Мария Озера
Затемнённый

Глава 1

Склад стоял на окраине города, где никто не думал, что могут происходить непривычные обществу вещи. Заброшенный ангар, бетонные стены, щели вместо окон – разве здесь может жить Бог? Запах сырости, гари и чего-то сладкого, слишком сладкого, чтобы быть чем-то божественным.

Группа шла тихо, как охотники: пятеро в броне, масках, автоматы наготове и глаза, что, казалось, разрезали ночь. С одной стороны можно подумать, что они нарушители, вторгаются на священные земли, мешают познавать истину, но с другой стороны – эти земли уже пропитаны безумием, и если сейчас не войти, то утром тут найдут только трупы, аккуратно уложенные лицом к восходу.

И никто не узнает, зачем они умерли, кому молились, почему улыбались, когда перерезали себе горло.

Поэтому пятеро шли как те, кто знает цену, как человеческой жизни, так и человеческой глупости.

Первым шел Штольц, Вольфган Штольц. Опытный боец, в движениях которого не было героизма, только холодный расчет и годы, многие годы практики. Хищная осторожность автоматически просыпалась в нём, когда запах крови становился слишком густым, словно он чувствовал намерения, а не просто предполагал.

Его шаги были тяжёлыми, уверенными, но без лишнего шума. У входа в ангар он поднял руку, остальные моментально замерли. Тонкий, едва слышный гул тянулся изнутри.

Голоса.

Кто-то пел, кто-то, казалось, завывал, а кто-то и вовсе не знал текста и не представлял, о чем поет.

Затем тишина и снова голоса.

Гельднер наклонился ближе:

– Слышь, Волк… это они молятся?

– Не похоже, – ответил Штольц. – Они что-то считают.

И правда. Ритмичный, одинаковый, холодный, как обратный отсчет перед подрывом.

5…

4…

3…

Вольф рыкнул:

– Вперед! Сейчас!

Дверь поддалась под удар сразу, будто её никто не закрывал. Будто ждали. Но кого? Вряд ли группу вооруженных до зубов мужчин, которые явно не в восторге от происходящего.

Последние цифры сектанты так и не договорили, Штольц прыгнул вперед с помоста, а остальные ворвались следом, рассыпаясь веером, как заучено годами: двое направо, двое налево, Волк – напролом через центр. Секта замерла лишь на секунду, словно увидела призрака.

Потом хаос разорвал помещение.

Кто-то успел рвануть нож к своему горлу. Кто-то кинулся к ближайшему бойцу, умоляя его добить. Одна женщина смеялась, когда ломала себе пальцы о бетон, видимо думая, что каждый хруст приближал её к божеству.

И Штольц понял, что эти люди не просто хотели умереть – они стремились стать жертвой, и чем чудовищней смерть, тем «чище» дар.

Одним быстрым движением он выбил прикладом нож из рук фанатика, тот сразу же упал на колени и принялся биться головой о бетонный пол.

Кальтенбах заорал:

– Они, блядь, ёбнутые!

– Оставь, – снова рыкнул Волк, сбивая сектанта, что полез на возвышение, чтобы спрыгнуть с него лицом вниз. – Нам нужны те трое живых. Остальных – к полу, чтобы не успели закончить начатое.

Штольц дышал тяжело, но не от нагрузки, не от нервов, а от запаха, что распространялся по всему ангару, будто кто-то плеснул горячую кровь прямо в лицо.

Но он привык. Он давно стал существом, которого такими запахами не удивишь – ни кровь, ни смерть, ни запах человеческой плоти уже не цепляли его по-настоящему.

Только этот запах… он был другой. Сладковатый, вязкий, что-то невидимое с силой тянуло за нервы, пытаясь пробраться под кожу.

Кто-то тянется к нему.

Кто-то зовёт.

Вольф встряхнул головой, как стряхивают липкие паутинки и рванул вперед.

Кальтенбах пнул одного из фанатиков так, что тот отлетел на метр и впечатался в стойку со свечами.

– Да нахера они себе глаза-то выкололи?! – орёт Кальтенбах. – Ты это видел?!

– Видел, – Волк перехватил за волосы девушку, которая пыталась свернуть себе шею руками.

– Да блядь, я уже второй раз за ночь хочу уволиться! – Кальтенбах отмахнулся от мужика, который пытался перегрызть ему бронепластину на плече. – Эти пизданутые хуже зомби!

– Зомби хотя бы хотели нас съесть, а мы тут, блядь, спасаем от смерти, – пробурчал Штольц, заламывая очередному фанатику локоть так, что тот рухнул, захлёбываясь собственными воплями.

Сектанты продолжали ломать себя, рвать, царапать, пытаться умереть всеми возможными способами. Их тела были как пустые оболочки – в глазах ни страха, ни боли, ни сомнений.

Вирнер, задыхаясь, крикнул:

– Волк! Один из «трёх» убежал!

– Не убежал.

Штольц ткнул пальцем в дальний угол, там стоял парень лет двадцати пяти, босой, в белой рубахе, пропитанной кровью, на удивление всех бойцов, он не пытался себя убить. Не дрожал. Не кричал.

Он смотрел.

Прямо на Волка.

В ожидании.

Вот тогда Штольц и понял: запах, что резал сознание шёл от него, но не от его крови, а от чего-то, что коснулось его, как эхо чужой воли.

– Этот живым нужен, – рявкнул Волк. – Любой ценой.

Гельднер зло усмехнулся:

– Та ну, блядь, наконец-то хоть один не орёт. Щас повяжем.

Но стоило им шагнуть, парень заговорил тихо, спокойно, без единой судороги:

– Она идёт.

– Кто идёт? – отрезал Штольц, вскидывая руку, вынуждая товарищей остановиться.

Парень улыбнулся спокойной, почти детской улыбкой.

– Та, кто дала нам свет. Мать Сияния идёт. Мы – её дорога. Каждая смерть – шаг к ней.

Он поднял руку – на ладони свежий выжженный круг с двенадцатью лучами.

– И она ищет тебя. Она зовёт тебя.

Эти слова ударили в виски, как перегрузка, как вспышка, как старое воспоминание, которого нет и не должно быть.

Волк скрипнул зубами, отгоняя наваждение, холод пронесся по позвоночнику ледяным гвоздем.

Он не знал никакой «Матери Сияния». Не знал никого, кто мог бы его звать таким изощренным способом, но… это мимолётное, липкое касание сознания…оно было.

И он отмахнулся от него только наполовину, как от назойливой мухи, а муха оказалась пульсирующей сетью, которая пытается проникнуть глубже.

Штольц шагнул к парню.

– Слушай сюда, пряник, – голос его был низким, ледяным. – Если твоя «мать» хочет меня найти – пусть сама приходит. А ты сейчас поедешь с нами живой, понял?

Парень улыбнулся шире, безумней. Его глаза расширились, он не смотрел на Штольца, он смотрел сквозь него, в никуда, но видел всё равно больше остальных.

– Она уже здесь.

В ангаре погас свет. Все звуки стихли. Даже сверчков и цикад за стенами не было слышно, будто кто-то сорвал рубильник реальности и погрузил в беспроглядную тьму.

Затем снова это прикосновение. Мягкое, холодное. Только Штольц ощутил его не кожей, а разумом, словно руками залезли в ящик с папками и перебирают каждую, чтобы найти что-то конкретное…

Грязь.

Сырая французская земля, липкая, тёмная, вонючая. Стон раненого справа. Чужой крик слева.

И он – Вольфган Штольц, младший обер-офицер немецкой армии посреди ноября 1918 года, всего каких-то тридцать два года от роду, но уставший до хруста в костях. Трое французов идут на него с штыками – один слева, два прямо. Он уже ранен, кровь заливает глаз, винтовка тяжелеет, сил не остается, ведь он только что положил двоих в рукопашную, до этого еще столько же.

Но он всё равно идёт вперёд.

– Scheiße…– прошипел он, стиснув зубы. Дерьмо.

Вольфган уже не нападал первым. Он скользил взглядом по фигурам врагов, ощущая, как каждая мышца тянется к действию, как старые травмы и новая усталость грызли тело изнутри. Он ждал момента – мгновения, когда один из противников ошибётся, выставит шею, откроет грудь – и тогда нож, его единственный союзник сейчас, сделает дело.

Первый солдат рванулся вперёд, и обер-офицер мгновенно наклонился, уворачиваясь, его движение было почти инстинктом, и нож вонзился точно в горло, блестящее лезвие прорезало жизнь, горячая кровь залепила ладонь. Второй, чуть проворнее, успел подскочить сбоку, и Волк почувствовал удар в спину, земля сорвалась из-под ног, грязь шлёпнулась на лицо, стучала по зубам. Он упал на колени, руки впились в холодную землю, вдыхая глинистый запах войны.

Третий уже поднял винтовку, прицелился, и время будто замедлилось.

Боль, разрезающая тебя напополам, лишающая шанса на жизнь. Воздух дерётся за место в лёгких. Мир сужается до точки. Сердце бьётся – один удар, второй… и всё.

Он слышит собственную кровь, текущую по шее. Слышит, как третий француз выдыхает после выстрела. Слышит, как грязь под ним хлюпает, словно затягивая.

– Вольфган…– голос ласкает слух, как до войны ласкал бы женский шёпот перед рассветом. —Ты держался дольше, чем любой смертный смог бы. Но этого мало.

Штольц пытается выдохнуть, но только выхватывает лишь дергающий хрип. Он не может пошевелиться, видимо, пуля задела нерв.

Онакасается его щёк холодными пальцами, как вода из горного источника, что сразу отрезвляет тебя, приводит в чувства.

– Я не позволю тебе умереть здесь, – шепчет голос. – Ты слишком упорно цепляешься за жизнь. Слишком яростно сражаешься.

Ушедшие от тела Вольфгана французы, думавшие, что тот мертв, внезапно обернулись. Один из них резко вздернул винтовку и направил прямиком в, оказавшуюся перед Вольфганом, девушку.

Она лениво обернулась, почувствовав направленное на себя дуло. Встретившись с ней глазами, француз неожиданно замер и упал, как марионетка с перерезанными нитями. Алая радужка, секунду назад голубых глаз превратила мозг солдата в кашу, лишив его воли к жизни. В этом последнем жесте и блеснула золотая брошка у нее на платье, напоминавшая солнце с двенадцатью лучами.

Оставшийся в живых француз, не теряя ни минуты, пустился прочь со всех ног, игнорируя втягивающую его сапоги грязь, и бросая товарища, заботясь о целостности своей жизни. Он не понял, что именнопроизошло, но он прочувствовал кожей, что, если он задержится здесь еще на мгновение, – будет лежать рядом.

Когда помех не осталось, дева снова посмотрела на Вольфгана.

– Дыши, воин. Я забираю тебя.

Губы её чуть тронула улыбка печальная, но прекрасная, почти святая.

– Ты станешь сильнее.

Она наклоняется ближе, так что её волосы касаются его лба, будто шёлк. Он попытался оттолкнуть её слабой рукой, да инстинкт солдата, последний рефлекс живого человека, но она только прошептала:

– Ergebe dich… ich gebe dir Leben zurück.

Подчинись… я верну тебе жизнь.

Её губы коснулись его шеи и мир порвался, как старая брезентовая палатка под шквалом.

Боль сменилась холодом.

Холод – тьмой.

Тьма – тягучим, липким светом, неясным и бесформенным.

Свет ударил по глазам, прожигая зрачки. Ангар тот же, но уже другой, как будто прошёл не миг, а целая вечность с отключения света.

Все тридцать сектантов стоят ровным строем с вытянутыми вперёд руками, протягивая их для наручников. Глаза пустые, а рты едва шепчут, складываясь в одно и то же слово:

– Матерь… сияния…

Кальтенбах сипло выдохнул:

– Что за херня… Волк, ты это видел?..

Но Волк услышал только далёкий звон в ушах. И будто шаги. Онабудто ходила по его черепу изнутри – лёгкие, уверенные, почти ласковые.

Ну конечно.

Кто же ещё.

Штольц рыкнул, встряхивая головой, как зверь, которого пытались взять на цепь.

– Вяжите их! – приказал он, голосом, от которого бетон бы треснул. – Живыми. Всех, блядь, живыми!

– Волк?.. – тихо спросил Хартман. – Ты… нормально?

Он даже не повернулся.

– Нормально я буду, когда пойму, кто лезет в мою ебучую голову.

И когда найду эту «матерь», – мысленно добавил он, смотря на парня-пророка, что стоял всё так же, улыбаясь.

– А если она правда пришла… – Штольц сделал шаг ближе, наклонился, его взгляд стал хищным, угрожающим. – То я ей горло перегрызу, если сунется.

Глава 2

Раздевалка встретила его запахом металла, моющих средств и усталых мужских тел. Штольц стянул бронежилет, кинул на скамью и начал было снимать перчатки, но замер.

На правой перчатке красовался длинный тонкий надрез. Почти ровный. Кто-то походу полоснул лезвием, а он даже не заметил. Аккуратно стянув её, он посмотрел на ладонь с разных сторон.

Перед глазами была чистая кожа. Ни царапины. Ни следа.

Даже того едва заметного розового шрама, что должен бы быть, если бы зажило слишком быстро.

Вздохнув, он провёл большим пальцем по линии, где должно было болеть, надавил, надеясь, что это вернёт воспоминания о произошедшем, но нет. Сука, как же он это ненавидел, это напоминание о том, что он давно не солдат из плоти и крови.

Вернее, из крови… но как будто не принадлежащей ему.

Он медленно прикрыл глаза и почувствовал жжение под рёбрами.

Голод.

Не человеческий, вроде «съел бы пять котлет», а глубокий, будто изнутри кто-то когтями проводит по желудку, по венам, по самим нервам. Голод, что делает зрение острее, слух – громче, мир – ярче, подключаясь к резервным силам ради охоты.

И это всё заставляет язык шершаво слушать каждый запах, особенно один – железный, горячий.

Кровь.

– Прекрасно, – зло выдохнул он себе под нос. – Ещё и это.

– Отлично поработали, завтра не опаздывай, – уходящий первым из раздевалки Тобиас Кальтенбах хлопнул его по плечу так, что у обычного человека точно бы хрустнула кость.

– Тебе врач нужен? – надев одну штанину джинс, пробурчал Бьорн Вирнер, уставившись на его руку. – У тебя перчатка разодрана, будто ты в мясорубку её сунул.

– Не ной, – отозвался Штольц, откидывая испорченную перчатку в корзину. – Просто порвалась.

– Ага, «просто», – фыркнул Эрих Гельднер, стоя у соседнего шкафчика и разминая спину. – Я видел, как по тебе этот хрен метнулся с самодельным клинком. Ты даже не дернулся, Волк. У нормального мужика был бы шов на полпредплечья.

Штольц бросил на него короткий, тяжёлый взгляд. Такой, от которого даже псы перестают лаять. Внимательность Гельднера всегда поражала Вольфа, даже пугала. Иногда ему казалось, что Эрих знает больше, чем говорит или пытается показать.

– Значит, я не нормальный мужик, – сухо бросил Штольц, намеренно отводя плечо в сторону, будто мог физически закрыться от темы.

Гельднер поднял руки в открытом жесте, почти примирительном, но в нём не было слабости:

– Да ради бога, я просто говорю, как есть.

– Как есть, – усмехнулся Кальтенбах, всё ещё топчась у дверей. – «Как есть» – это что Волк из титана сделан. Или вообще не человек.

– Заткнись, – сказал Штольц, без угрозы, но так, что оба умолкли.

Тишина повисла. Все понимали, что все на нервах и никто друг на друга не обижался. Обычный рабочий процесс, который имеет свойство рассасываться.

Штольц чувствовал, как голод поднимается выше, как зуд под кожей превращается в жёсткое, настойчивое пение крови.

Проклятье.

Подошёл Лукас Хартман, самый тихий в их вечно шумной группе, застёгивая молнию на гражданке.

– Если что… – он кивнул на руку. – У нас всё записывают на камеру. Я в рапорте напишу, что не видел ничего, чтобы не тащили тебя по служебным проверкам.

Штольц коротко кивнул. Это была его версия «спасибо».

– А ты, Волк, – вставил Кальтенбах, натягивая на голову капюшон, потому что ненавидел шапки и портить ими свои мелкие кудри, – не забудь завтра привезти нам кофе. Если опять опоздаешь, я тебе лично ноги выдерну.

– Попробуй, – хмыкнул Штольц, шумно закрывая шкафчик, как бы бросая вызов.

Парни разом улыбнулись, возможно, чуть нервно, но по-своему тепло. Они его уважали. Боялись, но уважали сильнее.

Один за другим каждый ушел, хлопая дверью, и раздевалка снова звенела тишиной, тогда как голод всё сильнее вгрызался под рёбра, толкая его к единственному месту, где он мог утолить жажду, не разорвав кого-то пополам.

Ботинки громко стучали по кафелю коридора, хотя он шёл тихо. Видимо, усталость и давний прием «пищи» сильно сказывался на его навыках хищника. Штольцу казалось, что он слышит даже то, как маленький паук в углу вентиляционной шахты плетет себе паутину.

Он уверенно свернул в левое крыло, миновал комнату персонала и толкнул стеклянную дверь с табличкой «Медицинский блок». Каждое действие настолько было отточено привычкой за последние года, что иногда, задумавшись, он не замечал, как ноги сами приносили его в это место.

Внутри помещения глаза сразу же ослепили неоновые лампы, которые ярко освещали пространство. Волна запахов спирта и хлора мгновенно достигла ноздрей, и даже Штольц, привыкший к трупам, крови и гари войны, невольно вздрогнул.

Нужный холодильник стоял у дальней стены хранилища – там держали экстренные донорские пакеты, предназначенные для реанимаций и тяжёлых операций. Доступ к нему имели единицы, но у Штольца код был давно – служебный, заслуженный, никто уже не вспоминал, кто и когда его согласовывал.

За пять лет в системе никто так и не сложил картину странных пропаж. Списания всегда выглядели чисто: «испорчен при транспортировке», «повреждение упаковки», «нарушение температурного режима». Иногда – «утилизировано по сроку годности». Бумаги сходились, подписи стояли, печати – тоже.

Это было удобно.

Кровь действительно часто выдавали под задачи: учения, штурмы, выезды – на случай ранений. Часть возвращали, часть «терялась» по дороге, часть зависала между складом и фактическим подразделением. Он просто аккуратно вносил данные в журнал – группа, объём, дата, номер партии – и система принимала это как должное.

Формально всё было правильно.

По факту – он питался.

Штольц ненавидел это чувство, будто внутри него поселилось что-то чужое. Ведь это не он хотел крови, не его это была жажда. Что-то другое требовало тепла, металлического вкуса, давления под пальцами, горячей кожи на шее живого человека.

И это было хуже любого голода, потому что это было уже не про выживание.

Это было про то, что он больше не полностьюпринадлежал себе.

Вольфган огляделся, убедился, что помещение пусто, и потянул тяжёлую дверцу на себя. Холодный туман вывалился наружу – пахнущий металлом и пластиком – обволакивая ботинки и ткань формы. За мутной завесой ровными рядами лежали пакеты.

Кому-то они могли бы спасти жизнь.

А он… он просто не хотел убивать, чтобы напиться.

– Извините, господа доноры, – хмыкнул он, чуть криво. – Ваш подвиг пойдет… в личное пользование.

Он взял пакет O(I)+ – первой положительной – самой нейтральной, порвав сразу же зубами уголок, не став искать ножницы или что-то ещё.

Капля тёплой темноты скатилась на язык, и его собственный мир вздохнул от облегчения, что как минимум одна жизнь сегодня спасена.

Голод отступил, свобода накрыла, как волна, вены перестали вибрировать, а зрение успокоилось, переставая потихоньку мелькать мушками, которые уже начали появляться по дороге сюда.

Он прислонился лбом к холодной стенке холодильника и ненавидел себя чуть меньше, чем минуту назад.

Когда пакет опустел наполовину, он выдохнул и уперся бедром в стол за его спиной, позволив себе наконец расслабиться, ощущая, как тепло крови разливается по телу, обновляя каждую клеточку.

Чёрный туман в голове отступал неохотно. Мысли снова становились чёткими, выстраивались в цепочки. Привычный Штольцу анализ возвращался.

Эти фанатики… Они стояли с вытянутыми руками, не сопротивляясь, не прося. Готовые. можно было подумать, что им заранее объяснили правила игры и они их приняли. Они знали, что их ждёт смерть. И всё равно шагнули вперёд.

Что это за божество, которое заставляет людей добровольно рваться к гибели? Не в страхе, а с этим странным… светом в глазах. Не отражением жизни в них, а отражением чего-то чужого, нечеловеческого. Тусклого, святого и пустого одновременно.

Это было неправильно. И притягательно. Грань оказалась слишком тонкой.

Как же близко человек может быть к божественному безумству, где смерть может казаться подарком, а не наказанием.

Штольц провёл ладонью по лицу, чувствуя гладкость кожи, и вспомнил разрыв на перчатке – маленькую деталь, уже зажившую сама по себе.

Невозможно было понять, что в нём осталось от человека, а что уже было от хищника. И кто тот новый он, что смотрит на мир со стороны, и не испытывает привычного страха. Это напомнило, что даже здесь, в этой стерильной медчасти, он не свободен от себя, от своей сущности, от желания, которое всегда должно быть удовлетворено.

Он выпрямился, потянулся и по привычке аккуратно сложил пополам пустые пакеты. Пластик сухо зашуршал в пальцах. Он сунул их в карман брюк, предпочитая не оставлять следов.

Волк вышел из медчасти и на мгновение остановился в пустом коридоре, прислушиваясь к блуждающем эху от своих шагов, к отголоскам собственной жизни и… прошлому.

– Обер-офицер, блядь, серьёзно? – он скривился от этой мысли, будто кто-то подсунул ему под нос вонючую тряпку. – А капитана не хочешь?

Уголок губ дёрнулся без особой радости, и он продолжил обратный путь.

– Бюрократии, конечно, больше, но грязи меньше. Ах да, – он посмотрел на себя в отражения стеклянной двери, что вела обратно в раздевалки. – И ещё вампирская жажда крови – бонусом.

Штольц прошёлся по подбородку тыльной стороной ладони, стирая фантомный запах пороха. Воспоминание не хотело уходить, цеплялось: как он падал в ту французскую грязь, как ребро пронзила боль… а затем – тьма, мягкая и горячая, и чьи‑то тонкие пальцы на его щеке. Девушка с лицом ангела. Или демона – тогда он ещё не знал разницы.

Он коротко фыркнул.

– Ну да, вот теперь я вообще подозрительно романтичный ветеран, – пробубнил Волк, уже доставая из своего шкафчика сумку, в которую из карманов скинул пакеты, параллельно отгоняя от себя туман вековой давности. – Ещё дневничок начни вести…

Внутренний холод уже отступал, кровь делала своё дело. Зрение вновь стало чётким, слух – спокойным, голова – ясной. И самое важное: хищник внутри улёгся, довольный, приглушённый.

Он чуть замедлил шаг, выходя из здания перед самым рассветом и задумчиво глядя куда-то вдаль:

Тогда он выжил случайно. Сейчас выживает системно.

Тогда его спасла кровь таинственной женщины, а сейчас пакет донорской крови, учтённый, подписанный, аккуратно сложенный, чтобы никто не спросил лишнего.

– Прогресс, чёрт возьми, – усмехнулся он, поднимая воротник куртки. – Эволюция, мать её.

И пошёл дальше, словно тень, что давно перестала быть просто человеком, но ещё не стала богом.

Глава 3

Допросная была из тех комнат, где всё вокруг стояло по стойке «смирно». Холодные стены, металлический стол, два стула. За стеклом тёмная комната наблюдения, куда впустили Штольца, кивнув без вопросов: ночная смена, свои лица, свои демоны.

Он вошёл и закрыл за собой дверь, придержав её стопой ноги, чтобы не хлопала. Одним нехитрым движением стянул с головы капюшон от гражданской одежды, ещё не успев переодеться в форму. Свет от тусклой лампы отражался в его глазах, чуть красноватых после кошмарного дневного сна. В самой комнате пахло железом, той самой примечательной ноткой, которую он всегда улавливал одним из первых. Чёртов нюх. Иногда хотелось вырвать его к чертям.

За стеклом сидел практически мальчишка – лет двадцать, не больше. Худое лицо, синяк под глазом, руки стянуты ремнями к стулу. Не сказать, что избитый, но потрёпанный – точно. Он тот самый, кого они вчера извлекли из «святилища» пророка. На удивление, целым, а не частями.

Дверь позади снова щёлкнула.

Вошёл мужчина лет пятидесяти, сутуловатый, с мощной шеей, седыми висками и лицом, которое жизнь хорошенько потёрла наждачкой. Бежевый плащ, который он видимо только снял и держал в руках, небрежно полетел на диван у стены.

Старший лейтенант Конрад Майер.

Тот самый, кто однажды вытащил его из-под трибунала, сунув в кабинет начальства кипу бумажек, в которых почему-то оказалось ровно столько медицинских заключений о «непредсказуемых посттравматических приступах», что комиссия предпочла закрыть дело, а не влезать глубже.

– Волк, – проворчал Майер, прикрывая дверь. – Ну и хрен ты тут делаешь среди ночи?

Но в голосе не было ничего похожего на недовольство. Скорее, привычное ворчливое тепло старого пса, который знает: если этот ублюдок здесь – значит, нужно.

– Прогулялся, – лениво бросил Штольц, держа скрещенными руки друг на друге и не отрывая взгляда от мальчонки. – Воздухом подышать. Посмотреть, как вы работаете.

– Ага, щас, – Майер хмыкнул, подходя ближе. Штольц уловил запах табака и мятной жвачки. – Ты воздухом дышишь ровно с тех пор, как я салатом на закуску питаюсь. Тебя сюда пустили только потому, что я расписался.

Двое следователей уже были внутри. Один мужчина что-то спрашивал спокойным голосом, сидя напротив допрашиваемого и сцепив руки в замок перед ним. Второй стоял у стены, перелистывая папку с материалами и морщился, как будто пазлы в его голове не складывались.

– Имя?

– Саймон… Саймон Фогель, – едва слышно пробормотал парнишка. Глаза были стеклянными и направлены в одну сточку на столе. Худые синюшные пальцы едва дернулись.

Штольц слушал, не двигаясь, переместив руки в карманы. Ему даже не нужно было видеть каждую деталь – парень излучал страх так громко, что это ощущалось кожей.

– Не бойся, мальчик, – едва заметно дрогнуло где-то в глубине. – Я хуже тех, кто сидит перед тобой.

На диване в наблюдательной уселся второй детектив, зашедший следом за Майером, – молодой, коротко стриженный, с острыми скулами и дотошный настолько, что у Вольфа каждый раз дергался глаз, как только тот открывал рот.

Эммерик Рихтер, занимающий должность лейтенанта полиции и напарник Конрада.

Он бросил быстрый взгляд на Штольца, как на музейный экспонат, который лучше не трогать, чтобы не укусил.

– Он правда должен присутствовать? – пробормотал Рихтер Майеру вполголоса.

– Должен, – отрезал Майер, даже не посмотрев на него. – Он на вчерашней операции был и видел всё это своими глазами. И, – он понизил голос, всё-таки повернувшись к Рихтеру и кивнув в сторону допросной, – парень этот его боится больше, чем нас, если что.

Рихтер недоверчиво поджал губы и насупился, отводя взгляд в сторону.

Штольц ухмыльнулся с едва уловимой хищной нотой:

– Перестаньте шушукаться, я вас и так слышу, – он продолжал буравить парня за стеклом взглядом. – И, между прочим, приятно, что меня всё ещё боятся. Значит, не зря живу.

Майер цыкнул, качнув головой:

– Ты живёшь, потому что я тебе бумаги подчищаю.

– А я тебе – спину прикрываю, – холодно напомнил Штольц, стрельнув глазами на Майера через отсвет стекла.

На мгновение между ними проскочила искра старого братства. Почему братства? Да потому что на дружбу это было мало похоже, скорее, союз тех, кто слишком много повидал, чтобы просто разойтись.

Допросная продолжала дрожать от напряжения, а в наблюдательной комнате аппаратура тихо жужжала под потолком, аккомпанируя голосам сотрудников полиции. Штольц стоял у стекла, не касаясь его, от него веяло чем-то, что он давно не переносил, – отражениями.

Следователь, что сидел, вдруг подался вперёд – и так резко, что старая лампа над столом качнулась и бросила по стенам рваные тени. Он наклонился ближе к Саймону Фогелю, настолько, что тот ощутил сухой, чуть табачный выдох на своей щеке.

– Ты был на собрании «пророка». Что ты там делал?

Голос следователя не повышался, но в нём было опасное, вязкое спокойствие, от которого любого начинало мутить. Он говорил чуть тише нормы, заставляя собеседника инстинктивно тянуться к каждому слову, а вместе с этим – к ловушке.

– Я… я просто говорил то… что она… говорила мне о спасении…

Саймон сглотнул так громко, что это прозвучало почти неприлично. Пальцы его сжимались и разжимались на коленях, будто он пытался вспомнить, как вообще держать руки. Он вжимал подбородок в грудь, избегая прямого взгляда, на который явно его провоцировали.

Взгляд Штольца из-под нахмуренных бровей упал на пульсирующую в страхе вену на шее парня – тонкую, чертовски заметную и притягательную. Втянув воздух, он сжал челюсть и отвёл взгляд. Крови сегодня он ещё не пил. Интерес к допросу превысил базовые потребности, но так больше не стоило делать, ведь это ощущалось всем его естеством: мир был чуть громче обычного, чуть ярче, и каждый стук сердца мальчишки звучал как метроном.

Следователь неторопливо постучал пальцами по столу, выходило раздражающе даже для Штольца. Звук был сухой, короткий, и каждый щелчок резал по нервам.

– Вчера вы были вооружены. Ты был среди тех, кто атаковал наших людей?

Он говорил ровно, но на последнем слове сделал едва заметную паузу – атаковал – будто подставил Саймону зеркальце и смотрел, как тот в нём вздрогнет.

– Я… – Саймон резко вдохнул, опасаясь, что следующий глоток кислорода может оказаться последним. – Там был свет… он сказал, что придёт Богиня… что мы должны защитить место…

Его плечи поднялись, словно он ждал удара сверху. Мышцы на шее ходили под кожей, взгляд метался, как у загнанного животного. Он говорил обрывками фраз, точно цитировал кого-то чужого, но не смел произнести самое главное: что он сам в это верил.

Следователь чуть подался вперёд, перехватывая каждую микрореакцию.

– Свет? – переспросил он тихо, дав слову утонуть между ними. – Это ты сейчас оправдываешься или вспоминаешь?

Он не повышал голос – давил тишиной. И тем, как его пальцы вновь начали постукивать – чуть быстрее, будто отбивая счёт пульсу Фогеля.

Саймон сжал руки так сильно, что костяшки побелели. Даже пытался сидеть прямо, но всё равно съёжился, словно сам по себе уменьшился. Губы дрогнули, то ли хотел сказать больше, то ли хотел замолчать навсегда.

Но следователь уже видел: парень не опасен. Он просто напуган. И страшнее всего ему признаться самому себе, что вчера он был готов убить других по чужой воле.

Штольц фыркнул тихо, хрипловато:

– Богиня, значит. Вечно одно и то же.

Следователь обернулся на стекло, словно услышал, но взгляд скользнул мимо, ведь стекло было зеркальным с их стороны.

А вот Саймон… этот дрожащий мальчишка вдруг медленно поднял голову, словно повторяя движение следователя, и посмотрел прямо туда, где стоял Штольц – точно, пристально, видя его там, где видеть он, по всем законам физики, не мог.

Рихтер поднял бровь, заглядывая за стекло:

– Он… будто смотрит на вас.

– Он меня не видит, – спокойно сказал Штольц. – Он видит то, что хочет видеть.

– Или того, кто вчера чуть не оторвал ему башку, – пробормотал Майер, наклоняясь ближе к стеклу.

Допрос внизу продолжался, сжимая пространство, казалось, что стены сами наклонялись ближе к столу:

– Он сказал, что придёт Чёрный Пророк, – слова Саймона едва слышно скользнули между ними, как что-то холодное.

Парень снова уткнулся взглядом в стол, ловя спасение в отражении тусклой лампы, но оно только сильнее подчёркивало, как дрожат его ресницы.

Следователь наблюдал за ним, как обычно изучают трещину в стекле – неприметную, но такую, что может расколоть всё при малейшем нажиме.

– И что это за «пророк»? – спросил он, мягко, почти лениво. Как будто ему это даже не очень важно. Хотя он отлично знал, что именно такая подача заставляет говорить больше.

Саймон прочистил горло.

– Тот, кто пьёт тень… – голос дрогнул, а затем стал твёрже, неожиданно для его же языка. – Кто вечен… кто будет судить.

Он поднял голову рывком, будто кто-то дёрнул его лицо за подбородок. И в этот миг взгляд его стал стеклянным, расширенным, сломанным, словно за зрачками что-то распахнулось наружу. Саймон смотрел прямо в следователя, не мигая. Словно пытался передать не слова, а идею, веру, наваждение.

Следователь не отшатнулся, но пальцы замерли над столом. Никакого постукивания. Никакой игры. Только медленный выдох через нос и тишина, в которой было слышно, как у Саймона дрожит дыхание, как будто он только что произнёс заклинание, от которого сам же и испугался.

Вольфган застыл. Кожа на руках похолодела, как если бы невидимые пальцы коснулись его. Он знал, что это бред, но что-то в словах мальчишки заставило его сердце биться быстрее. Слова, казалось, были специально предназначены для него.

– Чёрный Пророк… он… он вечен… он судит…

– Что за пророк? – небрежно спросил Рихтер, ковыряясь в ногтях.

– Местная легенда культистов, – отмахнулся Майер, скривив губы. – Фигня мистическая.

Штольц кивнул в сторону Саймона, смотря на Майера:

– Для «фигни мистической» он как-то слишком хорошо описывает…

Он осёкся, когда вспомнил одно архивное дело.

Майер посмотрел на него внимательнее, проложив по контуру морщин, новую складку между бровей:

– Что?

– Ничего, – Штольц сощурился, промолчав о своей мысли. – Мальчишка просто бредит.

Но глаза его потемнели – не от эмоции, а от нехватки крови и того, как близко к правде подошли слова этого дрожащего пророкового щенка.

В раздражении следователь в допросной нахмурился ещё сильнее, видя перед собой уже не потенциального террориста, а школьника, который опять врёт про «домашку съела собака».

– Что ты несёшь? – голос стал жёстче, ниже. – Это персонаж из вашей бредовой доктрины?

– Нет… – голос парня сорвался, будто натянутая нить лопнула. – Нет! Он реален! Его видели… он был среди вас…

Штольц медленно наклонил голову. Его губы чуть тронула кривая, тёмная усмешка. Ах ты, маленький пророковый щенок, что ты этим хочешь сказать?

Парень внезапно затрясся, глаза расширились, и он закричал:

– ОН ЗДЕСЬ!!!

Крик ударил в стены и отскочил эхом.

Следователь резко отшатнулся назад, стул заскрипел.

Майер вздрогнул, а Рихтер подался вперед, вставая с дивана.

Штольц стоял спокойно, не шелохнувшись. Только щека дёрнулась, ему хотелось ответить: ближе, чем ты думаешь, но лишь лениво скользнул взглядом по Майеру:

– Конрад.

– А? – старший детектив говорил тихо, будто боялся спугнуть что-то невидимое.

– Передай своему следаку вопрос.

Брови Конрада поползли вверх. Складка между ними легла глубже – удивление, смешанное с начавшимся беспокойством.

– Какой? – на лице старого пса появилось то самое выражение: «Ты опять что-то знаешь, Волк, и мне это не нравится».

– Очень простой.

Штольц подошёл ближе к стеклу, руки в карманах, пальцы чуть дрожат от голода, но голос остается ровным и уверенным, как у человека, который скорей привык отдавать приказы, чем просить.

– Пусть спросит… – он сделал короткую паузу, чтобы убедиться, что Майер слушает каждое его слово. – Что он знает о Матери Сияния.

Конрад поджал губы в непроизвольной реакции на слишком странные слова. Он моргнул медленно, пытаясь осознать.

– О ком?

– Ты меня услышал.

Конрад метнул взгляд на допросную – там Саймон всё ещё трясся, а следователь пытался вернуть себе контроль, – затем снова на Штольца, в глазах блеснули тревога, растерянность и растущая подозрительность. Он точно знал, что этот парень что-то понял и теперь недоговаривает.

– Волк… – он чуть понизил голос. – Это что, ещё один их божок?

– Нет, – губы Штольца тронула сухая усмешка, он посмотрел на Майера. – Вы не читали рапорт, детектив? Они вчера резали себя во имя нее.

Майер стушевался от замечания, видимо, всё же не читал, а Рихтер вскинул голову:

– Подождите… мать? – Эммерик нахмурился, взгляд забегал, вспоминая документы. – Я листал прошлые документы по сектантам и о Матери ни слова.

– Потому что вы смотрели на поверхность, – бросил Штольц без злости, но с таким тоном, как обычно объясняют истину ребёнку. – Они шифруют. Они всегда шифруют.

Майер долго смотрел на Штольца, пытаясь прочитать на его лице хоть намёк, зачем тот лезет глубже. Но ничего не нашёл и от этого только подбесился сильнее, тяжело вздыхая и понимая, что выбора нет.

Он шагнул к панели переговоров, пальцы уверенно легли на кнопку, хоть и напряженно. Нажали.

– Эй, Эйзенбеки… – голос его был ровный, но губы всё равно предательски дернулись. Это нерв. Старческий, выстраданный.

Из динамика сразу сорвалось раздражённое:

– Что? Я занят, он тут, мать вашу, истерику бьёт!

Конрад прикрыл глаза на секунду, собираясь, гася раздражение, а когда заговорил снова, голос был тихий, но стальной:

– Просто спроси у него. Сейчас. «Что ты знаешь о Матери Сияния?» – и добавил, с нажимом: – Повтори дословно.

По ту сторону стекла следователь застыл. Лицо вытянулось, губы поджались, словно он получил приказ спросить у самого дьявола, какой тому нравится кофе. Он оглянулся на камеру – то ли за поддержкой, то ли за разрешением – и, не получив ничего, всё же повернулся к парню.

– Саймон, – окликнул он.

Парень дёрнулся, как от пощёчины. Зрачки плясали, лицо блёкло, подбородок мелко дрожал. Он не хотел слышать. Не хотел отвечать.

Следователь сглотнул, губы едва заметно дрогнули, то ли от страха, то ли от сомнения, но он произнёс вопрос:

– Что ты знаешь о Матери Сияния?

Тишина упала сразу. Густая. Сырая. От которой кожа на затылке стягивается сама собой.

Штольц не двинулся. Только чуть наклонил голову, вслушиваясь. Руки всё так же были в карманах, но плечи едва заметно напряглись. Майер рядом замер с приоткрытым ртом, ожидая реального ответа.

И затем Саймон выгнулся дугой, будто под ударами высокого разряда. Кожа на шее побледнела, словно из неё вытянули весь воздух. Глаза закатились так высоко, что виднелись только белки. Губы посинели, зазвенели зубы – звук сухой, мерзкий, напоминая лёд, трещащий под ботинками.

– Она идёт… – Саймон прошипел, голосом чужим, как если бы говорил не он. – Она ищет… своего пса…

Штольц медленно закрыл глаза, веки едва заметно дрогнули. Пса. Спасибо, блядь.

Майер повернулся к нему с читаемым на лице испугом, маскируемым под профессиональную настороженность. Брови взлетели, рот приоткрылся, взгляд метнулся между Штольцем и допросной, как будто там мог быть готовый ответ.

– Волк… что это было?

Штольц открыл глаза. Взгляд тёмный, как осколок ночи, несмотря на синеву радужки. Челюсть сжата, скулы обозначились резче, на губах – тонкая, почти болезненная линия.

– То, – тихо сказал он, – что я и боялся услышать.

Он оттолкнулся от стекла, медленно выпрямился, позвонок за позвонком, и в какой-то момент стал выше, чем казалось раньше.

– Конрад…

– Да?

– Отправь утром дежурную группу к архивам. Нужно поднять дело, закрытое тридцать три года назад. Код 47-С.

– Это же… – Майер осёкся. – Это дело, которое засекретили.

– Именно, – Штольц коротко кивнул без единой эмоции.

Позади них Рихтер уже торопливо листал планшет. Губы его двигались, он шептал себе что-то под нос, взгляд метался по строкам.

– А почему нам о нём ничего не говорили? – спросил он, не поднимая головы.

Штольц даже не повернул к нему голову, только бросил вбок сухой взгляд:

– Потому что ты тогда ещё в школу ходил.

Рихтер смутился, подняв на него недовольный взгляд, губы скривились, словно он хотел возразить, но передумал.

Штольц снова посмотрел на стекло. За ним Саймон сидел, свернувшись, как побитый щенок. Плечи мелко дрожали, губы подрагивали, по щеке тянулась влажная полоска. В его лице читался страх такой глубины, что даже взрослый человек бы не выдержал, а парень держался только на истерике.

Тихий плач. Слёзы, падающие на стол. И дрожащие пальцы, сжимавшие край стула, будто тот мог его защитить.

На миг уголок рта Штольца дёрнулся – странная смесь сожаления и злости. Он слишком хорошо знал этот вид ужаса.

– И потому что никто, – сказал он, поворачиваясь прочь, – никогда не хотел верить, что Мать Сияния реальна.

Он уверенными шагами направился к двери.

– Волк, куда ты? – окликнул его Майер.

– Навстречу старому долгу.

Он не оглянулся, но в голосе явно прозвучала тяжёлая, мужская усталость и что-то похожее на опасную уверенность хищника, который знает, что за пса ищет Матерь Сияния.

Глава 4

Волк шёл по коридору в медицинский блок.

Больше терпеть сосущий под языком голод он не мог, тот становился вязким, назойливым, незримо тянущим его за внутренности, нашёптывая: ещё шаг… ещё вдох… ты же знаешь, чем это закончится, Волк.

Пол в коридоре отдавал ледяным бетоном так, что казалось, прохлада проникала в кости через подошвы ботинок. Свет ламп был слишком резким, с легким зелёным оттенком, напоминающий больничный и нещадно правдивый. Он резал тени на полосы, и каждая полоса была чуть длиннее предыдущей.

Запах дешёвого кофе с поста дежурных стоял густо: кислый, пережжённый, кто-то точно сделал его в старой, давно немытой кофемашине. Кофейный запах смешивался с запахом латекса, антисептика, металла и суховатым, горячим духом приборов, которые круглые сутки гудят в подсобках.

Из вентиляционной шахты тянуло ровным низким гулом – вибрацией в стенах, как сердцебиение здания. Этот звук всегда навевал Вольфу странное ощущение дышащих коридоров, как единого живого существа, медленно и тяжело наблюдающего за каждым шагом.

Дело 47-С.

Тридцать три года назад.

Тогда он не был копом. Даже мыслей таких не было. Он жил не то чтобы спокойно, но тихо, незаметно. Он был лишён такой роскоши, как близость, не из высоких принципов, а из элементарного инстинкта самосохранения.

Волею судьбы ему пришлось стать тем, кто не должен оставлять следов, кому пришлось привыкать к новому миру в родной стране.

Близкие?

Это слово он вычеркнул давно. Близость означала риск, а риск – конец. Нельзя заводить друзей, нельзя влюбляться, нельзя позволять себе слабости вроде «остаться ещё немного». Даже привычки он держал на коротком поводке, потому что привычки предают быстрее людей.

Всё изменилось за последние несчастные тридцать три года, пока Вольф только наблюдал за полицией со стороны – за их методами, их ошибками, их беспомощным упрямством, вернувшись в Германию из Арктики, где десять лет работал выморозчиком. Там, среди льда и мёртвого ветра, было проще: холод никого не удивляет, одиночество там – норма, а кровь подо льдом не пахнет.

И однажды Штольц стал свидетелем того, как они зашли в тупик.

Дело 47-С в отчётах называли «Случайным серийником». Для игры на публику в самый раз, чтобы не задавали лишних вопросов и чтобы не создавали ауру мистики вокруг него, но внутри управления это было «Солнечным делом».

А те немногие сотрудники, кто видел фотографии жертв, говорили между собой:

– Это пустые тела.

Штольц помнил прекрасно, как впервые увидел тело. Тогда он оказался неподалёку, нелепая случайность, конечно, но судьба часто любит замаскировать свои подарки под хаос.

Он точно помнил эту ночь и старую парковку у автостанции. Липкий воздух, тяжёлый от летней жары. Две патрульные машины, моргающие синим и красным, как нервная морзянка для мёртвых, – слишком живо для того, кто уже никуда не спешит. Под брезентом мужчина лет сорока, выпавший наполовину из своей машины. Можно было подумать, что он пытался убежать от смерти, но всё же проиграл.

Когда брезент подняли, стоявший рядом молодой патрульный неожиданно выругался:

– Пиздец, его будто высосали… он пустой.

Пустой– идеальное слово, потому что тела выглядели так, будто из них вытянули саму жизнь, и самое интересное, без каких-либо следов уколов, без ран, без разрывов сосудов.

А на шее у каждого был странный символ, едва обожжённый кожу: круг с двенадцатью лучами.

Штольц тогда стоял за оцеплением, руки в карманах, сигарета во рту давно прогорела до фильтра, но он так и не заметил. Он не курил, просто баловался. Мимо хлопали двери машин, кто-то ругался, кто-то звал судмедэксперта, а ветер – этот мерзкий, летний, липкий ветер – вдруг прошёлся по его шее чьим-то голосом:

– Ты знаешь, что это значит.

Он не знал. Или делал вид, что не знает.

Но уже тогда понял две вещи. Первая – полиция не справится. И не потому что плохо работает, а потому что не туда смотрит. Вторая – тот, кто это сделал, знал слишком много.

Следующие тела нашли через три дня. Потом ещё. И ещё.

Пять. Детище хаоса растёт медленно, но уверенно.

Восемь. Уже по ночам начала звенеть голова – нехорошее предчувствие.

Двенадцать. Город впервые за долгое время стал похож на больницу: тихий, настороженный.

И каждый раз то же самое: те же признаки, та же пустота, то же мёртвое тело с выражением лица, словно человек успел что-то понять в последние секунды, но уже не успел сказать.

И этот чёртов символ. Круг с двенадцатью лучами – будто солнце, которому выломали улыбку.

Пригласили экспертов, консультантов, даже какого-то известного судмедика, который любил фотографироваться в газетах. Все умные, уверенные, с дипломами, с методами… Только вот никаких следов. Никаких уколов. Никаких разрывов сосудов. И самое отвратительное – никаких закономерностей, кроме той, что жертвы умирали в один и тот же час, где бы ни находились.

Но один молодой детектив тогда сказал фразу, которую Штольц запомнил на всю жизнь:

– Убийца не высасывает кровь.

Кто-то фыркнул. Кто-то закатил глаза.

– А что делает? – спросили, скорее из вежливости.

– Он забирает её обратно.

Эта фраза повисла в воздухе, выискивая, кому упасть на плечи тяжёлым камнем. Тогда она показалась идиотской. Бред молодого парня, у которого вместо мозгов – фантазии и искаженные представления о работе в полиции. А сейчас… Сейчас она звучала так, будто этот парень знал слишком много. И слишком давно.

Вольфган остановился у окна тёмного коридора.

Было время, когда он терпеть не мог смотреть в своё отражение, а сейчас ему просто иногда приходилось убеждать самого себя, что он всё ещё человек, а не аккуратный остаток чужих эпох. Сто тридцать девять лет – слишком долгий срок, чтобы помнить имена всех, кого пережил, и слишком короткий, чтобы перестать чувствовать их вес. В зеркале не было возраста, только износ, и даже не тела, а памяти. Люди стареют, меняются, исчезают, а он оставался на том же месте, как плохо убранная улика, которую время так и не смогло стереть.

В тусклом стекле смотрел на него кто-то, кого он знал слишком хорошо: жёсткие скулы, синяки под глазами, ярость, упрятанная глубоко, словно зверь, который давно понял, что вылезать рано, но однажды час всё равно пробьёт. Недосып, идущий по венам вместо крови, делал взгляд резче, чем хотелось бы – слишком внимательным, слишком живым для человека и слишком усталым для чудовища. Он смотрел и ловил себя на мысли, что его пугает не лицо, а то, как мало в нём осталось изменений.

То дело тогда закрыли довольно спешно, будто спешили захлопнуть крышку гроба, пока покойник не передумал лежать. Как только сверху подкинули фальшивые улики – расследование закатали в бетон. Списали на «секту», которой тогда не существовало даже на бумаге. Поставили печать: «Конец расследования».

А по факту – конец здравому смыслу.

Вольф продолжил идти.

Коридор тянулся длинной серой кишкой, где лампы гудели, как старые пчёлы. Его шаги были всё такими же ровными и тяжёлыми, каждое касание подошвы об пол возвращало его не только в настоящий момент, но и назад – туда, где он ещё не носил форму, не держал жетон и не знал всего того дерьма, которое умеет спрятать двадцать первый век за запахами кофе, бумаги и дешёвого пластика.

После вчерашнего странного погружения в воспоминания на задании, он почти всю ночь слышал звуки Первой мировой, эти рвущиеся снаряды, хрип дыхания умирающего товарища, свист пули у виска, – вот, почему его синяки под глазами были яркими, а капилляры на белках полопались, но сейчас в его голове звучало уже другое: дело 47-С, символы, высосанная кровь, Матерь Сияния, пёс.

И склизкая, живая уверенность, которая липла к горлу: всё это – звенья одной цепи.

И цепь эта тянется к нему.

Он свернул в левое крыло, где находился медицинский блок. Его маленькая, грязная привычка. Но сегодня за этой привычкой стояла не только жажда. Сегодня была ещё и мысль, что кто-то из прошлого снова учуял его.

Надо привести себя в порядок и быть готовым к любой новой информации.

Рука сама потянулась к двери излюбленного им холодильника, ведь он знал каждую трещину на пластиковой ручке, каждый щелчок старого замка. Знал, как глубоко внутри стоят пакеты, какую группу он предпочитает, какой запах ударит в нос первым, когда дверца откроется.

Но пока он тянулся к ней, мысль о 47-С потянула за собой воспоминание, о котором он давно старался не думать.

Пять лет назад.

Осенняя ночь, влажная, холодная. Разгар пандемии. Он сидел в дешёвом хостеле с тонкими стенами, за которыми слышались хрипы постояльцев, будто те умирали и воскресали каждые двадцать секунд. На столе перед ним лежал новый паспорт со старым именем; он не произносил его вслух почти столетие.

И распечатка объявления о наборе в спецподразделение.

Человек, который почти сто лет избегал людей, теперь рассматривал форму, адреналин, дурацкую брошюру с кривым шрифтом и фотографии будущих «товарищей по команде».

Смешно? Да.

Почти трагично? Тоже.

Но срок, который он отмерял себе тайком, подошёл к точке: либо он снова прячется в подвалах, меняя города как перчатки, либо он перестаёт существовать тем, кем он был до сих пор.

Вольфган Штольц выбрал форму.

Выбрал нарушить собственные правила, снова жить среди людей, хотя это означало дышать чужой кровью и каждый день помнить, что он не такой, как они.

И вот теперь, спустя пять лет, он снова стоял перед этим холодильником – как в свою первую смену. Только тогда он оглядывался – тихо, настороженно, будто за ним следили, а теперь… теперь лишь чувствовал лёгкую, почти ленивую тягу где-то в глубине живота.

Прогнав эти назойливые воспоминания, Волк взялся за ручку и потянул ее, слыша сладкий щелчок металла.

– Штольц? – сухой, спокойный, очень хладнокровно-женский голос раздался за его спиной.

Он дёрнулся всего на миллиметр, прижав голову к плечам, будто нашкодивший ребенок.

Голос он узнал сразу и поругал себя за беспечность, слишком расслабился в последнее время и слишком верил в свою безнаказанность.

Клара Бергер.

Патологоанатом, учёный до кончиков пальцев.

И, что хуже всего, человек с пугающе точным таймингом – она имела привычку появляться именно там, где её быть не должно, и именно тогда, когда он надеялся остаться один.

Она стояла у двери, со своей ровной прямой спиной, аккуратно собранными русыми волосами, с папкой под мышкой, в белом халате поверх своих неизменных брюк и тёмной водолазки. Её прищур серо-голубых глаз глядел внимательно, но ни капельки не испуганно.

Клара никогда не пугается, ведь она видела смерть вдоль и поперек.

– Что вы здесь делаете? – спросила она спокойно.

Ни злости. Ни тревоги. Ни удивления. Просто факт, который требует объяснения.

Он чуть повернул голову, едва усмехнувшись уголком губ – устало, мрачно, с некоторой хищной ноткой.

– Пополняю боезапас, – пробормотал он и почти не врал. Просто искажал правду. – Завтра выезд.

Она едва заметно приподняла бровь, но для него это было как вспышка прожектора.

– Забавно, – сказала Клара тихо, делая медленные шаги вперед, прижимая папку с бумагами ближе к груди. – Я лично раскладывала пять пакетов O(I)+ вчера в холодильник.

– И? – он прищурился, позволяя в уголках глаз появиться ленивой, почти скучающей тени.

– А утром их было три.

Повисло густое молчание. Волк надеялся, что чем дольше он молчит, тем невидимее для нее становится и отвечать на вопросы не потребуется, но Клара упрямо смотрела прямо ему в глаза, словно сканировала каждую его возможно возникшую эмоцию.

– И я начала проверять ночные движения по холодильнику, – добавила она ровно. – И знаете, Штольц? За последние три месяца только один человек стабильно заходит сюда после полуночи.

Он стоял неподвижно. Он мог наврать. Улыбнуться. Сказать, что всё под контролем, очаровав её своей харизмой, которой частенько пользовался, когда ему нужны были какие-нибудь улики на складе, а дежурным, как удачно, оказывалась милая сотрудница.

– И кто же? – спросил он негромко, даже мягко, приподнимая брови, будто готов был удивиться ответу.

Она подошла почти вплотную и приподняла голову, чтобы заглянуть Волку в глаза.

– Вы.

И в её голосе не было страха, только желание понять.

А это самый опасный вид интереса.

Он выдержал её взгляд – ровный, спокойный, чуть холодноватый – и позволил себе ленивую, почти мальчишескую ухмылку, чуть наклонившись к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы это стало заметно.

– У меня редкая форма анемии, – бросил он легко, небрежно, будто признавался в аллергии на клубнику, после чего выпрямился, расправляя плечи и снова глядя на неё сверху вниз, возвращая себе привычное превосходство в росте и пространстве.

Клара моргнула. Медленно. Очень медленно.

Её лицо не изменилось ни на миллиметр, но по глазам было видно: внутри неё сейчас рвутся на части учебники, справочники, лекционные конспекты и остатки веры в статистику.

– Анемии? – переспросила она ровно, удерживая папку одной рукой, другой едва заметно сжимая край халата.

– Да, – кивнул он, опираясь плечом о холодильник и скрещивая руки на груди с видом человека, которому здесь удобно и который никуда не торопится.

– С такими показателями пульса? – уточнила она сухо, почти научно.

Он пожал плечами.

– Бывает.

Она прищурилась, переводя взгляд ниже, скользя им вдоль линии плеч, по груди, по рукам, обтянутым тонкой футболкой, задерживаясь дольше положенного, словно проводя безмолвную, визуальную дифференциальную диагностику, сопоставляя увиденное с тем, что знала.

– И с такой мышечной массой?

Он хмыкнул, опустив глаза на собственный торс, затем снова вернулся к ней, с выражением лёгкого, самодовольного согласия с очевидным.

– Спорт спасает, фройляйн доктор, – протянул он с лёгкой насмешкой, смакуя её раздражение.

Пауза повисла между ними, – плотная, внимательная, – но затем он чуть наклонил голову, сделал шаг в её сторону, намеренно вторгшись в её личное пространство. Не угрожающе, скорее чуть игриво, испытующе.

– Я понимаю, что это шок, – сказал он тихо, почти доверительно, может быть даже немного перебарщивая с театральщиной. – Но, пожалуйста… постарайтесь не падать в обморок. В медблоке сейчас никого, кроме меня, чтобы привести вас в чувства.

Клара качнула головой и ее аккуратные бровки стянулись к переносице, но она осталась стоять. Только её губы дрогнули в очень тонкой, очень едкой усмешке.

– У вас… редкая анемия, – повторила она, на этот раз с таким уровнем скепсиса, что пространство между ними стало ощутимо плотнее.

Он чуть склонялся к ней, будто собирался прошептать что-то на ухо:

– А вы слишком внимательно следите за моими физиологическими показателями, фройляйн Бергер, – произнёс он негромко, задерживая взгляд на её глазах.

– Профессиональная деформация, – парировала она мгновенно.

– Опасное дело, – его голос стал ниже, мягче, чуточку теплее. – Можно увидеть то, что не предназначено для человеческих глаз.

Она приподняла бровь:

– Например, как вы каждую ночь воруете кровь?

Его ухмылка стала шире, в ней добавилось дерзости и чего-то почти откровенно провоцирующего.

– Например, как вы каждую ночь подкарауливаете холодильник, чтобы поймать преступника по горячим следам?

– Я изучаю закономерности, – спокойно ответила она, перекладывая вес с одной ноги на другую, словно фиксируя для себя очередную деталь. – А у этого «преступника» закономерности слишком странные.

– Надеюсь, – он наклонился ближе, их взгляды встретились почти вплотную, – вы не слишком расстроитесь, когда выяснится, что я всего лишь бедный страдалец с анемией?

Она смотрела на него долго, изучающе, пристально, как смотрят не на хорошо сложенного мужчину в форме, а на редкий, невозможный экспонат в лаборатории.

– Нет, Штольц, – наконец тихо сказала она, моргнув. – Не расстроюсь.

Она сделала уверенный шаг назад, демонстративно спокойный, восстанавливая дистанцию между ними.

– Но с анемией у вас точно что-то не так.

Она поджала губы, всё ещё всматриваясь в фигуру Штольца, словно хотела запомнить запах, температуру тела, выражение глаз.

– И я выясню, что именно.

Глава 5

Он спустился в подвал Потсдамского управления, откуда коридоры идут только в два направления: в святыню криминалиста и в архив, куда, судя по раскрытым преступлениям, захаживали крайне редко, поэтому всё вокруг казалось старым и затхлым, как будто никому не было дела до этого места.

Всё тело ныло от голода. Штольц так и не добрался до своего спасения – томно лежащие пакеты крови в медблоке, аккуратно выставленные на дозу, теперь казались недосягаемыми. Ирония не убежала от него: спасибо, Бергер. Волку пришлось признать поражение и ретироваться из блока под пристальным взглядом девушки, лишь бы не провоцировать её на новые наблюдения.

За столом у входа в архив сидела дежурная – худенькая, тёмные волосы в высоком хвосте, лет двадцати пяти. Кажется, её звали Грета. Воротник формы был немного расстёгнут, в подвале было довольно душно, поэтому пульсирующая артерия на её шее привлекала голодного Волка куда сильнее, чем хотелось бы. Девушка грызла яблоко, лениво листала журнал поступлений под фоновый шум какого-то фильма и выглядела так, будто этот подвал – её собственная нора и лучше службы не придумаешь.

Увидев Вольфа, Грета, часто заморгав ресничками, расплылась в улыбке.

– Доброй ночи, – хрипло сказал он, демонстративно стряхивая с рукава пыль лестницы.

– Прекрасной ночи, капита-а-ан, – протянула девушка, подпирая щёку рукой, и скользнула по Штольцу изучающим взглядом. Девушки никогда не упускали возможность рассмотреть его с ног до головы, прикидывая в голове бог знает что. – Что ищем?

Он чуть приподнял уголок рта, глаза тут же засверкали азартным блеском, понимая, что сейчас начнется игра. Каждый раз одно и то же.

– Дело 47-С, 1992 год.

Она присвистнула, мотнув головой, и отъехала на стуле назад от стола со скрипящим мерзким звуком металла по кафелю.

– Ого! Это ещё до моего рождения, – Грета изобразила раздумья, будто что-то считала в своей голове. Между её бровями пролегла морщинка, а губы чуть поджались. Скорей всего, вспоминала ячейку и сектор. – И до моего желания работать в прокуратуре в целом. Вы уверены, что оно вам вообще надо? Старый и засекреченный – жуткое сочетание.

Грета сделала вид, что её пробрала дрожь, встрепенувшись плечами.

– Уверен, – отозвался он, мягко улыбаясь. – Иначе бы не пришёл.

Тяжело вздохнув, девушка поднялась, обошла дежурный стол, не упуская возможность вильнуть задницей перед Вольфганом, и достала связку ключей из шкафчика. А Вольф, в свою очередь, смотрел, как играет мышца у неё на шее, совершенно не впечатляясь её физическими данными.

– Странно, – пробормотала она, направляясь к стойке с металлическими дверцами со старыми делами. – Обычно такие дела вызывают у людей… ну… дрожь.

Вольф тихо усмехнулся, давая себе роскошь секунды лёгкого флирта:

– А тебя саму не пробирает до дрожи факт дежурства тут? Вдруг явится кровопийца, вылезет из мрака и – хлоп – убьёт тебя?

Она обернулась, хвост тёмных прямых волос шлёпнул её по щеке с другой стороны. Кулак уперся в бедро, а бровь игриво поднялась:

– Знаете, капитан Штольц, если кто и вылезет, то я скорее его убью, – Грета подмигнула и показала мускул на свободной руке, а затем хлопнула по пистолету в кобуре на поясе. – Я вешу меньше шестидесяти килограмм, но злая.

– Опасная комбинация, – он усмехнулся, но внутри кольнуло другое: мысль о том, как пистолет не спасает. Никого.

Она, наконец, нашла нужный ключ, открыла низкую дверцу с протяжным мерзким скрипом и вынула пыльную коробку, сморщив нос.

– Вот оно. Дело 47-С. Запах древности, потрясающий шрифт секретарей прошлого века, и… – она наклонила голову, разглядывая Штольца. – Сложное выражение у вас на лице. Вы правда хотите в это лезть?

Штольц не заметил, как его лицо напряглось и перестало демонстрировать какие-либо эмоции, застряв зрительно в одной точке, пока Грета не вернула его обратно. Он резво взял коробку из её рук и сразу же почувствовал тяжесть, только не бумаги, а целой истории, наполненной кровью и чьей-то болью.

– Никакого желания, – честно сказал Вольф, поведя плечом. – Но выбора тоже нет.

Она вытянула руку в сторону дальних столов, пошевелив пальчиками с аккуратным маникюром:

– Там есть лампа и место, где можно разложиться. Только, если что услышите… не пугайтесь. Тут вентиляция звуки странно таскает.

Она сказала это буднично, но взгляд задержала на нём на долю секунды дольше, чем требовалось, скользнув снизу вверх, отмечая осанку, плечи, спокойствие, с которым он держался, будто архив с его пылью и бетонными стенами был для него продолжением собственной территории.

Вольф бросил взгляд в тёмный проход между стеллажами.

– Спасибо. Постараюсь не визжать от ужаса.

– Вот и молодец, – довольно фыркнула Грета и медленно направилась мимо Вольфа к своему рабочему месту, наклонившись перед ним вдоль стола чуть ниже, чем требовалось, якобы пытаясь дотянуться до укатившейся ручки.

В её движениях не было яркой вульгарности, только уверенность взрослой женщины в своей сексуальности.

Грета подняла голову, поймала его взгляд на отражении в металлическом боку шкафа и позволила себе короткую, ленивую улыбку, затем села за стол и снова уткнулась в бумаги, постукивая ручкой по столу ровно, размеренно, будто ничего особенного не произошло.

Собственно, для Вольфа так и было.

Он прошёл вглубь архива и с грохотом поставил коробку на стол. То как пыль разлетелась вокруг он увидел только когда включил неприятно желтую настольную лампу.

Разогнав это непрошенное облако пыли рукой, Волк, морща нос, открыл коробку, и первое, что увидел, – старую папку с пометкой:

«Жертва №3. Слова перед смертью: «Матерь сияния, забери меня домой…»»

И в этот момент холод медленно спустился по позвоночнику, будто кто-то невидимый провёл когтем.

Хрустнув шеей, стараясь игнорировать подбирающийся голод – мысленно опять поблагодарив фройляйн Бергер за это, – он сел на крайне неудобный металлический стул и принялся копаться в бумагах, что любил делать меньше всего.

Проще прикладом кого-то вырубить, чем сидеть, сгорбившись, и ломать глаза над текстом, честно слово.

Он пролистнул первые три папки. Стандартные протоколы, скучные как дождь в Потсдаме: место, время, кто нашёл тело, кто расписался, кто потерял ручку… Всё это шум, шелуха, не стоящая даже того кислого запаха плесени, что поднимался от страниц.

Но на четвёртом листе почерк вдруг изменился на нервный, дрожащий, словно писавший строчил под давлением. Или даже под угрозой.

«Свидетель утверждает, что умершая… улыбалась. Перед последним вдохом произнесла: «Матерь сияния… благодарю…»»

Вольф сжал зубы и нахмурился. Пальцы крепче сжали пожелтевший лист отчета, пока глаза бегали, вглядываясь в текст.

– Улыбалась… – он глухо выходнул. – Как же, блядь, жутко придумали.

Стул под ним жалобно скрипнул, когда он наклонился дальше, выуживая следующую папку: «Жертва №4» – и снова тот же феномен. Никаких следов борьбы. Ни единой царапины. Только несчастный знак на шее, больше походивший на клеймо, но поставленное уже после смерти.

– Покоя им не дали… – пробормотал он, резко выпрямляясь, от чего позвоночник ответил целой серией щелчков, будто старый пистолет перезарядили вслепую.

Голод свёл мышцы живота тугой стальной лентой, и в этот самый момент вентиляция над головой тихо дрогнула. Послушалось шуршание. Лёгкое, торопливое. Грызун, вероятно крыса, пробежала внутри металлического короба, и мозг, предательский, изголодавшийся, дорисовал картинку до мерзкого совершенства: маленькое тельце в его ладони, резкий рывок, горячий, животный вкус крови, смешанной с грязью и болезнями…

Штольц скривился. Тошнота на миг перебила звериный голод.

– Фу, блядь, – буркнул он себе под нос.

Опёрся локтями о стол, вдавливая глазницы в череп, тем самым давая себе секунду, чтобы вернуть контроль, но память – сука упрямая – подтянула совсем другие звуки и запахи: ледяной воздух Ленинграда зимой сорок третьего.

Дома с заколоченными окнами. Люди без сил.

А он – монстр, которого можно было победить только насытив кровью, но который почему-то вместо охоты таскал на себе замёрзших детей к раздаточным пунктам.

Штольц тогда питался падалью, мерзостью, всем, что мог найти, лишь бы не тронуть горожан. Однажды он даже съел что-то настолько протухшее, что трое суток не мог встать, но всё равно считал это победой.

Лучше сдохнуть, чем жрать тех, кого должен защищать.

Там, в том аду, он впервые ощутил, что, возможно, ещё не окончательно списан в разряд чудовищ. Хоть ему и пришлось притворяться немым, чтобы скрыть немецкий акцент.

И сейчас, в архиве, среди пыли, серых папок и запаха старой бумаги, он из того же принципа отвернулся от навязчивого образа крысы, будто швырнул эту мысль подальше, в темноту. Рука сама собой легла на холодную металлическую столешницу, будто ему нужно было что-то реальное, твёрдое, чтобы удержать себя в настоящем, а не снова провалиться в ту ледяную зиму, где граница между монстром и человеком была тоньше льда Невы.

Голод ворчал в груди, как обиженный зверь.

Но он его загнал обратно.

Пока что.

Изучая документы, Штольц выуживал из них крошки смысла, и всё сильнее чувствовал: кто-то когда-то очень старательно делал вид, что ведёт расследование, но по сути просто заполнял пустые места, как школьник, которого заставили писать сочинение на тему, которую он ненавидит.

Папки были собраны кое-как, потому что даты прыгали, протоколы оформлены разными почерками, некоторые страницы явно перепечатаны позже, чем указано в шапке. Фотографии смазанные, недоэкспонированные, будто фотограф специально дрожал руками.

Или… понимал, что лучше не снимать слишком чётко.

Вольф вытянул одну из фотокарточек и поднёс ближе к жёлтому свету лампы, нахмурив брови. На ней было тело мужчины лет сорока, найденное в подвале старого доходного дома.

Кожа бледная, как у обескровленного трупа, пролежавшего в морозилке, но, по описанию, умершего всего лишь за час до прибытия полиции. Глаза широко раскрыты, на губах пугающее выражение умиротворённой покорности.

Штольц невольно сжал челюсть.

Ощущение странного, чуждого, но до боли знакомого ужаса подкралось к нему будто издали, как запах дыма, который чувствуешь раньше, чем понимаешь, где пожар.

Он пролистнул дальше.

Фотография жертвы №4. Всё то же самое. Становилось уже скучно, и Штольц даже начал немного расстраиваться.

Тело жертвы №5 на другой фотографии лежало так, как он сам однажды лежал, когда кто-то поднял его из грязи Первой мировой, превращая в послушного, голодного зверя, уверенного, что обрёл спасение.

Неуловимый, мерзкий холод всё ещё не покидал спину Штольца, выполняя роль предупреждения, но он всё равно продолжал перелистывать рапорта, пока из глубин коробки не выудил тонкую записку, помеченную красной ручкой:

«Свидетель утверждает, что погибший перед смертью говорил с женщиной в сиянии. Дальнейшее расследование – нецелесообразно».

– Нецелесообразно… – цыкнул он, кривя губы в недовольстве. – Конечно, лишь бы нихера не делать…

Откинувшись на стуле, Вольф откинул голову, стукнувшись затылком о холодный металл шкафчика за спиной. По архиву сразу же разошелся шепот отменных ругательств.

И если это правда – значит, всё, что он не хотел вспоминать, снова поднимается из тени.

И это уже не архивное дело.

Это – её след.

Штольц провёл ладонью по лицу, отметив, что не плохо было бы побриться, и потянулся к следующей тонкой папке, где хранились допросы редких выживших свидетелей.

Уже по первым строчкам почерка он почувствовал укол чего-то неприятно знакомого.

«Она пришла… светлая… прекрасная… мама говорила, что такие не бывают злыми…»

Он фыркнул, но усмешка быстро исчезла. Ему было знакомо то чувство, которое пытался описать свидетель. Эта зловещая нежность, сладковатая, тягучая экстаза, в которой он сам однажды утонул, когда стоял по колено в грязи и утопал в собственной крови, а её руки поднимали его к свету, который он тогда счёл божественным.

Это был свидетель №2. Девочка 9 лет.

«Она не шла… она скользила. Её лицо было как у иконы… Я хотела за ней идти… Она сказала, что не за мной пришла…»

Штольц сжал кулаки и перевернул страницу, на котором увидел схематичный рисунок детской рукой: круг и двенадцать лучей.

Это точно знак сраной Матери Сияния, будь он проклят. Прямо как на шеях жертв.

Грудь сжало так резко, будто кто-то с силой вогнал в рёбра кулак этого яростного узнавания каждой детали, что вспышками проявлялась в его памяти, ведь буквально до недавнего времени он и не пытался вспомнить свою прошлую жизнь, стараясь учиться жить сейчас.

Но, видимо, от себя не убежишь, как не пытайся.

Он был одновременно и здесь и там, между прошлым и настоящим, и это ощущение удушья сжимало грудь сильнее, чем любой враг, с которым он когда-либо сталкивался.

Штольц низко рыкнул, едва слышно, но от этого звук в закрытом архиве прозвучал так, будто зверь стукнул хвостом по клетке. Он закрыл глаза, но вместо ожидаемого успокоения, на секунду ему показалось, что чувствует запах.

Её запах.

Лёгкий, солнечный, тёплый, внутри которого на деле прятался могильный холод, который знал только он. Холод, который растекается по венам, когда понимаешь слишком поздно, что это совсем не благодать.

Это – голод.

Он снова открыл глаза, резко, будто вынырнул из глубины, и папки на столе испуганно дрогнули от его движения.

– Чёрт бы тебя побрал… – прошипел он сквозь зубы, уже не пытаясь скрыть звериное раздражение.

Он снова глянул на записку с красной пометкой – «нецелесообразно» – и скривился в лице, игнорируя новые и новые вопросы к следователям прошлого века.

Запись №2: «Я должен был идти за ним… за пророком… но что-то пошло не так… он не смог взять душу… мы должны были стать… апостолами…»

– Что за библейская хуета? Какие апостолы?..

Ни на что больше уже не надеясь, он сунул руку глубже, в самый низ коробки, и неожиданно пальцы нащупали тонкий конверт А4. Не вскрытый, не зарегистрированный. Спрятанный, такой же немного пожелтевший от времени, как и все остальные бумажки.

Такие вещи в архивах точно не валяются случайно.

Вольф приподнял конверт к свету, чтобы внимательно изучить, просветить: по углу пробежала тусклая полоска, будто на бумаге был… отпечаток? Покрутив его в руках, он обратил внимание, что конверт был закрыт. То есть его положили в коробку после закрытия дела.

Он торопливо вскрыл его, ожидая какой-нибудь анонимный маразм, и вместо этого увидел:

«Закрытый отчёт. Только для внутреннего использования.

Тема: Культ «Матери Сияния».

Дата: 1992 год.»

Он нахмурился.

– Нихрена себе…

Отчёт был тонким, будто кто-то срезал из него половину, но то, что осталось, холодило сильнее ледяного дождя.

«Пророк. Один. Всегда один. Новый не поднимается, пока старый не исчезнет. Механизм неясен. Жертвы – двенадцать. Всем дана… «радость покоя».»

Он развернул следующий отчёт, испытывая лёгкое волнение, будто наконец-то обнаружил что-то важное. В конверте оказалось не так много текста, как хотелось бы: похоже, кто-то вырвал половину страниц. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок, словно за ним наблюдал хищник.

«Культ. Основная фигура – «Мать Сияния».

Феномен происхождения: не установлен.

Способность воздействовать на волю, разум, эмоциональный фон жертвы… запредельна.

Характерные особенности описания по показаниям свидетелей: сияющее свечение вокруг фигуры.

Периодичность явления – 33 года (?)»

Страница дрогнула в руках, он заметил, что почерк стал хаотичней, слова начали повторяться, кто-то явно писал впопыхах:

«Пророк.

Один. Всегда один.

Новый не поднимается, пока старый не исчезнет.

Назначение: сбор двенадцати «апостолов». Апостолы – жертвы, ведущие праведный образ жизни, замечены в близости к Богу и помощи окружающим.

«Матерь дала покой».

Процесс характерен полным эмоциональным растворением и утратой критического восприятия.»

Штольц выругался тихо, глухо и перелистнул дальше, последняя половинчатая страница дрожала, как будто и сама боялась быть прочитанной, на ней всего одно предложение. Короткое, наполовину смытое – непонятно, кто-то плакал над ним или что-то пил, – но оно ударило по нему, как лопата окопа по черепу сто лет назад.

«…объект предположительно бессмертен.»

Волк выпрямился медленно, тяжело, ощущая на плечах фантомный мешок цемента, и осторожно осмотрелся, словно кто-то мог под

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.