морщин превратились в крохотные щёлочки. – Смотри, на развилке – влево! Не спутай!

– А направо что?

– Направо – болото. Девичья печаль называется, – Наина Киевна посмотрела на собеседника. – Ты про что пишешь-то, мил человек?

– Хорроры, – отозвался Федя.

– Хорроры? – не поняла старушка.

– Ну, ужастики. Страшилки.

– А. Ну-ну… Не знаю насчет страшилок, но в болото лучше не суйся, если тропок не знать – сгинуть недолго.

– А я думал, болото совсем в другой стороне? – спросил Фёдор, припомнив щит на развилке.

– Так разве ж оно тут одно! – хмыкнула бабка. – Которое по другую сторону от кордона – это Боярская топь. Говорят, давным-давно какой-то царь там бояр потопил, когда те против него смуту затеяли.

– А Девичья печаль тогда почему так называется?

– Потому что там девушка утопилась, из-за несчастной любви.

– Русалка, значит, – рассеянно заметил Федя.

– Русалки – в реках, – авторитетно возразила старушка. – А в болотах – кикиморы. Хотя тебе лучше бы ни с теми, ни с другими не связываться, – закончила она то ли в шутку, то ли всерьёз.

* * *

Фёдор не любил всяческие конфликты и скандалы, и зная, что чувство вины будет грызть его весь месяц, первым делом отправился решать вопрос с Марфой Киевной. Потоптавшись со смартфоном у колодца, он выцепил координаты для связи и, надеясь, что это действительно телефон правления в Пчёликах, решительно направился к выкрашенному в бело-голубое домику с гордой вывеской «Администрация сельского поселения село Луговец». Отодвинув чуть покачивавшуюся на сквозняке тюлевую занавеску, парень оказался внутри.

Комната, похоже, одновременно служила и залом для собраний, потому что здесь стояли несколько рядов скрипучих театральных кресел. Ближе ко входу помещался письменный стол; под пластиной оргстекла, накрывавшей столешницу, лежали какие-то документы и несколько старых карманных календариков. Тут же стоял и телефонный аппарат – чёрный, бакелитовый, с дисковым набором. В дальнем конце правления виднелась ещё пара дверей – наверное, кабинеты начальства. А, может, просто кладовки.

Разговор с Марфой Киевной не занял много времени. Посочувствовав происшествию с электричкой, она подтвердила, что да, Наина Киевна её старшая сестра, и заявила, что идея остаться в Луговце – самая правильная. Что финансовый вопрос они сами решат и что она желает своему несостоявшемуся постояльцу хорошего отдыха. Многократно заверив друг друга в самом искреннем расположении, собеседники, наконец, распрощались. Фёдор повесил трубку и облегчённо выдохнул: теперь уж его душа была спокойна.

На улице у колодца парень заметил вчерашнего чёрного кота. Тот сидел на скамейке и с неспешной тщательностью умывался. Заприметив человека, зверь прекратил свои процедуры и насторожился, а когда Федя сделал попытку усесться рядом – демонстративно передвинулся на дальний край скамьи.

– Характер у тебя, однако, – пробормотал Фёдор, но преследовать кота не стал.

Луговец дремал под летним солнышком и казалось, что здесь в принципе никогда ничего не происходит. Людей на улицах видно не было, хотя ухоженность домиков и кое-какие атрибуты современности, вроде спутниковых тарелок, говорили о том, что жизнь в селе всё-таки есть, и жизнь вполне себе деловитая. Вспомнив, что Наина Киевна обещала раздобыть ему велосипед, парень направился обратно.

Действительно, у калитки, прислонённый к штакетнику со стороны двора, уже стоял не новый, но с виду вполне надёжный велосипед.

– Это же «Украина»! – восхитился Федя. Наина Киевна, вышедшая на крыльцо, довольно улыбалась.

– Нравится?

– Блеск! В детстве я страсть как хотел себе такой. У соседа деда по даче был, он на нём по любым пескам просто пролетал, а я на своей «Десне» вяз. Завидовал я ему тогда страшно, – усмехнулся Фёдор, трогая потёртые рукоятки.

– Раз нравится – владей! Он вроде бы в порядке и на ходу, но если что – в Дубовеже есть мастерская. Ты ведь, добрый молодец, наверняка не усидишь на месте, всё равно чуть попозже в город наведаешься. Так если соберешься, мне скажи – я тебе списочек дам, чего купить. Не в службу, а в дружбу.

– Конечно-конечно! – пообещал парень и, воодушевившись, неожиданно для себя заявил:

– Наина Киевна, я и по хозяйству, если надо, помогу. Вы скажите.

* * *

Предложение было с радостью принято, и часть дня Федя колол и складывал в поленницу дрова, таскал воду для летнего душа, помогал собирать малину и чистить курятник. После полудня, когда он блаженно нежился на лавочке у крыльца, хозяйка скрылась в летней кухне, и вскоре по двору поплыл изумительный аромат перловой каши с мясом. Затем потребовалось прополоть и полить грядки, развесить на просушку собранные утром травы и – уже ближе к вечеру – помочь вычистить печь в доме.

Фёдор отчасти пожалел о своём великодушном предложении, но стоически выполнил все порученные ему задания.

«Однако, при таком раскладе на писательство ни минуты не останется», – подумал он и решил про себя ограничить круг обязанностей. В конце концов, на отдыхе или где?

Вечером, после ужина и душа, парень раскрыл было ноутбук и попытался что-то сочинять, но мысль не шла. Тогда Федя завалился на кровать и, достав смартфон, решил перед сном забыться чтением. Он как раз устраивался поудобнее, когда на глаза ему попалась этажерка: на этажерке лежало единственное золотистое яблоко.

«Первые яблоки этого лета!» – подумал парень, протягивая руку. Мелькнула ещё мысль, что хорошо было бы, наверное, яблоко перед едой вымыть – но золотистый бок выглядел таким чистым, обещал такую сочность и хрусткость… Да и вставать с кровати было уже так лениво… Фёдор потёр яблоко о футболку, захрустел и погрузился в чтение.

Время шло, страницы на экране сменяли одна другую. Веки стали тяжелеть. Федя положил яблочный огрызок на этажерку, приткнул рядом смартфон – и, едва голова опять коснулась подушки, провалился в сон.

## Глава 5. Три сестрицы

Снилась писателю какая-то непонятная ерунда. Сначала он оказался за столом в обеденном зале, и Бэрримор накладывал на серебряную тарелку с родовым гербом овсянку. Фёдору даже показалось, что он чувствует запах этой овсянки, вкуснейший запах, от которого потекли слюнки и захотелось есть. Дворецкий что-то вещал про вечерний визит доктора Мортимера и, как ни странно, про приезд леди Анны Муромской.

Потом во снах появилась и сама Аня, и какой-то город на высоких холмах над большой рекой. Они гуляли по старой полуразрушенной крепости, и Федя, вскарабкавшись на неровную, будто погрызенное печенье, стену, с деланным бесстрашием шёл по ней. Девушка ахала, шагая слева, а справа уходил вниз обрыв метров в пятьдесят, заканчивавшийся каменной осыпью и нежным зелёным лужком, в точности как на опушке у Луговца.

Парень спрыгнул со стены, притянул к себе Аню и только-только собрался поцеловать её, как сон переменился. Теперь он стоял на лесной дороге, по щиколотки в чавкающей грязи, среди хмурого и неприветливого осеннего пейзажа. Это вроде бы была опушка Луговца, но вместо деревни впереди виднелась большая усадьба, обезлюдевшая и заброшенная. Фёдор попытался окинуть себя взглядом, и то ли увидел, то ли осознал, что одет он в какую-то старую униформу, эпохи эдак Наполеона, а натёртое ремнём сумки плечо снова давит ремень, только теперь мушкетный.

Тут из пожухлой травы справа вынырнул чёрный лохматый кот, строго взглянул на парня своими жёлтыми глазами-фонарями и неожиданно низким басовитым голосом сказал:

– Развлекаемся, гражданин? Ну-ну.

Федя хотел возмутиться, хотел крикнуть: «Брысь!» Он даже попытался было замахнуться на кота, который почему-то прочно ассоциировался теперь с тем фактом, что Аню поцеловать так и не удалось. Но тут со всех сторон навалились какие-то люди в тулупах, принялись пинать и бить, а Фёдор начал от них отмахиваться и орать: «Я свой! Свой я!» – хотя кому и почему свой, он бы сказать в точности не сумел. Мир вокруг померк, что-то хлопнуло, раздался глухой удар – и руку скрутило уже не фантомной, а вполне взаправдашней болью.

Писатель лежал на кровати по диагонали, кулак правой руки упирался в стену, которую парень, похоже, некоторое время колотил во сне. За окнами плыли нежно-лиловые утренние сумерки – значит, солнце ещё не поднялось над деревьями, хотя птицы в саду и лесу уже щебетали вовсю. Фёдор прислушался: из соседней комнаты доносился приглушённый раскатистый храп Наины Киевны, похожий на работающий компрессор: «хррр-пф-пф-пф».

«Ну, хоть хозяйку не разбудил, чудила», – Федя поправил подушку, улёгся и снова задремал, теперь уже без сновидений.

* * *

– Фёдор Васильевич! Эгей, добрый молодец! Проснулся, что ли?

Парень ошалело сел на постели. В комнате было совсем светло, солнце давно уже поднялось не то, что выше леса, но и вполне себе успело пройти немалый путь по небосводу, а в дверь вежливо, но настойчиво колотила хозяйка.

– Доброе ут… день, Наина Киевна, – он открыл дверь, хотя, в сущности, ничего не мешало старушке зайти, потому что запоров между комнатами предусмотрено не было в принципе.

– Горазд ты спать, батенька, – беззлобно попеняла ему бабка, но тут же лицо её приняло печальное выражение. – Прости, что беспокою, но помощь мне твоя нужна.

«Опять дрова или вода, что ли?» – не без раздражения подумал Федя.

– Сестрица моя заболела.

– Марфа Киевна? – удивился постоялец.

– Да нет, не младшенькая. Средняя. Василиса. Она тут, в Карасиково живёт. Ну, не прямо в самом селе, на хуторе, от села ещё чуток в сторону.

– А как вы узнали? – нахмурился парень. Для него сейчас что Карасиково, что Дубовеж, что родной город представлялись невероятными далями за дремучими чащами.

– Так Ванька, сынок её, приехал. Я уже собралась, а ты, мил человек, пригляди за хозяйством, пока меня нет? Курам корм в маленьком сарайчике, ну а с остальным разберёшься, вчера ведь уже освоился. Да, и вот ещё что, – старушка сунула в руки ошарашенному Фёдору массивный, будто от старинной крепости, ключ. – Это от избушки, если надумаешь в город поехать.

– Вы же говорили, у вас тут воров нет?

– Воров-то нет, а так – положено. Замкни, а ключ, если тяжело таскать, так под ножку скамейки у крыльца положи.

– Да нет, не тяжело, – Федя отнёс ключ на письменный стол, вернулся. – Давайте я вам помогу с вещами?

– Спасибо, мил человек! Вещей-то немного…

Наина Киевна направилась к выходу. Фёдор, двинувшийся следом, увидел посреди первой комнаты груду каких-то узлов, сеток и бесформенных баулов.

«Эмигрирует она, что ли?» – подумал писатель, подхватывая сразу несколько предметов багажа.

За штакетником на улице стояла телега с высокими бортами, спереди на ней сидел крепкого вида седой мужик в сдвинутом на затылок картузе. В оглобле здоровенный конь каурой масти с длинной белоснежной гривой склонил голову и, казалось, подрёмывал. Увидев нагруженного узлами парня, возничий соскочил на землю, помог закинуть в телегу первую партию багажа и протянул короткопалую мозолистую руку:

– Иван Чернава, – голос у него был сиплый, похожий на голос волка из мультфильма. Он и походил на того самого волка: сухощавый, поджарый, с чуть печальными большими глазами и торчащим из-под картуза чубом.

«Ты заходи, если что!» – мелькнуло у Фёдора, и он едва удержался, чтобы не хихикнуть.

– Федя, – представился парень, пожимая руку.

– Я бы и не беспокоил тётушку, да мать настаивает, – доверительно понизив голос, заговорил Иван. – Лето, видишь, засушливое, а её на такую погоду вечно ломит. Недельку-другую отлежится – и снова всё хорошо, а если бы дождик, то и ещё раньше в себя придёт. Но вот вынь да положь, вези Наину. А я что, – он развёл руками.

– Да я понимаю, не волнуйтесь. Присмотрю тут, всё будет в порядке, – пообещал Фёдор.

– Благодетель! – просиял Иван. – Ну, с меня причитается. Грибы любишь?

– Люблю, – удивился Федя.

– Значит, решено. Обратно приедем – привезу. Сам собирал, сам мариновал. У нас в семействе я по грибам первый специалист. Вон, тётушка не даст соврать.

– Чего-чего? – Наина Киевна, возившаяся где-то за домом, появилась перед калиткой.

– Да про грибы.

– А! Да, Ваня по грибам мастер.

Через полчаса вещи были уложены, телега тронулась. Фёдор ещё постоял у калитки, махая рукой и провожая взглядом хозяйку и её племянника, а потом пошёл в дом.

«Так-с… Вот и консервы пригодятся, – подумал он, и даже немного взгрустнул. После бабушкиной готовки переходить на быструю лапшу и кильку в томате совсем не хотелось. – Может, с печкой попробовать?»

Федя заглянул в летнюю кухню, со всех сторон обошёл печь, внимательно изучил её – и решил пока не рисковать. День-другой и поголодать не страшно, да и лень, и вообще, с печкой можно потом разобраться. А там, глядишь, и хозяйка вернется. В конце концов, есть же электроплитка, только надо какую-нибудь посуду найти – не чугунки же на неё ставить.

Фёдор вернулся в дом и обнаружил, что Наина Киевна перед отбытием позаботилась-таки о завтраке. Были тут пирожки с картошкой и жареным луком, домашняя копчёная колбаса и сало, маринованные опята («От Ивана, небось!»), хлеб и пухленький горшочек, в котором обнаружились ещё не успевшие до конца остыть вареники.

«Если оставить часть на ужин, можно сегодня вообще не готовить», – подумал Федя, но как-то так само получилось, что вскоре большая часть завтрака была успешно съедена. Писатель сыто вздохнул и откинулся на стуле.

«С таким питанием я отсюда колобком уеду», – благодушно размышлял Фёдор, но тут же вспомнил, что без Наины Киевны уехать ему светит скорее Кощеем.

«Так-с. Куры!»

Куры были в порядке, корм и вода имелись. Парень прошёлся по саду и огороду, но никаких проблем не обнаружил – всё оставалось в том же виде, что и вчера. Долил воды в душ, застелил кровать и уселся за столом перед раскрытым ноутбуком. Наступило время творить – но муза, похоже, считала иначе, и упорно отказывалась появляться.

Федя бессмысленно скользил взглядом по стенам, перебирая в голове варианты начала. Это должен был быть Шедевр, роман, каких не случалось. Новое слово в отечественном хорроре. Да что хорроре! В литературе! Вот только не то, что новое, но и просто первое слово никак не желало перетекать из размышлений на экран.

Фёдор вздохнул, встал и принялся расхаживать туда-сюда, разглядывая полосатые половички. Боязнь белого листа – безусловный признак гения. Ну, он-то, правда, листа не боится, просто это… временный затык. Парень рассеянно оглянулся по сторонам, заметил на этажерке оставленное старушкой очередное яблоко и, схватив его, принялся грызть на ходу.

«Блин… А огрызок-то вчерашний я не выкинул! И не видно нигде. Наверное, хозяйка забрала и выкинула. Вот подумает теперь, что живёт у неё свинота», – корил себя Федя, делая очередной поворот, теперь лицом к большому зеркалу.

Поднял голову – и завопил.

Из зеркала на него смотрел здоровенный кабан с роскошными загнутыми клыками, лохматой мордой и нахальными глазками. Писатель отпрянул. Один из половичков под ногой сбился в предательский валик, парень зацепился за него и рухнул на пол, только каким-то чудом не приложившись об доски затылком. Постанывая и покряхтывая, Фёдор сел на полу и не без опаски снова посмотрел в зеркало.

В зеркале был он, Федя, растерянный, но очень даже обыкновенный. И скомканный половичок, и наполовину съеденное яблоко, которое парень, падая, выронил. Край стола, часть кровати – всё было на месте. Кабана не было.

«Грибы, – категорично решил про себя Фёдор. – Может, тут какое-нибудь загрязнение. В этих заповедниках чего только не прячут! Какой-нибудь ядерный могильник, прямо под селом».

Он поднялся на ноги, поднял яблоко. С жалостью осмотрел его, потом пренебрежительно скривился:

«Ой, ну чего там!»

Прошлёпал к рукомойнику, сполоснул золотистый бок – и снова захрустел.

«Напишу роман, продам издательству и заработаю сто тонн баксов, – мечтал Федя. – А что, Стёпе Королёву можно, почему мне нельзя?»

Будущий заработок представился Фёдору в виде мультяшной горы зелёных денежных пачек. Он в очередной раз развернулся, стараясь не сбить уже показавший своё коварство половичок – и замер на месте.

Посреди комнаты лежала горка долларовых банкнот. Горка была писателю примерно по пояс, и в верхнюю её часть была воткнута табличка с надписью «СТО ТОНН». Федя заморгал, но деньги никуда не исчезли.

«Мама дорогая!» – он несмело шагнул ближе. Подался вперёд, вглядываясь в банкноты.

Банкноты оказались какими-то странными, будто из банка приколов. С виду в целом походившие на настоящие доллары, но с подписями сикось-накось – будто сошедшие с той самой иллюстрации из мультфильма. К тому же вместо американских президентов на каждой было ухмыляющееся лицо, которое до странности напомнило Фёдору старика, встреченного у вокзала.

«Приплыли… Глюки, – Федя растерянно взглянул на наполовину съеденное яблоко в правой руке. – Наверняка могильник. И яблоки заражённые. Вот потому-то так рано и поспевают!»

Он развернулся, осторожно уложил огрызок обратно на этажерку, повернулся – денег не было. Парень тяжело опустился на кровать, закрыл глаза и некоторое время массировал их через веки, пока мельтешение пятен света не стало совсем уж нестерпимым. Открыл сперва левый – в комнате всё было как обычно. Открыл второй – ничего не изменилось.

«Стоп-стоп-стоп. Ну вчера же я ел почти то же самое! Яблоки так уж точно. И ничего не грезилось».

Фёдор упёр локти в колени, положил подбородок на сцепленные пальцы и задумался. Грибы? Да и грибов-то тех было не так чтобы уж очень много. Может, колбаса? Да нет, колбаса как колбаса. Хорошая колбаса. Сразу видно – действительно копчёная, а не промазанная химозным «дымком». Нет, не в продуктах дело.

«Тепловой удар?» – предположил Федя.

Солнце сегодня в самом деле припекало заметно жарче. Вот и Иван жаловался, что лето без дождей. В лесу, понятное дело, сушь не так заметна, а всё-таки. Да, определённо, солнышко подкралось незаметно. Как раз потому, что вроде и тень, и не постоянно на солнцепёке, а вот прогулялся по огороду – и шмяк! Писатель пересел к столу, хотел было поискать в Интернете признаки теплового удара. Но вспомнил, что Интернет ему не светит, скорее всего, до возвращения в город, и с раздражением закрыл ноутбук.

«Наверное, компресс надо бы», – решил Фёдор. Он прошёл в первую комнату, снял полосатое полотенчико возле рукомойника и, обильно смочив водой, вернулся к себе. Улёгся на кровать, наложил компресс и бездумно уставился в потолок.

## Глава 6. Куда приводит сочинительство

Галлюцинации больше не возвращались, и ближе к вечеру писатель даже сумел отыскать, как ему показалось, вполне стоящую идею для романа. Вообще-то идею эту он попросту позаимствовал, решив изложить свою версию истории Девичьей печали.

Можно было, конечно, попробовать расспросить о легенде других жителей села. Но, во-первых, Фёдору показалось неуместным стучаться к совершенно посторонним людям и приставать к ним с вопросами о какой-то там легенде. Может, они про неё даже слыхом не слыхивали. Во-вторых, Федя полагал, что, как истинный Творец, вполне способен взять лишь саму идею, а прочее – и это даже правильнее – придумать самостоятельно.

Добавив к этому решению отрывочные воспоминания о муторном сне прошлой ночью, Фёдор довольно бодро написал несколько страниц. На месте Луговца он поместил барскую усадьбу, ничтоже сумняшеся назвав её Луговое. В отсутствие Интернета подспорье в виде генераторов имён и фамилий было недоступно, и Феде пришлось некоторое время помучиться, прежде чем владельцами усадьбы стали князья Дубовежские, а главной героиней – Наталья. Младшая дочь владельца усадьбы, героя Отечественной войны, полюбившая, разумеется, французского офицера из стоявшего здесь полка.

Француз, как и положено интервенту, сгинул в окрестных лесах от рук партизанивших мужиков, а девушка с горя, конечно же, покончила с собой, отправившись на никогда не замерзавшее болото. Которое с тех пор прозвали Девичья печаль. Но говорят, что по ночам часто видели в окрестностях две призрачные фигуры. Выходила из склепа утопленница-Наталья, искала своего возлюбленного. И если оказывался на её пути молодой мужчина – всматривалась она в него, а, не увидев любимого – душила чужака тут же. По лесной же дороге скитался призрак французского офицера, и когда случалось ему застать в пути молодую девушку, вглядывался он в её лицо. Но, не находя возлюбленной, вслед за тем останавливал сердце несчастной проезжей. Ещё говорят, что иногда два этих привидения встречаются у кромки леса, однако не могут прикоснуться друг к другу, и тогда, печальные, стоят до самого рассвета у незримой границы, разделяющей их.

История на роман не тянула, но Фёдор на ходу решил сделать сборник новелл, припомнив и опыт Николая Васильевича Гоголя, и «Вечера на Хопре» Михаила Николаевича Загоскина, и даже короткую прозу Пушкина. Федя метил в один ряд с классиками, и никак иначе – так почему бы и да. Он с удовольствием перечитал печальную повесть о молодой княжне Дубовежской, исправил по мелочам опечатки и допущенные в спешке ошибки. Потом выглянул в окно: снаружи уже сгустились сумерки.

– Куры же не кормлены! – спохватился парень и выскочил во двор.

Вечер выдался на удивление прохладным. Федя, ещё не успев закончить подготовительную работу в маленьком сарайчике возле курятника, уже начал мелко дрожать и даже время от времени постукивать зубами. Дело, видимо, было в близком расположении болот и реки – где-то он что-то такое читал о том, что от водоёмов под вечер тянет холодом.

Упрямый петух категорически отказывался заходить внутрь и, растопырив крылья, норовил наскочить на хозяйкиного постояльца. Пришлось отыскать в дровах палку покрепче и загонять наглую птицу чуть не силой. Закончив в курятнике, Фёдор решил, что сегодня вполне может обойтись и без душа – очень уж не хотелось возвращаться после купания, сотрясаясь всем телом.

«Хоть свитер надевай… Вот тебе и лето», – Федя проковылял к крыльцу.

Оглянулся хозяйским взглядом напоследок – да так и замер с раскрытым ртом.

Пока он хлопотал вокруг кур, от леса успели исподволь потянуться мелкие, ещё тонкие, ниточки тумана. Блёклая, едва различимая пелена постепенно затопила сад и огород, скрыла ложбину, отделяющую подворье от чащи, принялась растекаться по улице. Ближайшие соседские дома уже стояли словно в паутине. Паутина эта, поначалу редкая, быстро плотнела и, казалось, набирала силу. Даже тёплый свет электрических лампочек в окошках словно чуть потускнел и поугас.

Однако испугал Фёдора отнюдь не туман. Со стороны сада, по тропке между деревьями и малинником, не спеша шла девушка. Высокая, в старомодном платье, она шагала так плавно, будто не касалась земли, а плыла над ней. Только чуть колыхался подол, да и колыхался ли? Туман уже настолько плотно укрыл землю, что различить ноги незнакомки в нём было трудно.

Сдавленно пискнув, Федя дёрнул ручку, но дверь не открылась. Он потянул сильнее – без толку. Вцепившись обеими руками, парень принялся дёргать ручку, нервно оглядываясь через плечо на приближающееся видение. Ему казалось, что он уже различает и ручейки воды, стекающие с платья девушки, и отсутствующий невидящий взгляд. Возможно, писатель заорал бы, но язык прилип к нёбу, так что Фёдора хватило только на невнятный хрип, походивший на вздохи запыхавшегося от быстрой ходьбы старика.

Что-то мелькнуло справа, оставляя за собой завихрения в тумане, и у нижней ступеньки появился большой чёрный кот. Федя, перестав рвать дверную ручку, уставился на зверя. Жёлтые глаза-фонари внимательно оглядели девушку, теперь бывшую всего метрах в двадцати от дома, потом строго посмотрели на парня. Низкий басовитый голос, странно не вяжущийся с открывающейся кошачьей пастью, поинтересовался:

– Развлекаемся, гражданин?

Фёдор страдальчески хрюкнул и мир, перевернувшись, ушёл у него из-под ног.

* * *

– Сильно стукнулся? – голос был девичий, и в нём даже слышались нотки встревоженной заботы.

– Да что ему сделается, – этот, второй, был басовитым, мужским, и говорил с лёгким пренебрежением. – Голова – кость. Чему там болеть.

– Вот я тебя веником сейчас!

– А я-то тут при чём? – возмутился бас. – Сама, значит, явилась не запылилась, а я – крайний?

– Чья была идея?

– Я только предложил познакомиться. Так сказать, наладить контакт. Обязательно было в таком виде?

– Ну, тут уж не моя вина! – девичий голос повысился на полтона. – Он сам меня так обрядил!

– А ты и рада, – съехидничал бас.

– Да у меня до сих пор ноги не согрелись! – пожаловалась девушка. – А ты? Это что ещё за прокурорский тон? «Гражданин», – передразнила она собеседника.

– Ой ты гой еси, добрый молодец! – вдруг взвыл бас, но тут же вернувшись к прежней громкости поинтересовался:

– Так, что ли, надо было?

– Не передёргивай.

– Или так? – бас прокашлялся и вдруг мелодично затараторил:

– Bonjour monsieur. Une merveilleuse soirée, n'est-ce pas?

– Тьфу на тебя.

– А что, если на меня в профиль посмотреть – усы почти французские.

– Где тут у бабушки Наины веник-то?

Фёдор сообразил, что глаза у него закрыты, и аккуратно их открыл. Оказалось, что он лежит на своей кровати, причём кто-то позаботился снять с неё покрывало и даже подсунуть под голову самую мягкую и удобную из подушек. В комнате было темно, но из открытой двери в соседнее помещение падал сноп света. Федя несколько раз торопливо моргнул, потом посмотрел поочерёдно вверх, вниз, влево и вправо. Для верности зажмурился, снова открыл глаза. Комната, мебель и световая дорожка были на месте. Беседующие за стенкой тоже, и теперь бас раздражённо вещал:

– …и готово. А теперь давай, объясняй, убеждай, воспитывай. Вот мне делать больше нечего!

– Ну не может же быть всё так запущено, – задумчиво возражал девичий голос. – Раз он сюда добрался. Опять же – я.

– Ты – женщина, существо впечатлительное, – наставительно заметил бас.

Что-то зашуршало, послышался глухой удар, как если бы на доски пола упало нечто не очень крупное, но мягкое и при этом увесистое.

– Вот погоди, я тебе уши-то выкручу! – пообещала девушка.

– Это мы ещё посмотрим, кто кому и чего выкрутит, – заметил бас, но уже не так пренебрежительно. – Ты веник-то брось, брось. Я жеж обидеться могу.

– Тоже мне.

– И когтями могу.

– Попробуй только.

За стенкой помолчали. Потом бас примирительно заметил:

– Ну, прости. Не держи зла. Я же в хорошем смысле.

– В хорошем? – в голосе девушки слышалась неприкрытая ирония.

– Ага. Вы, женщины – существа чуткие, ранимые. На вас даже малая красота иной раз такое сильное впечатление производит, что диву даёшься, – в басе послышались льстивые нотки. – Так что, увы, но – не показатель. Тем более в таком деле. Тут взвесить надо, тщательно рассчитать.

– И долго ты взвешивать собрался? До следующего раза? А когда он будет, тот следующий раз – не уточнишь?

– Ой, ладно! – по тону баса так и представлялась кислая мина.

– Вот тебе и ладно, – вздохнула девушка.

За стенкой снова завозились: кто-то устраивался поудобнее на табурете. Фёдор размышлял, удастся ли ему сползти с кровати, не скрипнув сеткой. А если удастся – что именно в комнате можно использовать в качестве оружия против пробравшихся в дом злоумышленников.

«Оставили, называется, на хозяйстве», – подумал парень.

– Слышишь? – вдруг поинтересовался бас.

– Чего? – не поняла девушка.

– Вот именно. Эй, гражданин, подслушивать нехорошо! Раз очнулся – выходи, знакомиться будем, – тут басовитый голос запнулся, и вдруг снова взвыл:

– Ой ты гой еси добрый молодец! Подобру-поздорову ли?

Световое пятно закрыла какая-то тень, щёлкнул выключатель. На пороге стояла девушка. Та самая, в старомодном платье. Правда, была она ничуть не призрачной, а вполне себе материальной и плотной, вот только кожа у незнакомки имела явственный зеленоватый оттенок. Впрочем, это её ничуть не портило. Глаза – чёрные, бездонные, словно состоящие целиком из зрачка, и опять-таки совсем не портившие её внешность. Светлые волосы, вьющиеся пышными локонами. Вздёрнутый курносый нос, чуть оттопыренные ушки и – это, пожалуй, показалось Феде самым удивительным – россыпь веснушек на щеках. Веснушки, правда, тоже были зеленоватыми, в тон коже.

– Как себя чувствуете? – поинтересовалась девушка с улыбкой. Зубы у нее были словно чуть мельче, чем положено, и Фёдор, присмотревшись внимательнее, понял, что у незнакомки нет ни ярко выраженных резцов, ни клыков – все зубы были одинаковыми, ровными и белоснежными.

– Эм-м…

– Я вам компресс сделала. Шишка болит?

Федя шевельнулся – впервые с момента пробуждения – и понял, что под ним на подушке лежит уже однажды послужившее в лечебных целях полотенчико, а на затылке в самом деле вздулась порядочная шишка.

– Кто это меня так? – нахмурился писатель.

– Вы сами, – вздохнула девушка. – Когда с крыльца падали.

– Как падал, вроде бы помню… – задумался Фёдор.

– Ну, а как об лавочку прилетели – наверное, не помните, – предположила собеседница.

У ног девушки мелькнула чёрная шерсть и в комнату протиснулся кот. Он скептически оглядел парня и заявил:

– В моё время когда барышня входила в помещение, полагалось вставать.

– И-извиняюсь… – Федя сделал попытку подняться, но тут он мельком взглянул на девушку и увидел, с каким насмешливым выражением та смотрит на кота у своих ног. Изогнутые монгольским луком брови сошлись над переносицей домиком и казалось, что незнакомка сейчас расхохочется в голос. Тем не менее, Фёдор встал – про себя с облегчением отметив, что хотя бы одет в футболку и шорты – и, ещё раз потрогав шишку на затылке, поморщился.

– Надо вам с травками компресс приложить, – предложила девушка.

– Потом, – деловито отрезал кот. – Потерпит гражданин без травок.

– Не вредничай, – бросила незнакомка, подхватила с подушки полотенчико и вышла из комнаты. Кот, усевшись, продолжал пристально, словно следователь на допросе, буравить глазами парня.

– И с чего будем налаживать контакт? – мрачно поинтересовался Федя. – Может, представитесь для начала?

– «Что в имени тебе моём?» – философски заметил зверь.

– Ну уж вряд ли Александр Сергеевич.

– Да, не он, – с ноткой сожаления вздохнул собеседник.

– Я – Фёдор. Фёдор Васильевич Потапов.

– Котофей Афанасьевич, – церемонно склонил голову кот.

– А фамилия?

– Фамилия… – зверь поднял правую переднюю лапу, выпустил когти и принялся их рассматривать. – «Фамилия моя слишком известна, чтобы я её называл».

– Надо же, к нам сам Милославский пожаловал! – съязвил Федя.

– Всяко лучше, чем Дубовежский, – не остался в долгу кот.

– А я – Анастасия Александровна, – радостно возвестила девушка, заглянув на секунду в комнату. В одной руке у неё было всё то же полотенчико, в другом – пучок каких-то трав, явно позаимствованных из запасов Наины Киевны. – Фамилия – Кикиморова, – донеслось уже из первой комнаты. – Так что, хотите, можно Настасья, или Настя. А хотите – просто Кики. Прямо будто по-французски.

Кот демонстративно закатил глаза.

* * *

Дорогой читатель!

Большое спасибо, что заглянул! Надеюсь, история понравилась, и ты прочтёшь её до конца. Но если хочется чего-то менее волшебного и более реалистичного – позволь порекомендовать «Кофе по понедельникам» (18+).

Это история про Него и про Неё. Про Город и кофе, про то, как время всё расставляет по своим местам, и как первый луч солнца заглядывает утром в окно. Это история об одиночестве, которое хорошо в меру, и о тоске, которая делает ярче последующее счастье. О любви, которая порой ранит больнее всего, и о том, что правильные вещи иногда просто случаются.

Это история о том, как важно не отступать от своей мечты, и о том, что каждый человек проживает миллионы крохотных жизней, разделённых мгновениями «до» и «после». В конце концов, это история ещё и о том, что же случается после – с чувствами, с Городом и с человеком, встречающим свой самый важный рассвет.

Читать тут: https://www.litres.ru/72808902/

## Глава 7. Хет-трик

Длины полотенца едва хватило, чтобы обвязать его вокруг головы, и теперь у Фёдора на лбу красовалась уменьшенная копия замысловатых узелков Наины Киевны. Травы, выдержанные некоторое время в кипятке, налитом в железную эмалированную кружку, были приложены к шишке под повязкой, и действительно помогали. По крайней мере, осторожные прикосновения к месту ушиба уже не отдавались болью, да и ощущение тяжести в голове куда-то делось.

– Так вы в болоте живёте? – Федя вертел в руках ту же самую кружку, с ещё одной порцией трав, и время от времени прихлёбывал горячий целебный настой.

– Не «в», а «на», – поправил Котофей.

– А в чём разница?

– Безграмотность… – проворчал кот.

– Ну не в топи же я обитаю! – засмеялась Настя. – На болоте заимка, я там с дядей живу, он егерь в заповеднике.

– Это тот кордон, что прямо от перекрёстка?

– Нет, кордон – это кордон, а заимка – это заимка. Здесь ведь многие местные жители в заповеднике работают. В Дубовеже вакансий так-то не очень много, и туристы к нам не часто заезжают.