Дарья Земерова
Тень Сент-Элери

Потеря

Аудитория пуста и напоминает комнату, которую давно не открывали.

На доске виднеется серый налёт старого мела, в воздухе висит сухой, терпкий запах, как от старых книг. Сквозь жалюзи пробивается мягкий свет, и в нём медленно тянутся вниз пылинки, будто кто-то опустил в воздух невидимую завесу.

Я сижу на последней парте, провожу пальцем по тонкой царапине на крышке стола. За окном гудит улица, но сюда шум доходит приглушённым, как разговор за стеной, и кажется, что мир за дверью чуть дальше, чем он есть на самом деле.

Резкий скрип петель разорвал тишину.

– Анна, – в проёме стоит секретарша из деканата. Худое, выцветшее лицо, плотно приглаженные к вискам волосы и острый, сухой голос. – Вас ждут.

Я встала, машинально поправила ремешок сумки и пошла за ней по длинному коридору. Шаги гулко отдаются в стенах, и в этом звуке была особая, неотвратимая окончательность.

В деканате пахнет кофейной гущей и приторными духами, и от этого запаха подступает тошнота.

За столом, окружённая ровными башнями папок, сидит бухгалтер. Очки сползли на кончик носа, спина идеально прямая, пальцы безостановочно перелистывают страницы.

– Оплата за семестр не поступила, – произносит она ровно, без тени злости или жалости, лишь пустота. – Мы отправляли уведомления.

Я киваю. Уведомления приходили. Они лежат в общаге, в ящике стола, как белые призраки, к которым я не решалась прикоснуться.

– Поймите, – говорит она, перелистывая ещё одну страницу, – мы не можем держать место за вами.

Эти слова вошли в меня холодным гвоздём. Не громко, не резко, но глубоко, так, что вытащить уже было невозможно. Где-то внутри меня что-то треснуло, как ветка, прогнувшаяся под тяжестью снега.

Я молча смотрю на стол, и вдруг замечаю: тонкая полоска меловой пыли на лакированной поверхности медленно потянулась ко мне, будто подхваченная незримым сквозняком. На миг показалось, что она складывается в букву, но бухгалтер подняла взгляд, и пыль осела, оставив лишь бледный след.

Всё. Дверь захлопнулась – и по ту сторону осталась моя мечта стать писателем.

В коридоре пахнет линолеумом и дешёвым моющим средством. У выхода стоит парень с конвертом – белый, плотный, с синей полосой по краю. Он мнёт уголок, как жвачку. – Очередь? – спрашивает он шёпотом, будто мы в храме. – Уже нет, – отвечаю.Он скользит по мне взглядом и на секунду задерживается на моих пустых руках. Конверт у него дрожит – или мне кажется.Из соседней двери выходит женщина в шарфе, громко смеётся в телефон: – Да-да, всё оплатим, не смеши, у нас дедлайн только в пятницу… Смеётся ещё и бросает на меня беглый взгляд, в котором нет ни злости, ни жалости – только желание пройти мимо. Я делаю шаг, и вдруг замечаю: тонкая линия пыли на дверной табличке «Бухгалтерия» тянется, складывается в косую букву «А», как в моём имени. Я моргаю – она рассыпается, будто её и не было. – Эй, подскажи, – парень с конвертом делает полшага ко мне, – это сюда оплачивать или в кассу? – Сюда, – говорю и двигаюсь дальше. – Удачи, – кидает он мне в спину, но звучит это так, будто он уже знает, что её не будет.

Длинные, пустые коридоры с выцветшими стенами, где краска облезла клочьями, а лампы моргают, как от усталости, тянутся бесконечно.

На улице сразу обдало холодом. Воздух влажный, с привкусом мокрого асфальта. Небо висит так низко, что кажется, будто оно готово упереться мне в макушку.

Я шагаю по узкой улице, утопая в гуле города. Машины шипят по лужам, чей-то смех пролетел над головами, глухой и далёкий. Всё звучит так, будто между мной и миром лежит толстое стекло.

Витрины отражают меня размыто, как в мутной воде. В одной из них я на секунду вижу себя – и что-то не совпадает: отражение задержалось на миг дольше, чем я шла. Я моргаю, и оно снова становится обычным.

Асфальт под ногами кажется мягче, чем должен быть, и я ловлю себя на том, что ступаю почти бесшумно – словно город заглушает мои шаги.

Ветер подхватил обрывок газеты, закружил и бросил под ноги. На первой полосе виднеется смазанное фото здания Академии и заголовок, который уже размыл дождь.

Я вспомнила тот день, когда впервые переступила порог Академии.

Дорога тянулась долго, и сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Сумки скрипят на колёсах, а воздух в автобусе пахнет пылью и бензином – запахом того, что оставляю позади, и того, что больше никогда не вернётся.

Дома осталась тишина, давящая на грудь. Я шла по коридору со старыми обоями, тусклым светом ламп и ощущением, что сейчас что-то треснет внутри меня. Мать стояла в дверях кухни, глаза её полны чего-то странного – боли, тревоги, предупреждения – и я не оборачиваюсь. Дом уменьшается, сжимается до размера игрушки, которая больше не нужна.

Академия же встретила меня взрывом света и запахов. Огромные двери открыты, и скользящий по мрамору свет играл на плитах. Воздух пах книгами, кофе и возможностями. Я сделала шаг внутрь и ощутила, как дыхание замерло, сердце словно выстреливало прямо в моей груди. Здесь был мой мир. Здесь нет чужих правил, чужих ожиданий, чужих теней. Здесь мечты не давят, а сбываются.

Каждый звук, каждый шорох – будто эхо далёкой жизни, а я поймала себя на улыбке, которая растекается по лицу сама. В груди – тепло, смешанное с трепетом и восторгом. Всё вокруг казалось ярче, крупнее, более настоящим. Здесь я могла быть собой, и, наконец, без оглядки, без страха, без чужих рук, тянущих назад. Я впервые почувствовала, что начинаю жить именно так, как мечтала.

А теперь я разбита на куски, которые не собираются обратно. Каждая мысль о будущем больно режет, каждое воспоминание давит. Я стою посреди своего мира, который когда-то казался мне огромным, и не знаю, куда идти и что делать.

Сердце словно застыло между страхом и пустотой. Всё, что было мечтой, растворилось, и я осталась одна с собственной ничтожностью.

Даже воздух кажется чужим, даже мысли – чужими. Я могу лишь стоять, смотреть на город, который продолжает жить, а я – нет.

Впереди маячит серое, кирпичное общежитие. Обычно оно кажется просто унылым, но сегодня в его тёмных окнах есть что-то настороженное, будто здание не знает, радоваться моему приходу или нет.

Дверь, как всегда, заела. Пришлось налечь плечом, и она нехотя распахнулась, выпустив тёплый, спертый воздух, вперемешку с приторным запахом – как карамель, которая начала подгорать.

В холле горит одна лампа, её свет колышется, словно в комнате дует ветер, хотя воздух неподвижен. Листок с расписанием дежурств тихо дрожит на гвоздике, хотя, опять же, никакого сквозняка. Из маленькой каморки у стойки высунулась комендантша – квадратные очки, вязаный жилет, на шее шнурок с ключами.

– Это про тебя мне приказ пришёл о выселении? – спрашивает она не вопросом, а приговором.

– Да, – отвечаю.

– Ключи не забудь сдать, – она раскрывает журнал, разгладила линейкой вздувшуюся страницу. – Полотенце где? То, где крестик стоит.

– В комнате, высохло, могу отнести.

– Некогда “могу”, надо “ уже несу”, – говорит и, наконец, поднимает на меня глаза. – И контейнер из холодильника вынеси, мы тут тебе не склад.

– Это не мой.

– Да мне плевать, – отрезает она и снова утыкается в журнал.

Я беру с полки ключи, на бирке чёрной ручкой написано “216”. Цифра “6” на секунду расправилась, вытянулась, как пружина, и стала “9”. Я моргнула – вернулась “6”.

– И шкаф протри, – добавила комендантша. – А то потом скажут, что я людей плохо выпускаю.

– Хорошо.

– Хорошо – это чтобы блестело, – говорит она и закрывает журнал, будто ставит точку в моей жизни.

Я поднимаюсь по лестнице, ступени едва заметно пружинят, и шаги кажутся не моими – слишком лёгкими, словно я иду по натянутой ткани. На втором этаже бесшумно промелькнул чёрный кот.

Я уже потянулась за ключом, когда заметила, что номер на двери не тот. Цифры свежие, чёрные, с блеском, но я точно помню облупленную краску и кривую “шестёрку”. Я зажмурила глаза на пару секунд и всё вернулось, как было: старая, вытертая цифра, облезлая краска, знакомая вмятина в панели.

Внутри всё на своих местах. Почти.

На столе стоит моя кружка – только вот, вместо трещинки на боку тонкая полоска тянется вверх, словно “молния”, и слабо пульсирует светом. Стоило снова моргнуть, и она снова стала обычно, с тонкой синей полоской.

Где-то в коридоре хлопнула дверь. Я вздрогнула. Шагов не было.

Комната, в которой я жила два года, кажется ещё меньше, чем раньше. Шкаф раскрыт настежь, из него свисают рукава рубашек, край свитера, чуть мятая блузка, которую я так ни разу и не надела. На кровати стоит коробка из-под ботинок, в ней сбившийся в комок шарф, пачка тетрадей, три книги с загнутыми страницами. Всё это выглядит чужим, словно я лишь гостила здесь и теперь возвращаю взятое в долг.

Я перекладываю вещи из чемодана в сумку и обратно, потому что никак не удаётся сложить так, чтобы всё влезло. Каждый лишний предмет кажется предателем, цепляющимся за меня.

Три сумки. Вот и весь мой сжатый, уплотнённый, обрезанный по краю мир.

Соседки делают вид, что заняты. Одна лежит на кровати с телефоном, но её взгляд скользит по мне и задерживается дольше, чем нужно – в нём я вижу жалость. Другая коротко поглядывает на меня, словно щёлкает выключателем, – в её взгляде я вижу облегчение: место освободится.

Я беру с тумбочки телефон, экран загорается – среди уведомлений непринятый вызов от матери. Пять часов назад.

Я уставилась на значок пропущенного звонка, и, казалось, стоит нажать кнопку – и всё можно будет объяснить, но я лишь сжала телефон в руке и опускаю в сумку.