# Осколки судеб

Олеся Владимировна Тимощенко

«Осколки судеб» – это мозаика из четырех историй, объединенных темой безысходности и борьбы с судьбой. Каждый из героев пытается разорвать порочный круг страданий, но цена спасения оказывается немыслимо высокой.

> Не ищи виноватых. Не жди спасения.

> Ты уже внутри. Лес, кровь, камень, лед —

> Это не декорации. Это ты.

> И твоя история уже написана. Осталось её прожить.

## Часть I – Лес, Который Помнит

> «Берегись леса, что молчит. Он не спит – он помнит. И каждое обещание, данное на его опушке, становится петлёй на шее давшего. Ибо выход – лишь иллюзия для тех, кто вошёл, чтобы найти дорогу домой»

## Глава 1 – Лагерь Ветра

Солнце стояло в зените, заливая золотом бескрайнюю степь, по которой кочевал клан Пнэума Виаторис – Дыхание Путешественника. Повозки, легкие, как крылья птиц, были расставлены полукругом. Шатры из прочной ткани цвета выгоревшего неба и пыльной дороги шуршали под ленивым ветерком. Воздух звенел от смеха детей, ржания коней и мерного постукивания молотков по упряжи – звуки жизни, дороги, свободы.

Ария, сидя на пеньке, тщательно натирала тетиву своего лука жиром. Ей семнадцать весен, и каждое движение выдавало нетерпение юности, смешанное с гордостью за принадлежность к кочующим эльфам. Ее рыжие волосы, собранные в практичный хвост, оттеняли загорелую кожу и глаза цвета смолы.

– Тюгатэр мэа… – тихий голос заставил ее вздрогнуть.

Ее мать, Лира, стояла рядом, держа миску с дымящейся похлебкой. В ее карих глазах, обычно таких спокойных и мудрых, плескалась глубокая тревога. – Эс кэрта? То хюльван… Фобон эмфюса[1]…

Ария заставила себя улыбнуться, отставив лук.

– Матер, ноли фобэйстхай! – ее голос звучал чуть громче, чем нужно, стараясь перекрыть собственные сомнения. – Нон сум Патер![2]

Фраза вырвалась невольно, и девушка тут же сжала губы. Образ отца, сильного следопыта, ушедшего на разведку в этот мрачный лес несколько лет назад и не вернувшегося, всегда витал между ними тяжелой тенью. – Сум дюната! Эксплорабо виам тутам. Про то генос ностер![3]

Рядом зашуршали. Десятилетняя малышка Элара, с венком из васильков на рыжих волосах, протянула Арии гладкий, теплый от солнца камешек.

– Эвтихиа, Ариа![4] – прошептала она, глаза сияли обожанием.

Восьмилетний Эфир, весь в пыли и азарте, подскочил, размахивая деревянным кинжалом.

– Эт эго эйрэ воло! Видэ, квам тахюс сум![5] – он сделал выпад к воображаемому врагу, чуть не опрокинув миску с похлебкой. Лира мягко, но твердо отвела его руку.

***

– Сигэ, о пайдэс, – прозвучал властный голос. Старейшина Валер приближался. Его лицо, изрезанное морщинами, как древняя карта, было сурово. Взгляд был прикован к темной линии на горизонте – ад Хюльван Инкогнитам… Такэтэ![6]

Все замолчали. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. В наступившей тишине неправильность леса стала еще ощутимее. Он стоял стеной изумрудной мглы, но без привычной игры света и тени, без шелеста листвы, без птичьего гомона. Воздух над ним был неподвижен, цвета казались приглушенными, словно присыпанными пеплом. И стояла тишина – не мирная, а гнетущая, зловещая, полная незримого внимания. Оттуда тянуло сладковато-гнилостным запахом, смешанным с запахом сырой земли и… чего-то медного, старого.

– Спиритус Хюльвани Иллиус… Хунк локум реликвит[7]… – произнес Старейшина тихо, но так, что слышали все.

Он обвел взглядом клан, остановившись на Арии. – Итэр пэр ид перикулосум эссе потэст эст. Реквиритур эксплоратор каутус эт[8]…

Он не договорил. Слово экспэртус – опытный, повисло в воздухе.

Ария вскочила, сердце колотилось – от обиды, от желания доказать, от страха перед этим молчаливым лесом и перед тенью отца.

– Сениор Валер! – ее голос дрожал лишь чуть-чуть. – Синэ мэ ирэ! Нон сум игнава! Перикула когноско![9]

Она сделала шаг вперед, подняв подбородок. – Патер… Воло фиэри хэрэс патрис! Секуритатэм гени ностри прэстабо![10]

Она не могла сказать рэвэртар – я вернусь. Ведь обещание отца так и осталось невыполненным.

Лира ахнула, схватившись за сердце. Валер долго смотрел на Арию, его старые глаза мерили ее решимость, ее юношеский пыл, ее боль. Наконец, он тяжело кивнул.

– Вадэ. Сэд эсто каутиссима, о пуэр Ариа.[11]

Его слова повисли зловещим предупреждением…

## Глава 2 – Прощание и Граница

Сборы были недолгими. Ария проверила колчан, набитый острыми стрелами, нож у бедра, запасы воды и сушеного мяса. Лира, молча, поправила складки ее практичного дорожного плаща, пальцы дрожали. Девушка почувствовала на своей ладони холодный гладкий камешек от Элары. Эфир обнял ее за ноги.

– Рэвэртэ кэлэриус, Ариа! Нарабис нобис мирас историас![12]

– Рэвэртар, – прошептала Ария, целуя Элару в лоб и сжимая плечо Эфира. – поллицэор[13]…

Слово «обещаю» обжигало губы.

Она не смотрела на мать, боясь увидеть слезы, или, еще хуже, – отражение своего собственного страха.

Девушка повернулась и шагнула от шумной жизни лагеря к безмолвной стене леса. С каждым шагом звуки клана становились тише, а гнетущая тишина Неизведанного Леса – плотнее, осязаемее. Воздух потерял легкость степей, стал густым, тяжелым.

Для других этот лес был запретной тайной. Для нее, разведчицы клана, – последней надеждой. И личным проклятием. Где-то в этих чащах годы назад исчез ее отец, отправившийся на разведку и не вернувшийся. Теперь же, когда дым костров Церкви[14] почернел от копоти сожженных деревень, ее клану некуда было отступать, кроме как в эту пугающую неизвестность. Ее задача была не просто найти тропу – ей предстояло оценить, сможет ли Лес стать их новым домом-крепостью, и попутно узнать, не хранит ли он следы ее отца. Каждый шаг вглубь был шагом к спасению клана и к призраку собственного прошлого.


## Глава 3 – Вход в Забвение

Ария остановилась у самой границы. Последний пучок степной травы касался ее сапога. Перед ней – первозданная чаща, темная, манящая и отталкивающая одновременно. Она вдохнула полной грудью, стараясь унять дрожь в коленях.

Нон сум игнава. Про Гено. Про Фамилиа. Ин вэстигиа Патрис эо.

Я не трусиха. За клан. За семью. Иду по стопам отца.

Она переступила черту.

Это было как погружение в ледяное озеро. Невидимая, холодная пленка обтянула кожу, заглушив последние звуки степи. Тишина обрушилась – абсолютная, гнетущая, живая. Не тишина отсутствия звука, а тишина поглощения. Воздух застыл, ни малейшего дуновения. Сладковато-гнилостный запах ударил в ноздри, теперь смешанный с отчетливым ароматом медной ржавчины и старой крови.

Свет, пробивавшийся сквозь невероятно густую листву, был странным – пыльным, косым, окрашивая все в серо-зеленые, болезненные тона. Он создавал неестественно длинные, искаженные тени от корявых стволов, которые, казалось, тянулись к ней костлявыми пальцами.

Ария достала магический компас, который дал ей старейшина Валер. Стрелка бешено вращалась, не находя севера. Она сжала кулаки.

Сэнсус фалунт. Инстинктус дукэт.

Чувства обманывают. Инстинкт поведет.

Она выбрала направление, где, как ей помнилось со вчерашнего осмотра с холма, должен был проходить старый звериный след. Она двинулась вперед, стараясь ступать бесшумно, как учили. Но каждый ее шаг по ковру из перегнивших листьев отдавался в тишине гулким, преувеличенно громким хрустом, заставляя вздрагивать.

## Глава 4 – Шепоты и Нарушенные Законы

Лес не был мертвым. Он наблюдал. Она чувствовала это кожей – пристальный, тяжелый взгляд со всех сторон. Иногда краем глаза ей чудилось движение в кустах – слишком плавное, сливающееся с тенями.

Звуки… Звуки были самыми страшными. Не пение птиц, не стрекот насекомых. Одиночные, резкие, вырванные из контекста: громкий треск ветки где-то справа, когда вокруг не было ни дуновения ветра; жалобный стон позади, обернувшись – никого; шепот прямо над ухом, такой тихий, что невозможно разобрать слов, но от которого по спине бежали мурашки.

Растения выглядели знакомо – дубы, буки, папоротники, но все было чуть-чуть не так. Листья казались слишком острыми, колючими. Кора на ощупь была не просто шершавой, а будто покрыта струпьями. Однажды она прислонилась к могучему стволу, чтобы перевести дух, и ей показалось, что под ладонью дерево слабо застонало. Девушка отшатнулась, как от раскаленного железа.

Солнце, видимое лишь редкими бликами сквозь толщу листвы, двигалось по небу с пугающей скоростью. Казалось, прошло лишь пару часов, а косые лучи уже окрашивались в багрянец заката. Сумерки сгущались неестественно быстро, сжимая лес в кулак из теней.

## Глава 5 – Первая Ночь и Звери, Которых Нет

Паника начала подниматься в горле комом. Она заблудилась. По-настоящему. Ориентиры исчезли, тропы растворялись в густых зарослях папоротника. Нужно было готовить ночлег.

Ария нашла относительно сухое место под нависающей скалой, собрала хворост. Кремень и огниво высекли искры. Пламя схватилось вяло, неохотно. Оно горело странным, больным сине-зеленым светом, почти не давая тепла. Его дрожащий свет лишь подчеркивал сгущающуюся тьму и отбрасывал на скалу пугающие, пляшущие тени.

Ночь упала, как черное покрывало. Тьма была абсолютной, кроме зловещего сияния костра. Шепоты превратились в навязчивое бормотание со всех сторон. Воздух сгустился, стало трудно дышать. Она слышала, как что-то большое медленно, тяжело движется в темноте совсем рядом, шелестя листвой и хрустя ветками, но невидимое в кромешной мгле. Девушка вцепилась в лук, тетива натянута, стрела наготове. Сердце бешено колотилось. Время растянулось в мучительном ожидании.

Изможденная страхом, она, наконец, провалилась в короткий, тревожный сон.

Ей снилось, что она падает в черную бездонную яму, а внизу, в кромешной тьме, светятся два огромных, пустых глаза, и слышится знакомый, искаженный ужасом голос: «Ариа! Фэугэ! Ноли хук венирэ! Ноли[15]…».

Голос отца.

Она проснулась с криком, в холодном поту. Костер почти погас, лишь тлели угли. Лес вокруг замер в напряженном молчании.

Рассветало.

## Глава 6 – Первая Смерть: Клыки Тени

Ария шла сквозь чащу, сжимая лук так, что пальцы немели, каждый шаг давался с трудом – ветви цеплялись за ее плащ, словно живые, оставляя на ткани бледные царапины. Рассветное солнце не принесло облегчения – свет был тусклым, словно пропущенным через грязное стекло. Воздух был густым, как сироп, и каждый вдох обжигал легкие медной горечью старых монет.

Внезапно – шевеление в кустах.

– Бэстиа?[16] – но лес молчал.

Потом она услышала… дыхание.

Не позади. Не спереди. Со всех сторон.

Из теней выступили силуэты. Волки? Нет. Их формы плыли, как дым, шкура переливалась черным масляным блеском. Они не рычали. Не скалились. Они двигались не как звери, а как единый организм, синхронно, беззвучно.

– Рэтро![17] – крикнула Ария, натянув стрелу на тетиву и выпуская стрелу. Но… Она прошла насквозь, не задев плоти.

Монстры набросились.

Первая тень впилась клыками в плечо. Боль была острой, но странно далекой, будто через вату. Вторая сбила ее с ног, когти третьей распороли живот. Ария захлебнулась кровью, но все еще боролась – била кулаками, царапалась.

Нон, нон, НОН! Нон поссум – нон сикут Патэр! Редитурам мэ промиси! [18]

В глазах мелькнули образы…

Элара с венком из васильков, ее голос: «Эвтихиа, Ариа! ».

Эфир, смеющийся, с деревянным кинжалом: «Нарабис нобис мирас историас!».

Мама, ее дрожащие руки, поправляющие плащ…

Последнее, что она увидела – морду тени, разинувшую пасть прямо перед лицом.

Тьма.

## Глава 7 – Первое Пробуждение: Песок в Часах Кошмара

Тьма не была вечной.

Ария вздрогнула, резко вдохнув. Не холодный, прозрачный воздух степей, а ту самую густую, сладковато-гнилостную смесь – запах перегноя, медной ржавчины и чего-то старого, запекшегося – ударило в ноздри. Она лежала не в своем спальном мешке у теплого костра клана, а на жесткой, холодной земле под скалой. Под головой – свернутый плащ. Тот самый. Как вчера. Перед тем, как решиться идти на звериную тропу…

Перед… тем самым…

Она села, сердце колотилось, как пойманная птица. Ладонь инстинктивно рванулась к горлу. Гладкая кожа. Ни шрамов, ни липкой теплоты крови. Но… память. Яркая, обжигающая. Клыки, впивающиеся в плечо. Холодный ужас паралича. Хруст собственных костей под весом монстра. Боль разрыва в животе. Удушье от собственной крови, хлынувшей горлом. Она сжала виски, пытаясь выдавить кошмар. Сон? Такой… реальный? Каждый нерв звенел тревогой, мышцы дрожали от нерастраченного адреналина той, мнимой агонии.

Ее взгляд метнулся по знакомому месту. Временный лагерь. Тлеющие угли костра – того самого, что горел сине-зеленым, не дающим тепла пламенем. Лук, колчан, нож – все на месте, аккуратно прислоненные к скале. Даже гладкий камешек Элары, выпавший из ослабевшей руки перед смертью, лежал рядом на земле. Все было точно как перед рассветом. Перед уходом на верную гибель.

– Нон… Нон потэст эссэ… – прошептала Ария, поднимаясь. Ноги подкосились, мир поплыл. – Инсомниум тэррибиле модо… А тиморэ эт ласситудинэ[19]…

Она потянулась к поясу, к привычному месту под плащом, где всегда лежало… Пустота. Где амулет?

Ледяная волна паники смыла остатки мыслей. Память о клыках… и о кожаном шнурке, соскользнувшем с шеи в последний миг! Сердце бешено застучало, перекрывая дыхание. Она упала на колени, судорожно шарила руками по холодной земле рядом с тем местом, где лежала. Камни, щепки, листья… Где он?! Нет! Нет! Отчаяние сжимало горло. Без этой простой костяной безделушки мир терял последнюю опору. Это был не оберег, а память. Память о смехе отца, когда он вручал подарок пятилетней дочери. О его твердых руках, вырезавших амулет у костра. О его выборе – семья вместо ученичества у Старейшины. О ее собственном обещании – вернуться.

Ее пальцы наткнулись на что-то твердое, знакомое. Грубые края, выемки резца… Она сжала амулет в виде солнца так, что оно впилось в ладонь. Холодное. Реальное. Здесь. Следы грязи, но целое. Рядом валялся кожаный шнурок. Слезы облегчения, смешанные со слезами нового ужаса, хлынули градом.

Сомнус… Тантуммодо сомнус…

Сон… Просто сон…

Но почему амулет был здесь, на земле, как будто он упал? Почему фантомная боль в плече и в животе грызла так навязчиво? Почему вкус меди и крови все еще стоял на языке?

Ария встала, тяжело дыша. Надела амулет, затянув шнурок туже обычного. Кость легла холодным пятном на кожу под рубахой. Напоминание.

***

Девушка подошла к месту, где ее разорвали. Ни клочка одежды, ни пятна крови. Только чуть помятая трава под ногами. Лес стоял тихий, безмятежный в утреннем, пыльном свете. Красивый. Мертвенно-красивый.

– Фантасма… – пронеслось в голове. – Хюльван сэнсус фаллит[20]…

Внезапно, яростный гнев прожег страх. Гнев на этот лес, на его шепоты, на его тишину, на этот сон, который оставил ее разбитой и униженной. Гнев на собственную слабость. Гнев на тень отца, которая довлела над ней, заставляя доказывать, что она не он, что она сильнее.

– Нон! – мысль ударила молнией. – Нон эро сикут Патэр! Нон пэрэам хик![21]

Она не вернется в клан с пустыми руками и рассказами о кошмарах. Она докажет. Докажет Старейшине, матери, себе, что сильнее этого места. Сильнее своих страхов. Сильнее судьбы отца. Она выберется и приведет клан безопасной дорогой. Она сдержит обещание.

Ария резко подобрала лук, встряхнула головой, будто сбрасывая липкую паутину кошмара. Она выберет другой путь. Будет внимательней. Быстрей.

Сжимая амулет сквозь ткань плаща, ощущая его твердый, реальный контур, Ария шагнула обратно в чащу. Ее шаг был тверже, чем вчера. Но в глазах, помимо упрямой решимости, горел лихорадочный, иррациональный блеск отрицания.

Лес молча, впустил ее, лишь тени от корявых стволов удлинились, потянувшись к ее спине, как щупальца. Воздух стал еще гуще, медный привкус – отчетливей. Где-то далеко, на пределе слышимости, пронесся жалобный стон, похожий на крик отца во сне.

Петля замкнулась. Песочные часы вечного кошмара перевернулись.

## Глава 8 – Песок Переворачивается

Уверенность, подпитанная гневом и отрицанием, горела в Арии ярче сине-зеленого костра. Она шагала по лесу, обходя широкой дугой поляну, где встретила тени-волков.

Итэрум. Алиам виам. Иллум локум витабо. Вигилабо.

Снова. Другой путь. Избегу того места. Буду бдительна.

Каждый нерв был натянут струной, слух обострен. Она видела лес теперь иначе – не как неизведанную красоту, а как лабиринт ловушек. Тени от стволов казались неестественно длинными, корни деревьев – подставленными, чтобы споткнуться. Воздух, густой и сладковатый, обволакивал, как паутина.

Петля Первая: Падение в Обман

Ария шла по, казалось бы, надежному склону – каменистому, поросшему мхом. Помнила его со вчерашнего дня. «Хик фирмум эрат[22]…». Но под ногой камень внезапно поплыл, превратившись в скользкую глину. Она пошатнулась, рука инстинктивно рванулась к стволу дерева рядом. Кора под пальцами была не шершавой, а гладкой и холодной, как чешуя. Отпрянув в ужасе, девушка потеряла равновесие. Земля ушла из-под ног.

Она летела вниз недолго, но и этого хватило… Удар о выступ скалы пришелся на спину. Хруст. Белая, ослепляющая боль. Ария скатилась на дно неглубокого оврага, усыпанного острыми камнями. Она не могла дышать. Каждый вдох давил осколками в груди. Солнце, мелькавшее сквозь листву высоко-высоко, казалось крошечным желтым пятном в колодце боли. Из горла вырвался хрип, а не крик. Она попыталась пошевелиться – ноги не слушались. Холод разливался по телу от спины. Пальцы правой руки судорожно сжали костяное солнце амулета.

Нон… Нон хик… Нон сикут…

Нет… Не здесь… Не как…

Память о клыках была острее этой новой боли. Темнота накатила быстрее, чем в прошлый раз. Последним ощущением был холод камня под щекой и запах влажной земли, смешанный с медью собственной крови.

Пробуждение Второе: Песок и Боль

Резкий вдох. Холодная земля под спиной. Тлеющие угли. Камешек Элары. И… пронзительная, ноющая боль в пояснице. Ария застонала, перекатываясь на бок. Не призрачное воспоминание, а реальная боль, как после ушиба. Она провела рукой по спине под плащом – никаких повреждений, но мышцы ныли так, будто ее действительно сбросили со скалы. Она лежала, сжавшись в комок, пытаясь отдышаться, прислушиваясь к боли.

– Квомодо?[23]…

Это было больше, чем остатки сна. Это было наказание.

Девушка поднялась, движения скованные. Амулет был на месте. Ария прижала его ко лбу. Холод кости ненадолго приглушил пульсирующую боль.

Фантасма фортиус… Ан… нон фантасма?

Иллюзия сильнее… Или… это не иллюзия?

Мысль была такой страшной, что она тут же отбросила ее.

– Стультус сомнус! – она упала, потому что была невнимательна! Потому что испугалась этой… этой странной коры! Ее гнев сменился ознобом страха и стыда. – Сум фортис![24] – мысль прозвучала слабым эхом.

Петля Вторая: Цветы Забвения

На этот раз Ария шла медленнее, осторожнее, как раненый зверь. Боль в спине притупилась, но не ушла, напоминая о каждом шаге. Лес казался тише обычного. Даже шепоты замолкли. Только далекий, монотонный шум воды манил ее. Вода. Чистота. Она могла умыться, напиться, смыть с себя этот липкий ужас и привкус меди.

Девушка вышла на небольшую поляну, окаймленную высокими папоротниками. Посредине журчал чистый ручей. И вокруг него… цвели цветы невиданной красоты. Крупные, бархатистые, цвета закатного неба – глубокого индиго, переходящего в пурпур и золото по краям лепестков. Их аромат пьянил – сладкий, тяжелый, обещающий покой и забвение.

– Пульхрэ[25]…

Ария, завороженная, сделала шаг к ручью. Еще шаг. Запах стал гуще, слаще, заполняя голову ватой. Мысли замедлились. Боль в спине исчезла. Усталость, страх – все растворилось в этом благоухании. Она протянула руку, чтобы сорвать один цветок для Элары…

Пальцы коснулись лепестка. Боль ударила внезапно и повсюду. Жжение в кончиках пальцев, стремительно бегущее по венам вверх. Спазмы в животе. Головокружение, такое сильное, что земля ушла из-под ног. Она рухнула на колени у самого ручья. Вода, чистая секунду назад, теперь казалась маслянистой, темной. Она пыталась кричать, но из горла вырывался лишь хриплый свист. Глаза застилала пелена. Сквозь нее она видела, как прекрасные цветы качались над ней, будто смеясь. Их аромат теперь пахнул разложением и медью. Ее рука судорожно дернулась к амулету, но пальцы уже не слушались, скрюченные болью.

– Матер… Элара… Полицита сум[26]…

Темнота на этот раз была липкой и теплой.

Пробуждение Третье: Трещина в Отрицании

Вздох. Земля. Угли. Камешек. И… жгучая боль в кончиках пальцев правой руки. Ария лежала неподвижно, уставившись в серый свод листвы над скалой. Слезы текли по вискам, смешиваясь с грязью. Боль в спине. Боль в пальцах. Память о жжении в жилах. Память о клыках и падении. Три смерти. Три пробуждения здесь. В одном и том же месте. После одного и того же «сна»?

– Нон… – мысль была слабой, без прежней ярости. – Нон потэст[27]…

Ария подняла дрожащую руку. Указательный и средний пальцы были красными, воспаленными, как от ожога крапивой. Не иллюзия. Не память. Реальная отметина. Она коснулась их губами – кожа была горячей. Страх, холодный и бездонный, впервые перевесил гнев и отрицание. Что, если лес помнит? Помнит всех, кто вошел? И никого не выпускает?

Девушка медленно села, прижимая больные пальцы к твердому контуру амулета. Солнце. Лучи надежды… Дом… Но где был дом, если она заперта здесь?

–Промиси…

Слово обожгло, как прикосновение к ядовитому цветку. Как она сдержит обещание, если каждый ее шаг ведет к новой, жестокой смерти? Если само пробуждение – лишь начало нового круга страданий?

Впервые за все время в лесу, отчаянное желание просто сидеть здесь, под скалой, охватило ее. Не идти никуда. Ждать, пока клан… пока клан придет к лесу. И Валер…

Валер же не мог решить повести их по ее следам, если она не вернется?

Ужас, в тысячу раз превосходящий страх за себя, сжал горло. «Нон!». Не они. Только не они.

Собрав последние силы, подавив рыдание, Ария поднялась. Боль в спине, боль в пальцах – все еще были здесь. Новые отметины ее безумия. Она посмотрела на чащу. Лес молчал. Но в этой тишине теперь слышалось что-то новое – тиканье невидимых часов, отсчитывающих время до следующей смерти. Или до прихода клана?

– Нон сэдэбо…. – мысль была плоской, без прежней решимости, лишь отголоском долга и страха за других. – Виам инвэниам. Инвэниам… приусквам вениант[28]…

Ария шагнула в зеленый мрак, хромая от боли в спине, держа воспаленные пальцы подальше от ветвей. Амулет висел тяжелым грузом. Напоминанием о сломанном обещании и единственной нитью к тем, кого она должна была защитить.

Песок в часах перевернулся снова. Зерна песка стали крупнее. Острее.

## Глава 9 – Холодное Солнце и Кровавый След

Ария шагала, опираясь на лук, как на посох. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице – эхо падения в овраг. Пальцы правой руки, обожженные ядовитым цветком, пульсировали, мешая крепко держать оружие. Она шла медленно, методично. Ее цель теперь была не найти выход, эта надежда таяла, как дым, а понимание. Карта ловушек. Закономерность безумия.

Амулет-солнце лежал холодной тяжестью на груди. Грубо вырезанное из темной кости, оно должно было нести тепло домашнего очага, надежду. Теперь оно было просто куском льда, впитывающим холод леса и ее отчаяние. Она машинально касалась его через ткань, ища не утешения, а якорь в реальности, которая трещала по швам.

Петля Третья: Тени Ненависти

Ария набрела на руины. Полуразрушенная каменная хижина, поросшая мхом. Следы старого костра. Надежда мелькнула – может, кто-то выжил? Но воздух здесь пах не дымом, а железом и злобой.

Из-за обвалившейся стены вышли трое. Хомо. Люди. Оборванные, грязные, с лицами, искаженными не голодом, а слепой, животной ненавистью. В их глазах не было разума, только мутная ярость. Один сжимал зазубренный нож, другой – дубину, третий – старый арбалет.

– Эльфийка! – прохрипел ножевой, плюя на землю. – Чума леса! Твоя магия – причина этих руин!

– Убьем ее! Ее кровь успокоит землю! – завопил дубиноносец, замахиваясь.

Ария отпрыгнула, больно дернув спину.

– Нон эго… Нон фэци[29]…

Она натянула тетиву обожженными пальцами – боль запульсировала новой волной. Стрела дрогнула, пролетела мимо.

Арбалетчик выстрелил. Стрела с тупым наконечником ударила ей в бедро. Не смертельно, но больно и унизительно. Девушка вскрикнула, рухнув на колени. Тени ненависти сомкнулись вокруг.

– Нон! – крикнула Ария, пытаясь ползти. – Мэа магиа нон эст! Хюльван… Дэмон[30]…

Но они не слышали. Дубина обрушилась на плечо. Нож вонзился в бок. Боль была настоящей, жгучей, не такой, как от теней-волков. Это была боль от злобы, отраженной и умноженной лесом.

Ария увидела над собой лицо арбалетчика – пустые глаза, перекошенный в немом крике рот. Его пальцы впились ей в горло.

– Матер… Соль[31]… – последняя мысль мелькнула, как искра.

Пальцы левой руки судорожно сжали костяное солнце. Оно не согрело.

Пробуждение Четвертое: Шрам и Счетчик

Вздох. Земля. Угли. Камешек. И… Жгучая боль в бедре и в боку! Ария вскрикнула, схватившись за больное место. Сквозь разорванную ткань плаща она увидела свежий, кровавый синяк размером с монету на бедре – точь-в-точь как от удара тупой стрелы. А на боку, под ребрами – красную, воспаленную царапину, как от ножа. Кровь проступила каплями. Лес оставлял отметины.

Она содрогнулась, не от боли, а от ужаса.

– Квид эст?![32]

Три смерти оставили боль. Четвертая – кровавые метки. Что будет после пятой? Шестой?

Ария рывком поднялась, игнорируя боль в спине, в пальцах, в бедре, в боку. Отрицание было мертво. Остался только ледяной ужас и яростное желание действовать, пока она еще могла двигаться.

Инвэстига!

Исследуй!

Девушка схватила острый камень и подбежала к скале, к гладкому участку у входа под свой навес. Она начала царапать. Глубокие зарубки. Четыре вертикальные черты. Кварта Морс. Четыре смерти. Пятая черта, перечеркивающая их. Конец? Или счетчик?

Нон. Нон эст Тэлос.

Нет. Это не конец.

Петля Четвертая: Эхо Отца

Ария шла туда, где по ее вчерашним (или позавчерашним?) наблюдениям, земля была необычно темной, а воздух вибрировал слабым маревом. Аномалия. Возможно, ключ? Или новая ловушка? Неважно. Любая перемена была лучше бесконечного цикла смерти по знакомому кругу.

Внезапно, воздух сгустился, запахло дымом костра. Знакомым дымом клана Пнэума Виаторис. Ария замерла. Из-за огромного, скрюченного бука вышел… он.

Отец.

Он выглядел почти как в ее памяти – высокий, сильный, с резкими чертами лица, смягченными улыбкой. Но его дорожный плащ был порван, лицо покрыто грязью и царапинами. В его глазах горел знакомый огонь, но смешанный с диким ужасом. Он нес в руке не лук, а пылающий факел.

– Ариа! – его голос звучал хрипло, настойчиво. – Филиа мэа! Кур хук венисти?![33]

Сердце Арии бешено заколотилось. Отец? Не иллюзия? Она сделала шаг к нему, забыв о боли, о метках, о счетчике на скале. Амулет-солнце на груди дрогнул, будто от близкого пламени.

– Папа! – сорвалось с губ. – Тэ квэсиви! Квомодо[34]…

Он резко махнул факелом, отбрасывая сгущающиеся тени.

– Нон тэмпус! – крикнул он, и в его голосе была паника. – Ауди! Хюльван нон хюльван эст! Остиум эст! Карцэр анимарум эст! – он указал факелом куда-то вглубь чащи, туда, где земля казалась темнее. – Антрум! Иллюк! Сангвис вэтэрримус вэритатэм скрибит![35]

Его взгляд упал на амулет на ее груди. – Соль туус… хик фригидус эст. Сэд… – отец сделал шаг к ней, протягивая свободную руку. – Вени мэкум! Кэлэриус! Приусквам[36]…

Тень. Огромная, бесформенная, вырвалась из-за соседнего дерева. Не зверь. Не человек. Сгусток тьмы и шепота. Она набросилась на отца. Факел погас с шипением, будто его окунули в воду. Ария вскрикнула, бросившись вперед. Но было поздно. Тень обволокла его, как саван. Он успел повернуть к ней лицо. Ужас. И… сожаление?

– Ариа… Фэугэ[37]… – его голос донесся, приглушенный, изнутри теней. Потом – тишина. Тень растворилась, унося с собой и отца, и свет, и последнюю искру надежды. Осталась только вонь гари и всепоглощающая тьма леса. И холодное солнце на ее груди.

Ария стояла, парализованная. Это был не призрак. Это было эхо. Эхо его настоящего ужаса, его последних мгновений, пойманное лесом и показанное ей. Он тоже видел пещеру? Он пытался найти правду? И лес… поглотил его. Как поглотит и ее.

Антрум… Сангвис…

Пещера… Кровь…

Слова отца застряли в мозгу, как заноза. Указание? Или последняя ловушка? Неважно. Это было направление. Единственное, что у нее осталось. Она повернулась и пошла туда, куда он указывал факелом. Вглубь. К темной земле. К пещере. К правде, написанной кровью.

Пробуждение Пятое: Перед Пропастью

Вздох. Земля. Угли. Камешек. Боль. Вездесущая боль. Ария не сразу открыла глаза. Она знала. Знакомый холод под спиной. Знакомый запах гнили и меди. Знакомое пятнышко тепла от тлеющих углей на щеке. И счетчик на скале. Она подошла к нему. Четыре черты. Перечеркнуты пятой. Она взяла камень. Провела еще одну вертикальную черту. Квинта. Пять. Пятая смерть. Пятое пробуждение в аду.

Она осмотрела себя. Синяк на бедре был меньше, но все еще багровым пятном проступал сквозь ткань. Царапина на боку затянулась тонкой розовой пленкой, но ныла при движении. Пальцы правой руки все еще были красными и чувствительными. Лес залечивал раны лишь наполовину, оставляя память в плоти.

Она подошла к краю своего временного лагеря, туда, где начиналась настоящая чаща. Туда, куда указал отец. Туда, где должна быть пещера. Место, где старая кровь пишет правду. Место, которое поглотило ее отца.

Страх сжимал горло. Что она найдет? Смерть? Источник кошмара? Или просто еще одну ловушку? Но сидеть здесь, под скалой, ожидая шестой смерти – было хуже.

Мысль о клане, о маме, Эларе, Эфире, беззащитно идущих к лесу, была огнем в ее груди. Она должна была узнать правду. Узнать, чтобы предупредить. Чтобы найти слабину в проклятии. Чтобы остановить клан, не дать им зайти в этот лес.

Она прикоснулась к амулету-солнцу. Он был холодным, как всегда. Но твердым. Реальным. Как ее долг.

Про То Генос. Про То Ойкос.

За наш клан. За семью.

Теперь эти слова значили не гордый вызов, а отчаянную мольбу.

Она перекинула лук через плечо, поправила колчан. Боль в спине, в бедре, в боку, в пальцах – все это теперь было ее частью. Ее броней из страданий. Она глубоко вдохнула густой, медно-гнилостный воздух и шагнула в зеленый мрак. Навстречу пещере. Навстречу правде. Навстречу сердцу тьмы.

Песок в часах ее личного кошмара перевернулся в пятый раз. Но где-то в реальном мире, песок в часах ее клана только начал сыпаться. Она чувствовала это кожей.

## Глава 10 – Уста Крови и Камня

Путь туда, куда указал факел «эха» отца, был не дорогой, а продиранием сквозь кошмар. Воздух становился гуще, насыщенней тем сладковато-гнилостным запахом, что теперь неотступно преследовал Арию. Он въелся в кожу, в волосы, стал частью ее дыхания. Свет, и без того скупой, угасал, сменяясь вечными сумерками под сплетением крон. Деревья здесь были древнее, чудовищнее. Стволы вздулись буграми, напоминавшими лица в агонии, ветви сплелись в арки, похожие на ребра гигантского скелета. Каждый шаг отдавался эхом – не в ушах, а в костях. Боль в бедре, в боку, в спине пульсировали в такт этому внутреннему гулу, напоминая о каждой из пяти смертей. Лес помнил. И заставлял помнить ее.

Она шла, сжимая лук до побеления костяшек на левой руке, правая же, обожженная, висела плетью, пальцы едва шевелились. Амулет-солнце на груди казался тяжелее камня, его холод проникал под кожу, до самого сердца.

Антрум… Сангвис…

Пещера… Кровь…

Слова отца стучали в висках мантрой, единственной нитью, ведущей сквозь безумие.

И вот она. Не вход, а зияющая рана в склоне холма, поросшего черным, скользким мхом. Камни вокруг были неестественно гладкими, будто отполированными чьей-то гигантской, шершавой рукой. Из темного провала веяло не просто холодом, а бездонной пустотой, высасывающей тепло и волю. Воздух здесь вибрировал – не маревом, а низким, едва слышимым гулом, похожим на стон спящего чудовища. И запах. Тот самый запах медной ржавчины и старой крови, но здесь он был концентрированным, удушающим, живым. Он обволакивал, как вязкий туман, щекотал горло, вызывая рвотные позывы.

Хок эст иллуд…

Это оно…

Ария замерла на краю. Страх сдавил горло ледяными клещами. Каждая клетка тела кричала: «Беги!». Но куда? Обратно к скале? К шестой смерти? К ожиданию, пока демон не заманит ее клан в эту пасть? Она сжала амулет. Холодное солнце. Символ очага, который она должна защитить.

Про Фамилиа.

За семью.

Она сделала шаг внутрь. Тьма поглотила ее мгновенно. Не просто отсутствие света, а физическая субстанция, густая, тяжелая, давящая на глаза. Девушка зажмурилась, потом открыла снова – разницы не было. Дышать стало труднее. Гул усилился, превратившись в ритмичный, пульсирующий стук, похожий на удары огромного сердца под землей.

Тудум–Тудум. Тудум–Тудум.

Звук входил в резонанс с ее собственным бешеным сердцебиением, с болью в старых ранах, заставляя их ныть сильнее.

Ария шла на ощупь. Левой рукой вперед, скользя по стене пещеры. Камень был не просто холодным и влажным. Он был… мягким. Податливым, как старая кожа, и местами – теплым. Будто пещера была живым существом. Отвращение подкатило к горлу. Ее пальцы наткнулись на что-то липкое, тягучее. Она отдернула руку, но запах – медный, приторный – сказал ей, что это было. «Сангвис…». Не свежая. Старая. Но все еще влажная.

Сангвис Вэтэрримус Вэритатэм Скрибит…

Старая кровь пишет правду…

Ее глаза начали медленно привыкать. Не к свету – его не было – а к самой тьме. Она различала смутные очертания. Туннель сужался, вел вниз. Стены… стены были покрыты письменами.

Сначала девушка подумала, что это корни или трещины. Но нет. Это были руны. Написанные высохшей, почерневшей кровью. Они покрывали каждый сантиметр камня, сплетаясь в сложные, гипнотические узоры, напоминавшие одновременно и паутину, и корни ядовитого растения, и сосудистую систему гигантского сердца. Они пульсировали. Слабым, багровым свечением, синхронно с тем эхом, тудум–тудум, что заполнял пещеру. Свет был настолько тусклым, что лишь подчеркивал ужасающую глубину тьмы, но его хватало, чтобы увидеть кошмар.

Пол пещеры был усеян костями. Не аккуратными скелетами, а хаотичной грудой, словно сброшенной сюда в ярости. Черепа с неестественно раскрытыми челюстями, ребра, сломанные конечности, тазовые кости – все перемешано, неразличимо по виду, но явно принадлежавшее разным расам, разным эпохам. Среди них – истлевшие обереги, обрывки одежды, сломанное оружие. Эльфийские застежки. Человеческие амулеты. Гномьи рунические камни. Все сломанное, оскверненное временем и проклятием места. Это была братская могила вечности.

Ария шла, спотыкаясь о кости. Хруст под сапогами звучал громче пульсирующего гула. Каждый звук отдавался эхом, будто пещера прислушивалась. Она подняла глаза от жуткого пола и увидела стены.

Помимо пульсирующих рун из крови, на них были фрески. Не вырезанные, а выжженные в камне какой-то непостижимой силой. Они изображали цикл:

Путник: Фигура входит в красивый, манящий лес. На лице – надежда, любопытство.

Страх: Тот же путник, но лес вокруг него исказился. Тени стали длинными и зубастыми. Лица деревьев гримасничали. Глаза путника – белые круги ужаса.

Смерть: Различные сцены гибели. Растерзание тенями-волками. Падение в бездну. Удушение ядовитыми цветами. Забивание камнями обезумевшими людьми. Каждая – жестокая, детализированная.

Повторение: Путник снова стоит на опушке. На его лице – уже не надежда, а пустота и леденящее понимание. А позади него, в глубине леса, светились десятки, сотни пар таких же пустых глаз – эхо предыдущих жертв. И среди них – знакомый силуэт с резкими чертами лица… ее отец.

Центральным элементом всех фресок, венчающим цикл, был символ. Не руна, а образ: огромная, многослойная паутина, сплетенная из темных жил. В ее центре, вместо паука, зияла пустота, всасывающая в себя крошечные, светящиеся капли – души или жизненную силу путников. Паутина была связана с корнями деревьев, с камнями, с самой землей. Она была лесом. И она питалась.

Остиум… Карцэр Анимарум…

Пасть… Тюрьма душ…

Слова «эха» отца обрели зримую плоть. Ария поняла. Весь лес был ловушкой. Живым, древним организмом, пропитанным извращенной магией крови. Демон был не отдельной сущностью, живущей в лесу. Он был лесом. Его сознание было разлито в каждом дереве, в каждом камне, в этой проклятой пещере. Он спал, пробуждался голодом, ловил добычу своей паутиной реальности и времени, зацикливал ее на моменте наивысшего страха, высасывая агонию снова и снова. Каждая смерть не освобождала. Она была перезарядкой. Новым витком муки. Вечным пиром для древнего зла.

Прозрение обрушилось на нее, как удар дубины. Она не была ошибкой. Она была пищей. Ее упрямство, ее попытки выбраться, ее страх за клан – все это лишь обостряло вкус для ненасытной Пасти. И ее клан… Он был следующим пиром. Демон уже чувствовал их приближение. Чувствовал ее любовь к ним.

И использовал ее.

Вдруг, пульсация рун усилилась. Багровый свет замерцал быстрее, ярче. Гул превратился в рокот. Воздух сжался. Ария почувствовала, как невидимые нити паутины сжимаются вокруг нее. Не физически. Ментально. Давя на сознание. Высасывая волю. Внушая один образ: сидящая у костра мама, Элара, плетущая венок, смеющийся Эфир, который размахивал деревянным кинжалом. Тепло. Безопасность. Иди к ним. Иди…

Иллюзия была такой сильной, такой настоящей, что девушка сделала шаг назад, к выходу. Домус… Дом… Но ее нога наступила на череп. Хруст. Холод. Реальность.

– Нон! – мысль была слабой, но яростной. Она сжала Амулет-солнце. Он был ледяным, но его твердая, грубая форма, вырезанная рукой отца, напомнила ей. Напомнила о настоящем доме. О настоящей маме, Эларе, Эфире. Они шли сюда! В пасть! И она была здесь одна, зная правду, но бессильная!

Ярость, чистая и безумная, смешалась с отчаянием. Она подняла голову к своду пещеры, к тому месту, где во фресках зияла пустота Пасти.

– МОНСТРУМ! – ее крик, хриплый от удушья, разорвал гул пещеры, отдался жалким эхом в костях под ногами. – АУДИ МЭ! – она не знала, обращается ли она к камню, к крови, к самому лесу. – НОЛИ ЭОС ТАНГЭРЭ! ТОЛЭ МЭ! ГЛУТИ МЭ! ТАНТУМ МЭ![38]

Она била кулаком в стену, покрытую липкой кровью и кошмарными фресками. Боль в руке смешалась с болью во всем теле. Она предлагала сделку. Себя – за них. Зная, что это бессмысленно. Зная, что демон возьмет и ее, и их. Но иначе она не могла. Это была агония души, разрываемой между ужасом и любовью.

Пульсация рун замедлилась. Гул стих до прежнего монотонного эха, тудум–тудум. Багровый свет погас почти полностью. Осталась лишь почти осязаемая тьма, запах старой крови и хруст костей под ногами. Иллюзия дома исчезла. Демон проигнорировал ее мольбу. Или принял к сведению, как новый ингредиент для будущего пира. В тишине пещеры прозвучал тихий, беззвучный смех.

Ария рухнула на колени среди костей предшественников. Слезы текли по ее грязному лицу, смешиваясь с липкой пылью пещеры. Амулет-солнце висел на шее, холодный комок во тьме. Правда была найдена. Правда была ужаснее любого кошмара. Выхода не было. Ни для нее. Ни для них. Только вечный круг страданий в пасти Леса-Демона.

Внезапно, сквозь гул пещеры, сквозь стук собственного сердца, она услышала… или почувствовала?

Далекий, едва уловимый звук рожка клана Пнэума Виаторис. Тот самый, что возвещал сбор или начало движения. Он донесся не снаружи. Он прозвучал внутри нее. В ее памяти? Или… демон позволил ей услышать?

И тогда она увидела это. Образ. Иллюзия такой кристальной ясности, что от нее стыла кровь. Она сама, ее двойник, стояла на опушке меж деревьев. И этот призрачный силуэт – Ария, которой больше нет – медленно кивнула.

Добро на вхождение было дано.

Приманка демона сработала. Они вошли.

Эльфийка не поднялась с колен. Холодное солнце на груди Арии было последним камнем на могиле надежды. Лес помнил. Теперь он будет помнить их всех. Вечно.

Песок в часах клана Пнэума Виаторис перевернулся.

Их вечный кошмар начался.

## Часть II – Стеклянный Мальчик

> «Самое страшное чудовище не приходит из чащи. Оно просыпается в крови. Это проклятие, которое течёт по венам. Иногда она кричит в тебе голодом. Иногда – тишиной»

## Глава 1 – Родник и Тени Прошлого

Туман стелился по земле, как молочная река, заволакивая подножия дубов и елей, пряча корявые корни, вылезающие из почвы подобно костяным пальцам покойников. Воздух был сырым, холодным, пахнущим прелой листвой, влажным мхом и чем-то еще – едва уловимым, металлическим.

Конрад Гласс шел по знакомой тропинке к роднику, тяжелый деревянный жбан в его огрубевшей, покрытой старыми шрамами и свежими ссадинами руке казался невесомым. Ему было шестнадцать, но плечи уже несли тяжесть, согнувшую не одного мужика в Квелльдорфе[39]. Его лицо, заостренное недоеданием и вечной настороженностью, было каменной маской. Глаза, цвета грозовой тучи, сканировали знакомый пейзаж сквозь пелену тумана, не ища красоты, а выискивая угрозу. Он всегда искал угрозу.

Руки. Именно руки всегда выдавали его. Не подростковые, а работяги – ладони покрыты мозолями, как броней, кожа грубая, местами потрескавшаяся, несмотря на молодость. Следы бесконечной борьбы с землей, с колотыми дровами, с тяжелыми мешками. Следы выживания. Сегодня они сжимали ручку жбана так крепко, что костяшки побелели. Не от тяжести. От привычного напряжения.

Он вышел на небольшую поляну, где бил из-под камня родник – источник жизни для их деревни. И остановился. Как вкопанный.

Туман здесь был тоньше, клубясь над самой землей. И вместо привычного серебристого зеркала воды, окаймленного сочной зеленью, его взгляд наткнулся на это.

Тело. Женское тело. Раскинутое у самого истока воды, будто поднесенное в жертву источнику. Леандра. Пастушка Леандра, чей смех еще вчера звенел на лугу, как колокольчик. Теперь от смеха не осталось и следа. Осталось только… искажение.

Одежда была изорвана в клочья. Плоть под ней – изуродована. Глубокие, рваные раны пересекали бледную кожу. Следы когтей – огромных, звериных. Отпечатки клыков – таких же чудовищных. Но… что-то было не так. Слишком хаотично. Казалось, кто-то не просто убивал, а изливал что-то – ярость, ненависть, боль? Взгляд Конрада скользнул по искалеченной груди, по неестественно вывернутой руке, и желудок сжался в тугой, болезненный узел. Утренняя похлебка – скудная, но горячая – подступила к горлу, требуя выхода.

Он не позволил себе согнуться. Не страх за себя сковывал его – страх был знакомой, холодной тенью, живущей под ребрами с того самого вечера. Это было предчувствие. Ледяное, тошное, знающее. Оно шептало: Началось. Опять.

Конрад не закричал. Крик привлекал внимание. Неизвестно чье. Вместо этого он отступил на шаг. Один. Четкий, контролируемый. Глаза, холодные и острые, как наточенный нож, метнулись по краям поляны. Туман цеплялся за кусты, пряча все, что дальше десяти шагов. Ни движения. Ни звука. Только собственное сердце, глухо колотившееся в ушах, да мерзкий, сладковато-медный запах крови, смешивающийся с запахом сырой земли и тумана.

Глубокий вдох. Воздух обжег легкие все тем же коктейлем: гниль, медь, страх. Выдох. Он знал, что делать. Знание было выжжено в нем, как клеймо. Протокол выживания. Шаг первый: Не быть обнаруженным. Шаг второй: Предупредить. Не для спасения Леандры – ее уже не спасти. Для спасения… других. Для спасения его.

Парень развернулся и пошел назад, к деревне. Не бежал. Бег – это паника. Паника – это ошибка. Он шел быстро, почти бесшумно, его сапоги с характерным поскрипыванием вдавливали влажную землю. Жбан Конрад бросил у тропы – мертвый груз. Руки были свободны. Одна инстинктивно потянулась к рукояти рабочего ножа за поясом. Холодная, знакомая тяжесть металла под пальцами – слабое, но утешение.

Мысли скакали, как испуганные зайцы, но он гнал их прочь, фокусируясь на шагах, на дыхании, на давящей тишине леса позади. Лес. Всегда лес. И теперь… оттуда пришла смерть. Леандра. Мэтью до нее. Старый Барнаби. Третья смерть за месяц. Опять.

В ушах зазвенело. Не звук леса. Звук из прошлого. Щелчок. Негромкий, но отчетливый. Как ветка под ногой. Или… кость? За ним – хлюпающий, чавкающий звук. Громкий. Ужасающе громкий. Запах дешевой тушенки и чего-то едкого, химического – запах их старого дома – ударил в ноздри, перебивая запах крови и леса. Конрад сглотнул спазм. Не сейчас. Не сейчас, черт возьми!

Он зажмурился на долю секунды, пытаясь сбить накатывающую волну кошмара. Когда открыл – деревня уже маячила впереди, выплывая из тумана: покосившиеся заборы, крыши, крытые дранкой, дымок из труб. Центр – дом старосты Гектора Грина, покрупнее других, с крепкой дубовой дверью.

Конрад ускорил шаг. Его каменное лицо не дрогнуло, но внутри все сжалось в один тугой, ледяной комок страха и отвращения. Отвращения к тому, что он должен был сделать. К тому, что он знал. К тому, что, возможно, ждало их всех. И к тому маленькому, хрупкому существу, которое он оставил в их холодной коморке на краю деревни.

Габриель.

Он подошел к двери старосты и трижды резко, безжалостно стукнул костяшками пальцев. Звук гулко разнесся в утренней тишине. Дверь открылась, показалось усталое, обвисшее лицо Гектора, озабоченное и недовольное.

– Конрад? Чего так рано… – начал староста.

Конрад перебил. Его голос был низким, плоским, как лезвие топора, лишенным всяких оттенков, кроме жесткой необходимости. Каждое слово – гвоздь, вбиваемый в крышку гроба спокойствия:

– У родника. Труп. Леандра. Зверь, но… не похоже. Опять.

Парень видел, как кровь отливает от щек Гектора, оставляя кожу землисто-серой. Видел, как его глаза, тусклые от недосыпа, расширяются, наполняясь тем же леденящим предчувствием, что грызло Конрада. Староста не спрашивал «точно?» или «как?». Он просто крякнул, по-стариковски тяжело, и начал натягивать поношенный тулуп поверх ночной рубахи. Его движения стали резкими, лихорадочными.

– Сходи за Виктором и Дирком, – бросил он через плечо, уже выходя на крыльцо. – Быстро, парень!

Конрад кивнул, один раз, коротко. Он не пошел «за Виктором и Дирком». Он знал, что староста сам поднимет на ноги всю деревню своим видом и парой громких слов. Его задача была выполнена. Предупреждение передано. Теперь… теперь нужно было другое. Нужно было убедиться. Убедиться, что он все еще там. Дома. Запертый. В безопасности. Или… в безопасности ли они от него?

Парень свернул с главной, грязной улицы, пошел по задворкам, мимо покосившихся сараев и огородов, где чахлая капуста едва пробивалась сквозь скудную землю. Туман здесь был гуще, пропитанный запахом навоза, дыма и немытого тела. Он подошел к крошечной, полуразвалившейся коморке, притулившейся к краю леса – их «дом». После «бандитов», после истории с родителями, староста сжалился. Выделил клетушку с одной комнатой, крошечным окошком под потолком и дверью, которую Конрад каждую ночь запирал на тяжелый железный засов изнутри.

Он толкнул дверь. Она была не заперта. Утренняя тишина внутри была гулкой, тяжелой. В углу, на узкой кровати, под грубым одеялом, лежал маленький комочек. Габриель. Семь лет. Слишком худой, слишком бледный для своих лет. Казалось, ветер сдует. Его светлые, почти белесые волосы были растрепаны, ресницы, длинные и темные на фоне прозрачной кожи, лежали на щеках. Он спал. Казалось, мирно.

Конрад замер на пороге, не входя. Его глаза, привыкшие сканировать угрозы, изучали брата с жестокой, хищной тщательностью. Розовые губы, слегка приоткрытые. Тонкая шея. Маленькие руки, сжатые в кулачки даже во сне. Ничего. Ни следов. Ни запаха. Кроме сладковатого запаха детского сна и пыли.

– Поел ли он сегодня? – мысль пробилась сквозь лед, как острый шип. Не о завтраке. О том. О теплом, живом, красном.

Парень резко отвернулся, стиснув зубы до боли. Нет. Он не мог думать об этом. Не сейчас. Не о Габриеле. Мальчик был слаб. Болезненный. Хрупкий как стекло. Их фамилия – Гласс – казалась зловещей насмешкой. Он разобьется. Или… порежет кого-то?

Конрад тихо прикрыл дверь, не запирая ее изнутри. Ему нужно было вернуться к роднику. Быть там, когда придут остальные жители деревни. Контролировать. Наблюдать. За трупом. За толпой. За… реакциями.

Он пошел обратно, его шаги по мерзлой земле звучали как удары погребального колокола. Туман медленно редел, словно нехотя открывая сцену ужаса во всей ее неприкрытой «красе». Конрад стоял чуть в стороне, его спина прямая, лицо – все та же каменная маска. Но внутри бушевал ад. Каждый вздох, каждое всхлипывание женщин, молившихся Всеотцу[40], каждое мрачное бормотание мужиков – «Давно ли Леандра пропала?», «Третья…», «Да какой зверь так…» – вонзались в него, как раскаленные иглы. Они не знали. Они не могли знать. Но их страх был материален. Он висел в воздухе, густой, как туман, смешиваясь с запахом смерти и ледяной сырости.

И тут Конрад увидел его. Маленькую, перепуганную фигурку, пробирающуюся сквозь толпу взрослых ног. Габриель. Его глаза, огромные, цвета неба, были широко раскрыты от чистого, недетского ужаса. Он искал. Искал единственную опору в этом внезапно рухнувшем кошмаре. Старшего брата.

– Конрад… – его тонкий голосок задрожал, едва слышный сквозь общий гул. Он подбежал, его маленькая, холодная рука ухватилась за грубый рукав рубахи брата. – …что… что это?…

Прикосновение было как удар тока. Горячим и ледяным одновременно. Конрад вздрогнул – резко, всем телом. Он не подумал. Сработал инстинкт глубже разума. Инстинкт, кричащий: Опасность! Отделить! Изолировать!

Парень резко, почти грубо, отдернул руку, даже не глядя на брата. Его взгляд был прикован куда-то вдаль, поверх голов собравшихся, сквозь них, в серую мглу леса. Голос, когда он заговорил, был лишен всякой теплоты, обернут в колючий лед:

– Отойди. Не мешай.

Он видел, как весь маленький мир Габриеля рухнул в эту секунду. Не только от ужаса трупа, но и от этого жестокого отторжения. Мальчик съежился, словно от удара, его губки задрожали, глаза наполнились непонимающей обидой и новой волной страха – теперь уже направленной на того, кто должен был защищать.

– Конрад! – шипящий, ядовитый голос вонзился в тишину, наступившую после его слов. Ида, вечная заступница сирот и обиженных, смотрела на него с пылающим негодованием. – Да как ты с братом родным–то?! Парнишка перепуганный, а ты его как чужака гонишь!

Рядом буркнул мужик, чьего лица Конрад не разглядел: – Старший ты, обязан за малым смотреть, а не отталкивать!

Конрад ощутил, как по его спине пробежали мурашки – не страха, а ярости. Горячей, бесполезной ярости. Его кулаки сжались так, что ногти впились в загрубевшие ладони. Он чувствовал десятки глаз, теперь обращенных на него. Осуждение. Непонимание. Они не знали! Они не видели, что он видел! Они не чувствовали того холодного ужаса, что жил в нем с семи лет! Его губы плотно сжались, сдерживая поток слов, которые рвались наружу: «Он монстр!», «Он их убивает!», «Вы не знаете, что в нем может проснуться!».

Его молчание стало стеной. Высокой, неприступной, сложенной из камня страха и отчаяния. Конрад лишь резко, отрывисто бросил в сторону сжавшегося Габриеля, не глядя на него:

– Ему не место тут. Марш домой, Габриель.

Последние слова прозвучали как приказ солдату. И… как предупреждение. Кому? Брату? Или тем, кто мог подумать приблизиться к нему?

Он видел, как Габриель попятился, спотыкаясь, его худенькие плечики тряслись. Видел, как Ида что-то еще кричала Конраду вслед, тряся кулаком. Но парень уже отвернулся. Его взгляд снова уставился в тень леса у родника, где лежало изуродованное тело Леандры. Туда, где, как он подозревал, начинался их общий ад. А маленькая, сломленная фигурка, бредущая обратно к их холодной коморке, была лишь еще одним камнем на его душе. Камнем, на котором уже трещала ледяная броня. Оставляя трещину, полную боли, страха и одного невыносимого вопроса: Кто он? Защитник? Или тюремщик? Или… нечто большее, что он боялся признать даже в самых темных уголках своей израненной души?

## Глава 2 – Жатва Гнева и Шрамы Памяти

Поле колосилось тяжелым, зрелым зерном – золотое море под низким, серым небом, обещавшим не дождь, а бесконечную хмарь. Воздух гудел от напряжения: скрип телег, лязг кос и серпов, грубые окрики мужиков, сгоняющих женщин, связывающих снопы. Запах стоял густой – пыль, пот, разогретое железо инструментов и сладковато-терпкий дух спелого хлеба. Но для Конрада Гласса этот знакомый аромат урожая был отравлен. Он вдыхал его полной грудью, но легкие наполнялись иным – сладковатой гнилью родника, медной остротой крови и вездесущим холодом страха.

Он работал. Яростно. Слепо. Его лопата вгрызалась в межу с такой силой, что комья земли, тяжелые и влажные, разлетались далеко в сторону, как осколки. Каждый удар – выдох. Выдох ярости, скопившейся с утра. Ярости на труп у родника. На тупое осуждение Иды и мужиков. На свой собственный, предательский рывок прочь от прикосновения Габриеля. На этот проклятый холод в жилах, что не отпускал.

На нее. На тень матери, незримо витавшую над ним, над братом, над всей их проклятой жизнью!..

Физическая боль была благословением. Жжение в мышцах плеч и спины, натертые мозоли на ладонях, даже знакомая ноющая тяжесть в пояснице – все это было осязаемо, реально. Это отвлекало от другого. От кошмара, который не отпускал. Каждый скрип телеги напоминал скрип их старого стола. Каждый окрик мужика – отцовское бормотание, пытавшееся успокоить неукротимое. Каждый вдох пыльного воздуха – тот химический запах, что всегда витал в их доме, въедаясь в стены, в одежду, в саму плоть.

Щелчок.

Конрад вздрогнул, но не остановился. Лопата снова вонзилась в землю. Чафк. Звук был громче. Ближе. Не извне. Изнутри черепа. Он стиснул зубы, усилил натиск. Земля сопротивлялась, как живая. Как плоть.

Не сейчас. Не здесь.

Парень наклонился, чтобы подхватить переполненную корзину срезанных колосьев. Мышцы спины пронзила знакомая боль. Он замер на мгновение, опираясь на лопату. И увидел. На внутренней стороне правого предплечья, чуть ниже локтя, там, где кожа была чуть тоньше, белел тонкий, едва заметный шрам. Старый. Почти забытый. Не от работы. Иной. Неровный, как будто от… разрыва. Напоминание. О том дне. О том, как костяные пальцы матери едва не впились в него, когда он рванул Габриеля прочь. О том, как холод ее прикосновения прожег кожу, оставив этот след и нечто куда более глубокое внутри.

Пальцы сами потянулись к шраму, коснулись его. Кожа была гладкой, но под ней, казалось, пульсировала память. Память о лошадиной голове с мертвыми глазами. О нижнем лице, искаженном гримасой, не то голода, не то безумия. О щелчке зубов, входящих в череп отца.

Конрад резко выпрямился, отдернув руку, как от раскаленного железа. Он потянул воздух, пытаясь прогнать видение. Взгляд, острый и дикий, метнулся по полю, ища отвлечения, якорь в реальности. И нашел. Вдалеке.

Габриель.

Мальчишка копошился у края поля, у тяжелой, груженной снопами телеги. Его тонкая, почти прозрачная в сером свете фигурка казалась жалкой тенью на фоне здоровых мужиков. Он пытался втащить на телегу мешок с зерном – явно для него неподъемный. Мешок был почти с него ростом. Габриель ухватился за него обеими руками, напрягся, его худенькая спина выгнулась под грубой рубашонкой. Он сделал рывок. Мешок сдвинулся на сантиметр и грохнулся обратно на землю, рассыпая горсть золотых зерен.

– Эй, стекляшка! – рявкнул проходивший мимо детина в засаленной робе. – Не рассыпай добро! Ишь, дохляк, ветром качает! Бери меньше или вали отсюда, мешаешь!

Габриель вздрогнул всем телом, как загнанный заяц. Его плечи вжались в шею, голова опустилась. Он не заплакал. Не огрызнулся. Просто замер, покорно принимая грубость, его худые пальцы беспомощно сжали край мешка. В этой безропотности, в этой хрупкости, так явно кричащей о слабости, Конрад вдруг увидел не жалкость, а… маскировку? Играет ли он? Скрывает ли истинную силу? Или эта слабость – лишь признак неутоленного? Он слаб?

Или он просто…голоден?

Сердце Конрада бешено заколотилось, выбивая дробь тревоги прямо в виски. Кровь прилила к лицу, а потом отхлынула, оставив ледяную пустоту. Перед глазами всплыл образ матери. Не целиком. Детали. Тонкие, слишком длинные пальцы, впивающиеся в кусок сырого мяса. Алая влага, стекающая по подбородку нижнего лица. Жадное чавканье.

– Поел ли он сегодня? – этот вопрос застрял в горле колючим, огромным комом, перекрывая дыхание. Не о похлебке. О том. О теплом, живом, кричащем от ужаса.

Треск. Звук был не громкий, но отчетливый в его искаженном восприятии. Как будто под ногами, в земле, закопанная собака грызла кость. Или… кость трещала под зубами.

Воспоминание накатило не волной, а ледяным цунами, смывая поле, мужиков, небо, оставляя только крошечный островок прошлого, залитый тусклым светом масляной лампы.

***

Дом. Скрипучий стол. Тусклый, пляшущий свет чадящего фитиля, отбрасывающий гигантские, уродливые тени на стены. Запахи. Дешевая тушенка с картошкой. И вездесущий, едкий запах чего-то химического – кислоты? Растворителя? – который всегда витал в воздухе, въедаясь в поры, в одежду, в саму память. Запах отцовских безумных опытов.

Мама. Она сидела на полу. Не на стуле. На полу. Ее силуэт был неправильным, деформированным. Две головы. Верхняя – огромная, лошадиная. Мертвые, черные, как смоль, глаза, лишенные блеска, смотрели в пустоту. Иногда тонкая, серая губа нервно дергалась, обнажая мощные, желтоватые зубы. Нижняя голова – человеческая. Или то, что от нее осталось. Лицо было искажено гримасой, в которой смешивалось бессмысленное выражение пустоты и жадная, животная сосредоточенность. Ее руки… не руки. Тонкие, длинные, костлявые конечности, больше похожие на передние лапы хищной птицы, но лишенные перьев, покрытые серой, шелушащейся кожей. Они раздирали кусок сырого мяса. Красные соки стекали по костяным пальцам, капали на грубые половицы, смешивались с грязью. Стекали по подбородку нижнего человеческого лица.

# Примечания

1

Дочь моя… Ты уверена? Этот лес… Он навевает страх… (эльф.)

2

Мама, не бойся! Я не отец! (эльф.)

3

Я сильна! Я разведаю безопасный путь. За наш клан! (эльф.)

4

На удачу, Ария! (эльф.)

5

Я тоже хочу пойти! Смотри, какой я быстрый! (эльф.)

6

Тихо, дети, к Неизведанному Лесу… Тишина! (эльф.)

7

Дух того леса… Покинул это место… (эльф.)

8

Путешествие по нему может быть опасным. Требуется разведчик осмотрительный и… (эльф.)

9

Старейшина Валер! Позвольте мне идти! Я не трусиха! Я знаю об опасностях! (эльф.)

10

Отец… Я хочу стать преемником отца! Я безопасность нашему клану обеспечу! (эльф.)

11

Ступай. Но будь предельно бдительна, дитя Ария (эльф.)

12

Возвращайся быстрее, Ария! Ты расскажешь нам удивительные истории! (эльф.)

13

Я вернусь, обещаю… (эльф.)

14

Церковь – основная и единственная государственная религия человеческой расы, почитающая Всеотца. Её догматы формируют основу законодательства и социальных норм.

15

Ария! Беги! Не ходи сюда! Не ходи… (эльф.)

16

Зверь? (эльф.)

17

Назад! (эльф.)

18

Нет, нет, НЕТ! Я не могу – не как отец! Я обещала вернуться! (эльф.)

19

Нет… Не может быть… Просто ужасный сон… От страха и усталости… (эльф.)

20

Иллюзия… Лес обманывает чувства… (эльф.)

21

Нет! Я не буду как отец! Я не погибну здесь! (эльф.)

22

Здесь было устойчиво… (эльф.)

23

Как?… (эльф.)

24

Глупый сон! Я сильна! (эльф.)

25

Красивые… (эльф.)

26

Мама… Элара… Я обещала… (эльф.)

27

Нет… Не может… (эльф.)

28

Не буду сидеть… Я найду путь. Найду… прежде чем они придут. (эльф.)

29

Я не… Я не делала… (эльф.)

30

Нет! Не моя магия! Лес… Демон… (эльф.)

31

Мама… Солнце… (эльф.)

32

Что это?! (эльф.)

33

Ария! Дочь моя! Зачем ты сюда пришла?! (эльф.)

34

Папа! Я искала тебя! Как… (эльф.)

35

Не время! Слушай! Лес – не лес! Это пасть! Это тюрьма душ! Пещера! Туда! Старая кровь пишет правду! (эльф.)

36

Твое солнце… здесь оно холодное. Но… Идем со мной! Скорее! Прежде чем… (эльф.)

37

Ария… Беги… (эльф.)

38

ЧУДОВИЩЕ! УСЛЫШЬ МЕНЯ! НЕ ТРОНЬ ИХ! ВОЗЬМИ МЕНЯ! ПРОГЛОТИ МЕНЯ! ТОЛЬКО МЕНЯ! (эльф.)

39

Квелльдорф – деревня у родника.

40

Всеотец – верховное божество, бог–создатель человеческой расы.