# «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени

Александр Ермилов

В мире, освещаемом лишь бледным светом угасающего солнца, пробуждается эхо величайшей ошибки человечества.

Древнее зло, едва запечатанное ценой бессмертной души, рвется из своей темницы. Его Шепот проникает в сны, его тени ползут по руинам забытых цивилизаций. Спасение мира лежит на трёх изгоях, даже не подозревающих, что в их жилах течёт кровь, способная исправить прошлое.

Пока армии Тьмы обрушиваются на последние крепости, а древние артефакты оказываются утерянными, трое изгоев должны найти друг друга. Ибо спасение мира заключено не в новой силе, а в исправлении древней жертвы, что когда-то подарила миру шанс… и породила его проклятие.

Готовы ли они стать эхом падших светил, чтобы зажечь последнюю искру надежды в мире, обречённом на вечные сумерки?

Книга «Эхо Падших Светил»

Книга Первая: Пробуждение Тени (часть Первая)


Пролог: Хроника Угасания и Возрождения

Летописец Ормэйн сидел в тишине Башни Последнего Воспоминания, и перо его, вырезанное из кости давно угасшей птицы, скрипело по пергаменту, сотканному из устойчивых водорослей Глубинных Морей. Он вписывал последние строки в Великую Хронику Солнечной Эры, прежде чем обратиться к летописи новой, чье имя было еще неведомо.

«…И так подошло к концу царствование Светила. Не враги низвергли его, не оружие смертных пронзило его ядро, но истощение духа, коим пресытилось оно за эпохи гордого сияния. В году от Исхода человечества 2228-м, как ведут счет на древней колыбели, Солнце стало угасать.

Великая Зима, пришедшая с небес, была горше всех битв. Ледяные щупальца ее сжали Землю, и отчаяние, чернее космической пустоты, овладело сердцами сынов и дочерей человеческих. И в этом отчаянии они обратили взоры к иным силам. Из Бездны явился Голос, не имеющий тела, существо, кое мы именуем Сайл’Нар, Бездонный Шепот. Он сулил спасение, требуя взамен малую толику: позволение войти в наш мир. И обезумевшие от холода правители дали согласие. Сайл’Нар научил их возводить под куполами из прозрачной стали целые города на дне океанов, дабы укрыться от стужи на поверхности. Он даровал знания, кои позволили превратить тюленей, дельфинов и могучих китов в морской народ, ауль-на-мир, – разумных, дышащих и водой, и воздухом, дабы те служили и помогали людям в новых чертогах. Он же научил добывать Энергию Бездны – черпать силу из ничто, что меж звездами.

Но за каждую милость Шепот требовал плату. И платой той были души. Холод Солнца сменился холодом в сердцах. Гордость и жажда власти, что всегда тлели в человечестве, разгорелись с новой силой. Колония на Марсе, к тому времени уже могущественная твердыня, обрела Оружие Последнего Суда и потребовала независимости, грозя обратить его на остывающую Землю.

Были и светлые деяния: героям удалось усмирить ярость огнедышащих гор Олимп и Эребус, даруя отсуд еще на несколько зим. Но это было подобно свече, зажженной в ледяной пустыне.

Затем пришла Тихая Чума с корабля «Эксельсиор», вернувшегося с края неизвестного мира. Она не убивала плоть, но пожирала память, волю, обращая разумных в пустые оболочки. И лишь тогда люди узрели истинную природу Сайл’Нара. Он был паразитом, питающимся жизненной силой, болезнью, разумной и бесконечно древней.

Война с ним длилась тысячелетия. Человечество, обескровленное, было вынуждено бежать, заложив основы новой жизни в системе далекой желтой звезды, что назвали Элион – Солнце-Изгнанник. Новая планета, Кайрос (Шанс), была суровой и почти пустой. Ее климат и остатки воздействия Сайл’Нара вызывали мутации у немногих выживших.

Цивилизация пала. Люди забыли величие предков и жили стаями, борясь за скудные ресурсы. Но даже в глубокой тьме тлеет искра. Явился Пророк Элиан, несущий учение о морали, вере и единстве. Его Церковь Воссоединенного Света, с помощью иных, добрых инопланетных существ – Ва’лар, – вернула людям утраченные знания.

Наступила новая эра. Казалось, зло побеждено. Люди побороли болезни, развили свой разум, обрели бессмертие и познали Единого, Творца Вселенной, с коим могли беседовать. Цивилизация расцвела на многих планетах.

Но гордыня – семя, что прорастает в любую эпоху. В году 6287-м от Исхода была обнаружена Великая Завеса, предел мироздания. И вновь раздались голоса, требовавшие идти дальше, бросить вызов самому творению.  И вновь немалая часть душ воспротивилась сему безумию, предупреждая о гневе Единого.

Их не послушали.

Конец Света 6289-го года не был взрывом. Он был тишиной. Великая Завеса не открылась – она Схлопнулась. Законы мироздания переписались за мгновение. Искусственные солнца погасли, связь с Единым оборвалась, бессмертие было отринуто. Миры погрузились в сумерки, а из образовавшейся на месте Завесы трещины в реальность стало сочиться эхо всех прошлых ошибок, всех ужасов и страхов. И среди них – знакомый, леденящий душу Шепот.

Ныне мы, потомки тех, кто выжил в Сумерках, живем в хрупком равновесии. Наш мир, Этерия, освещается бледным светом угасающего искусственного солнца Арк-Элион и сиянием далеких звезд. Мы помним. И мы ждем. Ибо Хроники гласят, что, когда придет время, явятся те, в ком течет кровь древних героев, кровь морского народа, кровь самих Ва’лар. Избранные, коим суждено исправить ошибки прошлого и навсегда заткнуть уста Бездне…»

Перо Ормэйна замерло. Он поднял голову и взглянул в узкое окно башни. Над темным лесом висела бледная, больная луна Этерии. Где-то там, в тенях, он знал, таилось Зло, которое не могло умереть. Оно только ждало.

И тишину ночи пронзил далекий, душераздирающий вой. Не волка и не какого-либо иного известного зверя. Это был крик чего-то, что помнило вкус забвения и жаждало вернуться.

Летописец содрогнулся. Время ожидания, быть может, подошло к концу.


Глава Первая: Тень над Лох-Нором

Владения народа Лайканов цеплялись за скалистые берега Внутреннего Моря Этерии, словно последние зубы великана, готовые сомкнуться под натиском вечных штормов, что приходили с седых просторов, где некогда процветали империи людей. Земля здесь была суровой и гордой, не терпящей слабости, вознаграждающей лишь силу да стойкость. Леса, подступавшие к самым стенам поселений, были древними и глухими, полными немых теней и шепотов, что старше самой памяти Лайканов, шепотов о временах, когда искусственное солнце Арк-Элион горело ярко, а по дорогам ходили иные существа.

Их деревня, Лох-Нор, была не построена, а высечена из самой скалы, выросла из нее, подчиняясь ее суровой воле. Дома, сложенные из темного, почти черного базальта, добытого в каменоломнях на севере, и крепкого мореного дуба, что веками выдерживал ярость океана, стояли низко и прочно, прижавшись друг к другу, как стадо овец в бурю. Крыши их были покатыми, покрытыми плотным слоем дерна и вереска, чтобы удерживать тепло долгими зимами, и с них дождевая вода стекала ручьями в выдолбленные каменные желоба, что вели в глубокие цистерны. Между домами на натянутых канатах висели гирлянды из сушеных водорослей «плащ русалки», луковиц горького чеснока и пучков дымной полыни – древние обереги, отпугивающие злых духов, морскую плесень и дурные сны. Воздух всегда был влажным, густым, пропитанным соленым дыханием моря, сладковатым дымом очагов, где жгли морские водоросли и торф, и острым, звериным, но не отталкивающим запахом самих обитателей – запахом мокрой шерсти, кожи и дикого меда.

Лайканы не любили чужаков, и эта нелюбовь была высечена в камне их истории. Их законы, переданные от отца к сыну, от матери к дочери, были древни и просты, как удар точильного камня о сталь: сила клана – выше личной, верность вождю – нерушима, охрана рубежей – первейший долг. Они помнили заветы, данные самому первому из их рода, Хранителю Лесов и Скал, великому оборотню Ульфрику, самими Ва’лар: оберегать эти земли от того, что приходит извне, что шепчет из глубины вод или ползет из чащи Темнолесья, что несет на себе печать иного, чуждого мира.

Элвин, сын вождя Торвана, сидел на своем излюбленном утесе, что нависал над бухтой, подобно каменному стражу, застывшему в вечной дозорной позе. Под ним яростные волны, пенные и серые, как шкура старого волка, бились о скалы, вздымая облака ледяной колющей пыли. Солнце Этерии, Арк-Элион, висело в небе бледным, размытым диском, давая свет, но мало тепла. В жилах Элвина, помимо горячей крови оборотня-лайкана, текла иная, древняя и забытая кровь – кровь Морского Народа, ауль-на-мир, ушедшего в легенды. Дар этот был и благословением, и проклятием, отделявшим его от сородичей. Он слышал не просто грохот прибоя – он слышал песню моря, целую симфонию: глубокий гул течений, несущих тепло из неведомых краев, печальные трели китообразных на дальних стойбищах, шелест песчаных дюн на дне, перекатывающих черный магнитный песок. И ныне, вот уже несколько лун, эта песнь звучала фальшиво, сбивалась с ритма. В ее многоголосье вплелась новая, тревожная и противная нота – холодный, металлический скрежет, похожий на скрип ржавых врат, ведущих в никуда, на стук механического сердца, заблудившегося в живой плоти мира.

Ему также, с недавних пор, снился навязчивый сон: юноша его лет, с лицом, искаженным не столько болью, сколько яростной решимостью, сражающийся в кромешной, абсолютной тьме глубоких подземных шахт. Его рука, обжигаемая липким, черным, холодным пламенем, судорожно сжимала древко копья, что источало зловещее, фиолетовое сияние, от которого слезились глаза.

– Опять ты витаешь в облаках, племянник, пока другие чешут затылки над скучными заботами? – раздался приглушенный, грудной рык позади него, заглушаемый ветром.

Элвин обернулся, отрывая взгляд от гипнотизирующей игры волн. На краю утеса, твердо стоя на мощных ногах, стоял Боргун, его дядя, могучий, как медведь, воин с густой, проседевшей черной бородой, в которую были вплетены амулеты из когтей вастака и клыков снежного тролля. Его плащ из толстой волчьей шкуры, снятой с вожака стаи, трепал ветер, но сам Боргун казался незыблемой частью скалы.

– Вода шепчет недоброе, дядя, – отозвался Элвин, и его собственный голос прозвучал ему чужим после долгого молчания. – Она не просто холодна. Она… больна. В ее шепоте слышится скрип, будто точит свою косу безжалостный жнец, которого не видно, но чье присутствие чувствует всякая живая душа.

Боргун нахмурился, его желтые, звериные глаза, способные разглядеть мышь в сумерках за сотню шагов, сузились, вглядываясь в лицо племянника. Сам он не слышал песен моря, считая это бабьими сказками, но уважал странный дар Элвина, как уважают старое, непонятное, но острое оружие, которое может однажды спасти жизнь всему роду.

– Скрип может исходить от стаи крабодавов, обгладывающих китовую тушу, выброшенную последним штормом, или от сетей старика Эйнара, что трет о камень прилив, – проворчал он, поправляя рукоять тяжелого боевого топора за поясом. – Не выискивай беду в каждом шорохе волны, парень. От этого голова треснуть может. Лучше спустись и помоги нам. Старейшина Торван созывает совет у большого костра. Ночью стражники на Часовом Утесе слышали странные звуки с запада. Не звериные. Не штормовые. Иные.

Они молча спустились по узкой, выбитой в скале тропе, на которой лишь их цепкие ноги могли найти опору. Элвин проходил мимо женщин, чинивших сети своими острыми, быстрыми когтями, их низкое, утробное напевание сливалось со скрипом игл; мимо детей, игравших в «Охоту на вастака», где самый маленький и проворный изображал уродливого морского монстра, а другие, рыча, гонялись за ним; мимо кузницы, где двое дюжих оборотней с обожженными шерстинками на руках отбивали мощный, размеренный ритм своих молотов о раскаленный металл, готовя наконечники для гарпунов и зубья для бобовых ловушек. Все было привычно, прочно, вечно, как смена приливов. Но сквозь эту привычную, выстраданную веками жизнь Элвин чувствовал ту же тревогу, что исходила от воды, – тонкую, ядовитую нить страха, протянутую в самом воздухе, отравлявшую запах дыма и вкус соленого ветра.

Вечером, когда над Лох-Нором зажглись первые факелы, вставляемые в железные кольца на стенах домов, все племя собралось у большого костра на центральной, вымощенной плоским камнем площади. Пламя, пожирающее смолистые поленья, отражалось в десятках звериных глаз, вспыхивало на отполированных наконечниках копий и зубцах секир. Вождь Торван, могучий и седой, словно скала, поросшая мхом, с шрамом через левый глаз, полученным в схватке с болотным медведем, поднялся с своего резного трона из ребра кита. Тишина упала мгновенно, нарушаемая лишь треском поленьев, далеким рокотом прибоя и скулением ветра в щелях домов.

– Охотники с западных рубежей вернулись с пустыми руками, – голос Торвана был низким и глухим, как подземный гром, рокотом, идущим из самой груди. – Зверь ушел. Весь лес вымер, будто вымерз. Ни следа оленя, ни пения птицы, ни даже шелеста ползуна в подлеске. Тишина. Тишина, что кричит громче любого зверя. Или все живое вспугнуло нечто, перед чем умолкает даже голодный вастак.

Он сделал паузу, давая своим мрачным словам проникнуть в сознание каждого собравшегося, заставить задуматься самых отчаянных сорвиголов.

– А ночью стража на Часовом Утесе слышала… пение.

По рядам прошел недоуменный, встревоженный гул. Люди переглядывались.

– Пение? В глухомани Темнолесья? – усмехнулся один из молодых воинов, Эрвин, известный своим буйным нравом. – Может, это лесные духи, ши-моны, пируют, свадьбу справляют? Или сирены с потерянного корабля манят?

– Замолчи, щенок, и сними ухмылку с морды, – отрезал Торван, и его взгляд, полный суровой правды, заставил юношу смолкнуть и потупить взгляд. – Это было не пение. Это был скрежет. Скрежет камня по стеклу, железа по кости, скрежет, от которого стынет кровь в жилах. Оно сводило разум с толку, кружило голову. Уарта, что стоял на посту, нашли на рассвете. Он был в сознании, но его разум плавал где-то далеко, за туманом. Он бормотал одно и то же, словно заевшую пластинку, о «сияющих осколках во тьме» и о «голосе, что зовет из колодца мира».

Элвин почувствовал, как холодный слизень пробежал по его позвоночнику. Он вспомнил свой сон. Скрип в воде. Стук механического сердца.

– Отец, – он шагнул вперед, и все взгляды, полные ожидания и страха, устремились на него. – Я тоже слышал… в воде… этот скрежет. И мне снится…

Но его слова потонули, были сметены и разорваны новым звуком – пронзительным, душераздирающим криком ужаса и боли, донесшимся с западного края деревни, со стороны главных ворот. Крик оборвался, сменился яростным, звериным рычанием, звоном стали о сталь, а затем – ужасающим, не принадлежащим ни зверю, ни человеку, ничему земному визгом, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бегали мурашки.

Торван, не говоря ни слова, с лицом, окаменевшим от гнева и тревоги, выхватил свой огромный, знаменитый на все побережье боевой топор «Громова Секира».

– К оружию! Лайканы, ко мне! Защищаем дом! Женщины и дети – в большие дома! – его рык прокатился над площадью, и мгновенно деревня взорвалась движением.

Мужчины, рыча и сбрасывая с себя одежду, в мгновение ока преображались, их тела покрывались густой блестящей шерстью, мускулы вздувались, когти и клыки удлинялись, становясь смертоносным оружием. Женщины, не показывая страха, хватали детей и запирали их в самых крепких, общих домах, сами же вставали на защиту порогов с косами, топорами и луками, их глаза тоже светились звериным огнем. Элвин почувствовал, как знакомый жар пробежал по его жилам, зверь внутри него проснулся, шерсть встала дыбом на его затылке. Он и Боргун, уже наполовину преобразившийся в огромного бурого медведя, бросились вслед за Торваном к частоколу.

То, что они увидели у главных ворот, заставило даже бывалых воинов, видавших и медведей, и разъяренных вастаков, замереть на мгновение в леденящем ужасе. Существо, на голову выше самого высокого воина, похожее на гигантского, тощего, голодающего паука, но слепого, с огромной, зияющей, безгубой пастью на месте головы, усеянной рядами игловидных, искривленных зубов, ломало мощные когтищами дубовые бревна частокола, словно гнилые прутья. Его кожа была мертвенно-бледной, полупрозрачной, как у глубоководной твари, и сквозь нее тускло, в такт невидимому сердцу, пульсировали синие, ядовитые, светящиеся прожилки. Оно издавало тот самый металлический скрежет, который Элвин слышал в воде, – сухой, безжизненный звук трения хитина о хитин.

Рядом металась вторая тварь, уже израненная копьями первой стражи. Один из стражников, старый, седой воин по имени Рольф, учивший Элвина впервые обращаться с копьем, лежал на земле, его живот был ужасающе распорот, но он еще пытался ползти, отчаянно цепляясь когтями за землю, оставляя за собой кровавый след. Тварь, не обращая внимания на торчавшие из ее боку древки, неумолимо, с жуткой, машинной точностью приближалась к нему.

– Вперед! За родичей! За Лох-Нор! – проревел Торван, и его крик вновь влил ярость в сердца воинов. Группа оборотней в ярости бросилась на чудовищ.

Бой был яростным, хаотичным и страшным. Когти тварей, длинные и острые как бритвы, рассекали воздух со свистом, оставляя глубокие рытвины в земле и щепки от бревен. Один из молодых лайканов, слишком рванувшийся вперед, был подцеплен на коготь и отброшен к стене дома с раздробленной грудной клеткой. Его предсмертный хрип был коротким и ужасным. Кровь, темная и почти черная, брызнула на камни.

Но ярость лайканов, защищающих свой дом, была страшнее любого чудовища. Они набрасывались на тварей стаей, впивались клыками в студенистую, холодную плоть, рвали ее когтями, ослепляли ударами копий. Боргун, могучий в своей медвежьей форме, схватил одну из конечностей второй твари и с ревом, напрягая все свои силы, вывернул ее, с хрустом ломая хитин и вырывая ее с корнем. Тварь издала тот самый пронзительный визг. Торван своей секирой отсек голову первому монстру, но та, отделенная от тела, продолжала биться на земле, слепая пасть жутко щелкала в пустоте, пытаясь укусить камень.

Элвин не помнил, как полностью преобразился. Он действовал инстинктивно, его движения были быстрыми, плавными и точными, словно сама вода направляла его, позволяя предугадывать удары. Он уклонялся от смертоносных взмахов когтищ, чувствуя их приближение по малейшему движению воздуха, по изменению давления, по едва уловимому изменению скрежета. Он впился клыками в шею твари, что подбиралась к раненому Рольфу, и почувствовал во рту вкус мерзкой, ледяной, солоноватой слизи. Тварь взвыла и отшатнулась, отвлекаясь от своей жертвы.

Наконец, последнее существо пало, пронзенное десятком копий, изрубленное на куски. Воцарилась тяжелая, давящая, звонкая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием воинов, возвращавшихся к человеческому облику, стонами раненого Рольфа, которого уже уносили в дом, и тихим, противным шипением, исходящим от тел монстров, будто из них выходил воздух.

Элвин, постепенно возвращаясь к себе, чувствуя слабость в коленях, стоял над поверженным чудовищем. Он чувствовал исходящую от него, от его разорванной плоти волну абсолютного, космического холода и бесконечной, слепой, всепоглощающей ненависти. Это была не ярость раненого зверя, а нечто иное, пустое, механическое и всепоглощающее.

– Во имя всех предков и молота Тора… что это такое, отец? – выдохнул он, смотря на свою окровавленную, трясущуюся от напряжения руку.

Торван, тоже вернувшись к обычному виду, вытирал кровь и грязь с лица. Его единственный глаз горел мрачным, неукротимым огнем.

– Ничего из того, что водится в наших лесах. Ничего из того, что описано в хрониках предков. Это не от мира сего. Это пришло извне. Из тьмы.

Внезапно тела убитых существ начали странно пульсировать. Плоть потемнела, сморщилась, словно бумага в огне, и с треском, похожим на хруст ломающегося льда, начала рассыпаться в черный, мелкий, словно стеклянный, песок и пепел. И в воздухе, прямо над этой медленно оседающей черной пылью, повис тихий, четкий, абсолютно бесстрастный и чужой голос. Он звучал не в ушах, а прямо в сознании, в самой глубине разума, холодный и безжизненный, как голос звездной пустоты.

«…Первая кровь пролита… Первая печать сломана… Он ждет… Первый Ключ… в Глубинах… Найден…»

Слова оборвались, оставив после себя леденящую, зияющую пустоту в умах всех, кто их слышал. Черный пепел развеял внезапно налетевший порыв ледяного ветра с моря, словно сама Этерия стремилась стряхнуть с себя эту скверну.

Все стояли в оцепенении, не в силах вымолвить и слова. Ужас был не в виде тварей, какими бы чудовищными они ни были, а в этом голосе – голосе, лишенном всего живого, полном древнего, нечеловеческого интеллекта и неумолимой, непостижимой цели.

Элвин первый опомнился. Он подошел к проломленному частоколу, к тому месту, откуда пришли твари, и посмотрел на запад, в сторону непроходимого, мрачного Темнолесья, где вековые деревья сплелись в непроглядную стену. Он закрыл глаза, отбросив все звуки деревни – стоны, причитания, звяканье оружия, – и сосредоточился всем своим существом, всей своей морской сущностью. И его обостренные чувства, его дар, его кровь уловили там, в самой сердцевине чащи, за многие мили, слабый, но неумолимый, навязчивый пульс. Холодный, металлический ритм, похожий на биение механического сердца, на мерный стук молота по наковальне тьмы, отстукивающий такт в такт его собственному сердцу. И этот ритм звал. Манил. Бросал вызов.

Он обернулся к отцу и дяде. Лицо его было бледным, как мел, но решительным, а в глазах стояло новое, не по годам взрослое понимание.

– Это был всего лишь первый разведчик, – произнес он с леденящей уверенностью, заставляя бывалых воинов смотреть на него с новым чувством. – Разведка боем. Они проверяли нашу силу, наши рубежи, нашу волю. И этот скрежет… этот стук… он там. В глубине леса. Он ждет. Он пробуждается.

Торван мрачно кивнул, сжимая рукоять своего топора так, что древний, дубовый черенок, казалось, затрещал под его железной хваткой.

– Тогда нам нужны не только когти и стальные мускулы, но и знание. Острое копье ничего не значит против тьмы, если не знаешь, куда его направить. Боргун, – он повернулся к брату, – собери лучших. Десять самых крепких, быстрых и хладнокровных. Бери Хальду и ее лучших лучниц, их глаза видят то, что скрыто. Выдвигаетесь в Темнолесье на рассвете. Идите по следу, ищите логово, источник этой заразы. Узнайте, что это и откуда оно приползло. Но не вступайте в бой с тем, что не можете одолеть. Вернитесь с вестями.

– А я, отец? – спросил Элвин, уже зная, чувствуя в животе тяжелый камень, ответ.

Торван долго смотрел на сына, в чьих глазах, таких непохожих на глаза других лайканов, плескалось отражение тревожного, бескрайнего моря.

– Ты, сын мой, отправишься в путь один. Ты поедешь на восток, через горы, через долины, к Белой Башне Летописцев. Они должны узнать о том, что случилось здесь, на самом краю мира. Их знания, их пыльные свитки и карты – наш единственный свет во тьме, что надвигается на нас. И ты должен спросить у них… что есть «Первый Ключ». И где искать эти Проклятые Глубины. Твой дар… твоя кровь… может быть, лишь они помогут тебе найти ответы, что скрыты от наших глаз и когтей. Это твоя доля. Твое бремя.

Элвин понял. Это было не изгнание, не наказание. Это было веление судьбы, кованой на наковальне веков. Самая важная миссия в его жизни. И самая опасная. Он кивнул, сжав губы, не в силах вымолвить ни слова.

На следующее утро, когда бледное, больное солнце Этерии, Арк-Элион, только тронуло верхушки сторожевых башен Лох-Нора, два отряда покинули деревню.

Малый – Элвин в одиночку, верхом на быстроногом шагоходе по кличке Громобой, механическом коне на шести суставчатых ногах, подаренном племени давным-давно странствующими торговцами с востока. За его спиной был перекинут надежный меч отца, а у пояса висела походная фляга и мешочек с припасами, который вручила ему мать со слезами на глазах – вяленое мясо, твердый сыр, лепешки и маленькая, заветная горстка целебных кореньев. Его лицо было серьезным, взгляд устремленным вперед, на дорогу, что вилась меж холмов, теряясь в утренней дымке.

И большой отряд – Боргун и десять отборных воинов, среди которых была и суровая, молчаливая Хальда с тугой, натянутой тетивой на плече и колчаном, полным оперенных стрел. Они не оглядывались, уходя ровным, решительным шагом в мрачные, поглощающие свет и звук теней Темнолесья, что чернело на горизонте зловещим частоколом.

Элвин на вершине последнего холма, откуда еще был виден Лох-Нор, задержал своего шагохода и оглянулся. Его родная деревня казалась такой маленькой, хрупкой и невероятно отважной булавкой, вонзившейся в бок суровой, безразличной скалы, на краю бескрайнего, свинцового моря. Дымок из очагов поднимался тонкими струйками к небу, словно последние молитвы уходящему миру. Он не знал, что ждет его в пути – разбойники ли на перевалах, хитрые ли топи на болотах, враждебно ли настроенные поселения людей. Не знал, найдет ли он ответы у молчаливых, замкнутых Летописцев в их далекой Башне, что, по слухам, была сложена из костей древних левиафанов.

Он лишь знал, ощущал это нутром, каждой каплей своей странной крови, что тихий, размеренный, суровый, но понятный мир Лайканов Лох-Нора пал сегодня ночью, как пали под ударами когтищ дубовые бревна частокола. И началось нечто новое. Нечто древнее и страшное, пришедшее из тьмы времен и пространств.

А далеко на западе, в самой сердцевине непролазного Темнолесья, у подножия черных, оплавленных не огнем, а временем и чем-то еще более жутким развалин башни, что не была построена ни людьми, ни лайканами, ни даже Ва’лар, из глубокой, зияющей трещины в земле, слабо мерцая синим, неестественным, холодным светом, струился туман. Он был тяжелым, как ртуть, и не рассеивался под ветром, а стелился по земле, выжигая всю жизнь под собой. В тумане этом что-то шевелилось. Нечто большое. Множественное. И оно не просто ждало. Оно созидало. Строило. И звало. И пульсирующий, скрежещущий зов его, не слышимый ухом, но ощущаемый душой, расходился по миру, как круги по воде, выискивая тех, кто мог его услышать.


Глава Вторая: Дорога на Восток

Конь-шагоход Элвина, верный Громобой, чьи шесть суставчатых конечностей были отлиты из темного адамантия мастерами забытой гильдии механофоргов, мерно переступал, вздымая облачка рыжей пыли с древней Мостовой Царя. Камни под его ногами, некогда тщательно отесанные и подогнанные друг к другу с искусством, ныне утраченным мира сего, так что в щель между ними нельзя было просунуть и лезвия ножа, теперь лежали растрескавшимися, сдвинутыми с места могучими корнями деревьев-долгожителей – исполинских чернодревов, чья кора была тверже железа, а кроны терялись в вечной пелене облаков. Они были покрыты жестким серым мхом, что шептал забытыми словами при ветре, и ядовито-желтым лишайником, чьи споры могли свести с ума того, кто вдохнет их дым при сжигании. Эта дорога, гласили предания, была проложена в Эпоху Воссоединения, в те легендарные времена, когда люди, Ва’лар и даже некоторые кланы лайканов шли плечом к плечу под знаменами Пророка Элиана, чтобы отстроить мир заново из пепла Великого Схлопывания. Ныне же она была почти забыта, призрачной нитью, едва заметной на теле Этерии, лишь смутно угадывающейся под наносами времени, словно шрам, затянувшийся на ране мира. Местами ее вовсе поглощали топи – зловонные трясины Туманых Болот, где в мутной, маслянистой воде плавали пузыри мертвого газа и цепкие ветви плакучих ив-душительниц хватались за его плащ, словно костлявые руки утопленников, жаждущие утащить живого в свою илистую могилу.

Элвин ехал уже два дня, и тревога в его сердце, поселившаяся там в ту роковую ночь в Лох-Норе, не утихала, а лишь возрастала, подобно черной туче на горизонте, подпитываясь зловещей, гнетущей тишиной окружающего леса – леса, что звался Отверженной Чащей. Древние деревья, чьи ветви сплетались в подобие готических сводов, стояли недвижимы и безмолвны, словно каменные стражи забытого королевства. Ни единая птица не нарушала молчания своей песней, ни малейший шелест не выдавал присутствия лесного народца. Даже воздух, обычно напоенный ароматами хвои и влажного мха, казался спертым и тяжелым, будто сам лес, вся природа Этерии, затаила дыхание в ожидании неотвратимого и ужасного, подобно эльфийскому войску, застывшему перед натиском древнего Зла. Он вспоминал леденящий душу, бездушный голос, прозвучавший из пепла: «Первый Ключ… в Глубинах…». Что это за Ключ? Неужели настоящий, железный, подобный тем, что запирали великие врата подземных городов гномов? Или нечто иное, символическое – знание, сила, заклятие? И какие Глубины имелись в виду? Морские пучины, куда ушел его предок-морской народ, ауль-на-мир, в свои хрустальные города? Подземные пещеры, где копошатся слепые твари и спят древние черви? Или это была одна из тех метафор, что так любили использовать в своих туманных, многослойных пророчествах мудрецы-Летописцы, к которым он держал путь, чьи умы были запутаны веками знаний? Мысли путались, усталость давила на плечи тяжелым плащом, а рана на плече, полученная в ту ночь, ноющая и глубокая, напоминала о себе при каждом неловком движении, жаля, как раскаленный уголек.

На третий день, когда бледный свет Арк-Элиона, больше похожий на призрачное свечение, чем на солнечный луч, едва пробивался сквозь пелену вечных облаков, путь его пролегал через ущелье, известное на немногих уцелевших картах как Расколотая Секира. Скалы здесь вздымались к небу черными, острыми, как зубья исполинского зверя, пиками, и казалось, они впиваются в самое брюхо неба, пытаясь разорвать его. Говорили, что ущелье было прорублено одним ударом секиры самого Тора, первого вождя и объединителя кланов лайканов, в эпической битве с каменным великаном Грак'нуром, чье сердце было из чистого обсидиана. На дне его, в глубокой теснине, где царил вечный полумрак, бушевала река Стентор, пенная, серая и неистовая, ее рев был подобен голосу разъяренного титана, оглушал и навевал первобытный ужас, напоминая о ничтожности смертных. Мост через нее, некогда величественное сооружение из резного белого камня, добытого в каменоломнях Лунных Гор, и светящейся стали Ва’лар, что сияла изнутри мягким светом, теперь был полуразрушен, оплавлен пламенем древних войн и изуродован временем, которое не щадит даже творения великих. От него осталась лишь узкая, скользкая от вечных брызг и влажного, склизкого мха каменная арка, больше похожая на горб спины доисторического чудовища, застывшего в вечной попытке переползти на другую сторону и навсегда окаменевшего под взглядом богов.

Сердце Элвина сжалось, предчувствуя беду. Переход выглядел смертельно опасным, а отступать было некуда. Он спешился, ласково похлопал Громобоя по металлической шее, чувствуя под рукой вибрацию сложных механизмов, скрытых под броней.

– Ну, дружище, придется нам быть повнимательнее, – пробормотал он, и его голос прозвучал неуверенно в оглушительном реве воды, словно писк мыши в львином рыке. – Ни шагу в сторону, слышишь?

Осторожно, ощупывая ногой каждый камень, каждый выступ, он начал медленное, мучительно неторопливое движение по арке. Ветер, зажатый в каменном коридоре ущелья, выл и свистел, завывая в многочисленных расселинах, и в его многоголосом, почти разумном завывании Элвину чудились знакомые, ненавистные звуки – тот самый металлический скрежет, тот бездушный, лишенный всякой теплоты шепот, что парализует волю. Он чувствовал себя мухой на ладони у незримого, враждебного великана, готового в любой момент сжать пальцы и раздавить его в лепешку, и от этого ощущения кровь стыла в жилах.

Он был на самой середине моста, самом узком и опасном его участке, где камень был особенно гладким и коварным, когда Громобой внезапно замер, упершись всеми шестью конечностями, как вкопанный, и издал низкий, тревожный гудящий звук – тот самый предупредительный сигнал, который Элвин слышал лишь пару раз в жизни, и оба раза это предвещало большую беду. Механический конь пятился назад, тяжело перебирая ногами, его оптические сенсоры, обычно светившиеся ровным, успокаивающим голубым светом, замерцали тревожным, кроваво-алым. Холодный пот, несмотря на пронизывающий ветер, выступил на спине Элвина. Он насторожился, втянул воздух носом, пытаясь уловить то, что почуяла его искусственный, но верный спутник, чьи датчики были в тысячи раз чувствительнее человеческих органов. И почувствовал. Тот же запах, что и от тварей у частокола Лох-Нора: запах озона, как после грозы, влажного подземного камня, пахнущего могильным холодом, и чего-то кислого, сладковато-трупного, от которого сводило желудок и кружилась голова.

– Друг, не сейчас, прошу тебя, – тихо, почти умоляюще сказал он, с усилием дергая поводья, но Громобой не поддавался, его механизмы напряглись до предела, издавая тихое, встревоженное жужжание. – Не подводи меня сейчас.

Было поздно. События уже катились по накатанной колее рока.

Из-за скальных выступов над мостом, из тени, что была чернее самой черной ночи, бесшумно, как падающие тени, не нарушая ни единым звуком оглушительный рев реки, спустились три фигуры. Они были похожи на тех существ, что напали на деревню, но выше, тоньше, изможденнее, словно сама суть тьмы, вытянутая в бескостную, неестественную нить, лишенная всякой телесной основы. Их длинные, костлявые, многосуставчатые конечности заканчивались когтями, длинными, изогнутыми и острыми как бритвы, отливавшими синевой отравленной стали, и, казалось, они впитывали в себя даже тот скудный свет, что пробивался в ущелье. Но самое ужасное были их «лица» – или то, что должно было быть лицами. Абсолютно гладкие, без глаз, без рта, без ноздрей, лишь слегка впалые, мертвые участки на месте органов чувств. Они не видели в привычном смысле. Они чувствовали жизнь, вынюхивали ее, как акулы кровь в воде, ощущали биение живого сердца на расстоянии. И сейчас они чувствовали Элвина, его страх, его боль, его жизнь – и жаждали все это погасить.

Одна из тварей, самая крупная, с размашистыми, несоразмерно длинными руками, прыгнула на арку моста прямо перед Элвином, вонзив когти в камень с такой силой, что брызнули искры, а камень треснул с сухим, зловещим щелчком. Две другие опустились позади, на том конце моста, откуда он пришел, отрезая путь к отступлению с безжалостной, математической точностью. Они двигались синхронно, без суеты, без эмоций, с жуткой, выверенной, почти машинной точностью, как хорошо отлаженный механизм смерти.

У Элвина не было времени на страх, на раздумья, на сомнения. Древняя ярость Лайкана, врожденный, звериный инстинкт защищать свою жизнь и свою территорию, вспыхнула в нем ярким, очищающим пламенем, сжигающим все остальные эмоции, оставляя лишь голую, первобытную потребность выжить. С громким, яростным рыком, который слился с ревом реки в едином диком хоре, он бросил поводья и отдался преображению, позволив зверю внутри вырваться на свободу. Это было больно и стремительно – кость хрустела, перестраиваясь, мышцы растягивались и наполнялись нечеловеческой силой, прочная серая шерсть покрывала его тело густым, защитным слоем, а лицо вытягивалось в звериную морду с длинными, смертоносными клыками, обнаженными в оскале. Через мгновение на мосту стоял уже не юноша-мечтатель с тревогой в глазах, а свирепый зверо-воин, порождение грозных скал и бурного моря, дышащий яростью и готовый разорвать угрозу в клочья.

Тварь перед ним издала тот самый, ненавистный визгливый скрежет, звук, сверлящий мозг и леденящий душу, и ринулась в атаку, ее коготь пронесся в сантиметре от головы Элвина, разрезая воздух со свистом. Он встретил удар мощным, размашистым взмахом своей когтистой лапы, отшвырнув тварь назад с силой, что заставила ее пошатнуться на краю пропасти. Но сзади уже наступали двое других, беззвучные и неумолимые. Одна из них, проигнорировав Элвина, словно считая его менее значительной угрозой, вонзила свой длинный, игловидный коготь в бронированный бок Громобоя, пытаясь вывести из строя сложный механизм, найти слабое место. Механический конь, верный друг, взревел от боли и ярости – не животной, а механической, холодной ярости машины, чью целостность нарушили, – развернулся с неожиданной для его размеров проворностью и ударил агрессора всей мощью своей стальной, усиленной передней ноги. Раздался сухой, удовлетворяющий хруст ломающегося хитина, и тварь, издавая невыносимый, пронзительный визг, похожий на скрежет металла по стеклу, потеряла равновесие и слетела с моста в бурлящую, безжалостную пучину реки Стентор, где ее мгновенно поглотили и унесли пенные языки.

Элвин бился отчаянно, с яростью загнанного зверя, оттесняя первую тварь к самому краю пропасти. Его стихия была ярость, сила, неистовство, слепая мощь; их – бездушная, расчетливая, не знающая усталости, сомнения или страха жестокость. Второе существо, оставшееся сзади, воспользовалось его увлеченностью, его слепой яростью, и прыгнуло ему на спину, вцепившись мертвой хваткой. Ледяные, обжигающе-холодные когти, несущие в себе мороз небытия, впились ему в уже поврежденное плечо, углубляя старую рану. Нечеловеческая боль, острая и пронзительная, как удар кинжала, пронзила его тело, и он зарычал, больше от ярости, от чувства предательства собственной плоти, чем от страдания. Он попытался сбросить ее, бился о скалы, стараясь раздавить тварь о камень, но она держалась мертвой, неослабевающей хваткой, ее гладкая голова прижималась к его шее, и он чувствовал исходящий от нее леденящий холод.

И в этот миг наивысшего отчаяния, когда темнота уже начала застилать его зрение, а силы казалось покидали его, с самой вершины ущелья, откуда падал слабый, разбавленный луч света, прорвавшийся сквозь вечную пелену, прозвучал чистый, высокий, хрустальный звук, похожий на звон крошечного, идеального колокольчика, но в то же время полный невероятной силы и власти. Он перекрыл и рев воды, и скрежет тварей, и его собственное тяжелое дыхание, наполнив ущелье странным, неземным спокойствием. В воздухе, прямо над сражающимися, вспыхнула яркая, ослепительная искра, которая за мгновение превратилась в стрелу, сплетенную из чистого, сгущенного света, стрелу, что пела тонкой, высокой нотой, летя к своей цели. Она пронзила тварь на спине Элвина с ювелирной, сверхъестественной точностью, не задев его самого. Чудовище не издало ни звука, просто забилось в последней, беспомощной судороге и начало рассыпаться в черный, мелкий, дымящийся пепел, который тут же сдуло ветром, словно его и не было.

Элвин, воспользовавшись моментом облегчения, сбросил с себя остатки скверны, этого мерзкого пепла, и всей своей мощью, всем весом, всей яростью, накопленной за эти мгновения, обрушился на последнего противника. Он вцепился в него клыками и когтями, чувствуя под ними холодную, студенистую плоть, и с ревом, используя собственную инерцию и отчаянную силу, сбросил его с моста в бездну, где того мгновенно поглотили и унесли пенные, жадные языки реки.

Наступила тишина, нарушаемая лишь оглушительным, вечным ревом воды и его собственным тяжелым, хриплым, прерывистым дыханием. Боль в плече пылала адским огнем, он чувствовал, как по спине растекается липкая, теплая струйка крови, и каждая капля была напоминанием о смертельной опасности. Он медленно, с огромным трудом, превозмогая слабость, принял человеческий облик, прислонившись к холодной, мокрой, шершавой скале. Его руки тряслись, ноги подкашивались, а в ушах стоял звон.

И тогда его спаситель спустился с утеса. Это был не прыжок, не падение, а скорее легкое, изящное парение, будто земное притяжение для этого существа не имело силы, будто оно было соткано из воздуха и света. Спаситель приземлился на мост беззвучно, словно пушинка, не вызвав ни вибрации, ни звука, и выпрямилось во весь свой рост.

Это была девушка. Ее одежды из мягкого, но невероятно прочного серого шелка, вытканного, возможно, пауками-шелкопрядами из Серебряных Лесов, и темного, лесного зеленого бархата, расшитого тончайшими серебряными нитями, изображающими побеги папоротников и звезды, развевались на ветру, не стесняя движений, облегая гибкое, стройное тело. В длинных, тонких, но сильных руках она держала лук невероятной, почти неестественной красоты – странный, изящно изогнутый, словно вырезанный из единого куска перламутра, испещренного древними, мерцающими голубоватым светом рунами, которые словно бы двигались, переливаясь и меняя очертания. Но больше всего Элвина, привыкшего к грубой, честной силе своего народа, поразили ее глаза – огромные, раскосые, цвета молодого изумруда, глубокие и яркие, как свет, пробивающийся сквозь толщу океанской воды, но сияющие не юношеской наивностью или страхом, а глубоким, древним, бездонным и печальным знанием, знанием, которое тяжким грузом лежало на этих хрупких плечах. И остроконечные уши, чуть подрагивавшие, улавливая каждый шорох, каждый вздох ветра, каждую фальшивую ноту в гимне мира. Она была не человеком и не лайканом. Она была иной, существом из иного времени, из иного мира, застрявшим в этом.

– Ва’лар? – выдохнул Элвин, вспомнив потускневшие картинки из хроник, которые показывал ему старый учитель, сидя у огня в долгие зимние вечера. На тех изображениях они выглядели именно так – прекрасными, неуловимыми и печальными.

Девушка покачала головой, и ее длинные волосы цвета лунного серебра, заплетенные в сложную косу, колыхнулись, словно живые, переливаясь в скудном свете.

– Нет. Ва’лар ушли в иные миры, за Завесу Теней, много веков назад, оставив нам, своим ученикам, лишь отблеск своего знания и бремя своих ошибок. Я – из их последних учеников. Дочь Ордена Летописцев. Меня зовут Айлия. – Ее голос был мелодичным, чистым, как горный ручей, но в нем не было и тени легкомыслия или юношеского задора, лишь спокойная, непреложная уверенность. – А ты, должно быть, Элвин из клана Лайканов Лох-Нора. Мы ждали тебя. Хотя, признаюсь, не на этом мосту и не в такой… компании. Ормэйн предсказывал твой приход, но не столь драматичные его обстоятельства.

Элвин уставился на нее в полном, оглушающем изумлении, забыв на мгновение о боли, о крови, о страхе.

– Ждали? Но как?.. Кто мог знать?.. Откуда? – он запнулся, чувствуя, как слова путаются на языке, не в силах выразить всю нелепость и невероятность происходящего.

– Видения не обошли стороной и нашу Белую Башню, – серьезно сказала Айлия, ее пронзительный взгляд скользнул по кровавому пятну на его плече, и он почувствовал, как она словно бы ощупывает саму рану, видит ее суть. Ее тонкие, светлые брови сдвинулись, выражая беспокойство. – Ты ранен. И серьезно. Это не простая царапина. Их когти несут в себе не просто яд, а саму тень, частицу той пустоты, той изначальной тьмы, из которой они явились. Она выедает не плоть, а душу, остужает кровь, гасит внутренний огонь. Мы должны спешить. У меня есть средства замедлить ее, сдержать на время, но не остановить полностью. Для этого потребуется сила куда большая, чем моя.

Она ловко, с грацией лесной лани, подскочила к Громобою, который тихо постанывал, издавая шипящие, обеспокоенные звуки, и положила тонкую, светлую ладонь на его поврежденный, исцарапанный бок. Из ее ладони полился мягкий, теплый, живой свет, похожий на свет светлячков в летнюю ночь, но несравненно более мощный и сосредоточенный. И под этим светом металл и панцирь механического коня зашевелились, стягиваясь, затягивая рваные раны, словно живая плоть, а глубокие царапины начинали зарастать новым, более прочным сплавом. Громобой успокоился, его сенсоры вернулись к привычному, ровному синему свечению, и он издал короткий, благодарный гудок.

– Арк-Элион гаснет с каждым днем, Элвин, – проговорила она, не отрываясь от работы, и в ее мелодичном голосе зазвучала неподдельная, глубокая скорбь, скорбь по чему-то великому и безвозвратно утраченному. – Его свет становится все бледнее, а тени – длиннее. И древнее зло, дремавшее на самом краю мира, в безднах между реальностями, просыпается от своего тысячелетнего сна. Его порождения становятся смелее, ибо чувствуют слабеющую хватку света. Они чуют твою кровь. В крови Морского Народа, что течет в твоих жилах, есть древняя сила, чистота, против которой они бессильны в своей основе, ибо она – часть того, что они хотят уничтожить. И потому они жаждут уничтожить ее носителя прежде, чем ты осознаешь, примешь и освоишь свое наследие. Ты – угроза для них. И потому – их главная цель.

– Мое наследие? – переспросил Элвин, чувствуя, как голова идет кругом от боли, потери крови, усталости и услышанных невероятных, сокрушающих реальность вещей. – Я всего лишь сын вождя. Я должен был наследовать его топор, его долг перед кланом, а не… не это! Не какие-то ключи и глубины!

Айлия повернулась к нему, закончив исцеление Громобоя. В ее не по годам зрелых, глубоких глазах читалась не детская серьезность, а тяжесть знания, тысячелетнего бремени, которое не должно было лежать на таких хрупких, юных плечах.

– Тот Голос, что говорил с вами у частокола. Он назвал «Первый Ключ». Ормэйн, Верховный Летописец, мой наставник, человек, чья мудрость простирается на столетия назад, верит, что знает, что это. – Она сделала паузу, и ветер в ущелье завыл громче, словно в страхе перед произнесенными словами, завыл о чем-то безвозвратно утерянном. – Он верит, что речь идет о Сердце Океана – древнем артефакте, созданном самими Ва’лар и ауль-на-мир в дни рассвета, в эпоху, когда мир был молод и полон надежд. Оно было спрятано в самых глубоких, недоступных, легендарных расселинах Подводного Царства, куда не заплывал и не заплывет никто из ныне живущих, ибо давление тех глубин раздавит корабль, а тьма съест разум. И летописи, самые древние из тех, что хранятся в наших архивах, гласят, что лишь тот, в ком течет чистая, неразбавленная кровь Морского Народа, может его найти, выдержать его силу и прикоснуться к нему, не будет уничтоженным.

Элвин смотрел на нее, не веря своим ушам, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Подводное Царство? Сердце Океана? Это звучало как сказка, которую рассказывают малышам у костра долгими зимними вечерами, чтобы усыпить их, а не как цель смертельно опасного путешествия, не как его предназначение.

– Но… зачем? – спросил он наконец, и его голос прозвучал хрипло, сломано, полный отчаяния и непонимания. – Зачем оно им? И зачем это мне? Что я должен с ним сделать? Выковать из него меч? Бросить в жерло вулкана?

Айлия мягко, но настойчиво, с силой, что не шла вразрез с ее хрупкостью, помогла ему взобраться на спину залеченного Громобоя, затем вскочила позади него, ее движения были легкими, грациозными и точными, как у танцора. Ее лицо, обращенное к нему, стало суровым, словно вырезанным из мрамора.

– Потому что, согласно древнему пророчеству, что хранится в самом сердце Башни, лишь собрав Три Ключа – Сердце Океана, что управляет водами, Ядро Земли, что держит твердь, и Душу Солнца, что дает свет и жизнь, – можно вновь зажечь угасающее Арк-Элион, восстановить нарушенное равновесие мира и навсегда захлопнуть Дверь, ту самую трещину в реальности, из которой выползает эта нечисть и дует ветер забвения. Если они, слуги Бездны, получат Ключи первыми… – она обернулась, и ее взгляд стал ледяным, пронзительным, полным предвидения грядущего ужаса, – то тьма поглотит все. Свет погаснет навсегда, моря превратятся в лед, а земля – в пустыню. И от Этерии не останется даже воспоминания, даже тени в вечности.

Она легко, почти невесомо тронула поводья, и Громобой, послушный ее прикосновению, тронулся с места, легко неся двух седоков по узкому, опасному мосту на другой берег, словно он шел по широкой дороге.

– Мы должны двигаться быстрее, чем тень, быстрее, чем смерть. Они знают, что ты здесь. Они чувствуют рану на твоем плече, как гончие чуют кровь. И они уже идут по твоему следу. Не отставая ни на шаг. Их много. И они не остановятся.

Элвин, превозмогая жгучую боль, с трудом повернулся и оглянулся на пройденный, проклятый мост, на это место его первого настоящего испытания. Глубокие царапины от когтей еще дымились на камне, источая тонкую, зловонную черную паутину, которая, казалось, разъедала камень. И в глубоких, неестественно черных тенях скал, на том берегу, откуда они только что уехали, ему почудилось, а может быть, и действительно увиделось движение – множество слепых, безликих фигур, бесшумно скатывающихся вниз, сползающих со скал, словно черная, живая, текучая река, бездушная и неостановимая. Их было не трое. Их были десятки. Сотни. Целая армия Тьмы.

Сердце его упало, превратившись в комок льда у самого горла. Он думал, что везет в Башню весть, предупреждение о беде, что он – гонец, посланный своим народом. Теперь, глядя в бездонные, знающие, полные древней печали глаза Айлии и чувствуя жгучую, разъедающую боль от когтей твари, он с холодным, пронзительным ужасом понимал – он не вестник. Он вез с собой не весть. Он вез с собой саму цель охоты, яблоко раздора, ключ к спасению или погибели. И охота, самая страшная охота в истории Этерии, только начиналась.


Глава Третья: Черное Копье Лордора

Пока Элвин и Айлия спешили по древним, забытым дорогам к Белой Башне, на другом, противоположном конце Этерии, в глубоких, дымных ущельях Огненных Холмов, где сама земля дышала скудным, отравленным жаром глубин, а небо было вечно затянуто пеленой пепла и дыма от великих кузниц, другой юноша смотрел на угасающее солнце. Его звали Кедрик, и он был прямым наследником лорда Брайдона Молотобойца, предводителя клана Скальных Кузнецов, народа, чье непревзойденное мастерство в обращении с камнем и металлом не знало равных во всех землях, от Туманных Морей до Стеклянных Пустынь. Их подземные крепости-цитадели, высеченные в самых неприступных сердцах гор, были чудесами инженерной мысли и упорства, а их доспехи, инкрустированные светящимися кристаллами, и оружие, выкованное в пламени геотермальных жерл, ценились на вес чистого адамантия и были залогом победы в любой войне.

Но ныне великие, сводчатые залы цитадели Брайдона, носящей гордое имя Каменный Корень, стояли непривычно тихими и пустынными. Могучий, убаюкивающий гул тысяч молотов, что обычно не умолкал ни днем, ни ночью, создавая вечную, ритмичную симфонию труда, стих, и эта тишина была страшнее любого гула битвы. Грандиозные печи-вулканы, в которых плавилась руда, добытая с риском для жизни в самых глубоких и опасных шахтах, остыли, их жерла чернели, как пустые глазницы. Лишь в самых нижних, священных кузнях, питаемых дыханием самой магмы, еще теплилась жизнь, но и там пламя было слабым, больным и капризным, отказываясь подчиняться даже самым опытным плавильщикам. В спертом, насыщенном запахом металла и угля воздухе витал другой, новый запах – запах страха. Едкий, как дым от горелого угля, и тяжелый, как расплавленный свинец, он пропитывал стены, одежду и самые мысли обитателей цитадели.

Кедрик стоял на краю обрыва, на внешней каменной площадке, носившей имя «Око Горна». Этот выступ, подобный балкону титана, был высечен на самой вершине горы, в которую был встроен Каменный Корень. Отсюда, с высоты в тысячу футов, открывался потрясающий и одновременно удручающий вид на бескрайние, изуродованные тысячелетиями промышленности склоны Огненных Холмов – на террасы карьеров, похожие на ступени гигантской лестницы в никуда, на дымящиеся шахтные рты, на почерневшие от копоти укрепления – и на багровый, умирающий диск Арк-Элиона, медленно плывущий в мареве смога. Он был не похож на своих коренастых, широкоплечих, покрытых шрамами и могучей мышечной массой сородичей. Стройный, гибкий, с быстрыми, ловкими руками ювелира или инженера, а не кузнеца, и с пытливым, жадным до знаний умом, который жаждал не заучивания древних ковочных канонов и генеалогических таблиц, а знаний о мире за пределами дымных пещер, о звездах, что мерцали за пеленой смога, о великих империях прошлого, о причинах и последствиях Великого Схлопывания. Он чувствовал кожей, как холодный, чуждый ветер доносил с запада, из мест сумрачного Теннолесья, незнакомый, тревожный запах – не запах серы и металла, к которому он привык с детства, а запах гнили, озона и неотвратимого распада.

– Опять витаешь в облаках, мечтатель? Вместо того чтобы наращивать мышцы у наковальни или изучать планы обороны, ты считаешь трещины на небесном своде и шепчешься с ветром? – раздался у его плеча знакомый, хриплый, пропитанный дымом, элем и безраздельной властью голос.

Кедрик не оборачивался. Он знал, что увидит: лорда Брайдона, своего отца, седого великана с грудью, как наковальня, и руками, способными согнуть стальной прут. Шрам через левый глаз – подарок пещерного тролля – делил его лицо на две половины: суровую и еще более суровую. Его борода, заплетенная в сложные ритуальные косы с вплетенными железными и медными кольцами, каждое из которых означало крупную победу или удачно заключенную сделку, была живой летописью его достижений.

– Они не просто трещины, отец, – тихо, но с непоколебимой твердостью, унаследованной от того же отца, ответил Кедрик, не отрывая взгляда от горизонта. – Это шрамы. Шрамы на лице мира. Солнце гаснет. С каждым днем его свет слабее, а края его все более размыты. Наши запасы звездного угля, что греет наши дома, и светящихся геодезических кристаллов, что освещают наши залы, на исходе. Их почти не осталось. Скоро нам нечем будет не только ковать адамантий для брони стражи, но и отапливать детские спальни, освещать библиотечные залы, где хранятся те самые свитки, что ты презираешь. Мы должны искать новые источники энергии, мыслить по-новому, а не рыть все глубже и глубже в поисках угля, которого больше нет в недрах наших холмов! Я читал в старых свитках из наших архивов, в докладах инженеров-геологов…

– Свитки! Доклады! – фыркнул Брайдон, и его дыхание пахло крепким, как расплавленный металл, элем. – Твои пыльные свитки не согреют младенцев в колыбелях и не выкуют меч, чтобы защитить наши ворота от троллей или голодных соседей! Сила – в стали, мальчик мой! В мышечной силе, в упорстве, в верности клану, в горящем очаге и полных закромах! А не в пустых, бесполезных словах, выцветших на гнилой коже! Твои мечты – это дым. А нам нужен уголь. Реальный, твердый, горючий уголь. Совет старейшин и мастеров кузницы вынес решение. И это решение – закон.

Кедрик наконец обернулся, и сердце его сжалось в ледяных тисках от холодной уверенности в том, что он сейчас услышит. Он видел не понимание, а глухую, непробиваемую стену непонимания и горького разочарования в единственном глазу отца.

– Мы отправляем отряд в Глубинные Шахты. В Старую Копь. Туда, куда не ступала нога кузнеца пятьдесят зим. Старые карты, те самые, что ты любишь, говорят, что там, в самых глубоких жилах, еще можно найти нетронутые залежи черного, звездного угля, самого чистого и жаркого. Его хватит, чтобы наши печи горели еще сто зим. Чтобы наши дети не замерзли в эту стужу.

– Глубинные Шахты прокляты, отец! – воскликнул Кедрик, и его голос, к его собственному ужасу, дрогнул, выдав внутреннюю панику. – Ни одна экспедиция, ни одна одиночная разведка за последние пятьдесят лет оттуда не вернулась! Не просто не вернулась – исчезла без следа! Старейшины, те самые, чью мудрость ты сейчас отрицаешь, говорят, что после последнего великого землетрясения, когда содрогнулись сами основы гор, туда, в образовавшиеся разломы, просочилась Тень прямо из-за Великого Разлома реальности! Это не шахта, отец, это братская могила! Врата в преисподнюю!

– Старейшины стали стары, сынок, их мозги проржавели от страха и суеверий, как нечищеный клинок, – мрачно, без тени сомнения или жалости произнес Брайдон. – А мы – сильны, отчаянны и голодны. Голод дает смелость, отчаяние – решимость. И этот отряд поведешь ты, Кедрик.

Воздух выстрелил из легких Кедрика, словно от удара в грудь. Он видел в единственном глазу отца не любовь, не гордость, а тяжелое, обреченное разочарование. Он не был тем сыном, о котором мечтал великий лорд Кузнецов. Он был ошибкой, браком в великом, суровом деле стали и пламени. Он был слабым звеном.

– Это твой шанс, – продолжил отец, и его голос стал тверже и холоднее горной породы. – Доказать всем – мне, клану, самому себе – что в тебе есть не только ветер между ушей и чернильные пятна на пальцах. Что в груди твоей бьется сердце не летописца, не звездочета, а воина клана Скальных Кузнецов! Принеси нам уголь. Докажи свою ценность. Или… не возвращайся вовсе. Клан не кормит бесполезные рты. Особенно сейчас.

Это был приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Кедрик сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Он кивнул, коротко, резко, не в силах вымолвить ни слова. Унижение и ярость кипели в нем.

– Как прикажете, лорд-отец, – сквозь стиснутые зубы, почти шипя, произнес он и, не прощаясь, не глядя более на угасающее солнце и на суровое лицо отца, развернулся и направился вниз, по крутым лестницам, к главному арсеналу, чувствуя на себе тяжелые, осуждающие взгляды стражников у богато украшенных ворот.

Отряд из двадцати лучших рудокопов и ветеранов горных стражников вышел из исполинских, высеченных в форме скрещенных молота и кирки ворот цитадели на рассвете следующего дня. Они шли молча, мрачно, под мерцающим, болезненным светом бледных, словно выцветших звезд Этерии. Кедрик, облаченный в прочную, но легкую, отлично сидящую на нем броню из закаленного серого сплава, с семейным реликтовым молотом «Громогневом» за спиной, чувствовал их тяжелые, недоверчивые, полные скрытого страха взгляды на своей спине. Они видели в нем не лидера, не наследника, а мальчишку-неудачника, юного философа, ведущего их на верную, бессмысленную смерть из-за прихоти и наказания сурового отца. Старый рудокоп Харган, его бывший наставник в горном деле, человек с лицом, изборожденным шрамами и вечной угольной пылью, шел прямо за ним, и его молчание, его потухший взгляд были красноречивее любых слов проклятия.

Путь до Шахт занял два дня через безжизненные, выжженные, мертвые земли, окружавшие владения клана. Воздух, по мере их продвижения на запад, становился все гуще, тяжелее и труднее для дыхания, пахнущий серой, озоном и чем-то еще – сладковатым, приторным и гнилостным, как запах разлагающейся плоти, смешанный с запахом расплавленного металла. Скудная, чахлая, мутировавшая растительность Огненных Холмов окончательно исчезла, уступив место голому, потрескавшемуся, больному камню странного, неприятного синеватого отлива, словно земля была поражена какой-то страшной проказой. Даже звуки их шагов, звон доспехов и скрежет подошв о щебень казались приглушенными, поглощаемыми этой давящей, неестественной тишиной, нависшей над миром.

Наконец, на третий день пути, они достигли цели. Перед ними, в склоне огромной, мрачной горы, зиял черный, как провал в самое небытие, вход. Это были Глубинные Шахты, известные в летописях и страшных сказках также как Старая Копь или Утроба Тьмы. Вход обрамляли обвалившиеся, изъеденные временем и эрозией статуи древних стражей-исполинов, когда-то державших каменные молоты и кирки, а ныне представлявших собой лишь уродливые, пугающие напоминания о былом величии и давно утерянной безопасности. Воздух здесь был ледяным, мертвым и совершенно неподвижным, не шевелился ни один листок, не летала ни одна мошка.

– Никто не входил сюда живым со времен Великой Засухи, лорд Кедрик, – пробормотал Харган, его голос прозвучал негромко, но явственно в этой зловещей тишине. Он совершил древний, инстинктивный знак молота над своей могучей грудью. – Земля здесь больна. Камень шепчет о дурном. Слушайте. Слышите? Тишина. Она слишком громкая. Здесь не должно быть так тихо. Даже камни должны дышать.

– Значит, угля там должно быть много, раз его так давно не трогали, – с ложной, натянутой, почти истеричной бравадой в голосе сказал Кедрик, зажигая свой штормовой фонарь, заряженный бледно-голубым геодезическим кристаллом. Сердце его бешено колотилось, подступая к самому горлу. Он чувствовал ледяную пустоту в животе. – Освещайте проходы. Проверяйте крепления. За мной.

Он переступил черту, невидимую, но ощутимую грань, разделяющую мир живых, дышащих существ и царство вечной тени, и его поглотила тьма.

Внутри было холодно, как в склепе, и тихо до звона в ушах. Этот звон был единственным звуком, что нарушал абсолютную, давящую тишину. Лучи их фонарей, усиленные светящимися кристаллами, выхватывали из непроглядного мрака гигантские, пустые, величественные залы, похожие на подземные соборы, построенные безумными титанами. Огромные, в три обхвата, опоры, высеченные в виде бородатых великанов-праотцов клана, подпирали исполинские своды, их каменные лица, когда-то гордые и суровые, теперь были искажены гримасой немого ужаса и вечного страдания. Повсюду валялись заброшенные, проржавевшие тележки, скелеты прежних работников, обернутые в толстую, седую паутину, и сломанные, искривленные инструменты, словно их швырнула с невероятной силой. Они углублялись все дальше по главной, центральной галерее, и Кедрик механически, почти не глядя, отмечал на своей восковой таблице уцелевшие, но на удивление скудные и бедные угольные жилы. Сердце его замирало от смешанного чувства: тлеющей, призрачной надежды и нарастающего, всепоглощающего, животного ужаса. Каждое эхо их осторожных шагов отдавалось в нем как погребальный звон по ним самим.

Именно Харган, чей слух был натренирован долгими годами работы в глухом забое, где каждый шорох мог значить обвал, первым услышал это.

– Лорд Кедрик… стой. Все, замерли. Прислушайтесь-ка. Всем тихо.

Все замерли, затаив дыхание, вжавшись в стены галереи. Тишина стала еще глубже, еще более зловещей. И тогда, сквозь этот гнетущий покров, они услышали. Из глубины одного из боковых туннелей, того, что вел в самые древние, самые заброшенные и, по слухам, самые богатые выработки, доносился слабый, монотонный, металлический звук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Словно кто-то бил небольшим молотом по наковальне. Но ритм был слишком мертвенным, слишком идеально повторяющимся и безжизненным, лишенным всякой души, всякой цели, всякой человеческой ошибки или усталости. Это был звук совершенной, бездушной машины, а не живого, уставшего существа.

– Там… там кто-то есть? – прошептал один из молодых воинов, и его голос дрожал, выдавая возраст и неопытность. – Может, свои? Выжившие с прошлой экспедиции?

– Или что-то, – мрачно, со знанием дела, которого Кедрик никогда за ним не замечал, добавил Харган, сжимая свою тяжелую, испытанную в боях с каменными червями кирку. – Такой звук не сулит ничего доброго. Ни один уважающий себя кузнец, ни один рудокоп так не работает. Это не труд. Это… ритуал. Рабский труд. Бессмысленный и беспощадный. Я слышал такие звуки однажды, мальчик, давным-давно, в Медных копях, перед тем как они обрушились и похоронили триста душ. Это дурной знак. Самый дурной.

Кедрик почувствовал, как ледяная полоса страха пробежала по его спине. Каждый инстинкт, каждая клеточка его тела кричала ему приказать отступление, бежать, пока не поздно. Но он вспомнил взгляд отца. Слова «трус», «неудачник», «книжный червь». Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как его ладони потеют в рукавицах.

– Скоро мы это узнаем наверняка, – произнес он, и его собственный голос показался ему чужим, плоским и неуверенным. – Осторожно. Наготове оружие. Щиты вперед. Ни шагу в сторону.

Они двинулись на звук, как загипнотизированные мотыльки, летящие на огонь. Туннель сужался, становясь все более низким, сырым и тесным, стены его были покрыты липкой, черной, маслянистой слизью, которая неприятно блестела в свете фонарей. Воздух стал густым, трудным для дыхания и сладковато-прогорклым. Наконец, галерея вывела их в небольшой, круглый грот, похожий на пузырь в скале, сферический и неестественно гладкий, словно его выточила вода за миллионы лет, но воды здесь не было и в помине. И там, в центре грота, они увидели Источник звука.

У каменной стены, спиной к ним, сидела сгорбленная фигура в истлевших, покрытых плесенью робах рудокопа. Ее плечи монотонно, с жуткой, гипнотической регулярностью подрагивали в такт ударам. Перед ней лежал большой кусок синеватого, мерцающего тусклым, фосфоресцирующим светом минерала, которого Кедрик никогда не видел. Существо било по нему отломанным, ржавым, кривым куском кирки, но не чтобы раздробить или отколоть кусок, а словно высекало какую-то сложную, повторяющуюся, бессмысленную руну, вдалбливая ее в твердь камня снова и снова, с одинаковой силой, в одном и том же месте.

– Эй, друг! – громко, стараясь скрыть дрожь в коленях, окликнул его Кедрик. – Ты откуда? Мы из Каменного Корня, клан Брайдона! Мы пришли помочь!

Фигура не отреагировала, не обернулась, не прекратила своего мертвого, бессмысленного труда. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Звук был гипнотическим, сводящим с ума.

Кедрик, чувствуя на себе взгляды своих людей, полные страха и ожидания, сделал роковой шаг вперед через грот. Он преодолел волну тошнотворного отвращения и положил руку на костлявое, трясущееся в безумном ритме плечо существа.

– Тебя слышат, земляк. Мы здесь. Мы выведем тебя.

Фигура резко, с неестественной, щелкающей, роботизированной скоростью обернулась.

Это был не человек. Его лицо было маской немого, абсолютного ужаса: кожа обвисла и почернела, как старая пергаментная бумага, обтягивая череп; глаза были пустыми, молочно-белыми, слепыми шариками без зрачков и какого-либо выражения; а из безгубого, постоянно открытого, беззубого рта не доносилось ни звука, ни стона, лишь слышался сухой, механический скрежет в горле, сопровождающий все те же безумные движения руки. Это была кукла, ужасная марионетка из плоти и кости, управляемая неведомой, чужеродной, бесконечно далекой волей.

– Прах и пепел! Кости предков! – выругался Харган, инстинктивно отступая на шаг и занося свою кирку в боевое положение. – Окаменей! Нечисть! Порождение тьмы!

Кукла поднялась, ее движения стали резкими, угловатыми, роботизированными, нарушающими все законы анатомии. Она бросила на них свой безучастный, слепой взгляд и, издав тот самый, ненавистный, скрежещущий, металлический звук, что слышал Элвин у своего частокола, бросилась на Кедрика с нечеловеческой, стремительной скоростью.

Кедрик едва успел отскочить, на автомате выхватывая из-за спины свой боевой молот «Громогнев». Существо било по нему обломком кирки с нечеловеческой, свирепой силой, и каждый удар, блокируемый древком молота, отдавался огненной болью в его запястьях и локтях. Он отбивался, но тварь не чувствовала ни страха, ни боли, ни усталости. Она была идеальной машиной для убийства.

– Харган! Бегите! Вернитесь в главную галерею! Подкрепление! – закричал он, понимая, что оказался в ловушке, в этом проклятом круглом гроте.

Но старый рудокоп не двинулся с места. Вместо этого его лицо, обычно спокойное и усталое, исказила первобытная ярость.

– За клан! За Каменный Корень! За лорда Брайдона! – проревел он, и с размаху, со всей силой своих могучих, проживших долгую жизнь плеч, ударил тварь в спину тяжелым молотом.

Удар был страшной, сокрушительной силы, способной раскроить камень, но он не причинил ей никакого видимого вреда. Она лишь вздрогнула, как от легкого толчка, и обернулась к новому раздражителю, ее белый, слепой взгляд был полон пустоты. В этот миг Кедрик, воспользовавшись моментом, нанес свой удар. «Громогнев» со свистом рассек воздух и обрушился на голову существа с оглушительным, кошмарным треском. Череп разлетелся на куски, разбрызгав вокруг липкую, черную жидкость, и тварь рухнула на землю, наконец затихнув.

Оба стояли, тяжело дыша, в гробовой тишине грота, нарушаемой лишь их собственными сердцами, стучавшими в унисон, и тихим шипением фонарей. Остальные члены отряда, услышав затихшие звуки битвы, осторожно вошли в грот и замерли у входа, в ужасе взирая на искалеченное, нечестивое тело и на своих командиров, застывших над ним. В их широко раскрытых глазах читался немой вопрос, смешанный с животным страхом.

– Что… что это было, Харган? – выдохнул Кедрик, с ужасом глядя на неподвижное, жуткое тело. – Что это, во имя всех кузниц?!

– Тень, юноша, – мрачно, устало, с бесконечной скорбью в голосе ответил старик, опираясь на окровавленную кирку. – Я слышал сказки у костра, от старых, старых рудокопов, которые слышали их от своих дедов. Говорили, что из Великого Разлома, что проходит глубоко под нами, выползает нечто. Не тварь, не зверь. Нечто. Оно может овладевать слабыми умами, мертвыми телами, делать из живых и мертвых машин для своих непонятных, чудовищных целей. Они не чувствуют боли, сынок. Не знают страха. Не знают усталости. Мы должны уходить. Сейчас же. Пока не поздно. И молотом здесь не поможешь. Нужен огонь. Много огня. Очищающее пламя.

Они бросились назад, к выходу из грота. Но было поздно. Слишком поздно.

Из всех боковых туннелей, из каждой трещины в скале, из-за каждой каменной опоры, из самых теней начали появляться они. Такие же куклы-рудокопы. Десятки. Сотни. Они выходили молча, беззвучно, сплошной, медленно наступающей, неумолимой стеной, сжимая в руках обломки камней, ржавые кирки, свои собственные оторванные кости, куски арматуры. Их пустые, молочные глаза были устремлены на живых, полные безразличного, абсолютного зла. Впереди них плыл тот самый сладковато-гнилостный запах, смешанный теперь с запахом разложения.

Отряд оказался в плотном окружении в главной галерее. Сзади был вход в грот, справа и слева – тупиковые ответвления, а впереди, перекрывая путь к отступлению, – нескончаемая, молчаливая стена мертвецов.

– В круг! Щиты сомкнуть! Приготовить молоты и кирки! – скомандовал Кедрик, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал внезапно твердо, властно и по-отцовски громко.

Воины, поборов животный, парализующий ужас сомкнули ряды, выставив вперед тяжелые щиты и боевые молоты. Рудокопы встали за ними, сжимая дрожащими руками свои кирки и кувалды как оружие последнего шанса.

Началась безмолвная, кошмарная, сюрреалистичная бойня. Молоты и топоры клановых воинов крушили тела противников, кости хрустели, конечности отлетали, черная, вонючая кровь брызгала на стены и лица. Но твари, не чувствуя боли, не издавая ни звука, ни крика, ни стона, шли вперед, хватая живых за руки, за ноги, впиваясь зубами в доспехи, заливая все вокруг липкой, отвратительной жижей. Один за другим храбрые воины падали, сраженные десятками мелких ран, задавленные массой тел, их отчаянные крики и проклятия быстро затихали, подавленные этой бездушной массой, и через мгновение они поднимались уже с пустыми, молочными глазами, чтобы присоединиться к вражеским рядам и обернуть свое оружие против вчерашних братьев.

Кедрик бился как одержимый, как загнанный в угол зверь. Его «Громогнев» крушил все на своем пути, размазывая по стенам омерзительные тела, разбрасывая части тел. Но враги не кончались. Их было настоящее море, поднимающееся из самых глубин.

– Мы не прорвемся, лорд Кедрик! – крикнул Харган, отбиваясь рядом с ним своей испытанной киркой, уже залитой кровью и черной слизью. – Их слишком много! Они нас просто задавят числом! Как лавина! Надо отступать к гроту, попробовать завалить вход!

И тогда, в самый пик этого ада, Кедрик увидел Его. В конце главной галереи, в окружении своих ужасных, безликих слуг, стоял Он. Источник зла. Командир этих мертвых душ. Сердце тьмы в этом подземном царстве. Лордор.

Он был высоким, невероятно худым, неестественно длинным, облаченным в черные, словно живые, переливающиеся синевой и фиолетовым доспехи, которые, казалось, не отражали, а впитывали в себя весь и без того скудный свет, поглощали его. Его лицо скрывал идеально гладкий шлем без каких-либо прорезей или украшений, отполированный, как черный алмаз, и холодный, как космический вакуум. В длинных, тонких, почти скелетообразных руках он держал копье. Оно было выковано не из металла, а из чистой, плотной, пульсирующей тьмы, из самой сути ночи, из анти-материи; от него слезился глаз, сжималось сердце, разум цепенел от невыразимого ужаса, а душа кричала в немом ужасе. Это было Черное Копье Лордора. Орудие конца.

Их взгляды встретились. Вернее, Кедрик почувствовал на себе всепоглощающее внимание этого существа, тяжелое, как горная порода, и холодное, как лед в самых глубоких шахтах. Он почувствовал его разум. Холодный, безжалостный, древний, нечеловеческий интеллект. Бездонный, всепоглощающий голод. И… любопытство. Холодное, научное, отстраненное любопытство, с каким ребенок-садист разглядывает муравьев, которых он медленно сжигает увеличительным стеклом.

Лордор поднял руку в черной, идеально облегающей перчатке, и его армия замерла в мгновение ока, застыв в неестественных, замерших позах, как игрушки, у которых вынули батарейки. Он сделал шаг вперед, скользя, а не идя, не касаясь ногами пола, и его голос прозвучал прямо в сознании Кедрика, тихий, ясный, металлический и абсолютно бездушный, как звон разбитого хрустального стекла:

«Сильный. Волевой. Неожиданно находчивый в бою. Но полный сомнений и внутренних конфликтов. Раздираемый противоречиями. Ты ищешь силу не там, где она лежит, дитя камня и огня. Твой отец слеп, как и все его поколение. Они поклоняются старому металлу, старой морали, тогда как мир изменился, перевернулся с ног на голову. Я могу дать тебе то, чего ты так жаждешь всем своим существом. Не грубую силу молота. Не слепое повиновение традиции. Знание. Понимание истинного устройства мира, скрытого за пеленой реальности. Силу, чтобы изменить этот жалкий, умирающий мир, вырвать его из лап слепого рока и хаоса».

– Никогда! – крикнул Кедрик, сжимая рукоять молота до хруста костяшек, пытаясь вытеснить этот чужой, мерзкий голос из своей головы. – Я не предам свой народ! Я не стану твоим рабом, твоей марионеткой!

«Предать? Я предлагаю тебе спасти. Возвыситься. Посмотри на них. На этих букашек».

Мысленным повелением Лордор заставил одного из только что павших воинов клана, уже поднявшегося с пустыми глазами и окровавленным топором в руках, поднести лезвие этого топора к горлу его же еще живого, раненого, стонущего товарища.

«Они умрут. Все до единого. Медленно и мучительно. Или станут частью чего-то большего, чего-то вечного. Совершенной Системы. Абсолютного Порядка. Без боли, без страха, без этой утомительной, раздирающей тебя на части свободы выбора. Твой выбор, наследник Брайдона. Присоединиться ко мне. Добровольно. Получить силу спасти тех, кого ты любишь – или тех, кого считаешь нужным спасти, – навести тот самый порядок, о котором ты тайно мечтаешь… или умереть в ничтожестве, как и они, и встать в их ряды по моей воле, а не по своей, став еще одним винтиком в моей машине».

Кедрик оглядел поле боя, это побоище, это месиво из плоти, металла и тьмы. Его отряд таял на глазах, как снег в кузнечном горне. Харган, старый, верный Харган, который учил его различать породы руды, отчаянно отбивался от троих таких же бывших рудокопов, но силы его были на исходе, он был весь в крови, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Кедрик видел животный, панический страх в глазах своих еще живых людей. Полную, абсолютную безысходность. И он видел пустоту, холодный, безразличный ужас в глазах тех, кто уже пал и встал снова.

Голос в его голове звучал так убедительно, так логично, так соблазнительно. Он говорил то, о чем Кедрик тайно, в самых потаенных уголках своей души, мечтал все эти годы: о силе сломать закостенелый, глупый, консервативный уклад, о знании, которое не прячут в пыльных башнях и архивах, о порядке, строгом и бездушном, который придет на смену хаосу и страданиям. Это был прямой, короткий путь к тому, чего он всегда хотел. Цена? Всего лишь его душа. Его человечность. Его свобода воли. Но разве то, что он имел сейчас, было свободой? Или это была лишь иллюзия, клетка, построенная его отцом и традициями?

– Что… что я должен сделать? – прошептал он, и его голос сорвался на шепот. Ноги его подкосились от ужаса перед собственной слабостью, перед легкостью, с какой он готов был предать все, во что верил, ради призрачного шанса на власть и знание.

«Просто… прими мой дар. Докажи свою готовность служить более высокой цели. Протяни руку».

Лордор метнул свое черное копье. Оно просвистело над головами замерших бойцов, не задев никого, и вонзилось в камень у самых ног Кедрика с тихим, шипящим звуком, словно раскаленный металл опустили в ледяную воду. Оружие было сделано не из вещества этого мира, а из сгустка абсолютной тени, из анти-света, из самой пустоты между мирами. Оно пульсировало холодной, мертвой, отталкивающей энергией, и вокруг него воздух мерцал, искажался и рвался, как ткань.

«Возьми его. Возьми, и знание вселенной будет твоим. Власть над самой материей, над жизнью и смертью. Ты станешь моим первым и самым верным учеником в этом мире. Моей правой рукой. Архитектором нового порядка. Тем, кто принесет истинный мир этому хаотичному миру».

Кедрик посмотрел на гибнущих товарищей. На Харгана, который вот-вот должен был пасть под ударами тех, кого он когда-то называл друзьями. Затем на копье. Искушение было слишком велико, слишком сладко, слишком всепоглощающе. Это был шанс. Единственный шанс не просто выжить, а получить все, чего он всегда желал. Слова отца «докажи, что в тебе есть не только ветер» зазвучали в его уме злой, горькой насмешкой. Вот он, способ доказать. Не отцу. Себе. Всему миру.

С дрожащей, предательской рукой, против воли своего кричащего, умирающего от страха разума, он протянул пальцы к холодному, пульсирующему, невещественному древку.

Его пальцы почти коснулись поверхности чистой тьмы. В последний миг инстинкт самосохранения, отчаянный, хриплый крик Харгана: «Нет, мальчик, нет! Опомнись!» и образ сурового, разочарованного, но живого лица отца слились в единый, запоздалый, слабый порыв, и он попытался отдернуть руку. Но было поздно. Его воля была сломлена. Любопытство, отчаяние и жажда власти оказались сильнее.

Едва кончики его пальцев скользнули по поверхности чистой тьмы, как по его правой руке от запястья до локтя пробежала волна леденящего, прожигающего до костей, живительного огня. Он вскрикнул от нечеловеческой, душераздирающей боли и отшатнулся, судорожно сжимая предплечье. Сквозь материал рукава проступил и стал ярко виден черный, причудливый, уродливо-прекрасный узор. Он напоминал сплетение треснувшего кристалла и застывшей молнии, сложный кельтский узор, выжженный каленым железом прямо на плоти. Она пульсировала тем же мертвенным, синевато-фиолетовым светом, что и само Копье, и жгла изнутри, вливая в его жилы ледяной яд чужой воли, чужого сознания, чужой, непостижимой цели.

Голос Лордора в его голове прозвучал удовлетворенно, почти ласково, как голос учителя, довольного успехами ученика:

«Метка принята. Связь установлена. Канал открыт. Начало положено. Теперь ты мой, носитель печати. Рано или поздно ты придешь и возьмешь то, что тебе предложено. Добровольно. Ибо ты увидишь истину, скрытую от других. И ты поймешь, что иного пути нет».

Кедрик в ужасе, в отчаянии, в леденящем стыде смотрел на свое предплечье, на это клеймо предательства, боли и вечного проклятия. Он чувствовал, как что-то чужое, холодное, чудовищное и невероятно древнее устроилось в уголке его разума, наблюдая, оценивая, ожидая.


Глава Четвертая: Песнь Сирен и Шепот Бездны

Этерия погружалась в сумерки с такой зловещей, неестественной стремительностью, что даже самые пессимистичные Летописцы, дни и ночи напролет изучавшие астрономические свитки и предсказания о Конце Времен, в своих самых мрачных прогнозах не предвидели столь скорого и необратимого угасания. Багровый, болезненный свет Арк-Элиона, более похожий на зарево далекого, вечно пылающего пожара, чем на животворящее сияние солнца, едва пробивался сквозь удушливую, ядовитую пелену вулканического пепла, поднятого пробудившимися огнедышащими горами, и космической пыли, осевшей на планету после недавних катаклизмов, сотрясших самые основы мироздания. Воздух стал густым, как сироп, тяжелым для дыхания и горьким на вкус, от него першило в горле и слезились глаза. В этом сгущающемся, почти осязаемом полумраке, где день уже почти не отличался от ночи, а серые сумерки стали вечным состоянием мира, тени обретали жизнь, становясь гуще, плотнее и зловещее, а древние, забытые, допотопные страхи выползали из самых потаенных, заброшенных уголков мира, почуяв свою скорую и окончательную победу.

Элвин, все еще слабый от остатков адского яда тварей, который, словно ледяная, разумная зараза, пульсировал в его ране, пытаясь добраться до самого сердца, сидел в седле Громобоя, прижавшись спиной к Айлии. Его собственная сила, сила лайкана, казалась ему иссякшей, выпитой, высосанной той мерзкой тенью, и он целиком и полностью полагался на волю, умение и магию своей спутницы. Девушка-полуэльфийка вела шестиногого механического шагохода с невероятной, почти сверхъестественной ловкостью и грацией, объезжая зияющие, дымящиеся трещины в земле, похожие на свежие шрамы на лице планеты, и поваленные, почерневшие, словно обугленные, скелеты деревьев, словно ее глаза, цвета весенней листвы, видели в этой всепоглощающей, почти абсолютной тьме совершенно ясно, различая малейшие оттенки серого, движения теней и саму текстуру надвигающейся гибели.

– Мы должны добраться до Перевала Слез до наступления настоящей, беспросветной ночи, – сказала она, не оборачиваясь, ее голос был ровным и спокоен, идеально контролируемым, но Элвин, прижавшись к ней, чувствовал тонкое, как натянутая струна, напряжение в ее плечах и спине, выдававшее огромную внутреннюю концентрацию. – Там, у самого подножия Молочных Скал, на древней заставе времен Первого объединения, нас будет ждать стражник Белой Башни. Эта местность… давно уже небезопасна. Даже для подготовленных патрулей Башни. Здесь терялись целые отряды.

– Эти твари… они уже повсюду? – спросил Элвин, его голос прозвучал хрипло, не смело и потерянно, как голос ребенка в темной комнате. Он вцепился в холодные металлические выступы седла, стараясь не смотреть на мерцающие, шевелящиеся, живые тени в глубине леса, на те места, где стволы деревьев сплетались в непроглядную, враждебную стену, полную неведомых, шепчущих угроз.

– Не совсем, – ответила Айлия, ее изумрудный взгляд непрестанно сканировал окрестности, отмечая каждую сломанную ветку, каждую неестественную впадину на земле, каждый камень, сдвинутый с места. – Они пока концентрируются вокруг источников древней силы, вокруг разломов реальности, словно мухи на кровоточащую рану. Но их паутина раскидывается все шире с каждым часом, их тропы прорезают землю все глубже. Они чуют… грядущие великие перемены. Ощущают приближение своего часа. Как стервятники чуют раненого зверя за много лиг. И спешат урвать свою долю до того, как пиршество закончится и тушу растащат более крупные хищники.

Она внезапно замолчала, замерши, и ее остроконечные уши слегка дрогнули, повернувшись подобно локаторам, улавливая звук, недоступный затупленному человеческому слуху.

– Слышишь?

Элвин напряг свой слух, и, хотя дар морского народа обострял его чувства, делая их в тысячу раз восприимчивее, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы выделить этот звук из общего хаоса звуков умирающего мира. Сквозь завывающий, тоскливый свист ветра, гулявшего среди голых, мертвых ветвей, и монотонный, убаюкивающий скрежет камней под мощными, неутомимыми ногами Громобоя доносился едва уловимый, мелодичный, призрачный и неестественно прекрасный звук. Словно кто-то пел на незнакомом, древнем и до слез прекрасном языке, языке забытых богов и утраченного рая. Пение было божественно красивым, завораживающим, гипнотическим, пением ангелов, сошедших с небес, но в самой его глубине, в самом его подтексте, таилась леденящая душу, бесконечная тоска, пустота и голод, голод, который не утолить ничем.

– Что это? – прошептал он, и его собственный голос показался ему грубым, уродливым и неуклюжим после той небесной, чистой музыки.

– Сирены Опустевших Озер, – мрачно, без тени сомнения или страха, но с глубокой печалью сказала Айлия, резко сворачивая с едва заметной, заросшей тропы в сторону, уводя Громобоя в самую густую чащу, подальше от источника звука. – Когда-то, в эпоху Рассвета, до Великого Схлопывания, они были нашими верными союзницами, прекрасными, невесомыми духами воды и воздуха, дочерями утренних туманов и лунного света, хранительницами тихих заводи и лесных родников. Их песни лечили раны души, а их смех мог развеять любую печаль. Но Великое Схлопывание, а затем и Тихая Чума, что пришла с кораблями извне, исказили их, извратили саму их суть, вывернули наизнанку, как перчатку. Теперь их песня не предвещает ничего доброго. Она заманивает потерянных, отчаявшихся путников в топи и трясины, на дно черных озер, чтобы забрать их жизненную силу, их тепло, их самые светлые воспоминания и ненадолго, на одно лишь мгновение, отогнать собственный внутренний холод, холод вечного забвения и одиночества.

Пение становилось громче, обволакивающим, оно витало в самом воздухе, пропитывало его, проникало в разум напрямую, минуя уши, обращаясь к самым потаенным желаниям и страхам. Элвину вдруг страстно, до боли в груди, до спазмов в животе, захотелось свернуть к нему, найти источник этой божественной, неземной музыки, увидеть тех, кто ее издает, отдать им все, что у него есть, всю свою жизнь, всю свою душу, лишь бы услышать ее еще немного, еще чуть-чуть. Его тело само, помимо его воли, движимое древним инстинктом, непроизвольно наклонилось, его нога сама по себе толкнула в бок Громобоя, пытаясь заставить механического коня свернуть с пути и понестись навстречу собственной гибели.

– Нет! – резко, почти по-командирски, с железной волей в голосе сказала Айлия, ее сильная, цепкая рука легла на его ногу, отводя ее, и ее прикосновение было обжигающе горячим, словно она прикоснулась к раскаленному докрасна металлу, и на мгновение Элвину показалось, что он почувствовал исходящее от нее тепло живой магии. – Их чары сильны, они говорят напрямую с душой, минуя разум, играют на струнах самых темных желаний! Не слушай! Заткни уши! Доверься Громобою! Он сделан из металла, у него нет души, нет сердца, на которые они могли бы повлиять! Он – наша лучшая защита здесь!

Она что-то пропела на своем языке, языке Ва’лар, слова которого звучали как звон хрустальных колокольчиков и шелест листьев одновременно, и светящиеся руны, выгравированные на шее механического коня, вспыхнули ярким, голубоватым, холодным светом, образовав вокруг него слабый защитный барьер. Шагаход заурчал, качнул своей металлической головой, словно отряхиваясь от наваждения, и уверенно, с удвоенной скоростью пошел вперед, абсолютно игнорируя зовущую, сводящую с ума мелодию, его сенсоры горели ровным синим цветом, не реагируя на психическую атаку.

Но твари, преследовавшие их по пятам, эти бездушные порождения тьмы, не были защищены ни магией, ни железной волей. Из леса позади них донесся тот самый ненавистный скрежет, но теперь в нем слышались растерянность, страх, болезненное смятение и даже какая-то жалкая, животная тоска. Слепые, бездушные охотники тоже попали под чары Сирен, их примитивные, чуждые разумы не могли противостоять древней, утонченной магии, предназначенной для более сложных душ.

Пение Сирен внезапно оборвалось на самой высокой ноте, сменившись пронзительными, победными, ликующими и одновременно жадными криками и звуками жестокой, безмолвной борьбы – всплесками черной воды, хрустом ломающихся хитиновых конечностей, жадными, чавкающими всхлипами и тихими, тонущими всхлипами. Элвин содрогнулся, с ужасом представляя, как темные создания один за другим срываются в черную, бездонную воду трясины, а их искаженная, уродливая сущность поглощается древними, озлобленными, жаждущими тепла духами.

– Мы использовали их как живой щит, – с горечью и отвращением к самой себе произнесла Айлия, и ее плечи поникли под тяжестью этого выбора. – Мир становится все темнее и циничнее, и нам приходится играть силами зла друг против друга, становиться такими же жестокими и расчетливыми, как они. Ради выживания. Ради сомнительной, туманной надежды на то, что наш грех когда-нибудь будет искуплен.

Они ехали дальше в тягостном, гнетущем молчании, каждый погруженный в свои мрачные, невеселые мысли. Холод, исходящий не от воздуха, а от самой искажающейся реальности, проникал все глубже под кожу, в кости, в самое нутро, и Элвин заметил, что его дыхание стало клубиться густым, белым паром, словно вокруг был лютый, сорокаградусный мороз, хотя на самом деле температура почти не изменилась, было просто холодно от безысходности. Айлия, не говоря ни слова, разжала пряжку на своем поясе, и из маленького, расшитого серебром мешочка в ее ладонь выкатился небольшой, но ярко светящийся кристалл теплого, медового, солнечного оттенка и передала ему.

– Держи. Прижми к груди. К самому сердцу. Это Солнечный Осколок, одно из немногих сокровищ, последние осколки истинного света, что удалось спасти и сохранить при падении Солнечных Городов на заре эры Сумерек. Он ненадолго отгонит тьму… и то, что за ней прячется, что шепчет на ухо. Но береги его. Их осталось совсем немного.

Внезапно Громобой снова замер, издав низкий, предупреждающий, почти что испуганный гул, и встал как вкопанный, упересь всеми шестью конечностями в землю, отказываясь идти дальше. Они выехали на открытый, каменистый, безжизненный берег огромного, мертвого озера, раскинувшегося перед ними, как черное, бездонное, безразличное зеркало, в котором не отражалось ничего из этого мира. Вода в нем была абсолютно черной, густой и неподвижной, как отполированное обсидиановое стекло, в ней не отражалось ни угасающее солнце, ни свинцовые тучи, ни они сами – лишь пустота. Посреди озера, словно палец мертвеца, указывающий в небо, возвышался одинокий скалистый остров с почерневшими, разваливающимися руинами какой-то древней, циклопической башни, о которой не рассказывали ни в одних летописях, башни, построенной не людьми и не эльфами, а кем-то другим, забытым.

И на самом берегу, спиной к ним, сидела неподвижная, как изваяние, фигура в развевающемся сером, походном плаще. Она смотрела на черную, безжизненную воду, словно вглядываясь в самые ее глубины, пытаясь разгадать ее мрачные тайны. Рядом с ней, столь же неподвижно и величественно, стоял белоснежный конь невероятной красоты, чья идеальная шерсть казалась единственным ярким, живым пятном в этом море тьмы и отчаяния.

Айлия мгновенно, со змеиной быстротой и точностью, натянула тетиву своего перламутрового лука, но через мгновение медленно опустила его, всмотревшись в спину незнакомца, в его осанку, в линию плеч.

– Стражник? – громко, звенящим, чистым голосом крикнула она, и ее слова упали в зловещей, давящей тишине этого места, как камни в черную, бездонную воду, не оставив после себя ни крупинки.

Фигура обернулась без спешки, плавно, словно пробуждаясь от долгого, векового сна или прерывая глубокое размышление. Это был высокий, худощавый, но крепко сбитый человек в походных, практичных, видавших виды доспехах цвета тусклой, старинной бронзы, с лицом, изможденным не годами, а непосильным грузом бесчисленных знаний, утрат и непомерной ответственности. Это был летописец, ученый, хранитель мудрости, но в его позе, во взгляде холодных, пронзительных, всевидящих глаз горел неугасимый огонь воина, человека действия, видавшего виды и не понаслышке знавшего цену жизни и смерти.

– Айлия, дочь Лунариэль, – произнес он, и его голос был низким, глухим, безмерно усталым, но в нем чувствовалась стальная, несгибаемая воля, воля, способная сдвинуть горы. – Я ждал тебя. Хотя и надеялся, что твое путешествие займет больше времени, даст нам фору. Но ты, как и твоя мать, всегда отличалась поспешностью и безрассудной храбростью. И, как вижу, привела с собой… изрядный, просто-таки королевский хвост.

Он сделал легкое, почти небрежное движение рукой в направлении озера, и в этом жесте была вся его суть – сдержанная сила и презрение к опасности. И тогда они увидели. В черной, зеркальной, неестественно спокойной воде что-то зашевелилось. Бледные, слепые, безликие маски с оскаленными, безгубыми ртами всплывали на поверхность, задерживались на мгновение, словно вдыхая воздух, пробуя его на вкус, и снова уходили под воду, оставляя после себя медленно расходящиеся, жирные круги. Это была не просто группа тварей. Это была целая колония, целый подводный рой, муравейник, и они массово, десятками, сотнями, переплывали озеро, направляясь прямо к ним, к источнику свежей, мощной жизни, который они чуяли в Элвине, в его уникальной крови.

– Ормэйн… – прошептала Айлия с благоговейным ужасом и невероятным облегчением одновременно. – Верховный Летописец? Вы сами пришли? Но почему? Башня… она осталась без своего главного стража?

– Когда мир рушится у тебя на глазах, рассыпаясь в прах, нельзя вечно сидеть в башне, уткнувшись в пыльные свитки, как крот в свою нору, – старый воин-ученый поднялся во весь свой рост, и в его руке вспыхнул простой, но мощный посох из темного дерева, увенчанный пульсирующим, живым, голубым кристаллом, свет которого был ярок и чист, он заставлял тварей на мгновение замирать и отползать назад, шипя от боли.

– Тем более, когда речь идет о последней, чистой крови древнего Морского Народа. Они чуют его в тысячу раз сильнее, чем нас, сухопутных крыс, пахнущих пылью и чернилами. Эта вода… – он ткнул посохом в сторону озера, и кристалл вспыхнул ярче, – она не простая. Она – слеза мира, пролитая в день Великого Схлопывания. Она ведет прямиком в подземные туннели, в самые глубинные, не нанесенные ни на одну карту разломы, что соединяются с их главным логовом, с тем местом, откуда они выползают, как тараканы из-под плиты, когда наступает их час.

Твари, оправившись от первого шока, перестали обращать внимание на слепящий свет кристалла. Они начали вылезать на берег, выбираться из черной воды. Их щупальцеобразные, костлявые конечности впивались в скользкие камни, их тела, мокрые, блестящие и отвратительные, издавали противный, хлюпающий звук. Их были десятки. Сотни. И из воды появлялись все новые и новые, без конца, словно озеро было бездонным колодцем, из которого их извергала сама преисподняя.

– Что нам делать? – почти крикнул Элвин, чувствуя, как знакомая ярость Лайкана снова поднимается в нем, смешиваясь с леденящим страхом, беспомощностью и отчаянием.

Ормэйн повернулся к нему, и его взгляд был пронзительным, всевидящим, словно он видел насквозь не только плоть, но и самую душу юноши, все его страхи, сомнения и тот спящий потенциал, о котором сам Элвин даже не подозревал.

– Ты, юноша, должен научиться слушать. Не только воду. Но и кровь в своих собственных жилах. Твой дар – не просто чувствовать стихию, как обычный рулевой чувствует ветер. Но и командовать ей, быть ее повелителем, ее голосом! Они – порождения чистой тьмы, искаженная, изнасилованная, извращенная жизнь! Разрушители! А ты несешь в себе чистейшую, первозданную, животворящую силу самого Океана! Ту самую силу, что рождает ураганы и усмиряет штормы, что дает жизнь и забирает ее! Попробуй! Прикажи им! Отверни их! Отбрось! Как волна отворачивается от скалы!

– Я… я не знаю, как! – растерялся Элвин, чувствуя на себе тяжесть ожидания обоих спутников, тяжесть всей ситуации, давящую на плечи, как горная порода. – Я никогда не делал ничего подобного! Я просто… слышал шепот воды!

– Тогда научись! Прямо сейчас! Или мы все умрем здесь, и твои кости станут частью этого берега! – скомандовал Ормэйн, и его голос гремел, не терпя возражений, голос человека, привыкшего повелевать судьбами и армиями. – Закрой глаза! Отбрось страх! Он для них – сладчайший нектар! Представь себе не тихую, спокойную воду своих снов! Представь себе грохот прибоя, бьющего о скалы твоего дома! Крик чаек, рвущийся сквозь шум шторма! Ярость девятибального шторма, что сносит целые города! Впусти это в себя! И заставь их услышать это! Не ушами, а самой их уродливой, искаженной сутью! Пусть этот звук разорвет их изнутри!