# В границах старого города

Филипп Кудык

На фоне боевой подготовки авиационного полка прослеживается судьба военного летчика капитана Прохора Чекалина и его подчиненных офицеров. В процессе службы, офицеры звена МИГ-29 сталкиваются с определенным непониманием некоторыми личностями из городской молодежи о законах воинской службы; доминируют любовные отношения с прекрасной половиной человечества. Летные испытания самолета, поступившего в полк после ремонта; авария – и дальнейшая судьба капитана Чекалина.

Любовный роман Филип(Кудык)Пелех

В ГРАНИЦАХ СТАРОГО ГОРОДА

р о м а н

Г л а в а 1

Сколько и как бы мы не думали, не гадали, а первое знакомство с незнакомым городом начинается с железнодорожного вокзала. И это естественно, как и то, что в двадцатом веке (время действия в романе) любой город можно попасть, минуя всякие прочие вокзалы на личном транспорте.

Железнодорожный вокзал в городе N многолюден, многоголос и своеобразен по архитектуре. В нем много каких-то подземных лабиринтов, два громадных, с высокими потолками зала – для пассажиров и кассовый зал, и будто в противовес стеклу и бетону – изобилие лепнины на военную тематику, а так как вокзал строился сразу после Великой Отечественной войны, то последнее продиктовано временем.

Правда, за последнее время, ‒ как многое в нашей жизни, ‒ и здесь кое-что изменилось. К примеру, с фронтона здания, по причине падения одной из гипсовых фигур в солдатской шинели, с ППШ1* на груди (та же военная символика), в целях безопасности были сняты остальные шесть штук; первая, свалившаяся с приличной высоты, к счастью, лишь ушибла плечо незадачливому пассажиру, доставленному в городской травматологический пункт.

Город стоит на пяти холмах. Эти, так называемые в народе холмы, отойдя когда-то, по преданию, от полноводного русла реки, а в настоящее время – слабо слезящегося ручейка, плавно переходят в Среднерусскую возвышенность, перепоясанную многочисленными балками и овражками, простирающуюся от широтного отрезка долины Оки на Севере до Донецкого кряжа на Юге.

В городе, из тяжелой промышленности, есть три крупных предприятия: завод счетных машин, аккумуляторный и завод металлообработки; на триста пятьдесят тысяч городского населения: два хлебозавода, ликероводочный и пивоваренный заводы. Из культурно-развлекательных центров: два театра, несколько кинотеатров, в последнее время плохо посещаемые зрителями; три ресторана, парочка-другая кафе и многочисленные киоски, торгующие всем, чем только возможно. Два высших учебных заведения – медицинский и педагогический институты.

Чтобы спокойно добраться до центра города – лучше всего трамвай. Оно, скажем, хоть и не очень комфортное передвижение – зато надежное.

Спешить не надо!.. Под звонкий перестук трамвайных колес вы многое сможете увидеть.

Это и старые деревянные дома с резными наличниками и с разукрашенными ставнями на окнах, крылечками на разный фасон, по которым уверенно можно судить у какого мастера было больше ума и фантазии, подарившие городу вязь старинного зодчества,

Это и церквушки, возведенные из камня, – таких будет две на вашем пути.

Их величавость – не только в старинном зодчестве, уже упомянутом, а в каком-то благостном покое, которое исходит от этих каменных беленых стен – и возможно, что в вашей памяти проявится фраза: «Здесь русский дух! Здесь Русью пахнет!..»

Не знаю, порадуют вас или удивят кирпичные постройки – дома на крутояре, выросшие за последние два-три года, с их нарочитой помпезностью, вносящие некоторую раздвоенность в сознание постороннего человека, – смотрите сами. А еще – место!.. Ведь его, для постройки нового дома, можно было бы найти и ровнее, и удобнее, сообразуясь с новым «градостроительством».

С другой стороны – и отцовское подворье, к которому прикипаешь сердцем и душой, и которое на добро – отзовется добром не в одном поколении; и как знать, где бы лучше жилось современному молодому наследнику ‒ вот в чем вопрос!

Двадцать пять минут пути до центра города. И вроде бы не окраина – а все низом, с уходящими вверх тропинками, выложенными, остававшимся от фундамента бутом; где хозяева зажиточнее – там металлические лестницы с перилами по одной стороне и площадками на полпути.

Центр города – площадь Александра Невского, место, обычно между городскими торжествами, пустующее – холм, как и другие, обжитой человеком.

У подножия – Центральный рынок. Вот сюда вы, в первую очередь и попадете, если от железнодорожного вокзала сядете в трамвай под номером «3» или «4». « Время?..» ‒ скажете вы.

Согласен. Но это не так уж и много, если вы решили основательно познакомиться с городом.

Центральный рынок, как и железнодорожный вокзал, ‒ место многолюдное. В «оные времена» он был обнесен дощатым забором, который, из-за отсутствия нормального отхожего места, подгнивал понизу, и его ежегодно подмазывали едкой зеленой краской; внутри рынка – людской водоворот, в котором, тут и там, можно было услышать русскую зазывную речь с южным акцентом, типа: «Эй, слюшай!.. Нэ прохады мымо!.. Покупай товар. Савсэм дэшево отдаю, панымаешь!..»

Товар: арбузы, дыни, фундук… – все, чем богат народ южных окраин большой страны.

Однако же, времена меняются. Меняется мир!.. Изменилось место, которое нам когда-то, чем-то запомнилось.

Сменил свой внешний облик и Центральный рынок, где один начальник ДСК2* на его территории, вкупе с мэром города, построили под себя торговое здание из кирпича и бетона; второй – уже без компаньона, там же, – построил что-то подобное.

Третий по счету начальник ДСК Александр Германович Штурм – тому места уже не осталось для большой стройки, перешагнул через дорогу, выстроив целый Торговый центр из стекла и бетона, ресторан, с отдельным входом, отдельными номерами, где, имея за спиной «отцов-толстосумов», прожигает жизнь элитная молодежь.

Ресторан, с красивым названием «Белый лебедь», числится за тремя «ООО», но фактически принадлежит Александру Германовичу.

Трамвай «Четвертка», следующий по маршруту: «Ж.д. Вокзал – Пос. Южный», останавливается как раз напротив Торгового центра, куда, ближе к вечеру, начинают подъезжать дорогие иномарки, и в стеклянных дверях ресторана, распушив седые усы с подусниками, в ливрее, с золотыми лампасами, свой пост занимает швейцар дядя Ваня.

Внутреннее убранство ресторана «Белый лебедь» обычное: громадный зал с большими окнами, затянутыми в белый шелк фалдами, пара разветвленных пальм в больших дубовых кадках по центру зала, несчетное количество столов, накрытых белыми скатертями; в глухой стене, во всю ее ширь, с боковым проходом на кухню, в буфет – мозаичное панно на тему чаепития из русских народных сказок, там же – проход в отдельные номера.

В тот день, когда дядя Ваня, имея небольшой запас времени до открытия ресторана, «мочил» в чашке чая свои примечательны усы, в ресторан вошли три офицера в лётной форме: два капитана и старший лейтенант; капитана Чекалина, оказавшегося на шаг впереди, видимо, следует описать первым.

Прохор – так зовут молодого человека. Роста вышесреднего. Подтянут. Белокур. Чем-то добрым, задушевным примечателен его взгляд, который смягчает это красивое, волевое лицо, когда капитан о чем-то задумывается.

Это ‒ если коротко! А так: повседневная форма одежды: брюки навыпуск, радикулитка[3*], фуражка с синим околышем – военный летчик первого класса, командир звена истребителей МиГ – 29

Кроме формы одежды, которая делает людей внешне похожими, у двух других офицеров внешность поразительно противоположна.

Если старший лейтенант Андрей Воронцов, временный ведомый капитана Чекалина, лысеющий шатен, в большинстве своем – балагур, широк в плечах, то капитан Кулеша, старший летчик и штурман эскадрильи в придачу, уже в плечах, среднего роста и смахивает на еврейчика. Это, если брать во внимание его темную, начинающую седеть на короткой шее курчавую голову и немного на выкате карие глаза; внешне он кажется несколькими годами старше обоих офицеров (а оно так есть), то они его между собой звали по имени-отчеству Николаем Кузьмичом,

Ресторанная обслуга, в лице двух молоденьких официанток и заведующей в темно-лиловом вечернем платье, выделявшаяся пышными формами на фоне светлого убранства ресторана, как и своих девчонок в белых фартучках и таких же накрахмаленных приколках на подобии диадем, недоуменно переглянулись.

Офицеры, конечно же, особого фурора не произвели. Но так как, они были первыми посетителями в пустом пока еще зале (до открытия ресторана оставалось полчаса), то удосужились незамедлительно-оценочного разговора со стороны заведующей рестораном Ирины Владимировны.

‒ За нарушение распорядка дня нашего заведения, ‒ сказала она, ‒ других бы незамедлительно выпроводила в шею. Но из-за исключительной слабости к прежнему офицерскому составу – разрешаю вам занять… вон тот столик у окна!.. Там вам будет удобно.

У Ирины Владимировны, на удивление, здоровый цвет лица, слегка подрумяненные щеки, подпудрен нос, казавшийся, как и ярко накрашенные губы, немного несоразмерным ‒ то глаза, обведенные черным карандашом и черной тушью, нанесенной на ресницы, были как-то не в меру зачернены.

Хотя… судя по высокой прическе «бабете», аккуратно уложенной на голове и такой же, как у девчонок, белой приколке, ‒ глаза у заведующей вполне могли быть карими или что-то вроде этого.

Офицеры переглянулись.

‒ Если вы очень торопитесь, ‒ добавила она, – я скажу девчонкам, чтобы вас обслужили в первую очередь.

‒ Нет, нет!.. ‒ оживился капитан Кулеша, тогда как старший лейтенант Воронцов, с улыбкой поглядывал на официанток, оформлявшие столики для очередных посетителей. – Мы как раз не торопимся.

‒ Вы сказали, что имели исключительную слабость к прежним офицерам?.. ‒ спросил Прохор. ‒ «Прежние!..» Что это значит, Ирина Владимировна?

‒ А то и значит, ‒ зачем-то вдруг резко ответила заведующая, ‒ что прежним офицерам фуражки с голов не сбивали!.. Но я вижу – вы новенькие и с подобным обхождением в нашем городе еще не знакомы…

Так и было. Звено капитана Чекалина, отказавшееся принять присягу на верность, – теперь уже бывшей «братской республике», – в составе таких же пилотов, из штаба ПрикВО[4*] спецбортом было переброшено в штаб авиационной дивизии в район Подмосковья; там же капитан Чекалин, с подчиненными ему офицерами, получил новое назначение в 51-й истребительный авиационный полк в город N, где на железнодорожном вокзале, по «звонку свыше», на штабном автобусе их встречал прапорщик Жук.

Доложив командиру полка о прибытии для прохождения дальнейшей службы, сдав Предписания в штаб полка и, получив четырехместный номер в общежитии, по совету того же прапорщика Жука, высказанного им в автобусе по пути в полк, офицеры решили поужинать в ресторане «Белый лебедь».

Они еще не знали того, что это заведение принадлежит местному предпринимателю – начальнику ДСК-3 по фамилии Штурм; что на железнодорожном вокзале, в качестве начальника «окопался» некто Шувалов, а на Центральном рынке ‒ и не только! ‒ безнаказанно занимается поборами некий «смотрящий» Аркаша.

Они многого не знали, усаживаясь за столик, куда, по указанию Ирины Владимировны, их подвела официантка Вера, и которую, в шутку, «застолбил» старший лейтенант Воронцов, не вызвав возражений по этому поводу обоих капитанов.

Пока наши герои изучали меню, в ресторан повалил разный народ: по одному, попарно, веселой компанией…

Шум!.. Гам!.. Смех!..

И что интересно, что не всегда подобное веселье заканчивается так, как начиналось.

Такая компания, сдвинув три стола в один через проход, с шутками-прибаутками стала рассаживаться.

‒ Ну, теперь, братцы, нам будет весело!.. ‒ сказал Воронцов, с улыбкой наблюдая за всей компанией, расположившаяся за сборным столом. ‒ Удружила нам столик Ирина Владимировна, нечего сказать!..

На это замечание оба капитана опять промолчали, но вскоре заговорили, когда на входе в зал вырисовалась Она.

‒ Ангелы, имея за спиной крылья, летают. Но у них еще есть и нижние конечности – и они на них ходят, ‒ улыбаясь, пошутил Кулеша. – Что ты на это скажешь, командир?.. Прохор усмехнулся:

‒ Скажу, что ангелы обычно облачаются в белые одежды. Но этой девушке очень идет черное вечернее платье.

– Вполне с тобой согласен, командир.

‒ А что нам доложит Верочка?.. ‒ стараясь быть серьезным, Воронцов спросил у официантки, когда та, с блокнотом в руке и карандашом, подошла взять заказ. ‒ Кто такая… вон та девушка, которая остановилась на входе?.. И кто этот мужик в малиновом пиджаке рядом с ней?

Несомненно, это был крепкого телосложения молодой человек: не высок, кряжист – издали казался абсолютно лысым, но мог и брить «черепушку», что входило в моду у этих «новых русских» в малиновых пиджаках; девушка, на этом фоне, смотрелась еще краше, чем могла бы показаться в одиночестве.

‒ Это дочь одного нашего предпринимателя… ‒ сказала «Верочка». ‒ Машка Штурм это!.. Разведенка, между прочим.

Она назвала имя девушки с каким-то явным недовольством, открывая страничку в блокноте, на что, переглянувшись, обратили внимание Прохор с Кулешей. ‒ А рядом?.. ‒ не унимался Воронцов. ‒ Этот качок… Кто он?

‒ Рядом – Аркаша, по прозвищу «Бык», ‒ кинула она, делая пометки в своем блокнотике. ‒ Местная знаменитость в кавычках, собирает дань на Центральном рынке… Бандит! Так люди говорят о нем. Фамилия – Быканов. Женат. Они вроде бы собираются пожениться, и он, как бы даже бракоразводный процесс начал с женой… А там – кто его знает!.. Люди об этом так говорят.

Кулеша с Прохором, молча, переглянулись.

‒ Бывает!.. ‒ усмехнулся Воронцов, опять уставившись на молодых людей и подошедшую к ним Ирину Владимировну, учтиво улыбаясь обоим. ‒ Все, как говориться, понятно!

‒ Непонятно, что мужики находят в этой Машке?.. ‒ заметно нервничая, продолжала Вера. ‒ То, что красуется каждый вечер в ресторане, да платья меняет через день!.. Завтра она будет в белом платье… Тоже мне!.. Красавица нашлась.

Воронцов кивнул Прохору – и Прохор, усмехнувшись, скептически покивал головой.

‒ Вот вам и оценка женской красоты, ‒ вздохнул Кулеша, когда молоденькая официантка, взяв заказ, удалилась. ‒ По всему видать, Вера начала ревновать нашего Андрюху. Я исхожу из того, какую она лестную характеристику в кавычках выдала девушке, А рыжие, по моему опыту, – очень ревнивы!

‒ Надо бы, конечно, проверить… ‒ провожая Веру веселым взглядом и, слегка прищурив правый глаз, усмехнулся Воронцов. ‒ Только, по моему опыту, на это нужно время.

– Время у тебя будет, – усмехнулся Кулеша. – Так, командир?

– Думаю, да… – отвлеченно ответил Прохор.

Воронцов улыбался; ему, видимо, очень понравилась ресторанная публика.

‒ Ну, а… что касаемо самой Марии Штурм, ‒ продолжил Кулеша, ‒ то девушка, действительно, очень эффектна!.. Я бы посоветовал командиру поухаживать за ней. Аркаша… Кто он рядом с нашим командиром? Нуль без палочки, хотя и малиновый пиджак на нем. Тем более, ‒ как явствует из достоверного «доклада» той же Веры, ‒ женат… Решайся, командир!

‒ А сам-то!.. ‒ рассмеялся Воронцов. – Слабо?

‒ Мне больше нравятся такие женщины, как Ирина Владимировна… заведующая, ‒ смеясь, парировал Кулеша. ‒ Полные женщины – это мое самое слабое место в любовной практике, выражаясь ученым языком. Была у меня когда-то такая, как вам известно, похожая на Ирину Владимировну, да «уплыла» с морячком, которого, оказывается, крепко любила до меня.

– И ты, конечно, спасовал, – усмехнулся Прохор.

Пошутили по этому поводу, посмеялись – а вечер, тем временем, разгорался.

Во-первых – соседи!.. Их было пять человек: молодой человек и четыре женщины бальзаковского возраста.

Правда, одну из них, белокурую блондинку, никоим образом, нельзя было причислить к этой категории. Девушку звали Ася, и она-то как раз, видимо, была ближе к молодому человеку, у которого было какое-то торжество, так как к нему больше всего было обращений и тостов со стороны остальных членов компании.

‒ Не иначе – босс!.. ‒ подметил Кулеша. ‒ А босса надо уважать.

Позже выяснилось, что компания отмечала удачную сделку по закупке и перепродаже зерна, и за «мудрое руководство» славили своего директора, коим был молодой человек высокого роста, с сальной гривой волос на голове по имени Женя ‒ именно так его представила офицерам, подвыпившая Ася.

Но это было намного позже. А пока внимание всех было приковано к Марии Штурм и ее спутнику в малиновом пиджаке и белом галстуке на фоне черной рубашки, видимо, давивший шею, так как он постоянно вытягивал ее из ворота, поворачивая голову то влево, то вправо.

Они не сразу подошли к ожидавшей их компании; скорее всего, демонстрировали себя ресторанной публике, начавшая им слабо рукоплескать в некоторых местах зала, ‒ но подошли, и сразу попали в хмельные объятия своих друзей.

Прохор не заметил, не встретился с ней взглядом.

Он почувствовал на себе этот взгляд, и когда поднял глаза, – она уже стояла к нему спиной, демонстрируя красивый стан этакой светской леди, какую захочешь, – не сразу встретишь по нынешним временам; в джинсах, с сигаретой во рту – это, пожалуйста! – сколько угодно.

Мария (её посадили между Евгением и Асей), тоже закурила. А когда Прохор все же поймал ее взгляд, она выпустила изо рта серое колечко табачного дыма, которое, прежде чем рассеяться и исчезнуть, слегка колеблясь, секунды две-три провисело над столом. ‒ Штурм!.. Интересная, между прочим, фамилия, ‒ сказал Воронцов и пристально посмотрел на Прохора. ‒ Ты, командир, не находишь?..

‒ Интересная фамилия, говоришь?.. ‒ спокойно отозвался Прохор. ‒ И что из этого следует?..

‒ А то, что эта Маша Штурм очень уж оценивающе посмотрела на тебя. Сообразуясь с её же фамилией ‒ её надо брать штурмом.

‒ Правильно! ‒ подхватил Кулеша. (Он даже привстал при этом.) ‒ Корни – явно немецкие!.. Надо эту незнакомку брать, командир.

‒ Это как?.. ‒ усмехнулся Прохор. ‒ Вы хоть немного соображаете?.. Отбить девушку у этого парня?..

‒ Точно так! ‒ подтвердил Воронцов. ‒ Наши бойцы в 45-м брали Берлин?.. Брали! Так почему бы тебе, летчику-истребителю, командиру звена, ‒ правда, не полного, ‒ не взять эту молоденькую, красивую немку штурмом?.. Николай Кузьмич, думаю, тоже со мной согласен?

Кулеша, ухмыляясь, охотно поднял правую руку.

‒ Ну, вот!.. ‒ На лице Воронцова мелькнула довольная улыбка. ‒ А у капитана Кулеши, сам понимаешь, ‒ опыт! К тому же, как нам давеча сказали, этот молодой человек женат. А женатый человек… где должен быть?..

Кулеша с интересом посмотрел на Воронцова, усмехнулся:

‒ Дома, конечно!..

Воронцов, так и не спрятав улыбку, добавил:

– Правильно ‒ дома!

Вера принесла салаты, графинчик, и, пожелав приятного аппетита, под вожделенным взглядом Воронцова, удалилась.

Прохор вздохнул:

‒ Умники!.. Вы вот на закуску налегайте: завтра, в любой момент, может поступить какая-нибудь вводная, а вас на опохмелку потянет.

‒ Не потянет, командир. ‒ Воронцову было весело. ‒ Все будет в норме,

‒ До завтра еще целая ночь впереди, ‒ усмехнулся Кулеша. ‒ Спиртное выдохнется из организма, командир.

‒ А я серьезно говорю!.. ‒ повторил Прохор. ‒ Алкоголь в крови держится сорок восемь часов, и если к этому добавить пять-шесть единиц на перегрузку – дело не шуточное!.. К тому же, медицина может не допустить к полетам.

Кулеша вздохнул и тут же поддакнул:

‒ Командир, Андрюха, прав! Давление на организм мы-то, конечно, выдержим!.. А вот медицину не обманешь… Помню – это когда я еще на 25-ом штурмовике летал, взял я хорошенько на грудь, как говорится, ‒ комэска[5*] на пенсию провожали, ‒ так меня из кабины техники доставали после посадки.

‒ А как же медицина?.. ‒ рассмеялся Воронцов. ‒ Наверняка, врачиха полненькой оказалась!.. ‒ пошутил он. ‒ Или я ошибаюсь?

Прохор усмехнулся: его ведомый любил подтрунивать не только над Николаем Кузьмичом, пока тот допускал подобное.

Однажды, по старому месту службы, будучи в городе, Николай Кузьмич выпил стакан яблочного сока, граничивший с сидром, давший Антонине Григорьевне – полковой врачихе, основание на недопущение капитана Кулеши в тот день к полетам, что, с подачи Воронцова, стало поводом поддевок над «Кузьмичом», пока Прохор, в приказном порядке, не прекращал подобное «мальчишество».

Возможно, Кулеша вспомнил тот случай и посерьезнел:

‒ Ну, Андрюха!.. Все-то ты знаешь и помнишь, как я погляжу. Ты вот расскажи, как ты на По-2 летал ‒ тебя, наверно, в ДОСАФе до сих пор вспоминают?

Историю о том, как Андрей Воронцов учился летать, и как его каждый раз мутило, когда инструктор «закручивал» вираж, и как, после посадки, старался не показывать это, убегая после посадки подальше от самолета, ‒ Прохор знал, но «подливать масла в огонь» не стал.

Тем временем (похоже, из-за Аси), за составным столом у соседей зашел какой-то спор: женщины в чем-то ее убеждали, но так как пьяного человека трудно удержать от дурного поступка, она все-таки забралась на стол.

Кто бы подумал: «танец живота» на заставленном посудой столе – абсурд! Но ей это удалось, и ей зарукоплескали.

‒ Вот это по-нашему!.. ‒ зааплодировал Воронцов. ‒ Люблю я, грешным делом, подобные штучки… Браво!

«Браво!» кричали из-за соседних столов; кто-то в ее честь даже тост предлагал.

К соседнему застолью Прохор сидел спиной и оглянулся чисто интуитивно: он почувствовал момент неминуемой катастрофы, когда у Аси до края стола оставался шаг, полшага…

Похожее чувство он не один раз испытывал на себе, когда в воздушном бою, в кабине истребителя, всем своим существом представлял предстоящее торжество своего «противника», находясь у него на прицеле.

Секунда!.. Доля секунды, чтобы нажать на гашетку!.. И эту долю секунды надо почувствовать, чтобы вовремя уйти из-под удара, включив форсаж, или, отвалив в сторону, начать свою атаку, слившись воедино с послушной машиной, – начать свой манёвр воздушной охоты.

Так бывало не один, и не два раза. Но это учебный воздушный бой, неоднократно обдуманный задолго до этого, хотя при встрече с противником в воздухе лоб в лоб – теория уходит куда-то в сторону. Уже не думается о ней ‒ остается тот самый последний рывок: самый крайний, выверенный до автоматизма – до того момента, чему Прохор сам порой удивлялся.

Сейчас странным показалось то, что виновник торжества не обратил на свою подружку никакого внимания; ему, быстро осоловевшему от водки, был интереснее Аркадий, к которому он лез целоваться.

«Дебют» Аси был недолгим, и если бы не Прохор, подхвативший ее в последний момент, когда она неожиданно шагнула на край стола, ‒ конец мог бы быть печальным. Одна из женщин «ойкнула»; некоторые, кроме Марии Штурм, ‒ что могло показаться странным, ‒ даже приподнялись с мест.

Опуская на пол, порядком подвыпившую, «танцовщицу», Прохор поймал на себе слегка надменный взгляд Марии.

Она показалась ему немного бледной и будто еще красивее на фоне других женщин, оказавшихся с ней за одним столом, и благодарившие его за «рыцарский поступок», предлагая, «хотя бы на минутку», посидеть за их столом.

‒ Зря, командир, ты отказался от такого предложения, ‒ вздохнул Воронцов, когда Прохор освободился от женских рук, чуть ли не силой тащившие его к ним за их стол. – Там, кроме этой Аси, есть кое-какой выбор… А главное – Маша Штурм! Она хоть и не участвовала в общем хоре женских голосов, но ее взгляд мне показался очень даже красноречивым. Однако…

При слове «Однако», Воронцов как-то странно округлил глаза: к их столу, обогнув свой из трех столов, с высоко поднятой головой (Прохор уже сидел в прежней позе – спиной к соседям), направлялась Маша Штурм.

Кулеша, вопреки веселым прибауткам Воронцова, сделав серьезное лицо, немного загадочно произнес:

‒ Готовься, командир, ‒ тебя, кажется, будут брать…

Прохор обернулся.

Мария, не обращая внимания на Воронцова с Кулешей, протянула руку Прохору, немного смутившегося от такого поступка девушки, еще несколько минут назад, казавшаяся недоступной.

Воронцов с Кулешей подмигнули друг другу, когда их командира, так бесцеремонно, увели на свободный пятачок в зале, где несколько пар уже начали двигаться под звуки медленного танго, кем-то из посетителей заказанного у небольшого оркестра, в дальнейшем показавший себя неплохим исполнителем классической музыки.

‒ Спасибо, товарищ капитан, ‒ сказала Мария, увлекая Прохора в круг танцующих пар. – Спасибо за ваш благородный поступок, за Асю… Спасибо вам, Прохор!

Прохор усмехнулся:

‒ А вам, Маша, спасибо за танец, боюсь, как бы ваш друг в малиновом пиджаке не приревновал.

Мария весело рассмеялась:

‒ Пускай! Было бы нам хорошо!.. Мужчинам полагается ревновать нас – женщин… Вы-то, надеюсь, не ревнивы?

‒ Я-то?.. ‒ Прохор улыбнулся. ‒ До этого времени не приходилось ревновать кого-то – разве что какого-нибудь напарника по самолетовождению… Иногда! ‒ Ну, это нормально, ‒ улыбаясь, сказала Мария. ‒ Это по-мужски! Она была весела – и Прохору было хорошо с ней.

Правда, поддерживая Марию за ее гибкий стан и, чувствуя через скользкий шелк платья тепло женского тела, его немного «штормило», и он, на ее какой-нибудь незначительный вопрос, мог ответить невпопад.

Говорили – так: ни о чем, и ни о ком конкретно. А когда разговор коснулся непосредственно Аркадия, который мог ревновать красивую женщину, Мария рассмеялась.

‒ Не думаю, чтобы Аркадий ревновал, ‒ сказала она. ‒ Но если это и так, то это его дело. А я девушка свободная – ни от кого не зависящая! Разве что сейчас… в этот вечер, что-то немножко поменялось. – Она опять рассмеялась: ‒ Шутка!

Танцевали пока немногие.

Иногда кто-то кого-то толкал нечаянно в танце, но на это никто не обращал внимания – не на конкурсе за первое место, а в ресторане, чтобы каждый раз извиняться за собственную угловатость, после выпитого спиртного.

Танец закончился.

‒ Красиво смотритесь вместе, командир, ‒ весело сказал Воронцов, когда Прохор, проводив Марию на ее место, сел за свой столик. ‒ Такую королеву я бы, на твоем месте, не упустил, не смотря на то, что этот индюк в малиновом пиджаке, похоже, считает ее своей собственностью… Тоже мне… шейх нашелся!..

Кулеша слегка поморщился:

‒ Скажешь такое, Андрюха!.. Мы не какие-то шейхи – в России живем! Хотя Андрей прав, командир: такую девчонку упускать нельзя.

‒ Командир постарается… ‒ усмехнулся Прохор. ‒ Только и вам советую размяться: не каждый раз нам придется кейф ловить в ресторане. А насчет шейхов!.. Не думаю, чтобы Мария терпела подобное отношение со стороны своего ухажера в малиновом пиджаке.

Во время следующего танца Прохор спокойно смотрел сверху вниз на ее черные, с феерическим отблеском волосы, стянутые в тугой узел на затылке, на бархатную кожу оголенных плеч, в глубокий вырез вечернего платья, откуда выглядывали два полушария молоденькой женской груди, к которым, не распуская рук, можно было прикоснуться губами. И это Прохору казалось настолько просто – что стоило лишь наклонить голову к этой груди.

Но это был самообман: из-за такой красоты ревнивцы стреляются или уходят в себя до конца дней, в лучшем случае – получают по физиономии. Прохор прекрасно это понимал и насильно отворачивался, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону ‒ в зал, где, добавив немного фантазии, можно было определить каждое застолье.

Зал был заполнен наполовину.

Кто-то пришел в ресторан, чтобы отметить деловую встречу; кто-то (как те же Ася с Евгением) – отпраздновать успех на торговом поприще, о чем стало понятно из общего разговора соседей, кто – как Прохор со своими офицерами, – просто поужинать.

За некоторыми столами спорили, курили, включая «слабый пол»; а кто вскоре затягивал русскую народную, где, видимо, было больше выпито или имелось для этого определённая причина, ‒ например, тот же день рождения, долгожданная встреча закадычных друзей и прочее… Все, как обычно!

Наши герои, закусывая, спокойно рассуждали на разные темы. Когда кто-нибудь из гостей, порядком охмелев, вновь заказывал музыку, – Мария сама подходила к Прохору и бесцеремонно брала его за руку, приглашая на следующий танец, тогда, как её ухажер Аркаша, все больше и больше мрачнел, прикладываясь к очередной рюмке водки.

Ася несколько раз теребила Евгения за его сальные волосы, но тому казалось все нипочем. Воронцов дважды выплясывал с ней кадриль и затем хвастался: мол, будь она в его вкусе, – он бы обязательно за ней прихлестнул, а так ‒ больше дурачился, что, в отличие от кареглазой Алины, явно не нравилось «рыженькой» Верочке. Иногда они, отойдя в сторонку, о чем-то разговаривали, весело поглядывая на офицеров, что могло быть – не просто так с их стороны, но и коротким отдыхом между делом.

И все же это был легкий флирт, который, сообразуясь с обстановкой, не обсуждается, сказал бы более внимательный гость ресторана.

Кулеша, у которого чувствовался опыт в подобных делах, иногда перекидывался незначительными фразами с Ириной Владимировной, в коих, если быть внимательнее, был тонкий намек на «толстые обстоятельства».

Прохор больше молчал. Его чувства были далеки от всего того, что происходило в ресторане: Мария все время стояла перед глазами, и он лишь улыбался этому, отрицая всякий анализ такого вот… неожиданного и приятного поворота событий для себя.

В этот раз ресторан «Белый лебедь» закрылся в районе двенадцати часов ночи, и, выйдя на улицу, офицеры констатировали тот факт, что это никакой не просчет, так как их время еще впереди, и оно обязательно расставит все по своим местам – они постараются снять женщин.

‒ Выбор был не велик, ‒ сказал Воронцов.‒ Я люблю, когда много народу.

‒ А я – наоборот, ‒ признался Кулеша. ‒ Не люблю толкотню! Ведь хорошо было, командир?..

‒ Хорошо, когда все хорошо заканчивается, ‒ сказал Прохор, представив себе Марию и ее лукавый прощальный взгляд, которым она его проводила. ‒ Мне вечер понравился.

Правда, концовку этого вечера все-таки подпортил пьяный Аркаша, не членораздельно требовавший от Ирины Владимировны продолжить «работу ресторана до утра». Но, к удивлению публики, «невзрачный капитан», коим посчитали Кулешу, крепко «осадил «Быка», взяв за лацканы малинового пиджака, что тот отказался от подобных требований.

Летняя ночь была тихая, спокойная…

Она оказалась хороша еще и тем, что уже не молодой таксист, вспомнив службу в танковых частях, немного поворчав, все-таки «подбросил» офицеров до их общежития, не потребовав двойной платы.

Таким для них было первое знакомство с одним из достопримечательных мест города N и его некоторыми обитателями на новом месте службы.


Г л а в а II

После суточного дежурства на аэродроме звеном и одним вылетом на перехват «противника» в паре с ведомым старшим лейтенантом Воронцовым за ночь и следующей – с субботы на воскресенье «греховной» ночи, сопровождавшаяся обилием женских ласк и многократных «уроков любви», ‒ у капитана Чекалина было хорошее настроение.

Таким настроение было еще и от того, что он (как он думал), все-таки правильно поступил, разорвав отношения со Златой, уступив её вздыхателю – начальнику продовольственной службы, теперь уже своего бывшего 124-го авиационного полка, старшему лейтенанту Карасёву.

Симпатичная «гуцулочка», непосредственная подчиненная старшего лейтенанта, напоследок могла устроить сцену ревности – но, ввиду сложившихся обстоятельств по службе у Прохора, ‒ все решилось без особых сцен и почти сразу. Как выразился потом капитан Кулеша: «Она – хоть и Злата, но отнюдь не золото, командир, ‒ то и жалеть не о чем!» Это он объяснил тем, что она, имея кучу поклонников, не была готова к серьезным отношениям.

Эту историю никто в звене не поднимал, но, наверняка, о ней подумали Кулеша с Воронцовым в ресторане, подталкивая его на знакомство с Марией Штурм.

Сейчас Мария подняла свой – интересовавший её вопрос.

‒ А почему ты не подошел в тот самый первый вечер первым ко мне и не пригласил на танец? – спросила она, когда Прохор – уже полуодетый, глядя в окно, стоял к ней спиной; сама она еще нежилась под темным покрывалом на просторной кровати. – Я… как женщина… Как это сказать?.. А!.. Я – как женщина, я не затронула в тебе этих самых чувств, какие бывают у мужчин к нам – женскому полу?

Прохор усмехнулся:

– Затронула, Машенька, затронула.

Он не сразу повернулся к ней лицом, наблюдая за тем, как трое мальчишек гоняют мяч во дворе и иногда спорят – скорее всего, из-за гола, забитого не по правилам в импровизированные ворота, обозначенные верхней одеждой; двое из них играли в майках. Прохор отошел от окна и сел у нее в ногах, которые она тут же подтянула к груди; усмехнувшись, потянулся к ней рукой, чтобы поправить покрывало на ее оголившейся коленке, шутя, затронув пальцем аккуратный носик, показавшийся ему сейчас чуточку вздернутым.

‒ Конечно, затронула! – засмеялся он. – Только, давай, поговорим с тобой о другом…

‒ И о чем же?.. Она быстро села, опустив босые ноги на пол – не глядя, поискала ими тапочки и, облачившись в коротенький оранжевый прозрачный пеньюар, со словами: «Я сейчас…» – вышла из спальни.

Прохор вышел следом.

Было воскресенье, Было уже девять часов утра. За стенкой шумела вода, напомнившая Прохору вчерашний вечер, когда, будучи в ванной комнате, он удивился богатству «парфюма», зеркальным потолком и стенами, выложенными черной зеркальной плиткой, показавшаяся ему не совсем обычной трактовкой вкуса, если бы он надумал на эту тему поговорить с Марией.

Зал, заставленный мебелью «под орех», располагал к определенному комфорту. Хотя тем же вечером, он тоже показались ему не очень приветливым, через который надо было проходить, как по вражеской территории – тихо и с определенной опаской, чтобы не зацепить что-нибудь ненароком. А так как свет горел только в спальной комнате, просачиваясь тоненьким лучиком по полу от не плотно закрытой двери, то надо было продвигаться туда и обратно почти наугад.

‒ Так о чем у нас с вами будет разговор, товарищ капитан?.. ‒ усмехнувшись, напомнила Мария, вернувшись из ванной комнаты в зал.

‒ О чем?.. ‒ Прохор, усаживаясь в кресло, помедлил. ‒ Я думаю, что ты должна ввести меня в круг своих знакомств?

‒ А не рано?.. ‒ все в том же веселом настроении, отозвалась Мария. ‒ Мы ведь знакомы с тобой – всего ничего!

‒ Не рано. Как-никак неделя прошла, как мы с тобой познакомились. Думаю, настала пора.

‒ Тогда давай начнем с тебя? ‒ рассмеялась Мария.

‒ Можно и так… ‒ согласился Прохор.

Она подошла к большому зеркалу, и ему было приятно наблюдать за тем, как она, подняв оголенные руки, стала подвязывать красной лентой черные локоны, рассыпавшиеся по плечам, и как задержалась в нем – так бывает, когда человек почувствует на себе чей-то оценивающий взгляд со спины. И, как потом, – облокотившись руками о его колени, – игриво смотрела в его глаза, как бы спрашивая: «Ну, что!.. Доволен?

Прохор был доволен. Это была не та Мария, какой он увидел ее в первый раз, – гордой и неприступной.

В тот вечер, казалось, что ее нельзя было – не только обнять, а и дотронуться до нее. «Нефертити» ‒ первое, что тогда пришло в голову, глядя на глянцевый зачес, туго стянутый в узел на затылке и на ее мерную поступь, которой она, видимо, не впервой завораживала завсегдатаев ресторана «Белый лебедь».

Сейчас она была другая: доступная и ласковая; легко забравшись к нему на колени и, расстегивая верхние пуговицы на его рубашке, засмеялась:

‒ Рассказывай. Я тебя внимательно слушаю.

‒ Скучно не будет?.. ‒ усмехнувшись, пошутил Прохор, как тут же почувствовал на своей шее ее теплое дыхание и прикосновение губ.

‒ Не будет. Мне надо знать, с кем я провела эту первую ночь… Например, где родился? Рос?.. Кто родители, чем занимаются? Родственники… Друзья… Все, все, что касается тебя!.. Почему не женился до сих пор?..

Мария была в игривом настроении.

Прохор посерьезнел:

‒ Ладно. Слушай. Жениться – не женился, так как до сих пор не встретил ту, которая бы меня искренне полюбила. Это ответ на твой последний вопрос, Машенька. А родился я и вырос на Алтае. Для кого-то это, возможно, мало что значит, а для меня все в этом магическом слове – «Алтай!»

Он сделал паузу, но тут же, продолжил:

‒ Ушел из дому в семнадцать лет – поступил в Барнаульское лётное училище. (Прохор все-таки улыбнулся, «перестраиваясь» на более веселую волну далекого уже не детства.) Проучился в училище почти пять полных лет, а вот мальчишеские годы: рыбалка на Оби, походы по тропам Горного Алтая, звездные ночи… Ночевки у костра – не забываемы!

‒ А не страшно было?.. ‒ Мария пошевелилась и даже как будто вздрогнула. ‒ Ведь ночи бывают темными. Звери кругом!.. Шакалы разные!..

‒ Шакалы?.. ‒ усмехнулся Прохор. ‒ Есть и шакалы. И звери разные – не без этого. Но край интересен тем, что все это сохранилось в первозданном виде, можно сказать. Почему я так половинчато утверждаю?.. Много браконьеров развелось в последнее время. Помню, мы с ребятами тоже рысь выслеживали…

Не договорил, так как Мария своей теплой ладошкой закрыла ему рот:

‒ Не надо, Прохор!.. Это не очень интересно для женщины. О родителях расскажи?

Она встала с его колен, и Прохор, ухмыльнувшись, сказал: ‒ Что ж!.. Можно и о родителях, конечно… Только вот, чем отец сейчас занят – ума не приложу! Коллективные хозяйства ‒ колхозы, считай, рассыпались, а в пятьдесят четыре года начинать что-то заново – отцу вряд ли под силу. Мать – домохозяйка. Придет время – обязательно тебя с ними познакомлю.

Мария засмеялась:

‒ Ловлю на слове! Так, кажется, говорят?..

‒ Согласен, ‒ усмехнулся Прохор. ‒ Старший братишка – Михаил – тот с детства был помешан на технике. Шоферит. Своя семья, а у меня два племянника: Митька и Санька. С ними я тебя тоже познакомлю – веселая ребятня!.. Вот, пожалуй, и вся подноготная капитана Чекалина.

Мария опять подошла к зеркалу, о чем-то думая ‒ ее зеркальное отражение Прохору показалось на этот раз немного загадочным.

‒ А наша профессия, Машенька, ‒ добавил он, ‒ штука серьезна

‒ Понятно!.. – усмехнулась Мария. – Только многие говорят, что быть хорошим бизнесменом в наше время – лучше, чем быть, тем же военным летчиком. А уж если быть таковым – то гражданским, на международных линиях: и зарплата хорошая, и хорошие вещи из-за границы всегда можно привезти… В наше время, многие стараются сделать что- то такое, чтобы выглядеть экстравагантнее других.

Она вся была в зеркале, и ее «затравка» для Прохора не была неожиданной.

‒ А они не говорят: что такое мечта, и что значит, для того же военного летчика, родное небо?.. ‒ спросил он, и, ухмыльнувшись, все-таки не сдержался, добавил: ‒ А насчет бизнеса – тебе, наверно, Аркадий напел?..

Мария не обернулась на неожиданный вопрос; она рассмеялась, продолжая смотреться в зеркало, и Прохор, ожидая ответа, опять залюбовался ее пропорционально сложенной фигуркой и тем движением рук, когда она что-то на себе поправляла.

‒ Я красива? ‒ как-то вдруг неожиданно спросила она. ‒ Юлька говорит, что я пикантна – только и всего!

« Да, она очень красива!..» ‒ подумал Прохор, и, глядя на Марию в это воскресное утро как-то по-новому – широко улыбаясь, продекламировал: ‒ Спору нет: ты на свете всех милее, всех румяней и белее!.. Так, кажется, у Александра Сергеевича?..

Мария молчала, и Прохор спросил:

– А кто такая Юлька? Она, случайно, не была в тот вечер в ресторане?..

Мария отошла от зеркала:

‒ Нет. Юлька не была в тот раз в ресторане. Она – моя лучшая подруга, и я ей многое прощаю.

Прохор с интересом посмотрел на Марию.

В другой раз можно было бы развить эту тему – но промолчал. Да и не его это дело: вмешиваться в девичьи разборки, так как они, наверняка, у них – чисто доверительны.

– Но мы, кажется, отошли от главного?.. – уже другим тоном добавила Мария. – Пойдем на кухню – я напою тебя кофе, а ты расскажешь о своих друзьях.

Прохор поднялся с кресла:

‒ Ладно!.. Только ты тоже должна познакомить меня со своей лучшей подругой? А что касается моих друзей – ты их видела. Тот, который сидел справа от меня – Андрей… Андрей Воронцов…

‒ Он мне не понравился, ‒ перебила Мария, разливая по чашкам кофе. – Какой-то он… немножко нагловатый, что ли!..

Прохор рассмеялся:

‒ Да нет!.. Это тебе так показалось. Андрей – хороший парень! Он может показаться этаким… ковбоем!.. А так – вполне нормальный молодой человек, насколько я хорошо его знаю. Николай – полный антипод Андрею… Оба – классные летчики, между прочим!

Теперь уже Мария, опять перебивая Прохора, весело рассмеялась:

‒ И все вы, конечно, закоренелые холостяки!.. ‒ И уже серьезно: ‒ Я права?

‒ Как ни странно!.. ‒ усмехнулся Прохор. ‒ Правда, один из нас… Николай… Вот он имел удовольствие побывать в роли женатого человека. Три года они прожили с женой вместе – и разбежались.

Прохор, как будто повинившись за Николая Кузьмича, сделав паузу, добавил:

‒ Служба!.. Она не всегда способствует укреплению семейных отношений, ‒ тем более, когда муж заболевает небом и почти не бывает дома.

‒ И жена, конечно же, загуляла у твоего Николая?.. ‒ кивая головой, уточнила Мария, имея в виду, по-видимому, что-то близкое ей. ‒ Как же!.. Без подобной «романтики» никогда ведь не обходиться, ‒ усмехнулась она. ‒ Ох, уж эти женщины!.. ‒ добавила с грустью.

О себе рассказала коротко.

Родители разошлись, когда ей было десять лет. Осталась с отцом, так как в разводе винила больше мать, чем отца. По ее мнению, в семейных отношениях: какими они будут на протяжении многих лет – все-таки больше зависит от женщины, с чем Прохор согласился, молча кивнув.

– Мать устроила свою жизнь с другим мужчиной – а у дочери, до полного совершеннолетия, были две «негласных» мачехи. Отец дважды решал жениться – но что-то у него с этими женщинами не получалось. Скорее всего, он все-таки любит мать и с другими женами в кавычках у него ничего не выходит.

Мария вдруг засмеялась: ‒ Он у меня до сих пор холостой, и я не знаю – радоваться мне или печалиться?.. Не хочет, чтобы я жила у него, или он у меня – и я его тоже понимаю. ‒ Меня-то с отцом, надеюсь, познакомишь?.. ‒ усмехнулся Прохор. ‒ Или это тоже еще рано?..

Мария ответила после небольшой паузы:

‒ Познакомлю… Обязательно познакомлю! Правда, сейчас у него, по его работе, какие-то нелады, то со знакомством придется немного подождать.

Мария опять замолчала.

Прохор понимал: у всех могут быть свои какие-то причины – но, как это часто бывает, любопытство взяло свое:

– А дальше?.. Я имеют в виду, как у тебя сложилась личная жизнь?..

Мария секунд пару о чем-то подумала, как тут же поменялась в лице и даже чему-то своему, потаенному, улыбнувшись, продолжила:

‒ А дальше: школа, институт… Текучка разная!.. К сожалению, без нее никак. О моем замужестве в ресторане в тот раз вам, конечно, доложили?

‒ Было дело, – признался Прохор. ‒ А почему разошлись с мужем?..

Мария, похоже, что-то вспомнила и на ее губах, появилась странная усмешка: ‒ Не сошлись характерами… Но – если честно! – он меня не устраивал, как женщину. Через год разбежались. Не знаю, где он сейчас, чем занимается… Да и не стоит сейчас говорить об этом.

‒ А этот… – перебил ее Прохор, ‒ Извини, я имею в виду этого предпринимателя – твоего Аркадия?.. Говорят, у него есть какие-то планы, касающиеся вас обоих?.. Не думай – я не ревную. Хотя любовь – штука коварная!.. Так, по крайней мере, говорят. Образовалась пауза, и можно было ожидать бурной реакции.

Но Мария не вспыхнула, ее не понесло, как это зачастую бывает, а ответила спокойным, ровным голосом:

‒ Во-первых, Аркадий не мой. Был бы моим любовником – мы бы с тобой не были сейчас вместе. А сплетников всегда хватает, и если что-то вам, как новым людям в нашем небольшом городишке, еще не всё доложили, ‒ доложат. Так что, давай спокойно пить кофе, пока он совсем не остыл.

Ответом Прохор остался доволен.

Было около десяти утра, и казалось странным, что на улице Серова не было прохожих. Правда, метров за пятьдесят до улицы Ленина – центральной городской улицы, куда Прохор держал направление, – одного прохожего он все же повстречал.

Это был молодой человек приятной наружности, весело глянувший ему в глаза и оглянувшийся еще раз, отойдя метров на десять.

Прохор тоже оглянулся – и по взглядам обоих, осведомленному в житейских делах человеку, легко можно было определить: откуда и куда направляются оба молодых человека в столь неурочное время для их провинциального и тихого, в общем-то, города.

Прохору запомнился этот взгляд – немного дерзкий, со смешинкой в краешках тонких губ; запомнились красная футболка, синие спортивные штаны и белые кроссовки, в которых хорошо упражняться на стадионе на беговой дорожке, – только не в воскресенье, когда даже спортсменам рекомендуется отдых.

С этим «спортсменом» у Прохора еще будут пересекаться их пути – и очень скоро, но при иных обстоятельствах.

Улица Ленина была оживлена, и перед Прохором встал вопрос: куда пойти?

Можно было пройтись до Центрального рынка, сесть в трамвай и отправиться в сторону общежития.

Но, подумав о том, что ему придется все-таки объясняться за прошедшую ночь, решил не торопиться: пускай друзья пофантазируют на этот счет без него; он даже представил себе их смешливые физиономии – и сам засмеялся.

Начавшийся день радовал. До обеда было еще далеко, и не было той жары, какая бывает вначале, в средине лета, и не было той спешки, как в будние дни, когда народ куда-то непременно торопиться.

У входа в здание мединститута, выходившего фасадом на небольшую зеленую лужайку, примыкающую к тротуару, толпилась молодежь, и это Прохору показалось немного странным. Но, заметив на металлическом кованом заборе большой белый щит с медицинской эмблемой вверху в виде змеи и рюмки, больше смахивающей на фужер, понял: скоро приемные экзамены и абитуриенты могут наглядно ознакомиться с факультетами, и выбрать свой – заветный.

Две девчонки – на вид совсем еще подростки! – звонко рассмеялись, глядя на офицера в лётной форме, остановившегося напротив стенда, с указанием на нем факультетов. Можно было спросить: на какой факультет они-то сами собрались поступать, но передумал, так как всякий флирт в такое время не уместен – тем более, что на них уже обратили внимание двое ребят, – скорее всего, из одной с ними школы, а то и одного с ними класса.

Надо было двигаться дальше.

Медленно прошел мимо кафе «Молодежное», откуда потянуло запахом, крепко сваренного кофе, но заходить не стал, а подумал о Марии, которая могла «прикорнуть» в кресле – добрать пару часов к прошедшей ночи, или собраться и пойти погулять по городу, как поступил, к примеру, он сам.

Но, ни то, ни другое не было похоже на Марию; она могла пойти в свой ресторан. «Белый лебедь», который, наверно, уже работает с утра – тем более, воскресенье.

«А кто ж такая эта Юлька?! ‒ вдруг пронеслось в голове. ‒ Интересно бы с ней познакомиться».

Юльку Прохор никак не мог себе представить, а тех, кого знал, кого представлял из прочитанных романов, увиденных в кинофильмах, в собственных увлечениях, – проплывали перед глазами не так четко, чтобы хоть одна из героинь вылилась в образ этой самой «Юльки».

Будет не верным, если не сказать о том, что Прохор не думал о встрече с Аркадием ‒ конечно, думал! Мужчина (если он мужчина!) не может просто так уйти в сторону ‒ уступить красивую женщину.

– Деньги!.. ‒ как будто кто-то посторонний это сказал, не представившись. Прохор даже оглянулся – но рядом никого не было.

Сопоставляя себя, военного лётчика, с предпринимателем в лице Аркаши, Прохор видел себя рядом с Марией, так как никогда не считал, что деньги могут быть тем – связующим звеном одной цепи, которую никому не разорвать.

Так это в данном конкретном случае, или не совсем так – судить рано: можно ошибиться, в чем он, шагая в сторону центра города, размышлял.

И все-таки он ревновал Марию к Аркадию ‒ немножко, но ревновал.

«Ладно, ‒ подумал он, ‒ не такой уж этот Аркаша сердцеед с виду, на самом деле, чтобы забивать себе этим голову?.. Как говорят: поживем – увидим!»

А город жил своей жизнью.

На Театральной площади остановился свадебный кортеж из разукрашенных цветными лентами свадебных «Волг», что заставило Прохора, некоторое время понаблюдать за происходящим.

Жених, которого не сразу можно было выделить среди многочисленных гостей, Прохору не понравился – «серенький», как и серый костюм, не очень складно сидевший на его сутуловатой фигуре.

Невеста – совсем еще юное создание! – была намного краше своего суженого, и это не могло быть оспоренным. В белых туфельках, выглядывавших из-под кружевного белого свадебного платья, доходившего до земли, запрокинув белокурую головку на бронзового Пушкина в полный рост на высоком гранитном постаменте, она, возможно, декламировала в мыслях письмо Татьяны к Онегину, тогда как сам поэт, установленный напротив здания драматического театра, смотрел куда-то вдаль, в века.

Вскоре, кортеж из черных лимузинов, выдержав определенное время, считавшееся ритуальным для молодоженов, тронулся в сторону площади Александра Невского.

Еще немного постояв у памятника Александру Сергеевичу, Прохор решил последовать вслед за свадебной процессией, как тут же был остановлен легким прикосновением к плечу чьей-то руки, и, повернувшись, увидел Кулешу с Воронцовым, подкравшихся к нему сзади.

‒ Ну, братцы!.. ‒ сказал Прохор, – Так и заикой можно сделать.

Встреча была радостной.

– Как меня нашли? – спросил Прохор.

‒ Случайно, командир, ‒ признался Кулеша. – Идем, любуемся городскими достопримечательностями… Тебя-то вот Андрюха приметил по фуражке, она хорошо выделялась в толпе. Чья-то свадьба?..

‒ Да, ‒ кивнул Прохор. ‒ А вы, значит, решили прогуляться, ‒ пошутил он. ‒ Не жарко?..

Вопрос касался больше Кулеши, на котором была привычная радикулитка, брюки с синим кантом, – то он мало чем отличался от офицера в уставной повседневной форме одежды, только лишь, что без фуражки.

‒ А я ему говорил!.. ‒ засмеялся Воронцов. (На нем была белая рубашка, плотно облегавшая его широкую грудь, в джинсах и «штиблетах», начищенных до зеркального блеска.) ‒ «Смотри, говорю, Кузьмич, жарко будет!» ‒ А он: « Пар костей не ломит». ‒ Пока не ломит!.. А к обеду еще жарче будет.

Прохор не думал, не гадал встретить обоих вот так – без всякого уговора, без малейшего намека на что-то подобное, опять почувствовавший некоторую неловкость за прошедшую ночь, о которой, как бы, не сказавшись, провел с любимой женщиной.