Александр Ермилов
«Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (часть 2)

Книга «Эхо Падших Светил»

Книга Первая: Пробуждение Тени (часть Вторая)

Глава Двадцать первая: Зов Погибшего Солнца

Пустыня, что всего несколько часов назад казалась негостеприимной, но безмолвной, теперь обрушилась на Кедрика всей своей оглушительной тишиной. Воздух, обычно наполненный шепотом передвигаемых ветром песков и стрекотом невидимых в темноте насекомых, замер, словно затаив дыхание перед казнью. Даже звезды, обычно такие яркие в пустынной выси, померкли, скрытые внезапно набежавшими с северо-запада рваными, черными тучами. Он сидел у потухшего костра, на который уже не хватало топлива – последние пучки сухого бурьяна и пустынного скребуна истлели час назад, оставив лишь горстку теплого пепла, – и вглядывался в зыбкое марево, поднимающееся от раскаленных за день камней. Рука, отмеченная черными узорами, ныла тупой, знакомой болью, но сегодня боль эта была иной – тревожной, настойчивой, словно натянутая струна, вибрирующая в такт невидимому приближающемуся шагу, готовая лопнуть под тяжестью невысказанного предчувствия.

«Они спят… эти жалкие… песчинки… не ведая… что их мир… уже сгорел…» – шипел в его сознании знакомый голос, но сегодня в нем слышалась странная, тревожная нота.

Харган спал неподалеку, свернувшись калачиком, его могучее тело поднималось и опускалось в неспокойном сне. Даже во сне его рука лежала на рукояти молота – привычка, выработанная за долгие годы службы в беспокойных горах. Старый воин ворочался и что-то бормотал сквозь сон – возможно, имена павших товарищей или проклятия в адрес пустыни, что медленно высасывала из него жизнь.

Ашраки несли дозор на гребнях окружающих скал, их темные, закутанные в плащи силуэты были неподвижны и неестественны против бледного, больного света ущербной Луны Этерии, словно каменные изваяния, воздвигнутые в честь забытых Богов пустыни. Зафира сидела чуть поодаль, скрестив ноги, и тихо напевала древнюю песнь ашраки о падающих звездах и уходящей воде – меланхоличный напев, который впитывался в песок, не находя отклика.  Ее пальцы перебирали четки из песчаного скорпиона, и каждый щелчок костяшек отмерял секунды их безнадежного путешествия.

«Слушай… ее песнь… песнь… о конце… всего… они знают… что обречены…»

Кедрик попытался отогнать голос, сосредоточившись на окружающем мире. Ночная пустыня жила своей таинственной жизнью. Где-то вдалеке завыл ночной ворг, и этот звук был таким же одиноким и потерянным, как он сам. Скалы вокруг их лагеря отбрасывали длинные, искаженные тени, которые казались живыми и враждебными. Воздух пах пылью, сухими травами и чем-то еще – озоном, словно перед грозой, хотя дождь в этих местах был легендой, которую рассказывали у костров.

И вдруг струна внутри Кедрика лопнула.

Это было не похоже на привычный, ядовитый Шепот, к которому он уже начал привыкать, как к хронической болезни. Это был беззвучный, всесокрушающий вихрь чистой, невыразимой агонии, пронзивший его насквозь, от темени до пят, разорвав все внутренние барьеры и защиты. Он не услышал его ушами – он ощутил его каждой клеткой своего существа, как будто сама реальность вокруг него издала предсмертный стон.

Он вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, и схватился за грудь, где внезапно, мгновенно разверзлась ледяная, бездонная пустота, чернее самой темной пустынной ночи. Перед глазами помутнело, песок и звезды поплыли, и он увидел…

…огромные, высеченные из горы ворота Орт-Карака, знакомые до каждой трещины, до каждого выбоина от вражеских таранов, рушащиеся под сокрушительными ударами черных, как сама ночь, големов, чьи тела были слеплены из скал и ненависти…

…лицо отца, Брайдона, залитое потом, кровью и копотью, но озаренное последней, страшной, величественной яростью, яростью обреченного титана, в последний раз поднимающего свой молот против надвигающегося потока Тьмы…

…«Громовержец», молот Предтеч, описывающий свою последнюю, отчаянную дугу в воздухе, наполненном криками умирающих и скрежетом камня…

…и всепоглощающую, окончательную Тьму, холодную, безразличную и абсолютную, накрывающую его отца, его дом, его мир, как морская пучина накрывает упавший в воду камень…

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь леденящий ожог и оглушительную тишину. Кедрик лежал на спине на холодном теперь песке, широко раскрыв глаза, бессмысленно уставленные в небо, и задыхался, его грудь судорожно вздымалась, а сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, словно пыталось вырваться наружу, убежать от ужаса, который оно только что восприняло. Пустота внутри него была теперь огромной, бездонной и черной, как сама Бездна Сайл'Нара. Он больше не чувствовал связи. Связь порвалась. Его отец был мертв.

– Сын вождя! Кедрик! – Харган был уже над ним, на коленях, его грубое, обветренное лицо, обычно такое невозмутимое, было искажено неподдельной, животной тревогой. Он тряс его за плечо. – Что с тобой? Опять голос? Проклятый Шепот?

Кедрик не мог говорить. Воздух не попадал в легкие. Он лишь бессмысленно качал головой, беззвучно шевеля губами, в которых стоял вкус крови – он прикусил щеку. Слезы, жгучие, соленые и совершенно бессильные, текли по его вискам, смешиваясь с пылью и песком, оставляя грязные борозды на его загорелой коже.

И тогда Шепот вернулся. Но на сей раз он был иным. Не ядовитым, не насмешливым, не искушающим. Он был… удовлетворенным. Поглаживающим. Полным ледяного, бездушного торжества, торжества палача, видящего, как на его глазах умирает последняя надежда приговоренного.

«…видишь?… видишь теперь?… я… предупреждал… сила… была… твоим… единственным… шансом… единственной… нитью… ты… мог… спасти… его… ты… выбрал… милосердие… гордость… честь… и… оно… погубило… его… твой… выбор… стал… его… смертным… приговором…»

– Нет… – прохрипел Кедрик, сжимая голову руками, с отчаянием дикого зверя пытаясь вышибить из нее этот голос, это знание, эту невыносимую правду. – Нет! Замолчи!

«…Орт-Карак… пал… твой отец… мертв… пал… как… песчинка… перед… бурей… твой народ… рассеян… по ветру… или… обращен… в рабство… или… в прах… всё… всё… из-за… твоего… выбора… твоего… слабоволия…»

Слова впивались в его растерзанное сознание, как отравленные, раскаленные иглы, впрыскивая яд вины и отчаяния. Он видел их правду. Он чувствовал ее в ледяной, мертвой пустоте, оставшейся после видения, в разорванной нити, что связывала его с отцом. Его отец был мертв. Его дом уничтожен. Его мир рухнул. И все потому, что он, Кедрик, в решающий миг не принял дар Лордора. Не стал достаточно сильным, достаточно жестоким, достаточно тьмой, чтобы противостоять Тьме.

Ярость поднялась в нем, черная, как его метка, и такая же жгучая, всепоглощающая. Ярость на Лордора, на его безликое зло. На отца за его гордость и честь, которые не позволили ему бежать, которые заставили его принять бой. На кланы за их слепоту и страх, изгнавшие его. На весь несправедливый, жестокий мир, что позволяет таким вещам происходить. Но больше всего – на самого себя. За свою слабость. За свой выбор. За то, что он жив, пока его отец лежит под обломками их дома.

– Что случилось? Что с ним? – Раздался спокойный, но твердый голос Тарика. Вождь ашраки стоял рядом, его темные, как сама пустынная ночь, глаза внимательно, как хищная птица, изучали Кедрика, его позу, его лицо, залитое слезами и искаженное гримасой боли. Зафира замолчала, ее песнь оборвалась на полуслове.

– Он… что-то почувствовал, – мрачно, сквозь стиснутые зубы, ответил Харган, не сводя своей тяжелой, мозолистой руки с плеча Кедрика, как будто боясь, что того унесет ветром. – Сильную боль. Не свою.

– Боль на расстоянии, – прошептал Кедрик, с трудом выпрямляясь и отталкивая руку Харгана. Его голос был хриплым, разорванным, полным неконтролируемой, кипящей ненависти ко всему сущему. – Он мертв. Мой отец. Орт-Карак пал. Его больше нет.

Харган замер, и его лицо, несмотря на глубокий загар, стало землисто-серым. Его могущие плечи сгорбились, словно под невидимой тяжестью.

– Нет… – прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто потрясение – это было крушение всего фундамента его мира. – Клянусь молотом и наковальней… не может быть… Несокрушимый Орт-Карак… Лорд Брайдон…

– Это правда! – Кедрик почти закричал, поднимая на них свой взгляд, и в его глазах, налитых болью и яростью, было нечто дикое, нечеловеческое, что заставило даже бесстрашного Харгана инстинктивно отшатнуться. – Я видел! Я чувствовал! Лордор… он сделал это. И он радуется. Он… он благодарит меня за это. Слышишь?! Он благодарит своего палача за помощь!

Он дико, истерически засмеялся, коротким, сухим, как треск ломающейся кости, звуком, и в этом смехе не было ничего, кроме абсолютного отчаяния, горечи и смертельного яда.

– Он говорит, что это я во всем виноват. Что мое милосердие, моя честь – это смертный грех, который погубил всех, кого я любил. И он… – Кедрик сглотнул ком в горле, – он прав.

«…прими… то… что… ты… когда-то… отверг… стань… сильным… наконец… отомсти… за него… ярость… гнев… они… очищают… они… дают… крылья… мне… нужна… твоя… ярость… а не… твое… жалкое… раскаяние…»

Шепот стал настойчивее, соблазнительнее, он тек по его жилам, как теплый, темный мед, приглушая остроту боли, предлагая взамен могучее, уверенное пламя гнева. Он больше не атаковал. Он предлагал. Протягивал руку помощи в бушующем море горя, единственную твердую опору в рушащемся мире.

Кедрик посмотрел на свою черную руку, сжатую в трясущийся кулак. Узоры на ней, казалось, пульсировали в такт Шепоту, стали темнее, почти багровыми, живыми. Он чувствовал исходящую от нее силу. Темную, губительную, отравленную, но, несомненно, могущественную. Ту самую, что могла бы спасти его отца, если бы он принял ее тогда. Ту, что могла бы остановить Лордора, разорвать его на части, отомстить. Силу, которая сейчас казалась единственным, что имеет смысл в этом уничтоженном мире.

– Сын вождя, не слушай его, – сурово, но с дрожью в голосе сказал Харган. Он снова попытался приблизиться, но Кедрик отпрянул, как от огня. – Это ложь. Горькая, сладкая ложь, чтобы сломать тебя, чтобы превратить в него. Это ловушка!

– А что есть правда? – огрызнулся Кедрик, и его голос зазвучал чуждо, горько, словно скрип ржавых петель. – То, что мой отец мертв? То, что мой дом – это пепел и кости? То, что я теперь никто и ничто, безродный изгой в выжженной пустыне? Это не ложь, Харган! Это единственная правда, что у меня осталась! Все остальное – честь, долг, надежда – это пыль!

Он встал, пошатываясь, как пьяный, и отвернулся от них, от их сочувствующих, испуганных лиц. Он смотрел в непроглядную тьму пустыни, но видел лишь падающие стены Орт-Карака, пляшущие в огне, и гордое, искаженное болью лицо отца в последний миг.

– Он предлагает мне силу. Силу отомстить. Сделать с Лордором и его приспешниками то, что они сделали с моим отцом. И что мне остается, скажи? Молиться бездушным звездам? Плакать в песок, как беспомощный ребенок? Или… – он сжал свою черную руку так, что костяшки побелели, и ему показалось, что он чувствует, как Тьма внутри него отвечает, с готовностью сжимаясь, наполняя мышцы свинцовой тяжестью и уверенностью, – принять это? Взять то, что мне предлагают, и обратить это против дарителя?

Шепот в его голове ликовал, это был беззвучный, торжествующий вихрь.

«…да… вот… так… наконец-то… гнев… ярость… они… сильнее… скорби… они… не парализуют… они… дают… силу… двигаться… вперед… уничтожать…»

Тарик, все это время молча наблюдавший, сделал шаг вперед. Его лицо в лунном свете было похоже на маску из старого, полированного дерева – непроницаемую и полную древней, безмолвной мудрости.

– Месть, – произнес он тихо, и его голос прозвучал как приговор, – это питье соленой воды из высохшего колодца. – Он посмотрел прямо на Кедрика, и его взгляд, казалось, пронзал тьму и ярость, достигая самой его израненной души. – Чем больше ты пьешь, тем сильнее твоя жажда. Она обжигает горло, разъедает внутренности, но не приносит жизни. Она не вернет твоего отца. Она не воскресит твой дом. Она не напоит тебя. Она лишь заставит тебя пить снова и снова, пока ты не умрешь от жажды с полным желудком яда. Она убьет в тебе того, ради кого ты хочешь мстить. Твоего отца в тебе самом.

– Тогда я умру! – взорвался Кедрик, оборачиваясь к нему, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль и ненависть. – Но я возьму его с собой! Я сотру его с лица земли, я заставлю его почувствовать хоть тень той боли, которую он причинил мне!

Он сжал свою черную руку в кулак, и ему показалось, что он чувствует, как Тьма внутри него отвечает, с готовностью сжимаясь, обещая исполнение всех его самых мрачных фантазий. Шепот ликовал, он был теперь не голосом, а ощущением, темной уверенностью, заполняющей все уголки его сознания.

«…да… вот… так… гнев… ярость… они… сильнее… скорби… они… дают… силу… двигаться… вперед…»

Кедрик закрыл глаза, пытаясь ухватиться за эту ярость, как утопающий хватается за соломинку. Но сквозь багровую пелену гнева пробивался другой образ. Не лицо отца в последний миг ярости, а каким оно было раньше – суровым, но справедливым в своем каменном тронном зале. Полным тихой, несгибаемой гордости за него, за его любознательность, за его стойкость. Гордости за то, что он, его сын, не принял дар Тьмы, не предал свою сущность ради легкой силы. Он вспомнил его руку на своем плече в момент изгнания – не гневную, а тяжелую от неподъемной боли и веры.

И этот образ, этот тихий взгляд отца, причинял ему боль куда более острую и невыносимую, чем любая ярость, любое желание мести. Он резал по живому, напоминая о том, что он теряет, на что готов променять память о нем.

Он сделал глубокий, прерывистый, всхлипывающий вдох. Борьба внутри него была титанической, раздирающей. С одной стороны – соблазнительная, легкая, мгновенная сила мщения, обещающая заткнуть зияющую дыру в его сердце черной, жгучей яростью. С другой – холодная, невыносимая, горькая как полынь правда и слабый, угасающий, но все еще теплящийся свет памяти о том, кем он был, кем был его отец, и что именно он пытался защитить, жертвуя всем.

– Уходи, – прошептал он, обращаясь к Шепоту, к тьме внутри себя, его голос был беззвучным, полным изнеможения. – Оставь меня. Убирайся.

На миг воцарилась тишина. Давление в его голове ослабло, ядовитое присутствие отступило, но Кедрик отлично чувствовал – оно не исчезло. Оно затаилось в самой глубине, в тенях его души, наблюдая, выжидая следующего момента слабости, следующей волны горя, чтобы снова предложить свой простой, разрушительный выход.

Кедрик открыл глаза. В них больше не было слез. Лишь пустота, как после бури, и хрупкая, но твердая решимость, выкованная в горниле невыносимой боли. Он встретился взглядом с Харганом, потом с Тариком.

И где-то в глубине его души, в тех самых тенях, Шепот тихо, удовлетворенно смеялся, зная, что семя проросло и укоренилось глубоко. Осталось лишь дать ему время, полить его кровью и отчаянием, и оно принесет свой горький, ядовитый плод. Охота продолжалась, и добычей становилась его собственная душа.

Глава Двадцать вторая: Песнь Забвения

Путь, который избрала Рифа, вел прочь от хоть сколько-нибудь обжитых туннелей Мрак-Нура, прочь даже от тайных троп охотников на глубинных спрутов. Он уводил вглубь колоссальной подводной расселины, известной в мрачных хрониках Глубинников как Ун-Даргал – Ущелье Отверженных Снов. Эта зияющая трещина в теле подводного плато казалась незаживающей раной самой Этерии, из которой сочилась тьма древнее, чем первые города ауль-на-мир. Стены этого каньона, черные и скользкие от вечной влаги, уходили ввысь, теряясь в сумрачном подкупольном пространстве, где соленые воды океана смешивались с влажным, спертым воздухом пещеры, создавая вечный, душный туман, в котором тонул взгляд и терялось чувство времени. Воздух здесь был тяжелым, им было трудно дышать, и он пах не просто сыростью, а вековой плесенью и чем-то метафизически тленным.

Стены ущелья, от самого дна до невидимого верха, сплошь были покрыты гигантскими грибами, чьи размеры и формы бросали вызов любым законам биологии поверхности, рожденные под давлением тысячефутовой толщи воды и впитывающие эманации древнего ужаса. Это были Нур-Гхали – Грибы Вечного Покоя. Их ножки, толстые и корявые, как стволы окаменевших древних дубов Этерии, были испещрены пульсирующими биолюминесцентными прожилками, мерцавшими тревожным, ядовитым синим, фосфоресцирующе-зеленым и бледным, похоронным лиловым светом. Шляпки же их, широкие, как поляны для битвы, испускали непрерывный, гипнотический поток густого, искрящегося спорового дыма. Он клубился в воде и воздухе, медленно и неумолимо заполняя все пространство, словно живая, разумная и жаждущая душ пелена забвения. Воздух в карманах пещер был густым, сладковато-приторным, с отчетливой металлической нотой на языке и примесью чего-то гнилостного, от чего немело нёбо, кружилась голова, а сердце начинало биться неровно и тревожно, словно предчувствуя конец.

«Держитесь ближе к скале, в мертвой зоне течения, где споры ложатся гуще, но их поток слабее, – мысленный приказ Рифы был отточенным и твердым, без единой ноты сомнения, словно удар отполированного черного кремня о сталь. – Не вдыхайте полной грудью. Споры Грибов Вечного Покоя не убивают плоть сразу. Они растворяют волю, размягчают разум. Они отворяют врата в ваши глубочайшие страхи и самые сладкие, обманчивые грезы, и те, кто поддается их зову, уже не возвращаются к тому, кем были. Их тела становятся удобрением для новых ростков, их души – частью этой вечной, ложной песни. Это и есть Лес Забвения».

Орлок, плывший сзади арьергардом, язвительно мысленно усмехнулся, и его насмешка, острая и ядовитая, словно жало ската, коснулась их сознания, намеренно лишенная всякой защиты, чтобы причинить боль.

«Для ублюдка и дикарей с поверхности, чьи жизни и так есть сплошная ошибка мироздания, – это благословение, а не наказание. Забвение – лучшая участь для тех, чье существование оскверняет память о великом прошлом. Может, они обретут наконец покой, которого недостойны, и перестанут маячить перед глазами».

Элвин игнорировал его, заставляя себя концентрироваться на каждом движении, на каждом вдохе, который он делал мелко и осторожно. Он плыл рядом с Айлией, стараясь заслонить ее от наиболее густых, клубящихся потоков споровой взвеси, принимая основную дозу яда на себя. Двое выживших стражников из отряда Борена – Элгар и Леод – плыли позади. Их лица под шлемами были землисто-серыми, а пальцы до белизны костей сжимали древки своих коралловых трезубцев – жалкое, беспомощное подобие утерянного при захвате изящного и смертоносного оружия Белой Башни. Самого Борена, все еще слабого от ран, но живого, оставили в Мрак-Нуре – под присмотром жрецов-лекарей и, несомненно, под неусыпным надзором стражи Тар'нука, в качестве залога их возвращения.

Они двигались уже несколько часов, измеряемых лишь медленным смещением мерцающих узоров на стенах, и Элвин чувствовал, как странная, тягучая и навязчивая дремота окутывает его сознание, подобно щупальцам мягкой, ласковой, но смертельной твари. Споры делали свое дело, проникая сквозь поры кожи, смешиваясь с кровью, плетя свои паутины в самых темных уголках разума. Воздух мерцал и плыл перед глазами, рождая миражные всполохи – тени, двигающиеся в такт сердцебиению, лица в узорах породы. Он начал улавливать обрывки чужих мыслей, просачивающихся сквозь ослабевшие ментальные барьеры: животный, липкий, всепоглощающий страх стражников, пахнущий потом и холодным металлом; холодную, целеустремленную, как отточенный клинок, ярость Орлока; стальную, непоколебимую, почти машинную решимость Рифы. А еще… музыку. Тихий, призрачный, нереально прекрасный и оттого вдвойне ужасный хор, что пел на языке, которого не существовало, песнь о вечном покое, о сладком небытии, о конце всей борьбы, всей боли, всех воспоминаний.

«…держи связь… Элвин… – слабый, тонкий, как луч света, пробивающийся сквозь толщу мутной воды, мысленный импульс от Айлии пробился через нарастающий, сладкий дурман – …споры… они вскрывают память… вытаскивают наружу самое сокровенное, самое больное… не верь глазам… не верь ушам… держись за меня… за реальность…»

Он увидел, как она плывет, сжав свой посох-клинок так, что кажется, дерево вот-вот треснет, ее глаза закрыты, бледные губы беззвучно шепчут какую-то древнюю мантру, заученную в тишине библиотек Белой Башни, – может быть, защитное заклятье Ва’лар, переданное матерью. Она пыталась бороться с наваждением, уходя вглубь себя, в цитадель собственного разума, возводя стены из знания и воли.

И тогда Грибы запели громче. Их песнь стала властной, неотступной, физически ощутимой, вибрирующей в костях, резонирующей с самой кровью. Она уже не была просто звуком – она была веществом, давлением, проникающим в душу.

Перед Элвином, затмевая реальность, поплыли образы. Чужие, но жутко, до физической боли знакомые. Он увидел Лох-Нор, но не родной, суровый и прекрасный в своем диком величии, а объятый багровым, неестественным пламенем, под свинцовым, пепельным, безжизненным небом, где не светили ни звезды, ни угасшее солнце. Гигантскую, аморфную, живую Тень, сотканную изо лжи и отчаяния, нависшую над заливом, поглощающую свет и надежду, и крошечные, беспомощные фигурки его сородичей, падающие на знакомых улицах, превращающиеся в пыль. И его мать – молодую, прекрасную, с лицом, искаженным нечеловеческим ужасом, бегущую по горящим, раскалывающимся мостовым с младенцем на руках. С ним самим. И над всем этим, под всем этим, внутри всего этого – безликий, всепроникающий, всепоглощающий Шепот, от которого стыла кровь в жилах и скованный ужас парализовал волю.

– Нет… – прошептал он, и его собственный голос показался ему хриплым, чужим, доносящимся из другого измерения. – Это ложь… это не правда… этого не может быть…

«Правда, – прошипел голос, похожий на шелест гниющих листьев на дне самого черного лесного омута, на скрежет стиснутых зубов умирающего. – Единственное грядущее. Если ты падешь. Если дрогнешь. Если проиграешь. Твой дом станет его домом. Твоя мать – его пищей. Твои люди – его тенями. Все, что ты любишь, будет переписано, осквернено, станет частью великой лжи».

Рядом Айлия вскрикнула – беззвучно, но так отчаянно и пронзительно, что Элвин почувствовал это, словно физический удар в самое сердце. Она замерла, уставившись в пустоту перед собой, ее прекрасное, обычно выразительное лицо исказилось от немого, всепоглощающего ужаса и детской, незаживающей, свежей как вчера болью. По ее щекам, смешиваясь с соленой водой, текли настоящие, горячие слезы.

«Мама… – ее мысленный стон был полон такого бездонного отчаяния и вины, что сердце Элвина сжалось в комок. – Я не смогла… я опоздала… прости… я должна была быть там… я должна была спасти… я видела… я видела тебя в Бассейне Предвидения и не успела…»

Элвин понял. Грибы показывали им не просто случайные кошмары. Они вытаскивали наружу самые глубокие, самые сокровенные, самые незаживающие раны души, самое большое чувство вины, самый страшный, неосуществимый страх. Он изо всех сил попытался до нее дотянуться, мысленно, физически, но течение спорового дыма, густое и вязкое, как кисель из кошмаров, разъединяло их, словно раздвигая сами миры, создавая между ними непроходимую пропасть, через которую не мог пробиться даже его недавно приобретенный дар.

И тогда случилось неожиданное. Рифа, плывшая впереди, как непоколебимый маяк в этом бушующем море безумия, резко развернулась. Ее лицо, обычно являвшее собой образец непроницаемого самообладания и холодной отрешенности воина, было напряжено, в уголках губ залегла суровая складка, а в глазах, обычно пустых, мелькнула искра чего-то знакомого – может быть, собственного старого страха. Она увидела состояние Айлии, ее полную отрешенность от реальности, ее погружение в абсолютный ад, и… замедлилась. Она не стала кричать на нее, не стала подбадривать пустыми, ничего не значащими словами. Она просто проплыла рядом, разрезая густую споровую взвесь, и, встретившись с ее пустым, невидящим, затопленным слезами взглядом, бросила ей прямо в сознание короткую, яркую, болезненную, как удар ножом, вспышку – обрывок собственной памяти, незаживающей раны, своей самой большой тайны.

Стыд. Всепоглощающий, жгучий стыд. Горечь, кислая, как уксус. Юная Рифа, ее лицо перекошено слепой, животной яростью, стоит над телом поверженного соплеменника, воина из враждебного клана Глубинных Буравов. Не в честном поединке за ресурсы, не в битве с общим врагом, а в угаре слепого, бессмысленного гнева из-за украденной на охоте добычи – гигантского слепого омара. И горькое, леденящее душу осознание, обрушившееся на нее сразу после, что победа не принесла ни славы, ни удовлетворения – лишь гнетущую, тошную пустоту в груди и всесокрушающую боль, что единит всех, кто знает цену несправедливо пролитой крови. Боль, что не делает избранным или сильным, а лишь приземляет в грязь, показывая ничтожность перед лицом собственной глупости.

Это длилось одно мгновение. Меньше, чем вздох. Затем Рифа, не меняя выражения лица, не ожидая ответа или благодарности, рванула вперед, словно ничего не произошло, вновь став непроницаемым командиром. Но этого хватило. Айлия вздрогнула, словно очнувшись ото льда, ее тело напряглось. Ее взгляд, затопленный слезами, прояснился, в нем вновь зажегся знакомый Элвину огонь воли, острого интеллекта и яростного, неукротимого стремления жить и действовать. Она кивнула Рифе – короткий, почти невидимый со стороны жест глубокого понимания и благодарности, понятный лишь им двоим, женщинам, видевшим лицо настоящего, неприукрашенного страдания и познавшим груз вины – и продолжила путь, сжав посох уже с новой, осмысленной, целеустремленной силой.

Но чары Леса Забвения не отпускали свою добычу так просто. Их песнь, отвергнутая одними, должна была быть насыщена другими. Один из стражников, могучий, молчаливый воин по имени Элгар, плывший позади всех, словно скала, внезапно замер. Он смотрел куда-то вдаль, за пределы пещеры, сквозь толщу скал и времени, и на его грубом, изборожденном шрамами лице, обычно суровом, застыла улыбка неземного, безмятежного блаженства, столь же жуткая, как и маски ужаса на других.

– Лара… – прошептал он, и его ментальный голос, всегда грубый и немногословный, звучал непривычно мягко, по-юношески счастливо и светло. – Солнце… я вижу солнце на твоих волосах… Ты зовешь меня… Я иду… я иду, моя радость… жди меня…

Он рванулся вперед, обняв пустоту, и растворился в густом, мерцающем, манящем тумане, который сомкнулся за ним, словно воды могилы. Его крик – не ужаса, а ликования и освобождения – на мгновение прорезал дурман и затих, поглощенный всепоглощающей песней грибов. Его не стало. Только легкое колыхание спор отметило место, где он был.

Они плыли еще долгий, мучительный час, скорбя молча, не смея даже мысленно произнести имя павшего, пока грибной лес не начал наконец редеть. Споровый туман рассеялся, открывая взору новое, ошеломляющее зрелище. Они выплыли в громадную, невероятных размеров пещеру, чьи своды терялись в темноте на недосягаемой высоте. Казалось, они попали в другой мир, в гигантский подземный собор, построенный самой природой в незапамятные времена. Но на сей раз она не была пустой. На дне ее, подобно кладбищу исполинских левиафанов, лежали корабли. Не угловатые, утилитарные субмарины людей или бронированные, шипастые боевые раковины Глубинников. Эти корабли были иными. Древние, величественные, покрытые многовековыми наслоениями ракушек, ила и потемневшего от времени перламутра, они все еще хранили следы неземного изящества и высшего, почти божественного мастерства. Их дизайн был стремительным, плавным, словно выточенным из единого куска лунного камня или выросшим из семени звезды, с изогнутыми, похожими на крылья гигантской птицы плавниками и изящными, устремленными вперед форштевнями, которые даже сейчас, в смерти, выглядели гордыми. Это была печать иной, ушедшей в небытие цивилизации, чье наследие все еще внушало трепет.

«Корабли Ва’лар, – мысленно прошептала Айлия, и в ее голосе, прорвавшемся сквозь усталость, смешались благоговейный ужас и жадный, неутомимый интерес ученого, впервые увидевшего легенду во плоти. – По описаниям в «Сказаниях Сияющего Пути»… это должен быть экспедиционный флот «Anar’rávë» – «Солнечные Крылья»… Хроники Белой Башни гласили, что он бесследно пропал во время картографирования Подводных хребтов Скорби три тысячи лет назад… Считалось, что их поглотила тектоническая активность. Они нашли свою могилу здесь. Они нашли нечто».

Рифа обернулась к ним, ее лицо было высечено из того же камня, что и стены пещеры, но в ее глазах горел холодный огонь старой ненависти.

«Они нашли то, что искали. Или это нашло их. Смотрите». – Она указала трезубцем на ближайший корабль, самый большой из всех, похожий на затонувший дворец. Его изогнутый борт, некогда сиявший чистым, белым перламутром, был теперь оплетен бледными, пульсирующими жилами, похожими на вены мертвеца, которые тянулись со дна пещеры, словно щупальца гигантского, спящего спрута-падальщика, впившегося в свою добычу. И от этих жил, от самого ила на дне, исходил знакомый Элвину, но усиленный в сто крат, густой, удушающий и сладковато-трупный смрад скверны – невыносимый, физически ощутимый запах Лордора, его сущности. Он висел в воде тяжелым, маслянистым облаком, вызывая рвотные позывы.

«Лордор был здесь, – с трудом мысленно произнес Элвин, чувствуя, как его тошнит от этого смрада, а внутренний зверь в нем завывает от первобытного страха и чистой, неразбавленной ненависти. – Он… осквернил их. Осквернил это место. Превратил в кошмар».

«Не он, – поправила Рифа, и в ее ментальном голосе, обычно таком сдержанном, прозвучала та же глубокая, древняя, родовая ненависть, что и у Тар'нука, ненависть, впитанная с молоком матери. – Его повелитель. Источник всей скверны. Сайл'Нар. Это его печать. Его гниль. Он пытался сделать из них, из павших Ва’лар и их бессмертных творений, что-то новое. Новое оружие для своей вечной войны против жизни. Но души их, души кораблей и их создателей, оказались крепче самого прочного адамантия. Он не смог до конца сломить их, подчинить своей воле. Он забросил это место, но оставил свою стражу. Чтобы никто не посмел воспользоваться тем, что он не смог присвоить. Чтобы все забыли».

Орлок проплыл вперед, его трезубец настороженно замер в руке. Его собственное отвращение было читаемо по напряженной спине и сжатым челюстям.

«…Значит, здесь ничего нет, кроме праха, костей и старой, застоявшейся скверны, – мысленно проворчал Орлок, его трезубец настороженно замер в руке. – Напрасно рисковали. Мы должны двигаться дальше по назначенному Королем пути, к Садам Костей, а не копаться в этом хламе, обреченном на забвение».

«Не совсем, – вдруг мысленно, словно очнувшись от глубокого транса, сказала Айлия. Ее глаза горели прежним огнем знания и одержимости истиной. Она плыла к самому крупному кораблю, к его высокой, гордо вздернутой корме, где под наслоениями еще угадывались остатки величественной надписи на языке Ва’лар, языке света и знания. – «Anar’vа́e»… «Солнечный Ветер»… Флагман флота самого князя Элтариона Звездного Морехода… Согласно «Сказаниям Кремниевых Скрижалей», хранящимся в самом сердце Башни, на его борту должен был находиться его личный навигационный атлас! Камень Пути Элтариона!» – Не обращая внимания на предостерегающий жест Рифы, она проскользнула через разлом в обшивке, словно тень, внутрь корабля-усыпальницы, в его чрево.

Через мгновение ее мысленный зов, напряженный и взволнованный, прозвучал у них в головах, словно крик в тишине склепа:

«Элвин! Рифа! Идите сюда! Быстрее! Я нашла его!»

Они последовали за ней внутрь, в абсолютную, гнетущую, наполненную вековой тишиной темноту затонувшего собора. Внутри царил хаос, замерший в момент катастрофы: обломки изящной, ажурной мебели, опрокинутые хрустальные приборы, поблекшие фрески на стенах, изображавшие звездные скопления и невиданные миры. В капитанской каюте, на массивном столе из полированного черного дерева, инкрустированного серебром, под толстым слоем ила и времени лежал не просто артефакт, а дивное, живое воплощение гения Ва’лар. Это был не просто штурвал, а сложнейший навигационный комплекс, вырезанный из темного дуба Лунных Лесов Этерии и инкрустированный серебром звездной дорожки, покрытый сияющими даже в кромешной тьме рунами, которые медленно, лениво перетекали друг в друга, как ртуть, храня в себе тайны мироздания.

«Камень Пути, – прошептала Айлия, смахнув платом вековую грязь с центрального кристалла размером с ее кулак. Кристалл был абсолютно прозрачным и черным одновременно, словно кусок ночного неба. – Он хранит в своей кристаллической памяти последний проложенный курс! Все путешествия флота! Все открытые ими звездные пути, даже под водой! Он может указать нам путь! К Сердцу!»

Внезапно весь корабль содрогнулся, будто от удара гигантского подводного молота. Со стороны корпуса раздался оглушительный, металлический визг и треск ломаемого титана. Снаружи донесся мысленный крик последнего стражника, Леода – не страха, а яростной решимости и предупреждения, обрывающегося на полуслове. Затем – тишина. На мгновение. И потом – нарастающий, металлический скрежет, словно десятки глыб стали терлись друг о друга.

«Они здесь! – мысленный голос Орлока прорвался к ним, на этот раз без привычной язвительности, полный чистой, животной тревоги и яростной готовности к бою. – Вся эта мертвая железяка, весь этот хлам – оживает! Проклятье! Это ловушка! Они в иле! Они повсюду!»

Рифа метнулась к выходу из каюты, ее лицо исказилось гримасой чистого, неприкрытого гнева.

«Оставайтесь здесь! Добудьте знание, ради чего мы сюда пришли! Это наш долг перед павшими!» – И она скрылась в облаке поднятого со дна ила, рваных обрывков органики и теней, рванув на звук боя.

Элвин и Айлия остались одни в каюте, в сердце пробуждающегося корабля-призрака, под аккомпанемент нарастающего ада снаружи.

А снаружи гремела битва, столь же страшная, сколь и безмолвная. Не было слышно криков боли или ярости – лишь лязг оружия о живой, искаженный металл, яростные, сдавленные ментальные вопли Орлока, тяжелое, прерывистое, хриплое дыхание Рифы и глухие, бездушные, механические удары пробуждающихся корабле-тварей – Мор'готов, как именовали их Глубинники в своих самых жутких, шепотом передаваемых сказаниях. Порождений тьмы и скверны Сайл'Нара, слепленных из обломков кораблей, костей давно умерших моряков, окаменевшего ила, ржавчины и самой гнили, что была плотью их повелителя. Они были неуклюжими, уродливыми, лишенными всякой элегантности и гармонии первоисточника, но многочисленными и нечувствительными к боли или страху. Их конечности-манипуляторы, сращенные из обломков рангоута, острых как бритва кусков обшивки и костяных отростков, разили с чудовищной, неодушевленной силой, способной сокрушить скалу. Их «тела» были горами хлама, оживленного злой волей. Их пустые глазницы, сложенные из темных камней и обломков стекол, светились тусклым, зловещим фиолетовым светом Скверны и были устремлены на живых с одной-единственной, неумолимой целью – полного уничтожения. Их безмолвное, неостанавливаемое шествие было подобно шествию мертвецов из древнейшей саги о конце времен, олицетворением самого распада.

«Быстрее! – мысленно, сквозь стиснутые зуба, крикнула Айлия, прижимая ладони к ледяному, безжизненному кристаллу. Ее лицо было бледным от напряжения, на лбу выступили капли пота. – У нас есть минуты, если не секунды! Он не отвечает! В нем нет жизни!»

Она закрыла глаза, вкладывая в древний артефакт всю силу своей воли, всю свою магию, унаследованную от матери, пытаясь силой разжечь в нем уснувшую искру жизни, заставить его подчиниться. Кристалл в центре слабо вспыхнул, озарив ее отчаянное, сосредоточенное лицо синим, призрачным, холодным светом, но тут же погас, словно высосавший всю ее энергию и выплюнувший ее обратно. Силы, что питала его века назад, не было. Он был мертв, как и его создатели.

Элвин видел, как темнеет ее лицо, как подкашиваются ноги. Он оттолкнул ее, не грубо, но решительно, и прижал свои собственные ладони к холодному, безжизненному камню. Он не пытался заставить его работать силой воли или магией, которой не обладал. Вместо этого он отдался инстинкту. Зову своей крови. Он чувствовал холод мертвого металла, тишину смерти, вкус векового ила. Он закрыл глаза и сосредоточился не на артефакте, а на воде, его окружавшей. На памяти, что хранила эта вода. На отголосках того, что она видела и слышала тысячелетия назад. Он слушал ее песнь. Песнь о великом походе, о гордых кораблях, о тайне, которую они везли. Он искал в воде не силу, а память.

И камень отозвался.

Не на силу, а на зов. На признание.

Трещины в кристалле вспыхнули ослепительно-золотым светом. В воздухе проступил голографический образ – не карта, а одна-единственная, сложная руна Ва’лар, символ места, и рядом – строки координат. Они повисели мгновение и погасли. Кристалл снова стал темным и мертвым.

Элвин успел запечатлеть их в памяти. Это был не путь к Сердцу, а подтверждение, предупреждение, отголосок древней трагедии.

В этот момент дверь в каюту с оглушительным грохотом распахнулась, сорвавшись с почерневших от времени петель. На пороге, истекая черной, вязкой кровью из глубокой раны на боку, стояла Рифа. Ее доспехи были помяты, один рог на шлеме сломан. За ее спиной бушевало самое пекло сражения.

«На выход! Сейчас же!» – ее ментальный клич был полон боли, ярости и непререкаемой команды.

Это был безумный, отчаянный рывок сквозь ад. Они прорвались наружу, мимо темного пятна на полу, где пал Леод, мимо яростно сражающихся Орлока и Рифы, прикрывавших их отступление. Орлок, казалось, обезумел от боя, его трезубец описывал смертоносные дуги, откалывая куски от тел Мор'готов. Рифа, превозмогая боль, прикрывала его слепые зоны. Вода вокруг бурлила от обломков, теней и ломающегося под давлением металла.

Когда они вырвались в узкий туннель, ведущий прочь из усыпальницы, и последние содрогания битвы остались позади, наступила оглушительная, гулкая и давящая тишина. Их было теперь всего четверо: Элвин, Айлия, Рифа и Орлок. Последний стражник погиб, приняв геройскую смерть в темных водах забытой всеми могилы.

Орлок, тяжело дыша, опираясь на трезубец, уставился на Элвина свирепым, источающим ненависть взглядом. Черная кровь тварей медленно стекала с его доспеха.

«Ну? И что ты там нашел, что искал полукровка?» – его ментальный голос был шипящим и опасным.

«Подтверждение, – мысленно, устало, но четко ответил Элвин. – И предупреждение. Князь Элтарион шел туда же, куда и мы. К Садам Костей. Но его флот пал, не достигнув цели. И пал не просто так. Его погубило то, что охраняет подступы к Сердцу. Не просто стражи Ва’лар. Нечто иное. Нечто, чью печать мы здесь видели.»

Он перевел взгляд на Рифу, которая, стиснув зубы, пыталась зажать свою рану. Ее лицо было суровым.

«Знание не изменит нашего курса, – мысленно произнесла она, и в ее голосе не было сомнений. – Дорога одна. Через Леса Забвения – к Садам Костей. Но теперь мы идем туда, зная, что тропа вымощена не только костями древних чудовищ, но и кораблями тех, кто был могущественнее нас. Будьте готовы. Скверна, что мы видели здесь, – лишь бледная тень того, что ждет нас впереди.»

Она выпрямилась, собрав волю в кулак, и указала трезубцем в черноту уходящего вперед туннеля.

«Вперед. К Сердцу, что бьется в груди мертвых миров. К Садам Костей».

Они двинулись в путь, оставив позади молчаливую усыпальницу кораблей и павших товарищей. Элвин чувствовал тяжесть нового знания – не надежды, а гнетущей уверенности в том, что их ждет в конце этого пути. Путь был указан. И он вел в самое сердце Тьмы.

Глава Двадцать третья: Ядро Земли

В Белой Башне Летописцев, этом последнем оплоте разума и памяти против надвигающегося мрака, царило напряжение, густое и тягучее, как смола, сочащаяся из треснувших древних деревьев в Лесах Воспоминаний. Обычная благоговейная тишина святилища знаний, нарушаемая лишь шелестом вековых страниц, скрипом перьев и мерными шагами дежурных послушников, была мертва. Ее сменил гулкий, приглушенный гомон тревожных споров, долетавший из-за резных дубовых дверей Зала Совета, нервный перезвон сигнальных колокольчиков, оповещающих о прибытии и отбытии гонцов, и тяжелое, частое дыхание тех, кто вглядывался в горизонт, ожидая вестей. Воздух, веками пропитанный запахом старого пергамента, пчелиного воска и сухих целебных трав, теперь горчил от испарений человеческого страха, пота и дурных предчувствий.

Вести, приходившие с дальних границ и из прибрежных поселений, были одна мрачнее другой и ложились на стол Верховного Летописца тяжелым свинцом. Твари Лордора, некогда бродившие унылыми и разрозненными ордами, словно стаи голодных псов, теперь двигались с пугающей, неживой целеустремленностью. Они более не были просто хищниками – они стали слепыми, послушными щупальцами единого, могучего, неумолимого сознания. Они не просто нападали – они методично выжигали, оскверняли источники, превращали плодородные земли в ядовитые топи, стирая с лица Этерии все, что могло дать приют, пищу или тень надежды.

В Главной Картографической, под высоким сводом, расписанным фресками звездных карт, созданных первыми Ва’лар, Ормэйн стоял неподвижно, словно изваяние мудрого короля древних времен. Он взирал на огромную, мерцающую таинственным внутренним светом карту Этерии. Сама карта была чудом искусства и магии: высечена на отполированной до зеркального блеска плите черного мрамора, добытого в недрах Самых Глубоких Пещер, и инкрустирована золотом великих городов, серебром речных путей, сапфирами озер и кровавыми рубинами зон отчуждения. Его лицо, обычно хранящее непроницаемое спокойствие бездонного горного озера, было изборождено новыми, глубокими морщинами заботы, а в глазах, видевших больше, чем кому-либо из ныне живущих, плелась тяжелая, кропотливая работа мысли, пытающейся разгадать замысел врага.

Рядом с ним, тяжело опираясь на свой знаменитый посох из черного дерева Ур-Тангара с набалдашником в виде сокола, выточенным из цельного горного хрусталя, стоял Элбер. Единственный глаз старого летописца, похожий на отполированный кремень, сурово и безжалостно следил за перемещениями алых, словно капли свежей крови, меток – отметин активности Тени, которые появлялись на карте сами собой, повинуясь скрытой, мрачной магии, встроенной в плиту ее создателями.

– Они концентрируются, Ормэйн, – хрипло произнес Элбер, его палец с костяным суставом ткнул в район Туманного Перевала – высокогорного прохода, отделявшего внутренние fertile долины от диких побережий. – Смотри. С севера и с юга. Они стягивают силы, словно воду в чашу. Зачем? Штурмовать Перевал – безумие. Это неприступная твердыня.

– Неприступная для армии людей, – тихо возразил Ормэйн. – Но не для того, кто может повелевать самой природой. Мы исходим из того, что враг мыслит, как мы. А он мыслит иначе. Он ищет не слабые места в наших стенах. Он ищет слабые места в стенах мира.

Не говоря более ни слова, он развернулся и зашагал прочь от карты, его длинные серые одежды развевались за ним, словно крылья встревоженной птицы. Элбер, не прекращая ворчать о «бредовых догадках» и «пустой трате времени, которого у них и так нет», тем не менее, с упрямой верностью старого солдата поплелся за ним, его посох отстукивал на камнях сердитый и нетерпеливый ритм. Они миновали несколько постов безмолвной стражи, чьи лица под закрытыми шлемами были непроницаемы, и спустились по узкой, уходящей вглубь спирали лестницы, высеченной в теле самой скалы. Воздух с каждой ступенькой становился холоднее и суше, теряя привычные запахи Башни и наполняясь стерильной прохладой камня и едва уловимым, щекочущим ноздри запахом озона – верным признаком работы древних и мощных защитных чар. Наконец, они остановились перед ничем не примечательным участком стены, если бы не массивная дверь из черного эбенового дерева, испещренная выцветшими от времени рунами Ва’лар. Это была та самая, описанная в хрониках и известная лишь немногим, потаенная секция Глубинных Архивов – «Сердце Памяти», запертая на физические запоры из вулканической стали и сложнейшие заклинания, чье прикосновение могло испепелить непосвященного.

– Опять ты тянешь меня в свое логово, Ормэйн? – старый летописец с раздражением смахнул серебристую, словно испытанную веками паутину с резной двери из черного эбенового дерева, на которой были вырезаны сцены сотворения мира и усмирения стихий согласно учению Ва’лар. – Снова твои «теории заговора»? «Сердцевина». «Ядро Земли». «Стабильность планеты». Сказки! Сказки для зеленых учеников, чтобы пугать их у огня в долгие зимние ночи! У нас война на пороге, Башня готовится к последней осаде, а ты копаешься в прахе тысячелетий!

– Не сказки, Элбер, – голос Ормэйна прозвучал устало, но в нем не было и тени сомнения или сожаления. Дверь перед ним отворилась беззвучно, повинуясь не прикосновению, а силе его воли, признающей в нем хозяина. – Последний рубеж обороны. Защитный механизм, встроенный в саму плоть мира, в его кости и кровь. Ва’лар, наши предшественники, наши… благодетели и учителя, не просто строили летающие города и любовались звездами с вершин своих хрустальных башен. Они… лечили планету. Залечивали раны, нанесенные ей на заре времен, в Эпоху Великого Разлома, когда сама реальность трещала по швам от гордыни древних. Они были не богами, но врачами мироздания, садовниками, выхаживающими умирающий сад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.