Ро Фаберже
Победивших нет

Симфония №1

Тишина…

Он с трудом разлепил склеенные веки, но светлее не стало. Тишина и темнота.

Он не знал, где он, не понимал, что происходит. Последнее, что он помнил, – это как они отмечали в баре его освобождение. Он и ещё пара человек, всего несколько, оставшихся его друзьями даже после того, как он убил эту тварь, решившую его обмануть. Оставшихся даже после того, как он отсидел – гораздо, гораздо меньше, чем он заслуживал, говорили те, кто отвернулся от него, но говорили не в лицо, а за спиной. Они боялись его, и правильно. Он мог бы убить и любого из них. Он бы сделал это снова. Потому что ему понравилось.

Однако ему совсем не нравилось то, что происходило сейчас. Острая боль пронзила руки. В чём дело? Через несколько секунд он понимает. Он находится в подвешенном состоянии. Его руки скованы и к чему-то привязаны. Как такое могло произойти? Он начинает раскачиваться, судорожно пытается освободиться, и в этот момент резко включается свет. Яркая вспышка, и он снова на некоторое время ослеплён. Пока глаза вновь пытаются открыться, он наконец начинает чувствовать холод. Правда, ещё не осознаёт, что к чему.

Теперь, когда помещение залито голубоватым люминесцентным светом, он может осмотреться. По телу бегут мурашки – вокруг него большие, замёрзшие и невероятно мёртвые туши, подвешенные на крюках. И он – один из них.

– Господи!

Он всего в метре от пола, но это никак не помогает ему освободиться. Помещение окутано клубами холодного воздуха, и сквозь них просвечивается что-то яркое, блестящее, не похожее на обледеневшие туши. Он различает подвешенный над ним золотой квадратный конверт. Поворачивается – боль пронзает теперь и шею. С трудом закидывает голову наверх – так и есть, руки в кандалах, обмотаны цепью, а цепь крепится к массивной железной перекладине. Сам он абсолютно гол. И, как бы неприятно ни было ему это признавать, – беззащитен. Беспомощен. Он пытается размять шею и как-то встряхнуться, но тут же прекращает эти попытки – от холода любое движение замёрзшего тела превращается в пытку. Он один, в огромной морозилке с животными тушами, крюками, золотым конвертом и полным непониманием происходящего.

Холод ощущается всё сильнее, у него начинают слезиться глаза, руки совсем затекли и непрестанно болят. В отличие от рук, ноги его свободны, и как бы ни было больно, он понимает: единственный шанс не замёрзнуть здесь насмерть, пока он пытается освободиться, – это движение. Несколько минут он яростно раскачивается, махает ногами, изворачивается, но никакого результата это не приносит. Крюки вокруг безмолвно усмехаются. Ни до одного из них ему не дотянуться. Туши слегка покачиваются от его усилий.

– Помогите! – кричит он наконец, и сам поражается жалобности своего голоса. Кто бы мог подумать.

– На помощь! Помогите! Эй! Есть тут кто-нибудь?!

Это ведь какой-то завод. Хладокомбинат. Мясоперерабатывающий комбинат, наверняка. Должен же здесь кто-то работать? Кто-то должен его услышать. Обязан!

Он кричит так, словно от этого зависит его жизнь, – потому что так и есть. Кричит долго, громко, призывно, отчаянно, угрожающе, умоляюще. Голос старается помочь, прилежно вырывается наружу, просачивается между крюками и тушами, но всё равно замерзает, испуганно и обиженно съёживается на морозе, и через какое-то время почти совсем исчезает.

Всхлипывая и отчаянно извиваясь, он пытается сначала оборвать цепь, затем как-то на ней подтянуться, затем снова раскачивается… Тщетно. Из горла вырывается горестный хрип вперемешку с рыданиями, которые ещё не душат его, но до этого недалеко. Его начинает бить дрожь, ступни сводит, ломота во всём теле мешает думать. Зубы сводит, холод становится невыносимым.

– Пожалуйста! Не убивайте меня! – вновь кричит он, вертя по сторонам головой. – Пожалуйста! Пожа…

На деле это лишь невнятные стоны, срывающиеся с посиневших губ.

Спасение теперь только в одном – в этом золотом нимбе, конверте, что висит над ним. Если очень постараться, он сможет снять его с крючка – или на чём он там держится. Тот, кто затащил его сюда и сделал с ним это, явно позаботился, чтобы он смог даже в таком состоянии достать конверт. Может быть, там ключ? Почему он раньше об этом не подумал? Почему, вместо того, чтобы схватить и разорвать этот блестящий конверт, он бесконечно долго пытался освободиться всеми доступными ему способами?

Да потому что этот маньяк, кем бы он ни был, хотел, чтобы он занялся конвертом. Иначе бы тот не был таким отвратительно золотым. А он не привык плясать под чью-то дудку. Даже в такой ситуации. Он – не грёбаная марионетка.

Конечно, нет.

Почти потерявшие чувствительность пальцы порхают над головой, пытаясь схватить конверт. Нет, не марионетка. Просто жертва. Ему до него не дотянуться. Никак. Слишком неудобно.

Нет, достал. Боже, достал. Теперь главное не уронить. Он запрокидывает голову наверх, не обращая внимания на боль, и смотрит, как пальцы, ничего не чувствуя, разрывают конверт. Никакого ключа в нём нет. Только письмо.

«Ключа в нём нет, и ты замёрзнешь здесь насмерть. Очень, очень скоро», – угольком мечется по замерзающему сознанию, мешает сосредоточиться. Он раскрывает сложенный вдвое листок. Буквы, напечатанные на машинке, смотрят на него, а он смотрит на них, но это ничего не даёт. Зрение у него отменное, но смысл просто не желает проявляться.

Зато в голове проявляется достаточно отчётливо: «Ты замёрзнешь насмерть. Эта комната станет твоей могилой. Ты умрёшь здесь». И ещё: «Читай, сука. Читай. Только это тебя спасёт. Соберись и прочти это сраное письмо!»

И он читает.

Твоё время, первый.

Тебе выпала честь стать моей первой симфонией – можешь не благодарить. Ты достаточно насладился, убивая свою подружку? Наверняка. Но удовольствие обошлось тебе слишком дёшево. Чаши весов не уравновешены. Знаешь, что ценнее всего? Гармония. Всего одна фальшивая нота в произведении, и оно испорчено. Ты – эта фальшивая нота, лишняя деталь общества, ненужная и нарушающая всю гармонию. Не заслуживающая играть в оркестре жизни. Единственный шанс для тебя сыграть свою партию достойно – умереть.

Поздравляю, ты получил этот шанс.

Что? Что всё это значит?

Уже не так важно. Важно лишь то, что он умрёт. Умрёт здесь.

Руки, спина и живот совсем онемели. Скоро онемеют и ноги, потому что у него больше нет сил ими размахивать. Он не знает, сколько здесь градусов, уже не думает об этом. Лицо начинает покалывать. По нему текут слезы, оставляя холодные следы, которые почти сразу замерзают.

Он пытается успокоиться, сделать глубокий вдох, но не может – с трудом даётся даже обычное дыхание. Сердце существует где-то отдельно от него, он даже не может понять, бьётся ли оно вообще.

Он чувствует, что смертельно устал. Ему хочется закрыть глаза, но он боится, что уже никогда их не откроет. Он изо всех сил таращится в пол, потому что поднять голову и посмотреть куда-нибудь ещё он не может. Теперь он даже дышать не может – настолько мучительно вдыхать в себя этот ледяной воздух. Пальцы, всё ещё держащие письмо и конверт, почти смёрзшиеся с ними, разжимаются. Падая, конверт царапает его лицо своим острым уголком, он дёргается, и во всё тело вонзаются тысячи иголок.

Конверт с письмом пикируют на стерильной белизны кафель, и одновременно с этим холод окончательно завладевает его сердцем.

Симфония №2

Это из-за того, что он сделал. Он точно знал это. Никакой другой причины для происходящего быть не могло. Никакой другой причины для того, чтобы его туго стягивали грязные кожаные ремни. В собственной кровати, среди белого дня! Никакой другой причины для того, чтобы он выбился из сил, пытаясь звать на помощь склеенным ртом, ощущая запах и вкус клея глубоко в глотке.

Он чувствовал, что так легко не отделается. Они с адвокатом убедили всех, что это был несчастный случай, но он-то знал правду – сидеть бы ему пожизненно за то, что он сделал. Хорошо, у бедняги не было родственников, иначе те бы не отстали от него так просто, наверняка бы преследовали и добивались правосудия.

Или всё-таки были?

Очень туго. Может, если бы он не жировал так на холестериновом фастфуде и глазированных сырках, сейчас было бы не так больно. Ремни врезались в кожу, как ножи, держали крепко, не давали освободиться. Повернуться. Вырваться. Клей тоже был крепким. Наверное, супер-момент, подумал он, и истерично захихикал. Ну, должен был, но звуки, танцующие где-то во рту и никак не могущие выползти наружу, на истеричное хихиканье были не так уж и похожи.

Если будет слишком паниковать, задохнётся. Хронический насморк сейчас был как никогда некстати. Он скосил глаза на вздутый, перетянутый ремнями живот. Квадратный конверт золотого цвета поднимался и опускался вместе с брюхом и явно лежал на нём не просто так. Руки, вытянутые вдоль тела, ощущали контраст между мягким покрывалом и давлением ремней. Одна ощущала чуть меньше. Левая рука была перетянута немного слабее, чем правая. Недостаточно, чтобы освободиться, но до конверта дотянуться он сможет.

Что это? На ладони засохла кровь. Присмотревшись, он увидел, что она иссечена четырьмя порезами. Два параллельных перпендикулярно пересекали ещё два таких же. Решётка? Это намёк на то, что он должен быть за решёткой? Да точно, это какой-то родственник того ублюдка.

Но он знал, что у него их не было.

Меченой рукой он вскрыл конверт и вытащил из него письмо. Бумага необычная на ощупь. Такой он ещё не встречал.

Текст ему не понравился. Если это и правда последнее, что он прочитает в своей жизни, это слишком несправедливо. Почему какой-то психопат решает его судьбу?!

Хотя ему ли говорить о справедливости.

Твоё время, второй.

Моя вторая симфония. Тоже несовершенная, но для совершенства нужна практика. Благо её у меня будет достаточно – таких, как ты, полным-полно. Ловко вы всё обставили со своим адвокатишкой, ловко ускользнули от логичной развязки. Но тем лучше – теперь твой финальный аккорд зазвучит ещё гармоничнее. Тебе удалось попасть в тональность. Твоя последняя партия в оркестре жизни будет длинной, так что ты успеешь насладиться ею, прочувствовать, как прекрасно отсутствие фальши.

Как прекрасно, когда все на своих местах.

Длинной? Похоже на то. Если уж на то пошло, лучше бы он убил его сразу. Быстро.

Он уставился в потолок. Сил совсем не осталось. Сколько он ни пытался освободиться, сколько ни пытался кричать, всё было бесполезно. Конечно, он отдохнёт и продолжит, он не сдастся так просто. Только почему он не слишком-то удивлён? Подсознательно ждал чего-то подобного? Расплаты. Может, стоило тогда сесть в тюрьму. Может, не лежал бы сейчас в луже собственной мочи, истекая соплями и слезами.

Вечно визжащая по любому поводу соседка уехала вслед за остальными, у всех отпуска, мать их, и затяжные, так что его ещё долго не найдут. Скорее всего, найдут, когда уже будет поздно. Если каким-то чудом нос не забьётся соплями и он не задохнётся, что в его положении весьма маловероятно, он умрёт от обезвоживания.

Это как минимум.

Симфония №3

Басы отдавались по земле. Туц-туц-туц. Он полз на локтях, ничего не видя от боли, оставляя за собой широкий кровавый след, размазывая его по липкой земле. Туц-туц-туц. Песня закончилась. Толпа взревела восторгом, дикой одержимостью, неистовством. Началась другая песня. Туц-туц, туц, туц-туц. Пот заливал глаза. Он же именно поэтому перестал различать дорогу? Ещё вчера у него было всё нормально. Без особых проблем подцепил ту дамочку в синем платье. Или в зелёном? Чёрт, да какая разница? Он же сейчас отключится, истечёт здесь кровью и сдохнет, как дворняга, так почему он думает о её платье?

Наверное, чтобы как раз не отключиться.

После дамочки был провал. А потом – холод земли под задницей и какое-то напряжение внизу живота. Напряжение стало болезненным, а уровень адреналина в крови подскочил, когда он опустил глаза на свой пах. Вернее, туда, где он должен быть – он, а не какая-то тяжеленная металлическая штуковина, отдающаяся острой резью ниже пояса, сковывающая его до середины бедра. Средневековье, мелькнуло у него в голове. Громоздкая штуковина и правда смахивала на какой-нибудь средневековый пояс верности. Вокруг были ночь, земля, песок и какой-то далёкий шум. И ещё метрах в двух от него лежал золотой конверт. Пресса уже про них распиналась. Но он никого не убивал.

Он поднялся на ноги, стиснув зубы от боли. Вцепившись руками в устройство, попытался его снять или хотя бы понять, как это можно было бы сделать, но ничего не вышло. Огляделся – ни души. Похоже, он на дне заброшенного карьера. Издалека доносились шумные смешанные звуки, очевидно, бывшие музыкой. Ночной рейв? Рок-концерт? Он закричал, оглушительно громко и пронзительно, но вряд ли кто-то это заметил. Поразительно, не так далеко от него толпы людей, скандирующих под агрессивную музыку, он может их слышать, но им нет до него никакого дела. Он покричал ещё. Похоже, его не слышали. Надо выбраться из карьера.

Надо прочесть письмо.

Он сделал два шага, успел удивиться, поморщиться, вскрикнуть, упасть на колени и только потом – испугаться. Пах словно прожгли калёным железом. В бёдра впилось что-то острое. Похожее на иглы. По ногам потекла кровь.

До конверта было не дотянуться. Он со стоном поднялся, замер, прислушиваясь к устройству, боли и ощущениям, подождал. Сделал маленький шажок. На этот раз вопль был гораздо громче, от души, из самых её глубин. Ноги его подкосились, голова опустилась на землю прямо около конверта. На золотом квадрате расплывались капли крови. Его крови. Каждый шаг приводил устройство в действие, и если бы он понял это раньше, может быть, сохранил бы своё достоинство. Может быть, не извивался бы сейчас на дне карьера, захлёбываясь криками, непроизвольно вцепившись скрюченными пальцами в орудие его пытки.

И, вероятно, убийства.

Ночное небо было усеяно яркими звёздами. Это точно где-то за чертой города, иначе смог заслонил бы их. Он понятия не имел, где он, как он сюда попал, как долго он ещё протянет, что ещё может сделать эта штуковина (продолжит впиваться ему в бедренную артерию? начнёт скручивание? расплющивание? боже, нельзя об этом думать). Что делать ему. Он лежал на спине, хватая ртом воздух, и белое, как и луна над его головой, лицо контрастировало с тёмной лужей крови вокруг него.

Осторожно, стараясь не шевелить проклятое устройство, он нащупал конверт, вскрыл его и поднёс письмо к глазам. Слишком темно. В этом адском механизме установлен датчик движения или какая-то подобная дрянь, но у него нет другого выбора. Придётся повернуться. Резкая боль, стон, проклятия, ругань, и вот лунный свет достигает поверхности бумаги, высвечивая на ней тёмные печатные буквы.

Твоё время, третий.

Насильник, выпущенный досрочно за хорошее поведение. Подумать только! Ты никого не насиловал в тюрьме – вот что теперь называется хорошим поведением? В любом случае, теперь ты точно будешь вести себя хорошо, если выживешь. В чём я, по правде говоря, сомневаюсь. Ты истечёшь кровью и умрёшь здесь, в грязи и одиночестве, и никто не придёт тебе на помощь – так же, как и твоим жертвам. Пора поменяться с ними ролями. Такова моя третья симфония. И твоя последняя партия. И как бы громко ты ни кричал, от фальши в ней ты не избавишься.

Но я тебе помогу.

– Сука! – выкрикнул он. Щёки обожгло какой-то кислотой, и он не сразу понял, что это слёзы.

Кричать действительно бессмысленно. Надо выбраться из карьера. Как это сделать, когда ты не можешь идти и твои причиндалы раскурочивает машина-убийца, он не имел ни малейшего понятия. Собрав все силы, что у него остались, он поклялся найти этого психопата и лично оторвать ему яйца. Своими руками. И потом много чего ещё сделать. Злость открыла в нём второе дыхание, и он пополз. Метр удачно, второй – не очень, и на этот раз в устройстве что-то щёлкнуло. Он замер. Толпа затихла.

Потом взорвалась воплями, от неожиданности он дёрнулся, щелчки возобновились, и его вопли добавились к их. Боль изменилась. Стала ослепительной. Это что, действительно устройство для оскопления? Такое вообще возможно? Он решил, что умрёт от болевого шока, настолько пронзительным было действие этих щелчков, решил, что там уже ничего не осталось, одно кровавое месиво, по крайней мере, именно так ему казалось. Решил, что хуже уже не будет.

Через две минуты он всё ещё был жив и в сознании. Чёрт, его не так-то просто сломить! Он рано сдался. Если он продолжит ползти, эта штука прикончит его. Если останется здесь, умрёт от потери крови, это он уже понял, глядя на землю, свои штаны и главное – чувствуя, как организм легчает. Сколько в нём, пять литров? Уже меньше. Он покричал ещё, но уже бесцельно, скорее, для успокоения. Надо выбраться. Потом его услышат, увидят, найдут, спасут. Пусть даже они далеко, всё равно, здесь, внизу, у него нет шансов. А там – будут. Может быть, ему удастся доползти, не приводя больше эту адскую машину в действие.

Он прополз половину пути. Ещё столько же, и он выберется на поверхность. Он сможет. Локти стёрлись, подтаскивая его тело, волоча его по земле. Лицо онемело. Сердце в панике билось, качая кровь усиленнее, чем было нужно, ускоряя её побег из тела. Бросало то в холод, то в жар. Ещё немного. Туц-туц, туц, туц-туц.

Ещё чуть-чуть.

Туц, щёлк, щёлк, щёлк.

Защёлкало в такт, в ритм с далёкой музыкой, защёлкало – и уже не прекращалось.

1

Серийный убийца, прозванный журналистами Дирижёром, продолжал список своих жертв. Адель была назначена главным следователем по этому делу, и она всеми силами пыталась оправдать это назначение, пыталась найти разгадку, спасти ещё чью-то жизнь. Пыталась, но всё ещё безрезультатно.

– Чёртов псих! – стукнул кулаком по столу Матвеев, в очередной раз перечитав письмо новой жертве. – Ублюдок! Я бы ему собственными руками шею свернул!

– Марк.

– Что? Что, Адель?! Этому маньяку нравится развлекаться со своими жертвами и с нами, его безнаказанность меня с ума сводит! Почему мы до сих пор его не поймали? Мы-то? Я не позволю этому психу ещё кого-нибудь убить. Я лично его убью, только бы найти этого больного подонка побыстрее!

– Он не просто убивает, Марк, – Адель устало опустилась на стул. – Все его жертвы имели какой-то грех, преступление за спиной. Фактически он не обычный убийца…

– Ты себя слышишь, Адель?! Не убийца? Господи!

– Я лишь хочу сказать…

– Он просто больной извращенец!

– Возомнивший себя судьёй. Дирижёром человеческих жизней. Взявший на себя ответственность судить людей за их поступки. Позволивший себе отнимать у них жизнь. Я знаю, Марк. Я не оправдываю его! Лишь подчёркиваю, что он не просто убийца, здесь совершенно другое дело, именно поэтому мы не можем пока его вычислить, именно поэтому у нас опять новая жертва…

– И именно поэтому дело ведёшь ты, Адель. Ты найдёшь его. Мы найдём.

Адель лишь вздохнула.

– Конечно, только мне хочется одного – чтобы это произошло побыстрее. Но пока ни одно из моих предположений не подтвердилось.

– Из моих тоже. Уже три жертвы. И останавливаться он не собирается.

– Да, это точно. Хочет очистить этот мир от греха…

– Мир станет лучше, только если этот урод получит по заслугам.

– Получит. Для этого мы и работаем.

– Ты сегодня ночью опять в отделе?

– Нет, больше не могу. Я забрала копии материалов домой, буду работать там.

– Все?

– Все. Нельзя упустить ни малейшей зацепки. Она обязательно должна найтись.

– Я сегодня дежурю, может, тоже что-нибудь найду, ведь у нас теперь на одну жертву больше… Он должен допустить промах. Должно быть хоть что-то.

– Да, Марк.

Вечером Адель, забрав копии материалов по новой жертве, вышла из отдела и села в машину. Она тщетно пыталась завести её минут пять – как назло, железяка и не думала начинать работать. Пешком идти было долго и холодно – осенняя промозглость пробирала до костей. Марк не мог покинуть дежурство, чтобы подвезти её, а остальных просить не хотелось. Адель решила доехать на автобусе, вышла из машины, со злостью хлопнула дверью и столкнулась лицом к лицу с коллегой, Максимом Холиным.

– Макс, – невольно вырвалось у вздрогнувшей Адели.

– Проблемы с машиной? Давай подвезу, Тигранова, – Холин дружелюбно улыбнулся.

Адель замялась. Максим не вызывал у неё неприязни, но что-то в нём было не так. Марк обсуждать Холина резко отказался. Заревновал, что ли? Сначала она не доверяла ему, потом, проработав с ним какое-то время, поняла, что объяснить причину своего недоверия не может. Просто с Холиным действительно что-то было не так. Так она считала, но в этом она была одинока. Ни у кого больше нареканий ни к его работе, ни к нему самому не было. Наверное, они просто были слишком разными. В любом случае, свои чувства она старалась скрывать, и надеялась, что у неё это получается.

– Ну так что?

С одной стороны, ей не очень хотелось ехать в машине с Холиным, о чём-то с ним говорить и вообще обременять его. С другой стороны, на машине она доедет гораздо быстрее, чем на том же автобусе, а ей так не терпелось продолжить изучение материалов, тем более, что нужно было сопоставить сегодняшние новые с уже имеющимися… Страсть к работе победила.

– М-м-м, тебя это не слишком затруднит?

– Вовсе нет, мы же коллеги, должны помогать друг другу! – в голосе Максима послышалась издёвка, но Адель слишком устала, чтобы услышать её.

– Хорошо, спасибо.

– Помочь? – Холин потянулся к пакетам в руках Тиграновой. По-видимому, его желание было вызвано тем, что, помимо пакетов, Адель держала сумку, ключи от машины и мобильник, что затрудняло её посадку в автомобиль.

– Нет-нет, – поспешно ответила Адель, – всё в порядке.

Материалы она не даст в руки никому. Ни-ко-му. Они целиком и полностью должны принадлежать ей. Если хоть что-то пропадёт – картина не будет полной. А именно это ей и нужно – полная картина.

– Ладно, тогда садись.

Адель объяснила, как проехать к её дому, и они отъехали. Пару минут помолчав, Холин спросил:

– Ещё одна жертва Дирижёра, да?

– Да, – вздохнула Адель.

– Есть какие-нибудь зацепки?

– Будут, – с уверенностью ответила она, веря в собственную правоту.

– А я вот что подумал… Вам с Марком помощь не нужна?

«Нет!» – мысленно крикнула Адель, но потом задумалась. Действительно, пока это дело ведёт она, Марк ей помогает. Три жертвы. Если она не найдёт разгадку, если появятся новые жертвы, то им и правда понадобится помощь… Хотя она предпочла бы, чтобы к ним присоединился Белов, а не Холин.

– Я надеюсь, что мы скоро найдём Дирижёра, – неопределённо ответила Адель. – Но если убийства продолжатся, думаю, что на это дело бросят весь отдел, – добавила она, нажимая на слово «весь».

– Да, возможно. Весёлое времечко, а? То ничего, то – бац! И в городе обнаруживается маньяк. Да ещё такой… экстравагантный. Не было печали… – покачал головой Максим.

– Угу. Сейчас направо.

– Я помню, Тигранова, – кивнул Холин. – У меня очень хорошая память.

И действительно, он довёз Адель домой без её повторных подсказок.

– Спасибо.

– Обращайся. И желаю найти что-нибудь стоящее, – кивнул Максим на пакеты.

Догадался. Чёрт, да какая разница?

– Я тоже этого желаю, – невесело усмехнулась Адель.

На том они и расстались.

«От передозировки кофеина ведь не умирают, правда?» – думала Адель, не смыкавшая глаз почти три дня, через несколько недель то же, что и до этого. Может, и не умирают, но желудок, осатаневший от количества вливаемого в него кофе, зачастую натощак, бунтовал. Особенно его возмущало то, что Адель не обращала на него ни малейшего внимания. Только закидывала в него какие-то таблетки. Запивая их, конечно же, кофе.

Документ к документу, схемы, тексты писем, даты совершения преступлений, точное время смерти, полные, насколько это возможно, биографии жертв, фотографии… разные ракурсы, разный масштаб… чёртовы знаки на ладонях, чёртово «моя симфония», районы проживания жертв, их общие знакомые, которых пока так и не удалось выявить, показания обнаруживших тела, опять записи, записи, записи… в голове Адели всё, абсолютно всё перемешалось. При этом ничего существенно нового так и не удалось найти. Ни в письмах, ни на фото с мест преступлений, ни в биографиях погибших… Марк тоже ничего нового не нашёл.

Либо она абсолютно слепа, либо он слишком хорош. Лучше, чем она. Проклятье. Уже почти бездумно пролистав ещё одну папку, Адель не выдержала и заснула в ворохе бумаг и фотографий. Разбудил её звонок телефона.

– М-м-м, – промычала она спросонья. – Тигранова.

На том конце провода что-то взволнованно сказали. Сон как рукой сняло.

– Четвёртая, – прошептала Адель.

Страх, мгновенно сковавший внутренности, почти сразу вспыхнул и уступил место ярости, обжигающей и поднимающейся до самого горла.

2

Марк приехал на место преступления позже Адели. На той лица не было.

– Адель…

– Там, – махнула она рукой и отвернулась.

Жертва была привязана к металлическому шесту посередине помещения. Колючая проволока обматывала всё тело, впиваясь в него острыми шипами. Из ран текла кровь. Шест был разделён на несколько равномерных отрезков, каждый из которых поворачивался и затягивал прилежащий к нему участок проволоки. Когда повернулся верхний отрезок, у шеи и головы, колючая проволока прорезала сонную артерию и стянула лицо. В руке у женщины – а на этот раз жертвой стала именно женщина – было стиснуто письмо. Конверт валялся на полу. Кровь стекала по плечам и предплечьям, обагряя раритетную бумагу и с неё капая на пол.

Марк охнул. Письмо осторожно высвободили из пальцев женщины и отдали Адели. Та прочитала, покачала головой, протянула его Марку. Матвеев натянул перчатки и вчитался в письмо.

Твоё время, четвёртая.

Ты достаточно молода, но уже успела разрушить не только свою жизнь, но и жизнь своих близких. Твой хронический алкоголизм разбил вдребезги твою семью, ты лишена родительских прав, твои родные страдают по твоей вине, но тебе на всё это наплевать. Из целостной личности ты превратилась в жалкие осколки, не способные отражать ничего, кроме твоей навязчивой потребности и твоей фальши.

Тебе повезло. Сегодня ты сможешь избавиться и от неё, и от своего порока. Твоя последняя партия в оркестре жизни будет болезненной, но через спасительные раны ты сможешь снова стать единым целым. Снова обрести гармонию.

Можешь не благодарить.

Всё место преступления тщательно обфотографировали, тело женщины начали освобождать.

– У неё во рту был кляп, – к Марку подошёл Белов, которого с четвёртой жертвой назначили вторым помощником Тиграновой. – Она даже покричать толком не могла перед смертью.

Матвеев промолчал.

– Что скажете? – подошла к ним Адель, закончившая письменное описание места преступления и немного пришедшая в себя.

– Да что тут скажешь…

– Ладонь рассечена?

– Да, – ответил Белов, – так же, как и в прошлые разы. Всё сфотографировали.

– Хорошо. То есть, ничего хорошего, конечно… Существенных видимых улик нет, результаты всяческих анализов придут завтра. Нам надо вернуться в отдел.

Матвеев, Тигранова и Белов ещё раз осмотрели место преступления, затем уехали.

– Итак. У нас было три жертвы, и ни одной зацепки. Вы до сих пор ничего не смогли найти, до сих пор не смогли сузить круг подозреваемых, до сих пор позволяете водить себя за нос! Теперь у нас появилась четвёртая жертва. Вы только вдумайтесь – четвёртая! Дай-то бог, чтобы завтрашние результаты не оказались такими же бесполезными, как прошлые. Тигранова, ищите! Ищите лучше, чёрт возьми! Эти преступления обязаны быть раскрыты до следующей жертвы! – начальник отдела стянул с себя галстук и отшвырнул его на стул.

– Я… Мы понимаем. Мы не допустим следующей жертвы…

– В прошлый раз я слышал те же слова! Вы практически не сдвинулись с места!

– Это правда. – Адель ненавидела оправдываться и никогда этого не делала. Ну, пожалуй, только прямо сейчас. – Но он не оставляет никаких улик! У нас пока нет чего-то, что помогло бы сузить поиск! К тому же непонятно, как он выбирает жертв, не следуя никакому принципу… – Адель знала, что начальник прав, и знала она это слишком хорошо. Но просто стоять и молчать она не могла.

– Или же вы до сих пор не увидели этот принцип, – начальственный тон зазвучал жёстко и обвинительно. – Сколько ещё убитых вам нужно, чтобы разобраться с этим делом? Сколько ещё невинных людей должно поплатиться за вашу нерасторопность?!

– Не такие уж они и невинные, – подал голос Белов. – Хотя, надо признать, четвёртая жертва отличается от предыдущих. Сначала это были убийцы, потом насильник. Теперь же – официального преступления жертва не совершала, она наказывалась только за свой порок. Жертвы отличаются не только полом, но и совершенным грехом…

– Это всё очень любопытно, но времени у нас совершенно нет. Все теории и догадки должны проверяться немедленно. Да вы и сами это прекрасно понимаете! Продолжайте работать. И, чёрт возьми, без подозреваемых не возвращайтесь!

Следователи покинули кабинет начальника и вышли на улицу. Стоя у входа в отдел, они продолжали обсуждать дело.

– Да, интересно, почему он выбрал именно эту жертву? Первая испытанная женщина, да ещё и не преступница. Что подтолкнуло его сделать такой выбор? – Тигранова закурила.

– Адель, ты же не куришь… – расстроенно отреагировал Марк.

– Уже курю, – отрезала Адель.

– Тогда и я, блин, курю! Может, и ты с нами? – обратился он к Белову, протягивая ему тиграновскую пачку сигарет.

– Нет, спасибо, ребята, но я воздержусь, – улыбнулся Белов, но улыбнулся как-то невесело.

– Так что там с выбором жертвы? – Матвеев с наслаждением выдохнул сигаретный дым. Да, давненько он не курил… Сначала бросил, потом сама же Адель была против… Но теперь это и вправду немного успокаивает.

– Конечно, первое, что просится на ум, это то, что Дирижёр – кто-то из её родных. Кому она сломала жизнь, кого заставила страдать. Таким образом он решил её наказать или отомстить ей. И это «можешь не благодарить» – это может быть что-то личное. Но не обязательно. Второй вариант – это вообще не Дирижёр, – Адель стряхнула пепел с сигареты, – а кто-то, кто решил под него подделаться, убрать ненужного человека и остаться безнаказанным, свалив всё на Дирижёра. В этом случае всё становится ещё хуже – нам придётся искать уже двух преступников, к тому же этот второй Дирижёр тоже не промах, устроить такую «симфонию» дилетант не смог бы… Но подтвердить или отвергнуть эту версию мы сможем, только когда получим и тщательно изучим все фотографии и результаты анализов с места преступления. Потому что при осмотре ничего отличительного обнаружено не было. Когда, кстати, будут фотографии?

– Скоро, – отозвался Белов и посмотрел на часы. – Мне позвонят, когда можно будет их забрать.

– Хорошо, – кивнула Адель, закуривая новую сигарету и протягивая Марку вторую. – Ну и третья версия – это всё тот же Дирижёр. При этом он либо просто переключился на женщин и меньшие грехи, либо знал её – а это уже превращается в первую версию, либо тут вообще какой-то иной принцип, который мы и вправду пока не видим.

– А что, если ему подкинули эту идею? – добавил Матвеев. – Так сказать, заказное убийство. Некто каким-то образом связался с ним, рассказал свою душещипательную историю, и Дирижёр решил, что жертву можно счесть подходящей.

– Господи, Марк… Нам только такого не хватало. В любом случае, перво-наперво надо всё тщательно изучить, и основная задача – прошерстить хорошенько всех её близких и знакомых. Насколько я понимаю, это первая жертва, у которой имеются родственники, с которыми можно будет нормально поговорить. Первые три жертвы жили одни, родственников не имели, друзей практически тоже. Так что тут у нас есть надежда найти хоть что-то.

Вскоре Адель получила долгожданные фотографии. Все трое долго их изучали, сравнивали с предыдущими и выискивали что-то новое, но впустую.

– Конечно, я ещё заберу их и тщательно проверю всё с самого начала, но пока надо признать, результата нет, – вздохнула Тигранова. Её надежды не оправдались. – Высеченный знак на ладони идентичный, никаких отличительных особенностей на теле жертвы, как и на самом месте преступления, нет, фактически это место преступления ничем не отличается от предыдущих: такая же чистая работа. Всё идентично. Отличается только сама жертва – на это и сделаем упор.

На следующий день она разговаривала с Беловым. Он был младше её на семь лет, но она считала, что он далеко пойдёт. Иногда он мог выдать какую-нибудь глупость, но такое случалось всё реже. Он твёрдо верил, что Тигранова раскроет это дело, чем только раздражал её. И подстёгивал тоже. Она знала, он хочет помочь. Хоть как. Да только им с Матвеевым до сих пор не удалось понять, с какой стороны им требуется помощь.

– Неужели проклятые конверты вообще ничего не дали? – Белов осторожно прикрыл за собой дверь в курилку.

– Это обычные конверты. Просто покрашены под золотой металлик, чем сейчас никого не удивить. Их не отследить. Продаются в каждом втором канцелярском, – пожала плечами Адель.

– А… какую-нибудь подозрительную оптовую закупку?

– Подозрительную? Сколько конвертов покажется тебе подозрительными? Сто? Пятьсот? Думаешь, он планирует убить ещё пятьсот человек? Да даже если так, это всего лишь конверты. Если бы он закупал что-то более угрожающее, было бы легче. Но мы всё проверили, если хочешь быть спокойным. Никаких подозрительных оптовых закупок симпатичных конвертиков.

– Извини. Я просто пытаюсь думать. Хоть что-то найти. Что-то, что мы могли пропустить.

– Ты имеешь в виду, то, что я могла пропустить? – Адель выдохнула сигаретный дым. – Буду рада, если найдёшь. Иначе я в тупике.

– Извини.

– Перестань извиняться.

– Ладно. А сами письма? Пока в работе?

– Всё ещё да… И это жутко раздражает.

Бумага, на которой печатались дирижёрские манифесты-симфонии, пока была их единственной зацепкой. Оказалось, что такую бумагу не выпускают с 1975 года – то есть это почти антиквариат и точно раритет. Более того, потом выяснилось, что и машинка, которая бы могла печатать по такой бумаге, не прорывая её, тоже должна быть особенной. Причём целиком. Лента, каретка и щадящий бумагопроводящий механизм должны были вместе действовать так, чтобы рычажки с литерами ударяли по ленте достаточно сильно, отпечатывая букву на такой старой и хрупкой бумаге, но так, чтобы не повредить её. Им удалось выяснить, что, скорее всего, такая машинка собрана вручную из элементов от разных экземпляров – подобраны наиболее подходящие и щадящие части, воплощённые затем в единое целое. Произведение искусства, сказали им, и всё бы ничего, если бы на этом произведении искусства маньяк-психопат не печатал своим жертвам предсмертные письма и если бы эту машинку удалось отследить. Сейчас велась работа с антикварными форумами и сообществами любителей печатных машинок в интернете (может быть, маньяк – один из таких любителей, но, скорее всего, он просто не может отказать себе в утончённой зрелищности своего ритуала, но при этом не хочет попасться). Они надеялись, что всё-таки смогут разобраться с этой проблемой.

Символ, который Дирижёр высекал на ладонях своих жертв, тоже особенной зацепкой не был. Выглядел он как решётка, что наталкивало на мысль о правосудии и возмездии, особенно учитывая, что первые три жертвы так или иначе ускользнули от полноценного правосудия и должны были бы гнить за решёткой. Но вот про Софию Солнцеву такого сказать было нельзя. Может быть, это один из элементов его безумной дирижёрской игры – может быть, это не просто решётка, а знак «диез». Если бы он его вытатуировывал, было бы, наверное, полегче. Адель поймала себя на мысли «если бы…» уже второй раз за день, и ей это не понравилось. Её работа – использовать то, что они имеют, а не мечтать о дополнительных подсказках.

Если в первые разы он ещё словно бы нащупывал почву, осваивался, не спешил – убийства в морозильнике и в квартире жертвы были мучительными, не быстрыми, но и не кровавыми, не с такими ухищрениями, какие пошли дальше, – то места убийств насильника и алкоголички были залиты кровью, и орудия убийства – и пыток перед убийством – содержали в себе явную инженерную мысль. И явный посыл – «я только тренировался, я могу большее и сделаю большее». О своих намерениях Дирижёр заявил ещё в манифесте для второй жертвы. Если первые две «симфонии» чисто в техническом плане можно было оценить на двоечку, максимум троечку, то тиски насильника – это уже твёрдая четвёрка, а убийство Софии тянет на пятёрку. Какие же чудеса жестокости, сплетённые с инженерной мыслью и желанием удивить и запугать их всех, ждут их дальше? Он вошёл во вкус. Совершенствуется. Усложняет свои «симфонии». Наверняка прямо сейчас он создаёт какое-нибудь жуткое в своём назначении устройство. А то и не одно. Они обязаны поймать его до того, как он с гордостью представит им свой очередной шедевр.

Они прошерстили всех работников мясокомбината и их родственников. Это, так же как и отсутствие камер наблюдения вкупе с плохой охранной системой, ничего им не дало. Маньяк просто удачно проник в морозильник, очевидно, подгадав нужное время, убил человека и ушёл незамеченным.

Они прошерстили всех дирижёров города и их родственников, проверили все подозрительные сведения и намёки, которые получили по ходу, но ничего не добились. Проверили, как могли, тех, кто поступал и не поступил на дирижирование, кого отчислили в ходе учёбы и кто был замешан в каких-нибудь подозрительных учебно-музыкальных скандалах. Всё это оказалось делом неблагодарным, потому что полностью проверить такие вещи невозможно и потому что это опять ничего им не дало. Они решили, что Дирижёр просто запутывает их своими манифестами в золотых конвертах, этими симфониями, оркестрами, партиями и фальшью, и что на самом деле никакого отношения к музыке он может и не иметь. Подумали – и так и не решили, поверить в это или в то, что они просто ничего не могут найти. Потом появилась инженерия. Проверить всех инженеров в городе было невозможно, и они опять прошлись по верхам и скандалам, но опять же, он мог и не быть инженером. Чёрт, они почти ничего не знали про него наверняка!

Всё, что они сейчас предполагали – этот маньяк обладает инженерными навыками (судя по последним «симфониям»), психическим расстройством (судя по манифестам в золотых конвертах), мужчина, вероятнее всего – от тридцати до пятидесяти лет, проживает в этом же городе… По таким признакам найти убийцу практически невозможно, особенно если первый и второй признаки неявные (то есть инженерству он мог научиться сам, а о сдвинутой психике никто не знает, и на лечение он не направлялся). Сузить район проживания тоже не удалось – никакой связи между адресами жертв или их часто посещаемыми местами не обнаружилось. Это может быть кто угодно.

Пришли неутешительные результаты. Ни отпечатков, ни каких-либо следов, ничего.

– Проклятье.

Адель опустила руки, бумаги выскользнули из них и рассыпались по полу.

– Эй, Тигранова, – как раз в это время мимо проходил Холин. Он поднял бумаги и отдал Адели. – Опять ничего, да?

– Он чертовски осторожен.

– Да уж. А как семья, опросили уже?

– Сейчас поедем.

– Ясно. Будь осторожнее, Тигранова.

– Это ты к чему? – удивилась Адель.

– Удачи, – бросил в ответ Холин и ушёл.

Интересно. Но осторожность ей действительно не помешает – хотя бы за рулём. От хронического недосыпа её внимание иногда рассеивалось в самый неподходящий момент.

Весь этот день они с Марком опрашивали всех-всех родных и знакомых жертвы, которых удалось установить, в том числе и тех, о которых они узнали в процессе, а Белову было поручено объехать все ближайшие к дому жертвы места, где её могли видеть – бары, алкогольные магазины и прочие подходящие заведения.

К вечеру, невероятно уставшие и уже еле говорившие, все трое встретились в отделе.

– Ну? – с надеждой спросил Белов у Тиграновой с Матвеевым.

– Ты знаешь, это адское занятие – разговаривать с родственниками убитой, даже если она была хронической алкоголичкой, лишённой родительских прав. Но так или иначе, никаких особенных зацепок, на первый взгляд, нет. Мы, конечно, все записали, и будем ещё разбираться, но, к сожалению, ничего сверхважного нет… Хотя обычно ключом к разгадке является какая-нибудь неприметная сначала мелочь, так что надежда ещё есть, – устало ответила Адель.

– Да, пока ни зацепок, ни каких-либо подозреваемых. А у тебя есть что-нибудь? – спросил Матвеев у Белова.

– Ну, есть люди, опознавшие жертву. В магазине она была одной из постоянных покупательниц, накануне убийства вечером как раз там пыталась отовариться, но забыла деньги дома, ушла за ними и обратно не вернулась. В баре её также видели за день до убийства, там она частенько сидит. Больше нигде и никто, либо по каким-то причинам не признались. Значит, можно предположить, что её похитили по дороге из магазина домой или из дома в магазин. Вечером вряд ли кто-то что-то видел, но на всякий случай надо поспрашивать. Также есть вероятность, что её приметили в том баре, надо туда наведаться. Может, владелец бара видел кого-то необычного, или появился новый посетитель недавно, или просто мы увидим кого-то подозрительного.

– Завтра займёмся этим, – кивнул Матвеев.

– Ещё надо про… – начала Адель, но Марк её перебил:

– Надо хоть немного поспать. Иначе мы упустим что-нибудь важное.

– Да, ты прав.

Они разошлись. Адель хотела лечь спать в своём кабинете, чтобы не тратить время на дорогу ни сейчас, ни утром, но Марк уговорил её поехать домой. Поставив три будильника и поклявшись, что завтра она что-нибудь найдёт, Адель тут же уснула.

3

– Твою мать, Марк!

Адель была в бешенстве. На часах было пятнадцать минут двенадцатого. Матвеев решил её пожалеть и дать поспать, отключив все будильники. Сам он, по-видимому, уже вовсю работал. Адель ещё немного поругалась, но потом, поняв, что всё равно ничего от этого не изменится и почувствовав, что после долгожданного сна ей стало получше, вздохнула и просто решила наверстать упущенные часы. Примчавшись в отдел, она сразу наткнулась на Матвеева.

– Марк… – начала было Адель, но вспомнила, что решила не кипятиться. – Как успехи?

– Как обычно, никто ничего подозрительного не видел. Думаю, жертва была похищена у самого дома. И владелец бара сказал, что никого особо странного в последнее время он не видел.

Адель непроизвольно поджала губы. Не Марка была вина, что снова нет зацепок, но ей порядком поднадоели эти не оправдывающиеся ожидания.

– Ещё мы с Беловым решили, что Дирижёр – не посетитель этого злосчастного бара, так что надо разрабатывать следующую теорию, – добавил Матвеев.

– Почему это? Вы ездили туда? Но ехать надо вечером!

– Судя по заведению – там и правда сплошная закоренелая пьянь, а наш маньяк явно находится в ясном уме и трезвой памяти. Он не из них. И следить за жертвой не приходил, иначе бармен бы его заметил. И не надо, прошу тебя, не надо, просто пойми, что это так, тебе незачем ехать туда и тратить время на ненужные проверки, – остановил он пытающуюся возразить Адель.

– Ладно, – быстрее, чем ожидала от себя, сдалась она. Наверное, просто не хотелось опять ткнуться носом в тупик. – Итак, что мы имеем: поговорив с родственниками, мы выяснили, что этот маньяк не из её родни, либо мы просто абсолютно слепы и при разговоре не можем выявить психопата, ложь и двуличие. Никто ничего не видел и не слышал. Из странностей – формат «симфонии» изменился. Точнее, не «симфонии», а жертвы.

Марк удивился, насколько холодно и отстранённо говорила Адель. Он жалел её. Она работала не покладая рук, не спала ночами, думала только об этих убийствах, и, кажется, этот чёртов маньяк своими «симфониями» скоро совсем сведёт её с ума.

– Также нам известно, – Адель глянула в записи разговоров с родственниками и знакомыми, – что София Солнцева в последнее время встала, так сказать, на путь исправления, и, хотя полностью от своей зависимости избавиться пока не смогла, стала пить значительно меньше. Странно, да? Дирижёр не знал об этом? Или наоборот, знал? Или знал и не хотел этого? Ещё вот что мне не дает покоя – я всё думаю, почему это чёртово «моя симфония» отсутствует в последнем письме? Что это может значить?

– Может, он просто сменил стиль? Решил, что эта строчка звучит неуместно.

– Или это всё-таки не он, чёрт! Тогда этот второй Дирижёр ясно даёт нам понять, что он действует самостоятельно! Но какой в этом смысл? Ведь если подражать Дирижёру, то так, чтобы тебя не раскрыли и думали, что это по-прежнему он. А тут что?

Адель внезапно смолкла.

– Я уже ничего не понимаю, Марк… – пробормотала она. – Я чего-то упорно не вижу.

– Это не ты не видишь, это он не даёт возможности увидеть. Но он обязательно совершит ошибку. Он… или они. Хотя я всё ещё надеюсь, что он пока один.

– Совершит. Но когда? Сколько уже можно? Такого никогда ещё не было.

Адель внезапно вспомнила, как когда-то хотела чего-то всепоглощающего и маялась без дела. Дура. Господи…

– Адель, ещё кое-что.

–Да? – встрепенулась она.

– У Дани сегодня игра. Конечно, я понимаю, что у нас завал с этим психом, но он мой сын. К тому же, в последнее время у нас с ним отношения, мягко говоря, неважные… Так что я уйду через час. Ты… не хочешь тоже пойти? Развеяться…

«Развеешься тут, как же. Одно другого не лучше», – подумала Адель.

За последнее время у неё с Данилой произошло ещё несколько стычек, и – что ей не нравилось больше всего – были они в основном из-за Марка. Если раньше парень имел претензии лично к ней, то теперь он выплёскивал на неё негатив за них двоих, виня только её и никогда – себя. Да, с появлением Дирижёра они с Марком стали гораздо больше работать, и, соответственно, гораздо меньше времени оставалось у них не только на самих себя, но и на Данилу. Хотя тот должен бы и понимать, что к чему. Они тут не в игрушки играют. Это ему не триллер по телевизору. Однако он, похоже, не понимал. Они виноваты, и всё тут. Есть шанс немного исправиться. Но Адель была и так слишком вымотана, чтобы осознанно идти на очередное трепание нервов.

– Нет, Марк, – улыбнулась она, – думаю, Дэн будет рад, если ты придёшь один.

– М-да, – Матвеев хрустнул пальцами, – возможно, ты права.

Через час Марк ушёл, а Тигранова с Беловым продолжали скрупулёзно разбирать детали дела и всё, что удалось по нему найти на данный момент.

– Я всё же думаю, что Дирижёр как-то связан с Софией и выбрал её не случайно. В любом случае, теорию о том, что он просто сменил профиль жертв и понизил степень их греха и преступлений для вероятного выбора, мы проверим только при следующей жертве, – заключил Белов, когда они перебрали, казалось, все видимые и невидимые детали.

– Не дай бог.

– Я знаю, как это звучит, Адель, но ты же сама понимаешь: без следующего преступления эту головоломку мы, увы, не разгадаем. У нас пока недостаточно кусочков. Они не складываются в единое целое.

– Чёрт, это ужасно, но я не могу этого отрицать. Ты прав.

– Жаждете новую жертву? – послышался голос за их спинами.

Следователи обернулись.

– Вот вам новая жертва, – Максим Холин положил на стол папку с документами.

У Адели внутри всё похолодело. Она просто уставилась на Холина, не в силах вымолвить ни слова.

– Да ладно, Тигранова, я пошутил, – усмехнулся Холин.

– Идиот.

– Тебе не кажется, что ты слишком много внимания уделяешь этим делам? О себе и о близких тоже не стоит забывать, Адель…

– Я стану уделять этому меньше внимания, когда поймаю проклятого маньяка.

– Думаешь, ты его поймаешь?

– Я не думаю, я знаю. Он не уйдёт от правосудия.

– Нет, я имел в виду – думаешь, ты его поймаешь? – уточнил Холин.

– Слушайте, давайте не будем тратить время, – вмешался Белов. – Что ты хотел, Макс?

– Его поймаем мы. Или, может быть, ты собираешься это сделать? – Адель почувствовала, что ещё чуть-чуть, и она уже не сможет сдерживаться.

– Может быть, Тигранова. Может быть, – задумчиво проговорил Холин. – А хотел я вот что – подпишите все эти чёртовы отчёты, а то их скопилось за последнее время слишком много.

– Непременно, а теперь проваливай, Макс.

– Ты в своём репертуаре, Тигранова. Кстати, ты говорила о правосудии… Разве Дирижёр не вершит его?

– Пошел нахрен отсюда, чёртов идиот! Оставь меня в покое! – Адель затрясло, она перестала себя контролировать. Точка кипения была достигнута. – Оставь меня в покое!

– Ладно, ладно, только не нервничай. Говорят, нервные клетки не восстанавливаются…

Белов вытолкал Холина в коридор.

– Чего ты к ней привязался? Тебе делать больше нечего? Она и так на взводе, а тут ещё ты со своими откровенными провокациями!

– Да, она на взводе, и именно поэтому я к ней и привязался, как ты говоришь. Ей необходимо хоть чуть-чуть выплеснуть скопившиеся эмоции. Иначе она загнётся. Я же вижу.

Белов ожидал услышать что угодно, но только не это.

– А с чего бы тебе об этом волноваться?

– Ну она же моя коллега. А коллеги должны помогать друг другу.

– М-м-м, ясно… И с каких пор ты продвигаешь такую философию?

– С недавних, друг мой, с недавних, – Максим похлопал его по плечу. – Ты разве с ней не согласен?

– Темнишь ты что-то, Макс. Что тебе от неё нужно?

– Немного любви и каплю сочувствия, – усмехнулся Холин и ушёл.

– Чёрти-что, – пробормотал Белов и вернулся в кабинет.

Вечером Адель без сил ввалилась в квартиру. Марка ещё не было. Швырнув в кресло сумку и сбросив обувь, она упала на кровать. Полежав несколько минут и поняв, что тяжелые мысли никуда не уходят, она направилась в душ. Ледяная вода немного облегчила головную боль и ненадолго отвлекла от мутного ноющего чувства тупиковой беспомощности, комом обосновавшегося в груди. Завернувшись в полотенце, Адель вышла из ванной, босиком прошла в комнату и встала в её центре.

Господи, где она? Это невыносимо.

Квартиру, бывшую когда-то такой просторной, чистой, а с появлением Марка и уютной, теперь вряд ли можно было назвать квартирой вообще. Она отличалась от кабинета Адели только гораздо большим количеством разбросанных вещей. Исписанные мелким почерком листки, распечатки, схемы, рисунки – килограммы бумаги. Вырезанные заметки из газет, множество фотографий, прикреплённых на специально купленной и висящей на стене доске – помеченные маркерами, соединённые стрелками, отмеченные восклицательными знаками фотографии… Тут же карта города в удобном масштабе с местами проживания и местами смерти жертв, посещаемыми ими объектами… даты. Даты и количество жертв. Это убивало Адель больше всего. Казалось, этому не будет конца никогда. При входе в квартиру складывалось впечатление, что это – обитель всех существующих дел в отделе вообще за всё время его работы. При одном только взгляде на весь этот бардак (и ладно бы, дающий результаты бардак, но ведь нет же, всё бесполезно, разгадка так и не найдена) у любого опустились бы руки. У неё не было ни сил, ни времени раскладывать, разбирать и выбирать одежду, да и ходила она в последнее время практически в одном и том же. У неё не было ни сил, ни времени что-то готовить, в основном они с Марком ели на работе либо разогревали готовую покупную еду. Да что там говорить, у неё не было ни сил, ни времени даже разговаривать с Марком о чём-то, кроме работы. Хотя, если признаться, желания такого у неё тоже не было. Она уже не могла думать ни о чём и ни о ком, кроме изощрённого убийцы, до сих пор находящегося на свободе, с каждым разом всё больше запутывающего их.

Адель устало опустилась в кресло. Последнее время (хотя как долго длится это «последнее время»? она уже потеряла счет дням и ночам) в её жизни существуют только две вещи – Дирижёр и кофе. От первой она не избавится, пока не найдёт этого сукина сына, а без второй она не сможет думать, чтобы найти его. Хотя, наверное, стоит сказать, что их три? Как же Марк? Адель уставилась в потолок. Пожалуй, это было единственное чистое, не увешанное документами и фотографиями, место в квартире. Так как же Марк? Что происходит? Адель знала, что любит его.  Просто она слишком устала, чтобы это чувствовать.

Она забыла – каково это.

4

Полутора годами ранее

Она впервые появилась в отделе, где работал Марк Матвеев, в апреле прошлого года – по каким-то причинам ей нужно было переговорить с начальником отдела. Через две недели её приняли в штат. Самоуверенная, умная, иногда излишне прямолинейная и, нельзя этого отрицать, очень красивая, новая сотрудница привлекала к себе всеобщее внимание, особенно мужской половины отдела. Однако Адель Тигранова со всеми вела себя ровно, не выказывая кому-либо предпочтения, и много работала. Это ей удавалось особенно хорошо – выдающиеся аналитические способности Адели помогали ей раскрывать множество дел быстрее и успешнее, чем кому-либо. Отдел повысил свою раскрываемость именно благодаря ей. О личной жизни Адели никто ничего не знал, но, не видя обручального кольца на руке, считали её потенциально свободной и готовой к отношениям. Её сильный характер, самостоятельность, преданность делу, необычайный ум одновременно и притягивали, и отталкивали. Через некоторое время остался лишь один человек, который упорно не желал вычёркивать её образ из сердца и мыслей. Человек, в пару с которым её поставили, и ввиду этого знающий её чуть больше, чуть ближе, чем остальные. Марк. Хотя первое время это был неизменный, официально-нейтральный, подчеркнуто вежливый «следователь Матвеев», несмотря на попытки Марка свести общение к менее официальному. Матвеев, перешедший к ним из управления по контролю за оборотом наркотиков в начале года и уже ставший здесь своим, пытающийся сделать такою и Адель.

И всё же выезды на места преступления, ночные дежурства, работа во внеурочное время, а потом и совместные перерывы не могли не сблизить их. На удивление тем летом работы было меньше, чем обычно, только одно крупное дело, которое Тигранова и Матвеев раскрыли своими силами, причем по одиночке у них ничего не получилось бы. После этого их стали неизменно упоминать в паре. Тигранова—Матвеев. Матвеев—Тигранова. Адель за глаза прозвали Тигрицей, о чём она почти сразу узнала. Что ж, подумала она, это лучше, чем в школе. Там её называли не иначе как Адель-Бордель.

Матвеев решил, что настал подходящий момент (с такой женщиной, как Адель, надо тонко чувствовать подходящий момент, иначе можно всё испортить раз и навсегда, говорил он себе), и пригласил её на выступление симфонического оркестра в центральном зале города. Адель была крайне изумлена и долго допытывалась, откуда он узнал о её увлечении классической музыкой, о котором она совершенно не распространялась. Марк тогда так и не ответил, и эта загадка осталась для Адели неразгаданной. Как бы то ни было, она согласилась. Матвеев полагал, что он будет засыпать на концерте, и приготовился к полуторачасовому мучению, но, к его удивлению, все оказалось совершенно наоборот. Не то чтобы он моментально стал фанатом оркестровой музыки, но она ему понравилась, даже очень, а особенно ему понравилось сидеть рядом с Аделью, смотреть, как она восторженно, затаив дыхание, слушает историю, рассказываемую оркестром, как она элегантна в непривычном для нее платье, как… Да, тот вечер дал Марку надежду. И не зря, потому что и в сердце Адели, в ледяном с виду сердце Адели появилась первая трещина.

Дальнейшие осторожные, но неизменно заботливые, бьющие прямо в цель ухаживания, обсуждения дел, сменяющиеся обсуждениями планов на вечер, мелочи, понятные только им и многое-многое другое окончательно победило Адель, как она ни сопротивлялась. Марк ей очень нравился. Он был практически воплощением её идеала, конечно, с кучей недостатков, но она ведь взрослая женщина, чтобы не придавать им особого значения или попытаться их исправить. Он стал ей очень дорог, как напарник и как друг. И теперь пришло время задуматься о большем. Да она, в общем-то, была не против. Лишь одно обстоятельство останавливало её, оно же всё время напоминалось Марку. Каждый раз повторялось одно и то же.

– Да, я понимаю, что нам хорошо вместе, но нам стоит прекратить это и быть просто коллегами. Просто друзьями, не больше.

– Опять начинаешь? Но почему? Перестань, Адель, мы же взрослые люди!

– Вот именно, а по тебе этого не скажешь. Или все вы мужики одинаковые? Почему ты совсем не думаешь о Рите? Я и то больше о ней думаю, я больше не могу так, это неправильно, Марк. Пора завязывать. Это нечестно по отношению к твоей жене. По отношению к женщине. Более того, по отношению к женщине, которая подарила тебе сына.

– Адель, сколько можно… Почему ты мне не веришь?! Я много раз тебе говорил, мы с женой давно не любим друг друга, так уж вышло. Мы давно хотели развестись, но из-за Дани всё затягивали. Мы спим в разных комнатах, пойми. Всё прошло, у нас с ней нет больше ничего общего.

– Кроме Данилы.

– Да, кроме него. И всё. Она не любит меня. Я не люблю её.

«А меня что, любишь?» – так и подмывало спросить Адель, но она не давала себе воли, чтобы не услышать то, чего ей, в принципе, не хотелось. Она слишком серьёзно относилась к этому слову, к этому чувству, для неё оно не было пустым звуком. Пожалуй, она относилась к нему даже слишком серьёзно.

– Давай не будем об этом, я уверена, у вас всё наладится, – отвечала Адель, вслед за этим меняя тему разговора и не давая Матвееву в очередной раз возразить.

Однако вскоре Адель уже не так настаивала на том, чтобы Марк образумился – после того, как он сказал, что его жена нашла себе любовника, Адель решила, значит, так тому и быть. С каждым днём она все больше привыкала к Матвееву, иногда ей даже не хватало его, именно его, а не продолжавшихся ухаживаний. Его присутствия. Она боялась признаться себе, и, уж тем более, ему, что начинает по-настоящему влюбляться. Адель чувствовала себя прекрасно – любимая работа, хорошая раскрываемость, отличный коллектив, замечательный напарник… друг. Она решила не задумываться о будущем и полностью погрузилась в работу, извлекая на свет старые нераскрытые дела, сдувая пыль с толстенных папок непроверенных показаний и разъезжая по городу в поисках правды. По вечерам они с Марком сидели в кафе и обсуждали работу, погоду, меню, что угодно, тщательно избегая говорить о них самих.

И всё же настал момент, которого Адель боялась и ждала одновременно.

В ту ночь дежурить выпало ей, и, хотя они с Марком часто дежурили вместе, чтобы не было так скучно и одиноко, ей удалось убедить его поехать домой и выспаться.

– Ладно, уговорила. Не скучай тут.

– И не подумаю, – невозмутимо отозвалась Адель.

Матвеев ушёл. Адель встала, потянулась, тряхнула головой и решила за сегодняшнее дежурство разобрать как минимум две папки неразобранных документов. Налив в автомате кофе, она вернулась в кабинет, поставила обжигающий, тонкий стаканчик на стол и подошла к окну. На улице было темно, фонарь рядом с отделом почему-то не работал, и его сейчас чинили.

Неужели нельзя было заняться этим днём?

Внезапно раздался стук в дверь. Адель вздрогнула от неожиданности, но тут же пришла в себя и открыла дверь.

– Ты не уехал?

Марк держал что-то за спиной и загадочно улыбался.

– Решил проверить, не заснула ли ты без меня на дежурстве!

– Не волнуйся, у меня полно работы, и я не собираюсь оставлять её несделанной, – немного невпопад ответила удивлённая и ничего не понимающая Адель. – Давай уже, вали домой, Матвеев, не нервируй меня!

Марк рассмеялся.

– Вот и за это тоже.

– Что «за это тоже»? – опешила Адель.

– Ади. Адель Тигранова.

Марк почесал нос.

Адель захотела засмеяться, но передумала. Что-то её остановило. Ей было интересно, что же сейчас произойдёт – а она была уверена, что что-то произойдёт.

– Я вас слушаю, Марк Матвеев, – серьёзно ответила она.

– Адель, я хочу, чтобы ты знала. Я не могу без тебя. Я люблю тебя. Очень.

И хотя говоря это, Марк смотрел ей прямо в глаза, Адель ничего не видела, просто стояла, как вкопанная, не в силах пошевелиться, не в силах что-либо ответить.

– Мне никто не нужен, кроме тебя, – Матвеев протянул ей спрятанный за спиной букет цветов, который Адель взяла, не отдавая себе отчёта в происходящем.

– Я очень сильно люблю тебя, – повторил Марк, поцеловал её в лоб и ушёл.

Адель постояла немного, потом нашла вазу, наполнила её водой и поставила в неё цветы. «Ничего не произошло, всё, как обычно, ничего особенного не случилось», – твердила она себе, пытаясь разобрать документы, но руки её слегка дрожали.

– Чёрт! – она стукнула кулаком по столу. – Почему я такая идиотка?!

До самого утра она просто сидела за столом и думала ни о чём и обо всём. Да, пора признать сей неоспоримый факт и рассказать о нём Марку – это чувство взаимно. И она сделает это, как только его увидит. Сердясь на себя за своё детское витание в облаках и несделанную работу, по окончании дежурства Адель выкинула восемь пустых стаканчиков из-под кофе, поменяла воду в вазе, засунула папки в самый нижний ящик и поехала домой, привела себя в порядок и позвонила Марку. Тем же вечером они, счастливые, держась за руки, гуляли по набережной, чувствовали себя детьми и не замечали никого вокруг.

5

Тремя месяцами ранее

Марк и Адель отправились по вызову – убийство совсем недалеко от них. Ничего выдающегося, как оказалось, бытовая ссора, в которой один из супругов поставил неоспоримую точку. Такие дела уже их не трогали; честно говоря, они оба уже подзабыли то время, когда это ещё не было обыденностью. Убийство раскрыть, конечно, важнее, чем ту же кражу. Но и убийства бывают разными. Такие вот, семейно-бытовые, да ещё и с испуганным и всё не верящим в происходящее преступником, отдавшимся им на растерзание почти без проблем, были из разряда «лёгких». Даже слишком. Почти ничего не надо делать. Даже кухонный нож валялся на полу, что уж тут говорить. С другой стороны, если бы на полу валялся пистолет, из которого муж бы застрелил жену, это было бы посерьёзнее. С точки зрения значимости раскрытия это были бы одинаковые преступления, хотя на самом деле второй случай – огнестрел – серьёзнее. Такой вот одиночный, единичный бытовой огнестрел опаснее для общества, чем поножовщина. Чаще всего там, где применяется подобное оружие, находится срединная точка – и до, и после этого инцидента может тянуться целая цепочка других преступлений.

Хорошо, что в этот раз обошлось ножом. Для жены, конечно, ничего хорошего, но Адель с Марком успели разобраться с бумагами до вечера. Усталые и голодные, они наконец добрались до дома. Жили они у Адели, ибо в квартире Марка до сих пор обитала Рита, ожидающая решения суда о разводе, а попросту говоря – не желающая переезжать обратно к родителям. Данила жил с матерью, по возможности Марк встречался с ним, часто звонил, но уговаривать его жить с ним перестал – у Данилы с Аделью были особые отношения. Два кусочка паззлов из разных коробок, никак не могущих объединиться, найти что-то общее. Хотя общее было очевидным – Марк, – на деле это не работало.

Иногда Рита уезжала на несколько дней к своему любовнику (приводить его в квартиру к Даниле она не решалась), и тогда Матвеев-старший возвращался в своё (законное, к слову) жилище, и они с сыном проводили вместе всё их свободное время.

Наспех поужинав, следователи завалились в кровать и тут же уснули крепким сном.

– Да, я еду! – так рявкнул Марк, что Адель чуть не подпрыгнула. Не найдя глазами будильника, она вопросительно уставилась на Матвеева, прижимающего к уху мобильник. Отшвырнув телефон, Марк забегал по комнате, чертыхаясь и собирая разбросанные бумаги.

– Что за кретинизм! Сказано же было – отчёт сделать к собранию, так нет же, теперь подавай срочно, сегодня!

Адель откинулась на подушку.

– Ты меня напугал.

– Извини, с утра сам не свой. В общем, я сегодня не вылезу из отдела, пока всё не сделаю. Чудесно.

Марк уже собрал всё, что нужно, и начал одеваться.

– Кофе сделать? – спохватилась Адель.

– Нет, спасибо, дорогая, я упьюсь им в отделе, – невесело улыбнулся Марк. – Ну, не скучай.

Она и рада была бы в свой выходной помочь Марку с отчётом, но он отказался. Прибравшись в квартире, Адель попыталась заставить себя как-то отвлечься, но безуспешно – она вновь почувствовала, что ей чего-то не хватает. Пустота словно сжималась вокруг неё. Время практически остановилось. Тиграновой обязательно нужно было что-то делать. Работа, работа, работа, преступления, убийства, подозреваемые, ответы. Если не это, то рядом должен быть Марк. Без этих обстоятельств Адели казалось, что она начинает впадать в некое подобие анабиоза. Поэтому она ненавидела свои выходные, если они не совпадали с выходными Марка или если на тот момент не было какого-нибудь важного нераскрытого преступления. А сейчас именно так и вышло. Адель с грустью смотрела на прибранную комнату, светлые обои, чистый ковер, аккуратно разложенные вещи. Всё это казалось ей пресным и недостаточно убедительным. Работы практически не было. В городе царило относительное спокойствие. Удивительно. И удивительно, но ей страстно хотелось чего-то большего, чего-то важного, чего-то всепоглощающего.

Потом она не раз ещё вспомнит эти пресные, а на самом деле спокойные дни, эти светлые обои, этот сияющий чистотой стол. Не раз ещё она, сидя на ковре и царапая обессилевшей рукой что-то в блокноте, смотря на тёмные, вплотную увешанные фотографиями стены, выискивая на столе из сотен бумаг, копий показаний, собственных догадок и прочих документов нужное, десятки раз перечитывая проклятые письма, вспомнит это такое недостижимое теперь время. Вспомнит, но потом даже этого не сможет сделать. Жизнь «до» попросту перестанет существовать.

А сейчас она делает себе тосты и радостно вздрагивает от телефонного звонка, явно предвещающего что-то интересное.

Марк.

– Как отчёт? – бодро спросила Адель.

– У меня к тебе просьба…

Голос Марка был таким тяжёлым и уставшим, что у Тиграновой сжалось сердце.

– Что случилось?

В трубке послышался горестный вздох.

– Данила… Пытался что-то украсть в супермаркете. Его нужно забрать из восьмого отдела, но я не могу уехать. Никого попросить я тоже не могу, сама понимаешь. Съездишь за ним? – голос Марка становился всё тише, словно кто-то выворачивал ручку громкости. Кто-то вроде неуёмного подростка, носящего его фамилию и заставляющего его пристыженно чувствовать себя плохим отцом.

Адель прикрыла глаза.

– Да… Конечно, о чём ты. Ты только не переживай, в этом возрасте они вполне могут выкинуть что-то подобное. Это всё мелочи, Марк, Даня не такой. Просто маленький неприятный случай, о котором нужно забыть, хорошо?

– Спасибо, Адель… Прости.

– Все в порядке, работай и ни о чём не волнуйся.

Адель излишне аккуратно положила телефон на стол. «Вот дура, заняться мне было нечем. Напросилась. Замечательно». Она посидела на кровати, обдумывая, как ей себя вести, что говорить и как одеться, чтобы избежать очередной вспышки между ними. Точнее, вспыхивал всегда Данила. Как обычно ничего не придумав, скрепя сердце она выехала из дома.

Назвать отношения между Аделью и Данилой натянутыми значило бы непростительно преуменьшить градус их межличностного общения. Каждый раз после того, как они пересекались, Адель чувствовала себя эмоционально выпотрошенной. И это она-то, которую уже не трогает бытовое убийство! Когда в прошлом году они с Марком начали встречаться, Матвеев не стал скрывать это от сына – рассказал ему всё и познакомил их. Сначала всё вроде бы шло неплохо, но через месяц, на дне рождения Данилы, прозвенел первый тревожный звоночек. Отмечали на квартире Марка, как обычно, пришла куча друзей Данилы, из взрослых были только Марк и Адель, которая старательно приготовила всё к празднику, удивляясь тому, на какие жертвы она готова пойти ради отношений. Рита от души поздравила сына утром и уехала к своему другу, чтобы не встречаться с Марком и «этой Тиграновой».

Адель искренне хотела подружиться с Данилой, найти с ним общий язык. Не потому, что он ей очень нравился, но из-за Марка. Она старалась заслужить доверие заносчивого парнишки, хотя до этого все пытались заслужить доверие её. Данила, всё детство скандалящий с отцом и матерью из-за своего имени – оно у него, видите ли, должно быть нормальным, а не каким-то славянско-богатырским, каким они его наградили, – поначалу, увлёкшись хоккеем, требовал называть его как норвежского хоккеиста Сёрвика, Даниэлем и никак иначе; потом, когда в руки ему попала книга «Код да Винчи» Брауна, переключился на Дэна. На том пока и остановился, и Адель, запомнившая это, не давая этому никаких оценок, просто старалась не забывать о желаниях капризного подростка. Хотя ей имя Данила тоже не очень-то нравилось, так что в чём-то она его понимала.

– Дэн, принести ещё бутербродов? – максимально дружелюбно вопрошала Адель, вкладывая в голос всю теплоту, предназначавшуюся Марку, на что получала лишь угрюмый взгляд и молчание в ответ. Марк одёргивал сына и был недоволен его поведением, о чём прямо ему и сказал.

– Пап, перестань, – усмехнулся Данила. – Она мне никто.

– Дэн… – с упрёком протянул Марк. – Мы с тобой это уже обсуждали.

– Марк, всё нормально, – вмешалась Адель, – я уверена, мы поладим, просто не так быстро.

– Кто это «мы»? – удивился Данила. – Простите, но я вмешиваться в вашу распрекрасную жизнь не собираюсь.

– Дэн, ты мой сын!

– Вот именно! Но ты вспоминаешь об этом только тогда, когда тебе это нужно! Она забрала тебя у меня и у мамы! – со слезами в голосе выкрикнул Данила и выбежал из комнаты.

Адель словно окаменела. Что она только что услышала? Неужели её ждёт ещё и это?

– Не обращай внимания, подростковый возраст, сама понимаешь, – мягко положил ей руку на плечо Марк. – Я с ним ещё раз поговорю.

– Нет… – медленно протянула Адель. – Нет. Говорить нужно мне. Я попробую… объяснить…

– Всё устаканится, – как можно убедительнее произнес Марк. – Ладно, поговори с ним, но прошу, не переживай так.

Скрепя сердце, Адель отправилась за Данилой. Обнаружив его на кухне, она нерешительно постояла в дверном проёме и всё-таки вошла. Лицо подростка выражало такую муку, что её невольно захлестнула волна нежности.

– Послушай, Даня…

– Не называй меня так.

Адель осеклась.

– Дэн.

Дэн угрюмо смотрел в окно и даже не соизволил повернуть голову. В кухне на минуту воцарилось молчание.

– Дэн, мы же взрослые люди. Давай поговорим и всё обсудим. Я не могу так, – добавила она, не сдержавшись.

– Да, конечно. Зато рушить чужую семью – это мы можем. Легко.

– Господи, ну почему ты так со мной?! – всплеснула руками Адель. – Ты же знаешь, что это не так! Твои отец и мать давно уже не ладят друг с другом!

– Это не основание вмешиваться в нашу жизнь, – жёстко ответил Данила, соизволив, наконец, повернуться к ней.

– Откуда в тебе столько…

Адель запнулась. Столько… чего? Злобы, жестокости, ненависти, дерзости? Или горечи за свою семью? За несбывшиеся мечты и планы? Так он ограждает себя от того, что причиняет ему боль?

– Разве ты не хочешь, чтобы твой отец был счастлив?

– Намекаешь на то, что он счастлив с тобой? – язвительно отозвался парень. – Это он так сказал?

Адель устало опустилась на стул.

– Дэн, мы с твоим отцом любим друг друга. Да, мы счастливы. И я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, понимаешь? Я очень хочу этого, но я не знаю, что мне делать. Я не знаю, почему ты так ко мне относишься, почему ты оцениваешь сложившуюся ситуацию именно так, но я хочу, очень хочу, чтобы мы стали друзьями! – голос Адели начал срываться, но звучал всё ещё искренне. Он верила в то, что говорила. Ещё бы поверил этот мальчишка. – Я лишь хочу, чтобы мы трое были счастливы!

– Ты всё время повторяешь это слово. Но знаешь, у всех разные понятия о счастье.

Данила сделал несколько шагов по направлению к Адели. Несмотря на произносимые им слова, сейчас он выглядел лишь бесконечно несчастным подростком с грустными глазами и тяжестью всего мира на плечах. Адели трудно было сидеть и смотреть на него, такого… беспомощного? Да, так и есть. Он просто защищается. Ему тяжело. Но и ей не очень-то легко всё это выслушивать.

– Сегодня первый раз, когда мы не отмечаем мой день рождения семьей. – Адель хотела что-то сказать, но Матвеев-младший остановил её жестом руки. – Только не надо громких слов. Мы никогда не станет одной семьей, Адель. Моя мать уехала, только чтобы не видеть тебя. Вас с отцом. Ты хоть понимаешь, как ей тяжело?! Да, у них с отцом были небольшие трудности в общении, но они сами разобрались бы! И тут вдруг появляешься ты и эгоистично отнимаешь у нас с матерью единственного дорогого нам человека!

Не один аргумент в её пользу должен был бы сейчас произнестись, не одно очередное, терпеливое объяснение очевидности должно было бы прозвучать. Но ни звука не могло сорваться с губ Адели. Лишь усмешка, неуместная и вопреки её воле. Усмешка нелепости.

– Я не желаю больше это обсуждать. Ты и сама всё понимаешь, просто не хочешь этого признать. Переступи через свой эгоизм и дай другим людям жить нормально, разве это так сложно? – на удивление спокойно произнёс Данила, собираясь выйти из кухни.

«Переступи через свой эгоизм, Дэн!» – кричало всё внутри Адели, но она молчала. Сил говорить уже не было. Да и смысла тоже.

– И спасибо за испорченный праздник, следователь Тигранова, – улыбнулся Данила и ушёл.

Следователь Тигранова так и осталась сидеть, смотря в одну точку. На этот раз она проиграла, хотя для неё это редкость, да и противника-то по сути не было. Глупо. Она не давала себе задуматься поглубже над словами Данилы. Она была уверена, что всё делает правильно, что права в том, что говорит. Они с Марком должны быть вместе. Да, она проиграла. Но это сейчас. Она не отступится, не сдастся. Рано или поздно Дэн перестанет видеть в ней врага.

6

Сейчас

Вскоре вернулся Марк. Было видно, что он ужасно расстроен.

– Привет, – Адель отвлеклась от изучения в сотый раз описи места преступления. – Как прошла игра?

– Вообще-то отлично, – Марк слабо улыбнулся. – Команда Дани выиграла с разгромным счётом.

– Тогда в чём дело?

– Всё в порядке, я просто устал.

Но по взгляду Марка трудно было сказать, что он просто устал.

– Говори.

– Адель. Я не хочу это обсуждать.

– Что?! – возмутилась Адель. Вскочив с кресла, она подошла вплотную к Марку. – Немедленно отвечай, что произошло!

Марк вздохнул

– Данила… Кхм, мы, кажется, немного повздорили. Но это ерунда.

Опять Данила. К родному отцу-то он чего привязался?

– Точно ерунда? Или как в прошлый раз?

В прошлый раз сын с отцом не разговаривали три недели, за это время Марк весь извёлся, а Адель уже была готова убить их обоих – парня за то, что он творит со взрослыми, а Марка – за то, что тот ведётся на это. Хотя она понимала, что он – его сын, и только поэтому сдерживалась. Старалась, по крайней мере.

– Нет, не так.

– Ну тогда ладно. Остынете.

– Гораздо хуже, всё гораздо хуже, Адель.

Немой вопрос.

– Короче, он сказал, что я могу возвращаться в свою квартиру, что он больше не будет обременять меня, и что с сегодняшнего дня у меня больше нет сына. Это если вкратце…

Рита наконец съехала, и Данила жил в квартире один. Что ему опять не понравилось, маленькому засранцу?!

– И…

– Да, у него нет отца, а у меня нет сына. «Просто перестану существовать, о`кей? Ты привыкнешь, я уверен. Я больше так не могу. Не могу. Всё, с меня хватит».

– Это… из-за меня?

– Нет, – грустно ответил Марк.

– Лжёшь.

Адель чувствовала какую-то адскую смесь вины, ненависти, непонимания и сожаления. Почему всё так происходит? Всё было так хорошо. Когда-то…

– Ладно, в любом случае, я сейчас не могу ничего сделать. Там видно будет.

– Мне очень жаль.

– Всё нормально.

Самые неубедительные слова в мире. Хуже только «всё будет хорошо».

– Всё будет хорошо, Марк, – проклиная всё на свете, выдавила из себя Адель.

На следующий день Матвеев решил ещё раз поговорить с сыном, но не смог до него дозвониться.

– Не переживай, думаю, он просто не хочет с тобой говорить, – Адель сполоснула чашки от кофе и выключила воду.

– Это понятно, но мог бы хотя бы отбить, а так – просто не берёт трубку…

– Не слышит или забыл телефон. Марк, не накручивай себя, у нас у так всё не слава богу.

Матвеев вздохнул.

– Да, ты права.

В отделе Адель выслушала от начальника очередное недовольство её работой. Как будто лично она была виновата в том, что этот психопат убивает людей. Впрочем, в том, что он всё ещё на свободе, виновата была именно она. Возвращаясь в свой кабинет, Адель услышала мужской смех и громкие разговоры. Что-то весело обсуждали в одном из кабинетов. Адель постучалась и заглянула.

– О, Тигранова, привет! – раздался до боли знакомый ей голос. – А я думаю, где это тебя носит? Опять отдувалась перед начальством?

Адель улыбнулась. Фирсов был их экспертом. Довольно дружелюбный, исполнительный и с чувством юмора, он быстро нашёл общий язык с Аделью, когда та появилась в отделе. Фирсов только что вернулся из отпуска и, очевидно, рассказывал остальным самые запомнившиеся подробности отдыха.

– Привет! Нам тебя не хватало, – Адель пожала коллеге руку. – Как отпуск?

– Мало, Тигранова, жутко мало! Время пролетело совершенно незаметно… Ну, это я вам потом ещё расскажу.

– Где отдыхал-то хоть?

– Потом, потом, всё потом, – загадочно улыбнулся Фирсов.

– Ладно, – они засмеялись. – Ты проставляешься, – добавил Белов, и все остальные дружно закивали.

– Без проблем, – рассмеялся в ответ Фирсов.

– Кстати, насчёт проблем – наконец-то тебе будет полегче, Макс, – обратилась Адель к Холину.

Матвеев и Белов вместе с ней занимались расследованием дела Дирижёра, оставив на Холина все остальные дела. Да, как ни странно, кроме этого психа в городе совершались и другие преступления.

– М-м-м, – протянул Холин, – ну, вообще-то…

– Да ладно, мы же понимаем, что одному со всем этим не справиться.

– Да уж, тут у вас чёрти-что творится, я уже успел вкратце ознакомиться, – Фирсов помахал какой-то папкой и отдал её Холину. – Возвращаю с тяжёлым сердцем.

– Что это? – удивилась Адель.

К материалам по делу имели доступ только непосредственно расследовавшие его.

– Тигранова, я думал, тебе сказали. С сегодняшнего дня я работаю с вами, – Холин положил руку на грудь и почтенно склонил голову.

– Ох, – вырвалось у Адели.

– Мы сработаемся, не переживай, – усмехнулся Холин. – Так что, Фирсов, тебе придётся попахать в грустном одиночестве, – с сожалением добавил он. – Если, конечно, кого-нибудь не снимут с дела, – зловеще сказал он и почему-то посмотрел на Белова.

– Не зазнавайся, Макс, – невозмутимо похлопал его по плечу тот, – я ценю твою заботу, но пока я с вами. А вот ты ещё и дня не проработал по этому делу.

– Так, хватит, – вмешался Матвеев. – Перерыв только через час, так что давайте продолжим работу.

– А что делать-то? – удивился Холин. – Всё ведь уже тысячу раз проверено-перепроверено…

– Проверь тысячу первый, – улыбнулась Адель и вышла из кабинета.

Чем быстрее они раскроют эти убийства, тем быстрее она избавится от Холина. Она и раньше с ним работала, но последнее время – в основном с Матвеевым. Иногда с Беловым. Чёртов Холин в их связке по Дирижёру не только свидетельствовал о её некомпетентности и неспособности найти убийцу малыми силами, но и ещё больше лишал её личного пространства. Хотя если он поможет им что-то найти, она будет рада, пусть даже и почувствует себя потерявшей хватку.

Фирсов начал заниматься другими делами, Холин поехал посмотреть места преступлений, Тигранова писала отчёт за неделю, а Матвеев тщетно пытался дозвониться сыну. День прошёл, а ничего существенного так и не произошло.

Вечером Марк заехал к себе домой – Данилы там не было. Его мобильный телефон лежал на столе с кучей пропущенных вызовов на дисплее.

– Чёрт… – Марк занервничал. – Где же он может быть?

– Может, он у Риты? – Адель приехала вместе с Марком, желая убедиться, что его тревоги напрасны – и её ожидания в который раз не оправдались.

– Нет, это вряд ли. Ему не нравится её… друг.

Адель мысленно усмехнулась. Кто бы сомневался.

– И телефон он бы тут не оставил.

– Знаешь, я думаю, он скоро вернётся. Хотя бы за мобильником.

– Я надеюсь, – встревоженно ответил Марк.

– Давай ты тогда останешься здесь, когда он вернётся – поговоришь с ним. А я поеду домой.

– Да. Да, давай.

– Он наверняка просто загулял с друзьями и уже возвращается домой, – Адель ободряюще похлопала Марка по плечу. Вышло довольно убедительно. Наверное, потому что она верила в то, что говорит. – Поэтому мне лучше уехать прямо сейчас, чтобы не осложнять положение.

– Спасибо. – Матвеев обнял её. – Прости, что всё так выходит.

– Всё в порядке. Напиши мне, когда он вернётся.

– Конечно.

– Ну всё, пока.

– Пока.

Адель направилась к выходу.

– Я люблю тебя, – услышала она и обернулась.

– Я знаю, – ответила Адель, улыбнувшись. – Но я люблю тебя больше.

Уголовная ответственность за столь дерзкое лжесвидетельствование ей не грозит. К тому же она сказала почти правду – ведь факт можно считать правдой? То, что она уже ничего не чувствует, только её проблема. Её и Дирижёра.

Вернувшись домой, Адель переоделась, легла на диван и тут же провалилась в сон.

Утром, едва продрав глаза, она схватила телефон. Ни сообщений, ни звонков. Адель позвонила Марку. Данила так и не появился. Более того, ему на телефон пришло несколько сообщений с вопросами, куда он запропастился. Марк был уже сам не свой от волнения.

– Так, ладно. Может, он у друзей? – Адель говорила спокойно, но тревога Марка постепенно передавалась и ей.

– Может быть, я не знаю, Адель!

– Ты… знаком с его друзьями? – осторожно спросила она.

– Нет. Нет, Адель. Я отвратительный отец.

– Перестань.

– Все его вещи в квартире. Если бы он решил куда-нибудь переехать, он бы забрал их. Значит, он просто… он… пропал, – голос Марка сорвался, – его нет уже второй день, и я до сих пор не знаю, что с ним! Рита тоже не в курсе!

Данила не появился и на следующий день.

– Боже, Адель, если с ним что-нибудь случилось… Наш последний разговор… О, боже…

Марк Матвеев ещё никогда так не боялся. Данила – его смысл жизни, каким бы отцом он ни был. Он любит его. Безумно. Он его сын! И он пропал…

Адель тоже не находила себе места. Господи, если с ним что-нибудь случится, она себе этого не простит. Господи… Это было ужасно. Данилу объявили в розыск по своим каналам. Ни одно из предположений о том, где он может быть, пока не подтвердилось. Оставалось только ждать. Ждать, с замиранием сердца хватая телефонные трубки. Ждать, вздрагивая при звуке своего имени. Ждать, когда же кончится эта неизвестность и одновременно бояться чего-то ужасного. Ни Марк, ни Адель не спали. Просто не могли заснуть. Страшные мысли вертелись у них в голове, но вслух не произносились. Как и ободряюще-успокаивающие слова. Они уже потеряли свою действенность. Оба винили себя. Оба ещё надеялись, что всё окажется не так, как они себе представляют. Но с каждым часом эта надежда ослабевала и постепенно сменялась всё сильнее сжимающим душу страхом… Следующий день также не принёс известий. Марк и Адель были без сил. Казалось, что мир вокруг рушится с каждой секундой. И секунды эти тянутся бесконечно медленно. Вечером сочувствующий Холин довёз их до квартиры Тиграновой, потому что в таком состоянии за рулём ни Марку, ни Адели делать было нечего. В тот вечер они всё-таки заснули – недосып сделал своё дело.

Рано утром Адель разбудил телефонный звонок. Такие звонки почему-то всегда внушают тревогу, как и те, что раздаются среди ночи. Ведь если всё в порядке, кто будет звонить в такое время? Адель со страхом схватила трубку.

– Тигранова, – севшим голосом ответила она.

Только не Дэн. Пожалуйста, только не Дэн.

Звонили из другого отдела. Один из полицейских только что обнаружил очередную жертву Дирижёра, но так как там знали, что этим делом занимается её отдел и она, позвонили сразу ей. Спокойно. Главное, что это не по поводу Матвеева-младшего. Но… Пятая.

Господи, пятая.

Приехав на место преступления, Адель с замиранием сердца сделала несколько шагов к двери, за которой развернулась очередная драма. Кто на этот раз?  За что? Удастся ли найти что-нибудь? Когда всё это кончится?

– Эксперты уже на месте, – возвестил чей-то голос.

Адель кивнула и открыла дверь. Рука хотела было метнуться ко рту, но вместо этого лишь сильнее сжала дверную ручку. Конечно, и на прошлых местах преступления ничего приятного не было, но сейчас комната больше напоминала бойню. Стены с грязно-коричневыми, изорванными обоями были почти полностью забрызганы кровью, бетонный пол тоже на три четверти был в крови, причем она въелась в него неравномерно, оставив где-то бордовые, а где-то совсем тёмные пятна разной формы и размера. Жертва лежала на полу, лицом к стене.

– Что здесь… что произошло? – Адель начала вертеть головой в поисках золотого конверта. – Что с жертвой?

– Вы лучше сами посмотрите.

Адель подошла к телу. На вид совсем молодой. Ублюдок. Следующим будет ребёнок?

– Вы не могли бы… повернуть его?

– Да, конечно. Сейчас.

Эксперт осторожно повернул тело лицом к Адели. Кто-то сбоку начал забивать ей в висок ледяной гвоздь. Кто-то сзади сильно обхватил её, стиснув рёбра, так что она не могла сделать вдох. Лёгкие запаниковали, яростно и с привкусом боли. Ноги Адели подкосились, и она упала на колени рядом с телом.

– Нет, – Адель глядела на стены, на потолок, на ничего не понимающих экспертов, – нет-нет-нет, – как бы уговаривала она себя. – Нет! – Руки её тряслись. Не в силах больше отводить взгляд, она вновь склонилась над бескровным и невыносимо знакомым лицом.

Остекленевшими глазами на неё обвиняющее смотрел Данила Матвеев.

7

Тремя месяцами ранее

Восьмой отдел был практически пуст, только дежурный на своём привычном месте, пара человек, ходящих туда-сюда, и Данила на скамейке в коридоре, со скучающим видом рассматривающий свои кроссовки. Увидев Адель, он вскочил на ноги.

– Ты? Господи, может, ещё и отца хочешь мне заменить?! – голос его сорвался на фальцет, руки сжались в кулаки.

Он говорил ещё что-то, но Адель его не слушала. Сосредоточенно подписав необходимые бумаги, она повернулась и пошла к выходу. Сделав пару шагов, она обернулась. Парень стоял на месте и идти, похоже, никуда не собирался.

– Дэн, идём. Ты и так достаточно здесь пробыл.

– Ещё как достаточно! Чёрт знает сколько я здесь сидел, ожидая отца, а вместо этого вижу тебя! Почему, объясни мне?!

Адели стоило больших усилий держать себя в руках. Чего только она не наслушалась за последний год от Матвеева-младшего. У неё, похоже, в конце концов даже появился к этому иммунитет. Но всё равно – и в этом она не призналась бы даже самой себе – ей всё меньше хотелось подружиться с Данилой и всё чаще – хотелось его придушить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.