# Пульс далеких миров: хроники той, кто слишком громко думала

Cd Pong

Представьте: двадцать лет вы переводили скучные инструкции к унитазам… а потом галактика вдруг решила, что именно вы её единственный шанс на спасение!

Знакомьтесь — Фэйла, не героиня, не избранница, а самый обычный (ну, почти) переводчик с окраин Вселенной. В её сумке обитает таракан‑философ, а в голове — целый базар голосов, спорящих, кто тут главный.

И теперь ей предстоит:

- научиться покидать тело — желательно тише, чем робот-уборщик крадётся к спящим,

- понять, чего хочет этот тип с пылающим взглядом, который будто читает твои мысли,

- разобраться в себе настолько, чтобы спасти вселенную, — и не потерять себя по пути.

«Космос, я иду. Но если опять не будет нормальной гравитации — я ухожу домой», — бормочет она, делая шаг в бездну.

Готовы идти следом?

Хотите узнать, что случится, когда обыденность столкнётся с космическим безумием? Тогда открывайте книгу — и держите таракана поближе. На всякий случай. Потому что никто не застрахован от абсурдности бытия.

Представьте: двадцать лет вы переводили скучные инструкции к унитазам… а потом галактика вдруг решила, что именно вы её единственный шанс на спасение!

Знакомьтесь – Фэйла, не героиня, не избранница, а самый обычный (ну, почти) переводчик с окраин Вселенной. В её сумке обитает таракан‑философ, а в голове – целый базар голосов, спорящих, кто тут главный.

И теперь ей предстоит:

–научиться покидать тело – желательно тише, чем робот-уборщик крадётся к спящим,

– понять, чего хочет этот тип с пылающим взглядом, который будто читает твои мысли,

–разобраться в себе настолько, чтобы спасти вселенную, – и не потерять себя по пути.


«Космос, я иду. Но если опять не будет нормальной гравитации – я ухожу домой», – бормочет она, делая шаг в бездну.

Готовы идти следом?

Хотите узнать, что случится, когда обыденность столкнётся с космическим безумием? Тогда открывайте книгу – и держите таракана поближе. На всякий случай. Потому что никто не застрахован от абсурдности бытия.

## Пролог. Гравитация в долг.


Я бежала вприпрыжку – потому что на этом спутнике гравитация такая, видимо кто-то забыл заплатить за полную версию. Прыгнула – и уже зависла у потолка, как носок после стирки в режиме «космос». И да, это не метафора. Это мой повседневный опыт.


Двадцать лет я, переводила всё, что только можно в пределах колониальной периферии:

– от инструкций «Как не отравиться местным грибом (спойлер: всё равно отравишься)»,

– до дипломатических нот от колоний, где местные жители до сих пор считают, что «интернет» – это вид моллюска, который живёт в роутере и требует ежедневных подкормок креветками,

И вот – наконец-то! – меня назначили на станцию *СК-44 «Прыгун»*.

(«Станция Контакта», по документам. Но все называют «Прыгун», потому что первый техник, вышедший наружу, подпрыгнул от радости и улетел в солнечную панель. Его так и не нашли. Зато название прижилось.)


Как же опустеет мой старый модуль без меня! Там остались только:

– мой кофе-автомат (теперь он безнадёжно тоскует – я забрала последнюю банку… «Кофе-для-тех, кто-ещё-не-умер-от-местных-грибов»),

– три банки маринованных водорослей (срок годности – «до первого прыжка»),

– и Гагарин – таракан, который, по моему твёрдому убеждению, знает больше языков, чем я. Он до сих пор живёт в корпусе старого коммуникатора и, кажется, управляет… ну, чем-то важным. Не буду уточнять.


Но теперь я – переводчик станции «Прыгун», и лечу туда, где меня ждут настоящие сигналы с других миров…

…и, может быть, хоть один душ, который не выключится, как только ты начнёшь мечтать.


А ещё – я в панике.

«О, гравитационная бездна, а если там нет даже туалета? Или хуже – если он работает только по вторникам и только если ты скажешь ему стихотворение на языке древних марсианских роботов?»

Может, звучит глупо. Может, я слишком много лет переводила инструкции к унитазам, чтобы это стало моим основным страхом.


Я много лет переводила чужие слова.

Теперь хочу услышать – их голос.

Или хотя бы понять, почему в меню на «Прыгуне» стоит «инопланетный бульон» и кто его вообще придумал.

Прыгнула – и полетела.

Космос, я иду.

––


НО!


На последней секунде, когда корабль уже начал отстыковываться, в моей светлой голове возник образ – Гагарин!


Он же останется здесь. Один. Без меня. Без кофе. Без возможности проверить, не сломался ли снова главный фильтр на третьем секторе.

Он же единственный, кто знает, где лежат запасные ключи от холодильника.

И кто не смеётся, когда я говорю «это не я, это гравитация».


Так что я метнулась обратно в модуль, схватила маленький термоконтейнер, который всегда держала «на всякий случай», и швырнула туда Гагарина, пока он не успел уползти под панель.


На контейнере я быстро написала:


«НЕ ТРОГАТЬ.

ЭТО НЕ МУСОР.

(И НЕ ЕШЬТЕ ЕГО. ОН – ПЕРСОНАЛ.)»


Запихнула контейнер в сумку, прыгнула обратно в шлюз, и как раз вовремя – дверь захлопнулась, а корабль уже отрывался.


Теперь мы вместе.

Он – в термоконтейнере.

Я – с паникой в животе и надеждой, что на «Прыгуне» есть хотя бы один нормальный унитаз.


Космос, я иду (теперь точно).

С тараканом.


## Глава первая. Белый межзвездный коллектор.


Я очнулась посреди белого света.

Не того белого, что в больнице. А такого резкого, точно кто-то включил фонарик прямо в мозг и забыл выключить.

Голова трещит. Не просто болит, а трескается, чувство внутри словно кто-то бьёт молотком по швам воспоминаний.

Все наружу вырывается. Тошнит. Жутко. Как после десяти часов в невесомости без антигравитационных таблеток.

А звон в ушах… Он не уходит.


Я попыталась встать.

Не получилось.

Руки дрожали. Ноги – чисто из пластилина.

Посмотрела вокруг.

Белые стены. Белый потолок. Белый пол.

Ничего лишнего. Ни картин. Ни плакатов. Ни надписей.

Только свет. И звон. И тошнота.


– Кто я? – прошептала я.

Никто не ответил.

Даже звон не стал тише.

В моих ушах играл один и тот же звуковой файл: «Память потеряна. Повторите запрос. Память потеряна. Повторите запрос.»


Я закрыла глаза.

Открыла.

Ничего не изменилось.


И тогда меня стошнило.


Прямо на этот белоснежный пол, который, казалось, только что отполировали в ожидании гостей.

Бееее… гадость…..

Вероятно мой желудок решил, что это лучший момент для протеста против непонятного мира, в котором я очнулась.


Я только подумала: «Сидеть теперь мне рядом с этой….лужей…» —

Как тут же раздался тихий шелест. Кто-то вкатил метлу по ковру?… Но здесь не было ковра.

Был только белый пол.

Робот. Маленький. С круглой головой. С щётками вместо рук.

Он вкатился – такой весь безмолвный и беспристрастный, как судья, которому всё равно, кто виноват, главное – чтобы чисто было.


Он остановился.

Посмотрел на меня.

На лужу.

На белый пол.

На меня снова.

Взгляд – укоризненный.

Или это мои глюки?

Возможно. Но если глюки – то они очень реалистичные. И очень недовольные.


Щётки зашуршали.

Лужа исчезла.

Белый пол снова стал белым.

Робот отъехал.

Остановился у двери.

Посмотрел на меня и исчез, так же безмятежно, как приехал.

Как ничего и не произошло.

Я смотрела на дверь.

– Да, великая чёрная дыра! – сказала я. – Что происходит?


В ответ мне раздался голос.

Не извне.

Не из динамика.

Изнутри меня?

Грубый. Мужской. Как будто его выдавили из бетона и прокачали через ржавую трубу.

Без эмоций. Без милосердия. Только давление.


– Кто ты? – спросил голос.

– Что ты сделала?

– Как ты это сделала?

– Кто на кого ты работаешь?

– Кто твои хозяева?

– Говори, тварь!


Я замерла.

– Хозяева? – прохрипела я. – Какие хозяева?

– Что происходит?

– Где я?

– Что случилось?

– Что вам от меня надо?


– На вопросы здесь отвечаешь ты, – прогремел голос. – Отвечай.


Я попыталась.

Но не могла.

Мне было плохо.

Мне было ужасно плохо.

А ещё из носа что-то вытекло.

Красное.

Тёплое.

Кровь.


Я потянулась к лицу.

Пальцы стали липкими.

Голос заорал – громче, жестче, ближе:


«Зачем же так громко орать?!» – подумала я и потеряла сознание.

## Глава вторая. Кто тварь?


Очнулась я в кромешной тьме. По сравнению с тем ярким горящим светом до этого, это было просто всепоглощающая тьма. Не было видно ни силуэта, ни малюсенького горящего светодиодика. Просто густая кромешная тьма.


И вдруг в этой тьме зажглись два янтарных огня.


«О, отлично, – подумала я. – Сначала белый свет, теперь два прожектора в лицо. Кто-то явно решил, что я – сценическое оборудование».


Раздался голос.

Рокочущий. Мужской.


– Оклемалась? Может быть, теперь ты намерена отвечать на мои вопросы? Кто ты? Откуда? И зачем ты это сделала? И как всё исправить?


«Кто я? – заверещала моя голова изнутри. – Я – Фэйла, переводчик, у которой в сумке сидит таракан, а в памяти – дыра размером с ЧЕРНУЮ дыру! Откуда я? С Луны-3! Где гравитация такая, что можно прыгать, как на пневматике! А зачем я это сделала? Я даже не знаю, ЧТО я сделала!»


Я напряглась изо всех сил. Сознание стало проясняться.


– Так… я… Я – Фэйла. Я со спутника Луна-3. Я занимаюсь лингвистикой. Меня назначили на пост главного переводчика станции СК-44 «Прыгун». Я села в шатл. Мы взлетели. Я смотрела в иллюминатор… и дальше ничего не помню.


– Врёшь, тварь, – пророкотал голос. – Я буду пытать тебя, пока ты мне всё не расскажешь.


Мужчина приблизился ко мне. И тут я заметила.


Это рога?

Так. У меня по любому глюки.


Он встал, и я задрала голову выше. Выше. Еще выше.

Святая великая галактика, не бывает таких здоровых мужиков.

Или бывают?


Это… это же Шварх.


Точно.

Большой рост. Горящие глаза. Хвост. Рога.

Ментальные способности – развиты до предела.

Язык их – сложный, недоступен человеку. Никто не знает.

Значит, говорит сейчас на межгалактическом, раз я понимаю— это плюс…..

Но они с другого конца галактики и не появляются в нашем секторе.

Значит…

Не могу соображать. И это минус…


Мужчина приблизился ко мне. От него пахнуло…

От него пахло утренним кофе из кружки с надписью «Не трогать – иначе хвостом дам» и лёгкой лавандой – видимо, даже у Швархов бывают вечера, когда хочется просто помыть рога и забыть о беспамятных переводчицах.

И прохрипел:


– Как ты заразила? Столько существ. Отвечай.


– Я заразила? – выдавила я. – Я никого не заражала! Я ничего не помню! Удобно устроилась, нечего сказать. Ну, я правда не помню. Я помню, как летела на станцию… и всё. Дальше – свет. А теперь – тьма. Свет. Тьма.


Тут дверь открылась.


В комнату вошло существо. По-другому было не назвать – это был явно не человек.

Это была девушка. Ангел.

Белоснежная кожа, светилась изнутри. Белые волосы. Одежда – всё белое. Высокая, очень худая, но красивая.

А глаза?

Глаза были сплошь белыми – без радужек и зрачков.

Она подошла к шварху и что‑то прошептала ему на ухо.

Тот развернулся и бросил мне:


– Мы ещё вернёмся к этому разговору. Ты мне всё расскажешь, уж поверь. А пока будешь сидеть здесь – в темноте, в тишине, в одиночестве. Подумаешь. Активируешь свою память. Иначе я по локоть засуну руку в твой никчёмный мозг и выпотрошу из него всё, что там есть. Мне нужны ответы.


И вышел.


Девушка-ангел перевела на меня свой туманный взгляд и произнесла:


– Не сердись на него. Попытайся всё вспомнить. Это очень важно. На кону миллиарды жизней.


Я медленно кивнула.

«Миллиарды жизней, – подумала я. – А у меня даже кофе нет… И Гагарин в сумке, наверное, уже начал управлять термоконтейнером. Отлично. Просто отлично».


И тут до меня стало доходить….

Сумки нет.

Я обшарила карманы.

Термоконтейнера нет.

Я даже по полу нащупала – вдруг упал?

Ничего.

«Гагарин?» – прошептала я в пустоту.

Тишина.


## Глава третья. Призрак в душе.


Я сидела в темноте.

Лежала в темноте.

Ходила кругами – натыкалась на стены, ругалась, лежала снова.

Страдала.

Болтала с Гагариным.

«Гагарин, если ты меня слышишь – пощёлкай антенной. Хотя бы раз. Я обещаю, больше не буду прятать твой термоконтейнер под кофе-автоматом».

Тишина.

Он не отвечал. Потому что его не было.

И это было еще хуже, чем тьма.


Потом мне дважды принесли еду.

Вкусное. Но непонятное.

В темноте всё на вкус как «надеюсь, это не гриб».

Первый раз – что-то мягкое и тёплое, с привкусом «мы старались».

Второй – желеобразное, говорящее: «Я не гриб. Честно».

Я съела. Не умерла.

Когда я начала всерьёз обсуждать с воображаемым тараканом, как устроить душ в углу комнаты, – вдруг зажегся мягкий свет.

Не режущий. Не прожекторный.

Просто – «доброе утро, ты всё ещё в бездне, но теперь с подсветкой».


Вошла та самая колоритная парочка.


Он – суров. Глаза сверкают, рога поблескивают – явно недавно протёр.

Руки скрещены на груди. Хвост мерно подрагивает – как метроном , вот ведь специально что бы раздражать.

«Вот бы потрогать, – подумала я. – Просто чтобы убедиться, что он не голографический. Или чтобы проверить, правда ли у Швархов лавандовый уход за хвостом».


Она – вселенская безмятежность в человеческом обличье.

Руки за спиной. Взгляд знающий – я только что думала про хвост.

Нажала пару клавиш на коммуникаторе на запястье и в комнате материализовались три стула.

К одному она подошла сама и махнула рукой в сторону другого:


– Присядь.


Я села.

Он остался стоять, подпирая стену своим двухметровым «я не доверяю».


– Ну? – спросил он. – Вспомнила что-нибудь?

– Я помню всё, что было со мной до полёта на СК-44, – ответила я. – Дальше – НИЧЕГО. Белый лист. Можете потрошить мой мозг, – я бросила взгляд на Шварха, – но там пусто. Кто вы? Где я? Что происходит? И где, межзвёздная сила вас побери, мой таракан?!


Ангел усмехнулась.

– Меня зовут Лира. Я старпом на лайнере «Белая Тень». Это Корв, – она кивнула на Шварха, – начальник охраны.

– Дело вот в чём. – продолжила она.

– Мы нашли тебя в спасательной капсуле, посреди огромного облака рядом с планетой Эос-9.

Облако – размером со звёздную систему. Оно уже накрыло несколько кораблей и пару колоний на астероидах. И распространяется. Все, кто попал в него… теряют жизненные показатели.

– Умирают? – ахнула я.

– Скорее… впадают в летаргический сон, – мягко сообщила Лира. – Кажется что их выключили.

– И как вы меня вытащили?

– С помощью автоматического шатла, – ответила она.

–После того как два десятка моих людей вышли из строя! – рявкнул Корв, брызжа слюной. – Ты единственная, кто выжил и не спит! Нет,ну что ты с ней церемонишься, Лира? Пусть док над ней поработает. У него уже есть идеи, как залезть к ней в голову.

– Подожди, Корв, – подняла руку Лира. – Девочка не глупа. И будет сотрудничать. Так ведь, Фэй?

– Да что она может? – фыркнул Корв. – Она же примитивная человечка! Как она нам поможет, если её тупой мозг сам себя блокирует?


– Эй! – возмутилась я. – У меня не тупой мозг! И хватит говорить, словно меня тут нет! Я сижу, я слышу, я даже запомнила, что у тебя на кружке написано «Не трогать – иначе хвостом дам»!


Лира улыбнулась. Корв приподнял бровь.

– Дай руку, девочка. Закрой глаза. Давай попробуем вспомнить. Я тебе помогу.


Я закрыла глаза.

Тьма.

Потом – вспышки.

Крики.

Пожар.

Взрыв.

Паника.

Чьи-то руки – грубые, но не враждебные – вталкивают меня в капсулу.

И слова, шепчущие сквозь шум:

– Передай им!


Я медленно разлепила глаза.

Усталость навалилась, как чугунное одеяло.

Я начала отрубаться.

Сквозь морок услышала:


– И что это значит?


***


Очнулась я… как-то очень странно.

Не в смысле «опять тьма», а в смысле я парила над полом.

В комнате – никого.

Я одна.


«Ого. Я могу летать?» – подумала я и тут же коснулась стены.

Рука провалилась сквозь неё, стена ощущалось как просто очень убедительной иллюзией.


И тогда меня накрыло.


«Подожди. Подожди. Подожди. Я же не дышу. Но мне трудно дышать! Я призрак? Это как? Призраки не дышат! У них нет лёгких! У них нет тела! А у меня – паника в груди, словно кто-то сжал её в кулаке!»


Я попыталась сделать вдох.

Ничего.

Но ощущение удушья – настоящее.


«Я умерла. Я наверняка умерла. Это не сон. Это не галлюцинация после местного гриба. Это – посмертное существование!»


Сердце (если оно ещё есть) колотилось, пыталось вырваться из груди, которой нет.


«Ладно. Ладно. Не паникуй. Ты – Фэйла. Ты двадцать лет переводила инструкции к унитазам. Ты справишься и с этим. Даже если ты теперь – прозрачная».


Потом до меня дошло:

«Ага! Зато теперь можно побродить и попугать швархов! Особенно Корва – пусть знает, как ругать чужой мозг! Представляю, как изменится его лицо, если я шепну ему на ухо: „Не трогай мою кружку… иначе хвостом дам“».


Эта мысль немного успокоила.

Если уж быть призраком – то полезным. И мстительным.


Прошла сквозь стену – легко, точно она из дымка.

Оказалась в светлом коридоре.

«Ого! Огромный космический корабль! Надо скорее всё осмотреть – аж руки чешутся!»

«Подожди. Как могут чесаться руки у призрака? У меня же нет тела!»

«Ладно, забей. Исследую».


Пошла бродить.

Комната за комнатой.

В одной – лаборатория с плавающими пробирками.

В другой – столовая, где кто-то ел что-то зелёное и шипящее.

А потом – вдруг.


Из-за угла выскочило нечто склизкое, в корабельной форме, но явно не гуманоид.

Три глаза. Шесть пальцев. И кожа, как будто её только что вынули из маринада.


Я отшатнулась – и провалилась сквозь стену.

Прямо в мужскую душевую.


«Святой бескрайний космос…»


Там кажется была пересменка.

И двадцать особей мужского пола из разных миров:

– синие,

– красные,

– трёхголовые,

– хвостатые,

– с рогами,

– без кожи (ну, почти),

– и один, у которого вместо головы был… цветок.


Все – голые.


«Как теперь это всё развидеть?!»

Я зажмурилась, замотала головой, пытаясь вытряхнуть это зрелище из мозга, и ломанулась обратно в коридор, словно за мной гнался сам стыд.


И тут – из-за поворота вышел шварх.

Тот самый. Корв.

Но с ним был ещё один рогатый – намного симпатичнее, спокойнее, с таким взглядом, можно подумать он только что выпил чай и не собирается никого пытать.


Они свернули в ответвление коридора – к лифту.

Я – за ними.


«Так-так-так… Кто этот второй красавчик?»

Потом громила выпалил:

– Капитан, дайте разрешение на исследование её мозга!


«А-а-а! Так вот кто тут главный!» – мелькнуло у меня в голове.

«Не просто „красавчик“, а капитан. То есть он может сказать „нет“ даже такому грозному шварху, как Корв. Интересненько…»


– Подожди, Корв, – тихо произнес капитан. – Я понимаю: ты потерял людей. Невесту. Но так мы ничего не добьёмся.


«Фига се… – замерла я. – У этого чувака есть невеста?!»

«У того самого, кто рявкает про „никчемный мозг“ и хочет засунуть в него руку? У него – невеста?!»

«Офигеть… Хотелось бы посмотреть на неё. Наверное, она из стали. Или умеет гасить его гнев одним взглядом. Или прячет его кружку, когда он злится».

В голове вроде щёлкнул переключатель – и весь образ Корва вдруг перестроился. Гнев, ярость, резкие слова – всё это не просто характер. Это боль.

– И вообще, – добавил Корв с раздражением, – она меня бесит. Этот туполобый взгляд!


«Эй! – возмутилась я мысленно. – У меня не туполобый взгляд! Это паника! И гравитация! И отсутствие рядом Гагарина!»


Корв резко выдохнул, сжал кулаки – и на миг мне показалось, что он сейчас врежет по стене. Но вместо этого он просто опустил голову, как тяжесть воспоминаний пригнула его плечи.

– Вейра… – прошептал он почти неслышно. – Она бы не одобрила.

Капитан кивнул, ждал этого признания.

– Вот именно. Она бы сказала: «Корв, ты слишком горячишься». И была бы права.

Корв стиснул зубы, но не возразил. Его пальцы дрогнули, казалось он мысленно перебирал воспоминания: её смех, её руку в своей, её спокойный, уверенный взгляд, который всегда гасил его вспышки гнева.

– Я не могу просто сидеть и ждать, – наконец выдавил он. – Эти швархи… они моя команда… они пали. А Вейра…

Его голос дрогнул.

– Мы найдём ответы, – твёрдо уверил капитан. – Но не ценой ещё одной жизни. Дай Лире время, у неё есть идея.

– Идея? Почему я не в курсе?!

– Потому что ты всё воспринимаешь в штыки. А у нас исследовательское судно. Мы исследуем, а не пытаем представителей отсталых рас.


Лифт поднялся.

Парочка вышла.

Я – вместе с ними.


-–


На мостике было много народу.

Гуманоиды, знакомые по дипломатическим сводкам.

Но и парочка совсем невиданных созданий:

– одно похоже на ходячий кристалл,

– другое – на облако с глазами.


И тут я заметила: некоторые словно ощущали моё присутствие: оборачивались, принюхивались, хмурились.


«Так. Пора убираться, пока меня не запихнули в какую-нибудь банку с надписью „призрачный образец №7“».


Нужно безопасное место.

И только я подумала – как меня потянуло, как магнитом.

Сквозь стены. Сквозь этажи. В самый низ. В хвост корабля. К его сердцу.


Остановилась перед большой дверью.

От неё веяло силой.

И я чувствовала: мне нужно туда.


С трудом – словно сквозь желе – протолкнула свою нематериальную тушку.

(До этого всё проходила легко. А тут – сопротивление. «Ты уверена? Вдруг опять душевая?»)

И оказалась я в большом светлом помещении, где не было ни звука.

«Ого, – подумала я – Это не душевая. Это… что-то другое».


## Глава четвертая. Старец знает все.


Все звуки здесь гасли – кажется что устали от вечного космоса и решили отдохнуть.

Даже моя внутренняя истерика замолчала на секунду.

По центру парил старец.

Его длинные волосы и борода как ленты живого света, обвивались вокруг него: над, под, за, сквозь.

Он сидел – точнее, парил в позе лотоса, с закрытыми глазами.


Я кашлянула.

(Да, я знаю: призраки не кашляют. Но у меня от волнения першит в горле. Даже если горла нет.)


Он открыл глаза.


И помещение залило серебряным светом.

Его глаза светились – не как у швархов. Это был чистый свет.

Не злой. Не добрый.

Всезнающий.


– Здравствуй, Фэйла, – прошелестел он.


Я замерла.

– Святая чёрная дыра… Вы знаете моё имя?

– А вы вообще кто? – выпалила я с паникой. – Тоже будете меня допрашивать? Запрёте в банку? Вытащите мозг? Вы за хороших или за плохих? Или просто за „ваших“? Потому что, если честно, я уже не понимаю, кто „свои“ если они вообще есть!


Он не рассердился. Не усмехнулся. Просто посмотрел.


– Я не судья, – сказал он тихо. – И не тюремщик.

– Но если ты хочешь понять, почему я знаю твоё имя…то я поведаю тебе свою историю. А уж решать тебе – враг я или друг.


Он замолчал на миг, давая мне шанс передумать.


Потом заговорил – тихо, витиевато, как существо, что видело гибель звёзд, но всё ещё помнит вкус первого сна.


– Я – Элион.

Моему народу нет имени в вашем языке – мы называли себя Теми, Кто Светится Изнутри.

Мы родились в ту эпоху, когда галактики ещё не научились друг друга бояться.

В нас течёт огонь первых звёзд – не метафора, а сама суть.

И потому двое из нас не могут стоять рядом. Не из ненависти. А потому что пространство между ними рвётся, как ткань, не выдержавшая веса двух солнц.

Мы жили в одиночестве. Один – на звезду. Один – на тишину.

Я насчитал две тысячи кругов своей звезды… и понял: одиночество – тоже смерть. Только медленная.


Он взглянул на меня.


Швархи пришли ко мне не с оружием, а с вопросом: «Хочешь видеть миры, которые мы видим?»

Я согласился.

Теперь я – сердце их корабля. Мой свет греет их двигатели. Мои сны – их навигация.

Я не касаюсь смертных тел.

Но я вхожу в сны. В мысли. В воспоминания.

И в этом – моё спасение.

Потому что знать – значит быть частью.

А быть частью – значит не исчезать.

«Интересно… – подумала я. – А о чём вообще думает Корв, когда никто не смотрит?»

«А вдруг он по ночам тайком учится вязать? И в его каюте – гора шарфов для Вейры, но он не решается их отправить… потому что боится, что они окажутся слишком большими для её шеи?»

«Святая чёрная дыра… если это правда, я больше никогда не назову его грубияном.»


– А теперь – твоя история, Фэйла.

Ты – единственная искра, что не погасла в Облаке Без Снов.

Оно родилось из разрыва между мирами – как рана в ткани реальности.

Кто в него входит – не умирает. Просто перестаёт быть нужным времени.

Их тела дышат. Сердца бьются. Но души… души засыпают .

Наш корабль «Белая Тень» пришел на сигнал – слабый, как последний вздох умирающей звезды.

Десант пошёл за ним.

Все пали. Даже Вейра – невеста того, кого зовут Корв.

Мы вытащили тебя дистанционно.

Исследовали. Сканировали. Опрашивали молчанием.

Ты почти человек. Раса, о которой здесь слышали лишь в сказках для детей: «Были такие – слабые, но упрямые. Летали на жестяных коробках и верили, что звёзды – для всех».

Но твой разум… он заперт. И от нас. И от самого облака.

Ты несёшь то, что облако боится и не трогает.


Тишина повисла – мягкая, но тяжёлая.

Когда тишина стала невыносимой, я решилась спросить…

– Значит… я все же умерла? Раз я ПОЧТИ человек.

– Скорее нет, чем да, – ответил он. Голос его не звучал в ушах. Он звучал прямо в сознании.

«Интересно, что это значит? И что значит почти?» – подумала я.

– То есть вы сидите в закрытой банке и ходите по снам? Взамен отдаёте свою силу? Как-то не равнозначно. Хотя… если честно, я бы тоже согласилась на такую сделку, если бы мне обещали новые миры….Я бы пошла далеко, очень далеко…. А Гагарин? – спросила я, резко переключившись. – Мой таракан? Где он?

– Если его потеряли, а еще хуже… съели… я… я… я устрою второй межпространственный взрыв!


Элион улыбнулся. Впервые по-настоящему.

– Мои предки пересекались с представителями его рода в далёком прошлом.

Они выживали тысячелетиями. Выживут и теперь.

И я не удивлюсь, если ты ещё с ним встретишься.


«Он не сказал „если он жив“», – подумала я. – «Он сказал „встретишься“. Значит… он где-то рядом?».


– Почему именно я? – спросила я. – Почему я не уснула?


Элион молчал долго.

Потом произнес:


– Потому что ты несла послание. И оно ещё не доставлено.


«Отлично, – подумала я. – Значит, я не умерла. Я – курьер. Почти человек. С тараканом в сумке. Только сумки нет. И таракана нет. Но послание – есть».

«Ну что ж. Космос, я снова в деле.»


## Глава пятая. Вернулась. Трансцендентно.


– А сейчас, Фэйла, тебе лучше вернуться в камеру и стать осязаемой, – произнесЭлион.


– Нет, я не могу стать осязаемой. Я пробовала. Всё, что я умею – это парить и пугать себя в душевых.


– Нет ты можешь. И всегда могла. Мне вообще кажется, что все вокруг либо ошибаются на твой счет, либо недооценивают тебя. Ты не призрак. Ты – почти человек. Большего я пока не вижу… но вижу загадку. А я очень люблю загадки.


Он улыбнулся.


– Ступай. Весь корабль уже на ушах – потеряли тебя. Если захочешь – приходи в любое время. Я буду рад пообщаться снова. Только приходи в бестелесной форме. В живом теле ты не пройдёшь сюда.


Я просочилась за дверь.

Поднялась выше – на этаж с тюремными камерами.


«Действительно потеряли. Забавно».


В коридоре – хаос.

Члены экипажа мечутся. Кричат. Сканеры мигают красным.

Один шварх ругается на трёх языках одновременно.

Другой пытается засунуть робота-уборщика в вентиляцию – «Может, она там?».


А Корв…

Корв стоит посреди всего этого, как вулкан перед извержением: хвост дёргается, рога светятся тусклым янтарём, глаза – два прожектора гнева.

«Оооо, – хихикнула я из-за угла. – Он просто в бешенстве. Прямо как Гагарин, когда я прячу его термоконтейнер».


Но ладно. Надо возвращаться.

Зашла в свою камеру, села на пол.

«Ну, воспрянь, Фэйла. Стань плотной. Как местный гриб – твёрдая и непонятная».


Закрыла глаза.

Вдох. Выдох.

Представила: пол под пятой точкой, стена за спиной, голод в животе (особенно голод – он всегда делает тебя очень реальной).


И вдруг – почувствовала.

Холодный пол. Шершавую ткань комбинезона.

Я – здесь.

Я – телесная.

Я – голодная.


Сидела в тишине и темноте. Ждала.

Потом надоело ждать.

И в животе загремело, вероятно в кишечнике запустили учебную тревогу „Внимание! Голод! Повторяю: голод!“

Выглянула в дверь.

Она – открыта.

«Ну конечно. Потеряли меня – и забыли закрыть? Отличная охрана».


Выкрикнула:


– Эй! Есть хочется!


Корв влетел в камеру как огненный шар, мгновенно заполнив всё пространство.

Схватил меня за плечи и начал бешено трясти, пытаясь вытрясти из меня не только ответы, но и завтрак.


– Ты где была, отродье бездны?!

Я тебя по атомам искал!

Ни один сканер тебя не засёк – ни тепловой, ни квантовый, ни гравитационный след пустоты; а он видит даже то, чего нет!

Что ты опять сделала?! Опять фокусы, как с облаком?!

Кстати, о нём – оно, знаешь ли, ускорилось!

Готова взять на свой счёт миллиарды жизней?!


Я уставилась на него.

Потом вскинула руку и ткнула пальцем в его раздутую от самодовольства грудь.


– Ты мне не даёшь шанса!

Только угрожаешь, орёшь, мучаешь то светом, то тьмою, держишь взаперти!

Вместо того чтобы работать вместе!

Это ТЫ тратишь время, а не я!


Он замер.

Потом смешно надулся, как разъярённый квазар с рогами.


– Я всё равно тебе не верю, – пробубнил он.


– Ну и не верь, – ответила я. – Но жрать хочу. Так что, если столовка еще открыта— веди. Только если там не будет инопланетного бульона. Я уже вижу, как он шевелится. Брррр…


Он фыркнул.

– Бульон – овощной.

– И не шевелится?

– …Вроде.

– Вроде – это не ответ, – проворчала я. – Ладно. Веди. Но если вдруг опять окажусь в мужской душевой – я обязательно расскажу Вейре, что ты коллекционируешь шарфы.


Рогатый громила поперхнулся.

– Что?! Откуда ты…

– Это не важно, – быстро парировала я, проходя мимо. – Веди к еде. И да… спасибо, что искал. Даже если искал, чтобы засунуть руку в мой мозг.


Он молча пошёл передо мной.

Но хвост его перестал дёргаться.

И рога – перестали светиться.


«Может, – подумала я, – он всё-таки не такой уж монстр. Просто очень плохой в общении.

И все-таки как же хочется потрогать хвост».


Столовая встретила тишиной. Лишь в углу инженер методично жевал что‑то зелёное, шипящее и подозрительно живое, не отрываясь от планшета.


Передо мной поставили поднос.

Аромат бульона – настоящий, не синтезированный – ударил в нос. Золотистая жидкость с кусочками овощей, румяный хлеб с хрустящей корочкой и фиолетовая паста, тёплая и маслянистая, созданная не для выживания, а для наслаждения.


«Ммм… Вкуснятина?» – мысленно протянула я.

Я села.

Шварх встал напротив, скрестив руки, вероятно боялся, что я исчезну вместе со стулом.


Я взяла ложку.

Он пыхнул.

– Что? – спросила я, делая глоток. – Боишься, что я отравлюсь и не смогу спасти миллиарды жизней?

Он молчал. Только хвост слегка подрагивал .


– Или, – продолжила я, намазывая хлеб чем-то фиолетовым, – ты думаешь, что если будешь смотреть достаточно грозно, я сама признаюсь, что управляю облаком с пульта в своём термоконтейнере?

Он фыркнул.

– Ты всё ещё бредишь.


– А ты всё ещё дуешься, как техник, которому сказали: «Нет, ты не можешь перепрограммировать чёрную дыру», – парировала я. – Только у тебя вместо гаечного ключа – взгляд, от которого плавятся сканеры, а вместо чёрной дыры – я.

– Ты ешь слишком громко.

– А ты стоишь слишком близко к моему подносу – заявила я.

Он фыркнул.

Но уголок рта дёрнулся – быстро, как если бы сам не заметил. Но я вииииидела….

Я доела, откинулась на спинку стула и посмотрела на него с видом «ну что, доволен?».

– Ладно, – объявила я. – Раз я не исчезла, значит, можно идти спать?– Или ты хочешь допрашивать меня посреди ночи?

– Раз уж ты не исчезаешь, будем считать, что ты временно не угроза. Пойдёшь в выделенную каюту. Или предпочитаешь остаться в камере?

– Каюта, – ответила я, не раздумывая.


Он кивнул и развернулся.

Я пошла за ним.

Пока мы шли к каюте, я наконец смогла разглядеть корабль во всей красе.

Коридоры «Белой Тени» были тихими – не мёртвой тишиной заброшенного судна, а глубоким, размеренным покоем живого организма. Свет – тёплый, приглушённый, с янтарным отливом. Может корабль тоже устал от облака, от сна, от ожидания? Он не резал глаза, не будил резкими бликами, а мягко обволакивал пространство, создавая ощущение защищённости, словно ты внутри огромного светящегося кокона.

Под ногами – мягкий настил из композитного материала, напоминающего упругий мох. Он гасил шаги почти полностью: даже тяжёлый шаг шварха растворялся в этом приглушённом шепоте корабля. Казалось, «Белая Тень» специально приглушала звуки, чтобы не нарушать хрупкую гармонию своих внутренних ритмов.

А в воздухе – лёгкий запах озона, старого металла и чего‑то древнего. Это не был запах ржавчины или разложения. Нет. Это была память: аромат тысячемильных перелётов, стыковки с древними станциями, прикосновений к артефактам забытых цивилизаций. Пахло космосом, но не пустотой – а его глубинной, живой сутью.

Стены коридора не были просто переборками. Они дышали. Едва заметно, на уровне подсознания: поверхность с перламутровым отливом слегка пульсировала, под ней текла невидимая кровь корабля. Вдоль стыков пробегали тонкие световые нити – то ли системы мониторинга, то ли нервная сеть «Белой Тени».

По бокам – ниши с прозрачными панелями, за которыми мерцали кристаллические накопители. Они напоминали спящих светлячков, хранящих в себе знания, маршруты, голоса. Иногда один из кристаллов вспыхивал ярче, реагируя на проходящего мимо члена экипажа.

Над головой – сводчатый потолок с микроскопическими световодами. Они создавали иллюзию звёздного неба: где‑то – россыпь голубых сверхгигантов, где‑то – туманность с розоватым свечением. Это не было просто декорацией. Корабль сам выбирал узоры, подстраиваясь под настроение экипажа, время суток или фазу полёта.

Вдали, за поворотом, виднелся перекрёсток с тремя ответвлениями. Одно вело к жилому блоку – там свет был мягче, с зеленоватым оттенком, напоминающим лесную поляну. Другое – к техническим отсекам: оттуда доносилось низкое гудение реактора и проблески синего аварийного освещения. Третье – к научному модулю: его дверь переливалась радужными волнами, напоминавшим поверхность мыльного пузыря.

«Белая Тень» не кричала о своей мощи. Она не сверкала хромированными поверхностями, не грохотала механизмами. Её сила была в тихом присутствии. В том, как она держала курс сквозь аномалии, как согревала экипаж в холодных глубинах космоса, как хранила их истории в своих кристаллических архивах.

Это был корабль‑хранитель. Корабль‑исследователь. Корабль‑дом. И сейчас он ждал. Ждал, когда его пассажиры сделают следующий шаг.


Он шёл впереди – огромный, невозможный, с хвостом, который мерно покачивался в такт шагам, и рогами, слегка отсвечивающими янтарём, в них всё ещё тлел остаток гнева.

Он вдруг остановился.

Я чуть не врезалась в него.


– Вот, – указал он, не оборачиваясь, и кивнул на дверь слева. – Каюта.

Коммуникатор на столе. Чистая форма в шкафу. Завтра брифинг. В шесть. Я за тобой зайду.


– Шесть?! – вырвалось у меня. – Это же ночь! Вы тут что все с ума, что ли, посходили?

Он медленно повернулся.

Глаза – янтарные, но уже не гневные. Скорее… усталые.

– Для тебя – да, – сказал он. – Для меня —рабочее время.

И ушёл.

Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился за поворотом.

«Как же хочется потрогать хвост… Нет, рога. Нет – и хвост, и рога», – подумала я про себя.

«Святая чёрная дыра, Фэйла, ты что, сошла с ума?! – заверещала моя голова. – Это же Корв! Тот самый, кто называл тебя „отродьем бездны“! А ты тут что?… мечтаешь о тактильном контакте?!»


***


Каюта оказалась маленькой, но достаточно уютной:

– узкая кровать с мягким одеялом,

– стол с коммуникатором (старый, но рабочий),

– шкаф с аккуратно сложенной формой,

– и дверь в санузел.

Я открыла её.

Душ. Настоящий. Без таймера?

«Ооооо…»

Я стояла под тёплой струёй так долго, что, кажется, вся пыль Луны-3, страх облака и призрачная усталость просто стекли по стенам.

Потом вытерлась, натянула чистую форму и рухнула на кровать.

Сознание погасло мгновенно.


***

Сквозь сон я уловила знакомый щелчок.

Так Гагарин щёлкал антенной, когда хотел внимания.

Или когда находил запасной фильтр.


Я открыла глаза.

В углу, на краю стола, сидел маленький, блестящий, невозможный таракан.

Он посмотрел на меня.

Щёлкнул ещё раз.


– Ну наконец-то, – прошептала я. – Я уже думала, тебя съели.

Я замерла. Неужели это он? Или мне просто снится сон, где всё ещё возможно?

Он не ответил.

Но подполз ближе и остановился прямо под коммуникатором, как если бы говорил:

«Спать можно. Но завтра – работа. И я уже нашёл, где тут слабое место в их системе».


Я улыбнулась.

Гагарин вернулся.

А значит – я не одна.

## Глава шестая. Швархи на выбор.


Я проснулась от стука.

Не вежливого «тук-тук».

А именно – бах-бах.

Сползла в скомканное одеяло, моргнула на коммуникатор.

5:57


– Нееееетттт…

Открыла дверь.

Стоит он.

Донельзя весь такой серьёзный, янтарноглазый, с хвостом, который явно уже проснулся и злится за двоих.


– Я велел быть готовой, – произнес он.


– А у меня ещё три минуты, – ответила я и шмыгнула в ванную.

Умылась.

Пригладила волосы (пальцами – расчёски нет, надо выпросить).

Поправила форму (она, к счастью, не помялась – видимо, тоже устала).

И выскочила в каюту.

– И ещё минута осталась! – гордо сообщила я.

Он приподнял одну бровь.

– Ты спала в одежде?


– Да. Удобно, когда нужно рано вставать. Или когда тебя могут вытащить из постели для спасения галактики.

Корв стоял, подпирая косяк в такой невозможной позе, что так и захотелось подколоть:


«Если бы ты был статуей – тебя бы поставили в музее под названием „Гнев, праведный“».

– Идём, – велел он.


***


Мы зашли в просторное помещение.

С порога нас уже встречала Лира – ангел в белом, с глазами-бельмами и улыбкой, от которой даже Корв чуть расслабил хвост.

– Здравствуй, Корв. Доброго утра, Фэй. Хорошо ли спалось? Ой… а это кто? – Она уставилась на моё плечо.

Там, выползая из воротника с видом „я тут не гость, я – надзор“, сидел Гагарин.

– Это Гагарин, – представила я. – Мой таракан.– Он сам выбрал меня, а не наоборот. Так что, если он вас укусит – это не моя вина, это дипломатический инцидент.

Лира рассмеялась.

– Очень рада знакомству. И позволь мне теперь представить тебе остальных.


Лира обводит взглядом собравшихся на брифинге и, чуть приподняв подбородок, произносит с тёплой, но твёрдой интонацией:

– Это наш капитан Дариэн – человек, который держит в руках не штурвал, а саму суть «Белой Тени». А это… – она делает плавный жест в сторону панорамных экранов, где мерцает звёздный простор, – наше исследовательское судно «Белая Тень».

– Док – Келлис.

– Зам по науке – Маро.

– Главный техник – Вирн.

– Ну а Корва ты уже знаешь.

Я со всеми поздоровалась.

Капитану подмигнула.


«Ой, ну какой красавчик! И какая улыбка! Ну само заглядение! И глаза-то у него фиолетовые! Ой, не могу…»


Он не пожал руку, как все.

Он поцеловал тыльную сторону кисти.

«Ой, какой галантный жест! Всё. Я официально влюблена. (Надеюсь, Корв не читает мысли. А то опять начнёт фыркать.)»

Все расселись.

Лира выдерживает паузу и продолжает:

– «Белая Тень» – не просто корабль. Это наш дом. Это живой организм из света и стали, где каждый узел, каждый экран дышит вместе с нами. Она несёт нас сквозь звёздные туманы, сквозь аномалии и забытые тропы космоса, чтобы мы могли найти то, что скрыто от других. Её броня впитывает свет далёких солнц, её двигатели поют на частоте вселенной, а её сердце – гравитационный реактор – бьётся в такт нашим сердцам. Здесь нет места случайности: каждая деталь, от иллюминаторов‑глаз до кормовых крыльев, создана для того, чтобы мы шли вперёд – без страха, без оглядки, с верой в то, что за горизонтом нас ждёт истина.


Лира кратко пересказала ситуацию – про облако, про сон, про меня, единственную, кто не уснул.

– У меня есть идея, – воскликнула она. – Док, помнишь нашего чешуйчатого приятеля?

Док закатил глаза.

– Как не помнить? Он громит мою лабораторию уже третий месяц. Каждый раз приходит, нюхает пробирки, чихает и уходит с обиженным видом.


– Так вот, – продолжила Лира, – насколько я помню, Риэль может проникать в разум спящего человека и копошиться там, как захочет.


– Может, подсунем ему работку в виде Фэйлы?


– Не пройдёт, – буркнул Корв. – Я уже копался в её мусоре много раз. И нет там ничего!

«Он копался в моей голове?!» – заверещала моя душа.

«Бескрайний космос… А я всё это время думала о его рогах и хвосте! Как стыдно то!»

– Да, Корв, ты именно что рылся, – мягко промурлыкала Лира. – А нужно аккуратно заглянуть в замочную скважину, поманить и выманить нужную мысль.

Он фыркнул.

– Ну а ещё, – добавила Лира, – я дам ей каплю своей крови. Это расширит сознание максимально.

– Звучит интересно, – резюмировал капитан и снова подмигнул.

« Лапочка.»

– Фэй, ты согласна? – спросила Лира.

– Будет больно?

– Нет, что ты! И наш друг очень милый и обаятельный юноша. Он тебе обязательно понравится.

– Вот уж точно, – пробубнил Корв. – Они одинаково шипучая заноза в реакторе.

– Ну раз все согласны, – протянула Лира, – Фэй, Док – идёмте в медотсек.


***


По пути я подкралась к Лире и спросила шёпотом:

– А почему твоя кровь расширит моё сознание?

Она улыбнулась.

– Потому что я – Сильван.

– Наша раса… мы – живые проводники сознания. Наша кровь – как мост между мирами.

– Ты, наверное, даже не слышала о нас?

– Уууу… – прошептала я. – Я о таком даже в дипломатических сводках не читала.

– Это потому что нас очень мало, – промолвила она. – И мы не любим шум.

«Отлично, – подумала я. – Сначала древний двигатель-старец, потом таракан-надзор, теперь – ангел-проводник. Кто следующий? Пылесос с душой?»

Гагарин в это время спрыгнул с плеча и направился к Доку, явно решив, что лаборатория – его новый дом.

Док вздохнул.


– О нет. У меня теперь два чешуйчатых.

– Не волнуйся, – хихикнула я. – Гагарин не чешуйчатый. Он – глянцевый. И очень требовательный к качеству тишины.

Корв опять фыркнул.

– Что? Ты всё ещё считаешь меня «отродьем бездны»? – спросила я, догоняя его.

Он не ответил.

– Потому что если да – предупреждаю: я могу начать вести себя соответственно. Например, подать официальную жалобу в Галактическую комиссию по правам пленных переводчиков. С требованием компенсации за моральный ущерб, нанесённый фразой «туполобый взгляд». И за отсутствие инструкции «Как выжить, если тебя допрашивает рогатый демон с хвостом и плохим настроением».

– Ты не отродье, – буркнул он.

– А кто тогда?

– …Переводчик. Слишком громкий. Слишком упрямый. И слишком привыкший лезть туда, куда тебя не просят.

– Это комплимент?

– Это диагноз.

Я ухмыльнулась.

– Ну, хоть не «туполобая».

– Не туполобая, – согласился он. – Просто… опасная.

– Для кого?

Он посмотрел внимательно, очень……

– Для меня.

Развернулся и пошёл.

Хвост взмахнул – комета в безмолвной пустоте: не стремится быть замеченной, не ищет взглядов, но неизбежно оставляет за собой след. Этот след – не просто размытая полоса света, а дрожащая дуга энергии, тонкая нить, пронзающая воздух, вплетающая в него неведомую силу. Я пошла за ним.

Медотсек был уже через два поворота.

## Глава седьмая. Память на экспорт.


Медотсек.

Там лежали спящие члены экипажа – не забытые, не выключенные, не замороженные, а просто… застрявшие. Словно их сознание вышло из корабля, но тела остались. Дыхание ровное. Сердца бьются. Глаза закрыты. А где они?.. В облаке. В сне. В тюрьме, которую никто не мог представить.

Я стояла у койки одного из них и думала: «Ну вот, опять. Как же это похоже просто на сон. И я была в этом сне, вот только я не лежу. Я стою. И мне страшно… страшно, что я виновата в их состоянии. А ещё страшнее, что сейчас все решат: „О, Фэй проснулась – значит, она знает, как всех разбудить!“»

Я скептически осмотрела ряды койко‑мест.


«Ну да, конечно. Фэй, ты же у нас главный эксперт по „странным состояниям сознания“. Потому что кто ещё, как не я, умудрился вляпаться в это первой? Браво, Фэй, ты – звезда невезения!»

Я пощелкала пальцами перед лицом спящего коллеги. Никакого эффекта.


«Может, крикнуть „подъём“? Или станцевать утреннюю зарядку? А вдруг сработает?» – мысленно фыркнула я.

Но тут же осеклась. Шутки шутками, а внутри всё равно скребётся мысль: «А если это действительно моя вина? Если мой „выход из тела“ запустил какой‑то механизм, о котором мы даже не подозреваем?»

Я провела рукой над койкой, пытаясь нащупать невидимую границу между миром реальным и тем, куда ушли их сознания.


«Ладно, допустим, это ловушка. Допустим, кто‑то очень умный сидит где‑то там и ухмыляется: „Ну что, Фэйла, справишься?“ А я стою тут, как дурак с мылом, и не знаю, с какой стороны подступиться».

Я скрестила руки на груди и вздохнула.


«Так, план действий: 1) не паниковать; 2) не поддаваться на провокации внутреннего паникёра; 3) вспомнить всё, что знаю. Хотя, если честно, знаю я примерно… ничего».

Взгляд снова упал на спящего. Его лицо было таким безмятежным, что захотелось ткнуть его в плечо и сказать: «Эй, ты там отдыхаешь или как? Мы тут волнуемся!»

Я выпрямилась, сжала кулаки.


«Хорошо. Раз я – главный эксперт по странным состояниям, значит, пора соответствовать. Только бы этот „экспертный статус“ не оказался пожизненным…»


Лира стояла рядом, белая, как всегда, вышедшая из голофильма про святых. Риэль – тот самый юноша с кожей, покрытой зелено-чёрной чешуей, глазами, которые видят сквозь тебя, и улыбкой, точно он только что выиграл в космическом лото, – был рад меня видеть. Очень рад. Слишком рад.


– Фэй, – представила Лира, – это Риэль. Он поможет тебе вернуться туда, откуда ты пришла.

– Привет, – воскликнул он, протягивая руку. – Я слышал, ты умеешь говорить на всех языках. Даже на том, который не существует.

–Это комплимент? – спросила я, пожимая его руку.

– Ага, – улыбнулся он. —Я рад, что ты здесь.

Он рассмеялся – звонко, вероятно его чешуйки были сделаны из хрусталя.

Я легла на кушетку.

Риэль встал у моей головы. Его руки легли на мои виски – холодные, но не жёсткие. Чешуйки на коже слегка блестели, отражая свет.


Док подошёл – с пробиркой, в которой мерцала капля крови Лиры. Не красная. Не фиолетовая. А серебристая, как капля звездного света.


– Открой рот, – велел он. – Это не больно. Это… как первый шаг в другой мир.


Я открыла.

Капля упала на язык – холодная, сладкая, с привкусом чего-то ….томатного?

И тогда…


Я унеслась в прошлое.


***


Вот я – на станции «Прыгун». Новый день. Новая порция хаоса.

За последние две недели я:

– трижды переписала инструкцию к системе переработки отходов («Нет, фраза „если почувствуете запах вечности – бегите“ не подходит для официального документа»);

– пять раз объясняла новому повору, что «инопланетный бульон» – это не еда, а тест на выживаемость;

– перевела дипломатическую ноту от колонии грибных симбионтов, которые обиделись, что мы назвали их «спорами второго сорта» (оказалось, это у них – высшая похвала);

– и два раза спасла Гагарина от «санитарной обработки», убедив уборщика, что он – лицензированный инспектор по тишине.

Я сидела на рабочем месте, пила кофе и болтала с Гагариным.

Приходилось опять переводить инструкции к кибер-отверткам.

– Гагарин, – прошептала я, – ты когда-нибудь видел, чтобы кто-то пользовался этими штуками? Они же выглядят как если бы их придумали в гневе, после того как сломали всё, что можно.

Он щёлкнул антенной – и уполз под пульт. Как знал, что сейчас придет запрос.

– Фэй! – крикнул один из инженеров. – У нас запрос на экстренную стыковку! От норелитов!

– Что? – спросила я. – Они же никогда не запрашивали стыковку! Они вообще не выходят на связь, кроме как раз в год, чтобы поздравить с Днём Планетарного Равновесия!

Но я переключилась на их канал и начала трансляцию. Потому что я – переводчик. И если кто-то хочет сказать что-то важное – я должна это услышать. Даже если это будет звучать как «мы случайно разбудили древнее зло, которое поглотило три планеты, и теперь оно идёт за нами».


Именно так и сказал посол – тихо, боясь, что сами звуки его слов разбудят то, от чего он бежал.

Он был высок и строен, но словно выточен из истончившегося камня: плечи опущены, спина чуть согнута под грузом, который не унести. Глаза – два потускневших кристалла, полных усталости и вины. Голос звучал как шёпот старого архива, где пергаменты крошатся от времени, а буквы стираются от бесконечного перечитывания.

Но он был не просто послом. Он был последним криком умирающей планетарной системы – единственным, кто уцелел, чтобы донести весть о катастрофе.

– Мы ошиблись, – прошептал он, и в этом шёпоте слышалась вся вина и отчаяние, высушенное световыми годами бегства. – Мы хотели понять своих предков. Они жили бесконечно долго. Мы думали – секрет в их крови, в их песнях, в их храмах. Изучали древние тексты, расшифровывали ритмы, искали коды в архитектуре…

Он замолчал, сглотнул, слова царапали горло.

– Но это была не библиотека. Это была тюрьма. И мы… мы выпустили то, что Вейланы, наши далёкие предки – те, кто ушёл в свет – запечатали ценой собственного исчезновения.

Его взгляд устремился куда‑то сквозь стены корабля, в бездну, откуда он явился.

– Это Облако не убивает, – промолвил он, и его глаза потемнели, как погасшие звёзды. – Оно забирает, высасывает сознание. Оставляет тела дышать, сердца биться… но души – засыпают навсегда. Вся наша система… сотни миров… миллиарды душ…

Я успел сбежать. Один. На последнем корабле, с последним генератором надежды – хрупким устройством, способным излучать сигнал, который ещё мог достучаться до тех, кто сохранил память.

– ПОМОГИ – найти прямых потомков Вейланов, если они еще существуют, – продолжил он, и в голосе зазвучала отчаянная настойчивость. – Тех, чья кровь помнит свет. Те, кто ещё может заговорить с тьмой на её языке и сказать: «Назад». У меня осталась одна попытка. Один импульс. Один шанс. Фэйла… ты – переводчик. Разошли моё послание. На всех языках. На всех частотах. Даже на тех, что уже забыты. Пусть услышат те, кто ещё хоть что‑то помнит.

Я кивнула. Пальцы уже летели по панели – включая архивы, активируя древние протоколы, даже те, что помечены «не использовать: вызывает галлюцинации у ИИ». Экраны вспыхнули, заполняясь строками кода, символами, звуковыми волнами. Я запускала каналы, о которых половина экипажа и не подозревала: подпольные сети контрабандистов, заброшенные ретрансляторы, даже частоты, использовавшиеся тысячелетия назад для ритуальных песнопений.

И тут —

ВОЙ.

Резкий, пронзительный, как крик разрываемого пространства. Сигнал тревоги взорвал тишину, заставив вздрогнуть даже самые хладнокровные системы корабля.

– Оно здесь, – прошептала я, чувствуя, как холод пробегает по спине.

Облако. Оно почувствовало посла. Почувствовало страх. Пульс надежды. Запах живого разума, который ещё не спит.

Коридоры взорвались хаосом. Люди бежали, сталкиваясь, крича, пытаясь найти укрытия. Радары ревели, как раненые звери, выдавая хаотичные данные: «Объект не идентифицирован… Проникновение на всех уровнях… Нарушение целостности поля…»

Капитан орал приказы, но его голос тонул в общем гуле паники. Я видела, как он пытается взять ситуацию под контроль – жесты резкие, взгляд метается между экранами, но каждый новый сигнал тревоги лишь усиливает хаос.

– Оно увязалось за вами, – прошептала я, сжимая край панели. – Оно чувствует угрозу. И теперь хочет заглушить её навсегда.

Гагарин, сидевший на моём плече, щёлкнул антенной – коротко, резко, как тревожный код.

Я взглянула на посла. Он стоял неподвижно, уже знал, что произойдёт. Его губы дрогнули, как если бы он хотел что‑то сказать, но вместо этого лишь закрыл глаза.

А потом свет померк.

Экраны погасли. Сирена захлебнулась на полузвуке. И в этой внезапной тишине, как ледяной шёпот, раздался голос – не человеческий, не машинный, а что‑то древнее, забытое:

«Вы разбудили нас. Теперь вы станете нами».


***

Холод пронзил до костей. Я почувствовала, как что‑то тянет меня – не тело, а саму суть, будто невидимые пальцы хватали за душу. Паника вспыхнула ослепительно, и в тот же миг…

Моя рука пропала.

Просто взяла и растворилась в воздухе. Я вскрикнула, глядя, как сквозь полупрозрачную кисть просвечивает панель управления. Пыталась сжать кулак – но пальцы проходили сквозь друг друга, как дым.

– Что… что это?! – голос сорвался на хрип.

Посол резко повернулся. Его глаза расширились – не от страха, а от узнавания. Он шагнул ко мне, схватил за запястье… и замер.

– Ты… – он провёл пальцами по моей исчезающей руке, будто проверял реальность. – Ты становишься бестелесной.

– Я… я не контролирую это! – я попыталась выдернуть руку, но он держал крепко.

– Не бойся, – его голос дрожал, но не от паники, а от волнения. – Это не случайность. Это память крови.

Он приложил ладонь ко мне на лоб, и я почувствовала лёгкое покалывание – будто он сканировал меня невидимыми импульсами. Его зрачки расширились.

– Да… – прошептал он. – Теперь я вижу. В тебе – их кровь. Смешанная, разбавленная временем, но настоящая. Ты – потомок Вейланов. Но не просто потомок…

Он отпустил мою руку. Моя кисть медленно обретала плотность, возвращаясь к обычной материальности.

– Первые из Вейланов могли становиться бестелесными, – продолжил он, глядя на меня с почти священным трепетом. – Но потом… потом они возгордились. Решили, что свет – их собственность. Перестали благодарить. Перестали чувствовать течение. И потеряли эту способность. Остались лишь те, кто помнил: свет – не вещь. Он – движение.

– Но я… я даже не знала! – я сжала и разжала кулак – на этот раз нормально, без эффектов.

– Потому что твоя сила спала, – посол коснулся моего плеча. – До этого момента. До прямой угрозы. Твоё тело помнит то, что разум не знал.

– И как мне теперь с этим жить? – я нервно провела рукой по волосам, невольно косясь на тёмный проём иллюминатора, где клубилась угроза.

– Теперь я понимаю, облако не сможет тебя поглотить, – в голосе посла зазвучала новая твёрдость. – Ты ведь больше человек, чем вейлан. А человеческая природа – это вечный сюрприз. Ты можешь паниковать, ошибаться, нести чушь – и всё равно оказаться тем, кто переломит ход событий.

Он сделал паузу, внимательно глядя на меня, будто пытался прочесть ответ в моих глазах.

– Вейланы утратили способность становиться бестелесными, потому что перестали чувствовать себя частью чего‑то большего. Они начали считать свет своей собственностью. А ты… – он чуть улыбнулся, – ты даже не осознаёшь своей силы, потому что для тебя это естественно. Ты не стремишься владеть – ты просто есть. И именно это делает тебя невидимой для облака.


И облако видит только те формы, что цепляются за материальность. Оно не увидит того, кто умеет растворяться. Ты сможешь пройти сквозь него. Сможешь найти тех, кто ещё сохранил истинную суть Вейланов

– Да я даже кофе сварить не могу без катастрофы на кухне! – вырвалось у меня.

– А это, – его взгляд потеплел, – как раз очень по‑человечески. И очень важно. Потому что тот, кто помнит всё, часто забывает главное: мир не обязан подчиняться нашим планам. Иногда нужно просто довериться течению.

Он шагнул к своему кораблю – маленькому, израненному, с треснувшим иллюминатором, через который виднелось звёздное небо.

– У меня остался один заряд. Один прыжок. На самый дальний край галактики. Туда, где мы ещё не искали. Где, может быть, они ещё живы. Где ещё теплится свет.

– Я даже не знаю, с чего начать! – мой голос дрогнул. – Я не умею…

– Зато ты умеешь удивляться, – перебил он. – И это важнее, чем кажется. Именно это поможет тебе увидеть то, что мы давно перестали замечать.


Облако не поглотит тебя, – посол отступил на шаг, его силуэт дрогнул в тусклом свете ламп. – Потому что ты не дашь ему зафиксировать себя. Ты будешь течь, как свет. Будешь исчезать, как тень. Будешь появляться там, где тебя не ждут.

Мы ворвались в модуль. Воздух дрожал от напряжения, от предчувствия чего‑то огромного, что вот‑вот обрушится на нас. Я одним движением схватила термоконтейнер с Гагариным – он даже не пискнул, знал: сейчас не время для драмы, не время для шуток, не время для моих обычных выкрутасов.

Посол толкнул меня в спасательную капсулу. Его рука задержалась на моём плече на миг дольше, чем нужно, словно он пытался передать мне не только миссию, но и всю тяжесть веков, всю боль своего народа.

– Найди их, – велел он. – Передай им… наши мольбы о прощении. И просьбу о помощи. Ты – наш голос. Ты – наше будущее.


Я открыла рот, чтобы наконец‑то выдать всё, что накопилось: что я не готова, не обучена, не героиня, что у меня даже термоконтейнер с Гагариным толком не упакован… Но слова застряли в горле – посол уже толкал меня внутрь капсулы.

– Я хотела… – попыталась возразить я, но он не дал договорить.

– Только не говори, что ты хотела окончательно запротестовать, – в его голосе проскользнула усталая улыбка. – Время протестов закончилось. Началось время действий.


Дверь захлопнулась с глухим щелчком, отрезая меня от прошлого, от привычного мира, от всех «я не могу» и «это не моя ответственность».

Прыжок.

Боль – острая, всепоглощающая, будто меня разрывали на части, но не физически, а на уровне души, на уровне памяти, которая вдруг проснулась и закричала.

Свет – ослепительный, рвущий сознание на лоскуты, но в этом свете я увидела… увидела то, что было скрыто. Увидела течение. Увидела свет. Увидела путь.


***


Очнулась – полупрозрачная.


Не призрак. Не тень. А что-то между, ещё не решила исчезнуть или остаться.


Вокруг – тишина.

Не просто тишина.

Вселенская.

Та, в которой слышно, как гаснут звёзды.


Гагарина нет.

Ни звука. Ни щелчка.


Но в голове – крик.

Тысяч. Миллионов. Миллиардов.

Каждая душа, поглощённая облаком, оставила след – как ожог на нерве времени.

И среди этого – ощущение.

Не голос. Не мысль.

А присутствие.


Кто-то ищет меня.

Кто-то – не добрый.

Кто-то знает: я – где-то рядом.


Тьма.


***


Очнулась – на корабле.

Белые стены. Белый свет. Тошнота. Кровь из носа.

Корв.

– Оклемалась? – прохрипел он. – Может, теперь расскажешь, кто ты на самом деле?

И огненные глаза-прожекторы впились в меня, словно я – последний виновник в цепи катастроф, которого он наконец поймал.

А я только подумала:

«Гагарин… если ты меня слышишь – пощёлкай. Пожалуйста. Я больше не хочу быть героем. Я хочу просто… быть Фэйлой».

Но в ответ – тишина.

И только где-то глубоко внутри – пульс облака, которое уже ближе, чем кажется.


***


Я с криком очнулась. Белый свет медотсека ударил в глаза, вырывая из кошмара.


Сердце колотилось так, видимо решило устроить побег через рёбра.

С меня градом валил пот. Волосы прилипли к лицу – теперь я официально выглядела как «мокрый мусор из вентиляции, одетый в форму».


Оглянулась – и поняла: я не одна это видела.


Весь медотсек стоял как вкопанный.

Лира – бледная, даже её белые глаза потемнели. В них читались шок и глубокое сочувствие.

Док держал пробирку так, что она вот-вот лопнет.

А Риэль… Риэль смотрел на меня с таким выражением, точно только что прочитал мою душу и нашёл там инструкцию к кибер-отвёртке.


Оказывается, он не просто залез в мои воспоминания.

Он вытащил их наружу – и развернул над кушеткой живую голограмму:

посол, облако, падающие миры, крик без звука…

Всё – в мельчайших деталях.

Даже запах страха – был.


Я сидела на кушетке, свесив ноги, как будто только что упала с орбиты. Руки тряслись, а в голове крутилась одна мысль: «Это было на самом деле? Или я сошла с ума?»

– Вот видишь, Корв, – тихо, но твёрдо произнесла Лира, шагнув ближе. Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Девочка не виновата. Она даже не понимала, что с ней происходит. Возможно, она – наше спасение. Ты же видел: она единственная, кто может противостоять облаку. Это не случайность. Это… знак.

Она обвела взглядом остальных, словно призывая их подтвердить свои слова. В её глазах читалась не просто надежда – отчаянная вера в то, что из всей этой катастрофы может родиться хоть что‑то хорошее.


И тут передо мной опустился на колени Корв.

Его руки дрогнули, прежде чем коснуться моих ног, казалось он сам удивился своему порыву.

Провёл от колен к лодыжкам – не ласково, но приятно:

– Всё позади, – бросил он. – Тише. Успокойся.

А я подумала:

«Он что – пытается меня заземлить, как перегруженный реактор?!»

«Святая чёрная дыра… если он сейчас скажет „перегрев на 87%“, я точно умру».

Но самое страшное – я не дёрнулась.

Потому что его руки… работали.

«Рога… такие тёплые на вид, с лёгким янтарным отливом…»

«Стоп! Фэй ведешь себя как фетишистка с манией величия!! У него же есть невеста! А ты тут… сидишь, как дура, и думаешь, как бы потрогать его рога!»

«Да поглотит тебя гравитационная помойка! Он же, наверное, читает мысли! А я тут мечтаю о тактильном контакте с чужим женихом!»


Я резко отвела взгляд.

Но было поздно.

Он приподнял один уголок губ, на секунду, но я поняла…все он уже прочитал…Стыдно то как…


Лира замерла.

Риэль прыснул – и тут же прикусил язык, но в глазах у него плясало: «О-о-о, шеф, ты попал».

А я…

Я просто сидела и думала: «Если я сейчас упаду в обморок – он меня поймает?

А если притворюсь – он меня убьёт? Лучше просто… не двигаться. И снова не думать о рогах».


(Но, конечно, я подумала.)

## Глава восьмая. Дружба дороже рогов.


Меня оставили в медблоке «восстанавливаться».

Как после того, когда твои воспоминания вывернули наизнанку и показали всему экипажу в формате голо-спектакля с эффектом запаха страха и лёгкой тошноты, можно просто «восстановиться», как перезагрузить кофе-автомат.


Нет.

Я лежала на кушетке, прикрыв глаза, и притворялась спящей.

Потому что за дверью уже третий раз прошёл Корв – не в своей обычной «я сейчас кого-нибудь разорву на кванты» походке, а в чём-то вроде… задумчивого бреда.

Хвост волочился, рога потускнели, даже янтарь в глазах погас до уровня «тусклый фонарик в заброшенном ангаре».


– Интересно, – пробормотала я, не открывая глаз, – а если он упадёт в обморок от эмоционального перенапряжения, кто будет его ловить? Лира? Капитан? Или опять я – потому что «отродье бездны» теперь и санитарка?


– Скорее всего – ты, – раздался голос сбоку.


Я резко открыла глаза.


Риэль сидел на соседней кушетке, свесив ноги, и жевал что-то зелёное и шипящее – явно умыкнутое из лаборатории Дока. Его чешуйки мерцали в такт жеванию, кажется он был не существом, а живым светофором на перекрёстке эмоций.


– Ты как тут оказался? – спросила я.


– Я всегда где-то рядом, когда кто-то думает о чужих рогах, – ответил он с невинным видом. – Это мой дар. Или проклятие. Зависит от того, насколько громко ты думаешь.


– Я не думала о рогах! – возмутилась я.


– Ага, конечно. Просто мечтала о том, как бы протереть их лавандовой салфеткой. Совершенно неприлично.


Гагарин, сидевший на моём плече, щёлкнул антенной – коротко и осуждающе.

«Ты опозорила весь род переводчиков», – говорил этот щелчок.

– Ладно, – изрекла я, садясь. – Раз уж ты тут… расскажи мне про Вейру.

Риэль перестал жевать. Прищурился. Потом осторожно положил остатки шипящего на поднос и вытер пальцы о край формы – с видом дипломата, который знает, что сейчас начнётся деликатный разговор.

– А что именно тебя интересует? Её любимый цвет? Её мнение о бульоне? Или то, почему она до сих пор не вышла замуж за самого грозного шварха в секторе?

– Последнее, – ответила я. – Просто… любопытно. Чесное вселенское! Я ведь двадцать лет переводила дипломатические ноты. Умею отличить «мы рады сотрудничеству» от «мы вас терпим, пока вы не сломали наш роутер». Так вот… в их «помолвке» что‑то не так. Слишком много молчания. Слишком мало шарфов.

Риэль хмыкнул.

– Шарфов?

– Это метафора.

– Понятно. Ну, раз ты умеешь читать между строк… тогда слушай. Ты права. Он потерял не «невесту». Он потерял друга. Они росли вместе – в школе воинов. Представляешь? Два отпрыска древних родов, которых с детства пичкали доктринами о «чистоте линии» и «долге перед кланом».

– И вместо того чтобы стать винтиками системы, они… – догадалась я.

– …подружились! – Риэль щёлкнул пальцами. – Вейра была единственной, кто мог сказать ему: «Заткнись, Корв, твой гнев уже плавит панели», – и он затыкался. А он – единственным, кто знал, что под её «ледяной невозмутимостью» скрывается ужасный смех, от которого трескались стёкла в столовой. Ну и я ещё знал, конечно, но у меня чешуйки не болтают – только шипят по делу.

– Звучит как дружба. А причём тут помолвка?

– Именно. Проблема в том, что у швархов нет слова «просто друзья». Есть «союзники», «враги» и «обязанные по крови». У швархов есть легенда. Говорят, что когда два носителя «чистой линии» – один с огнём в рогах, другой с льдом в хвосте – соединяются, их потомок сможет заговорить с самой тканью реальности.

– Ого.

– Вейра – из клана Ледяных Хвостов. У неё в жилах течёт не кровь, а почти криогенный конденсат. Корв – из Огненных Рогов. В бою его рога могут расплавить броню крейсера, если он злится достаточно долго. Вместе они – «Огонь и Лёд». Идеальный баланс. Идеальный союз. По легенде – их ребёнок станет Тем, Кто Разговаривает с Пустотой.

– А я думала, у нас в колонии всё плохо с инструкциями к унитазам. А у них – целая мифология про деторождение.

– Именно. Только проблема в том… ни он, ни она не хотят быть частью этой легенды. Вейра, до того как уснула, трижды подавала запрос в Совет Старейшин: «Разрешите мне выйти замуж за трёхголового поэта из сектора Лирика‑7. Он пишет стихи про пыльцу и не боится моего хвоста».

– А Корв? – спросила я.

– Однажды в пьяном угаре (да, швархи пьют – их напиток называется «Янтарный Гнев» и горит даже в вакууме, говорят он усиливает свечение рогов, но лишает контроля) он признался, что его идеал – женщина, которая не просит его «проявлять генетический потенциал», а спрашивает: «Ты ел?»

Я фыркнула.

– И что? Старейшины не разрешают?

– Они не могут. Потому что если отказаться от брака по легенде – весь клан теряет право носить полные рога. Их обрезают до «почётного укорочения». Представляешь? Корв с рогами по уши? Нет, с рогами по… ну, ты поняла.

– Ужас. Это как лишить меня кофе‑автомата. Только хуже.

– Вот. Так что они молчат. И терпят. И оттягивают свадьбу как могут… А теперь вот её забрало облако, а он… он каждую ночь проверяет её жизненные показатели в системе.

Я помолчала. Потом тихо сказала:

– Жаль, что я её не знала. Хотя… может, и к лучшему. Теперь я не буду думать, что он злится на меня за то, что не я, а она спит в соседней комнате.

– Он не злится, – констатировал Риэль. – Он злится на облако. На легенду. На то, что мир устроен так, словно дружба недостаточная причина, чтобы остаться рядом. А ты… ты просто появилась…

– Кстати… а как Корв вообще оказался на «Белой тени»? – спросила я. – Он ведь воин до мозга костей.

– Это долгая история, – вздохнул Риэль, меняя позу и становясь чуть серьёзнее. – Знаешь, в детстве Корв был… другим. Не таким замкнутым. Его с младенчества готовили к роли воина: закаливали через контролируемые ожоги, учили медитировать на «холодный огонь» – чтобы ярость не сжигала, а кристаллизовалась в силу. В 10 лет он впервые потерял контроль – его рога вспыхнули так ярко, что расплавили тренировочный щит. Вместо похвалы его наказали: неделю провёл в «камере молчания», где должен был научиться «гасить свет».

– То есть его сила с детства считалась… угрозой? – уточнила я.

– Именно, – кивнул Риэль. – Он вырос, зная: его свечение – это порок, который нужно подавлять. Но потом он встретил Вейру. Она не осудила его за вспышки света. Наоборот, записала это в список его «очаровательных недостатков». Они вместе сбегали в заброшенные сектора корабля – она читала стихи (запрещённые как «излишняя эмоциональность»), а он пытался повторить её смех. И его рога мерцали в такт.

– Значит, она была первой, кто показал ему, что свечение – это не слабость? – спросила я.

– Да. Но потом был бой с кибер‑медузами. Корв шёл в авангарде, использовал свечение рогов как оружие. На секунду отвлёкся на крик Вейры – и получил удар в голову. После этого он частично потерял память, а его свечение стало… нестабильным. Кланы объявили его героем, но тайно начали наблюдать – не стал ли он «нестабильным». С тех пор он ещё строже контролировал свет – даже в присутствии Вейры.

– Поэтому он так боится своих эмоций? – прошептала я.

– Не только, – ответил Риэль. – Когда кланы заключили мир, Корв столкнулся с кризисом: его навыки воина стали ненужны. А старейшины настаивали на браке с Вейрой – не из любви, а ради «генетического потенциала». Вейра мечтала о исследованиях, а не о роли матери «пророка Пустоты». И тогда Корв принял решение: отказался от должности в гвардии клана и последовал за ней на «Белую тень». Формально – как начальник охраны. Фактически – как её защитник и друг.

– То есть он выбрал не войну, а её мечты? – задумчиво произнесла я.

– Именно, – подтвердил Риэль. – «Если я не могу быть воином, я буду охранять её мечты», – так он заметил однажды. «Белая тень» стала для него пространством, где можно не гасить свет… хотя он всё ещё боялся полностью отпустить контроль.

– Но откуда ты столько про это знаешь? – с подозрением спросила я.

– Ну а как я достал твои воспоминания о третьем курсе академии, когда ты перепутала перевод «я люблю вас» и «я съем вас», а потом три дня пряталась от посла Ксилора? – широко улыбнулся Риэль, и чешуйки на его щеках зазвенели в ритме смеха.

– Ты не мог! – ахнула я, краснея. – Это же защищённый архив!

– Мог. И сделал, – подыграл он, приложив ладонь к груди. – Вот потому все стараются не касаться меня лишний раз – мало ли какие грязные носки я вытащу наружу. То есть в прямом смысле – однажды я случайно активировал систему очистки и вывалил целую гору носков в коридоре. Но в переносном… – он многозначительно поднял палец, – я вижу то, что другие прячут.

– То есть ты… тоже читаешь мысли? – недоверчиво спросила я.

– Не совсем. Я скорее… как и ты перевожу. Чувства, воспоминания, скрытые сигналы – всё это тоже языки. Просто не все умеют их …воспринимать .

– И Корв об этом знает? – поинтересовалась я.

– Конечно. Он, кстати, единственный, кто не пытается закрыться от меня. Говорит: «Если ты уже копаешься в моей голове – хотя бы предупреждай, когда находишь что‑то особенно постыдное».

– Значит, он тебе доверяет, – улыбнулась я.

– Доверяет. Потому что понимает: я не использую это против него. Я просто сохраняю истории. Даже те, которые люди хотят забыть, – Риэль помолчал, и в его голосе вдруг проступила непривычная серьёзность. – Как историю о том, что Корв когда‑то смеялся так громко, что его рога светились, как новогодние гирлянды. Или о том, как он прятал под подушкой книгу стихов, хотя в клане это считалось «недостойным воина».

– Стихи? Корв? – я не смогла скрыть изумление. – Не могу представить.

– Ага, – Риэль кивнул, и его чешуйки мягко мерцали в приглушённом свете медблока. – И знаешь, что самое смешное? Он до сих пор думает, что это секрет. Хотя я мог бы устроить аукцион на его «постыдные тайны». – Он снова усмехнулся, но тут же смягчил тон: – Но я не буду. Потому что дружба – это не коллекция компроматов. Это… – он задумался на секунду, подбирая слова, – право знать, что кто‑то видит тебя настоящего – и не отворачивается.


– Хотя, признаюсь, коллекция у меня всё же есть. Только она не для шантажа. Для памяти. Чтобы, когда всё рухнет, осталось хоть что‑то настоящее. Даже если это просто история о том, как Корв пытался вязать шарф.

– Да, я знала! – фыркнула я. – Значит, есть коллекция шарфов! И, наверное, целый архив «постыдных тайн» в разделе «Воины, которые не умеют держать спицы»?

Риэль не ответил – только многозначительно улыбнулся, чуть склонив голову. Его чешуйки на скулах замерцали, будто перелистывали невидимые страницы каталога.


– Некоторые сокровища лучше не раскрывать сразу, – наконец произнёс он, поднимаясь. – Иначе пропадёт весь шарм.


Гагарин, до этого внимательно слушавший, издавал короткий щелчок, аплодируя. Риэль подмигнул ему.

– Ладно, – отчеканил он, вставая и поправляя форму. – Мне пора. Док зовёт – говорит, мой чешуйчатый коллега (кивок в сторону Гагарина) уже начал перепрограммировать холодильник под «режим тишины и маринованных водорослей».

Дверь за ним закрылась, оставив меня наедине с ворохом новых мыслей. Я посмотрела на Гагарина, который устроился у меня на плече, и тихо произнесла:

– Кажется, мир вокруг стал чуть более… светящимся.

Помолчав, я добавила:

– И как теперь со всем этим жить?

Гагарин склонил головку набок, размышляя над ответом. Потом издал ещё один щелчок – на этот раз протяжный, почти задумчивый – и устроился поудобнее, представлялось говоря: «А вот это уже твоя история. И ты сама её напишешь».


Я откинулась на кушетку.

Гагарин устроился у меня на груди и щёлкнул – на этот раз мягко, почти ласково.

«Я с тобой», – дал понять этот щелчок.


Интересно, а мои жизненные показатели он придет проверить?


***


Не пришёл.

Зато через десять минут в дверях появился капитан Дариэн.


Он появился не с грохотом, как Корв, – а так, что казалось свет в коридоре сам решил стать мягче.

Шварх, конечно – рога, хвост, сила в каждом движении – но не как у боевиков клана Огненных Рогов. Его рога были отполированы до тёмного блеска, изогнуты с почти аристократической грацией.

Хвост – длинный, подвижный, но не дёргался от гнева; он мерно покачивался в такт шагам, как маятник, отсчитывающий не время, а терпение.

А глаза… глаза светились сиренью – не янтарём ярости, а тёплым, почти ласковым светом, он видел не угрозу в каждом движении, а потенциал.


– Как самочувствие, Фэй? – спросил Дариэн, останавливаясь у кушетки. – Слышал, ты устроила небольшой спектакль в медблоке. С голограммами, запахами и коллективным обмороком у инженеров.


– Это не я, это мои воспоминания решили устроить премьеру. Билеты – только в обмен на нервы. – возразила я.


Он усмехнулся. В сиреневых глазах мелькнула искра.

– Впечатлило. Особенно момент с кибер-отвёрткой. Док до сих пор пытается понять, почему его пробирки начали петь колыбельную.


– Это был Гагарин, – хмыкнула я. – Он считает, что лаборатория слишком шумная для серьёзных исследований.


Дариэн посмотрел на таракана, восседающего на моём плече с видом главного инспектора по тишине.

– Очень разумный взгляд. Кстати… – он наклонился чуть ближе, и в его голосе появилась лёгкая, почти шаловливая нотка, – если вдруг захочешь устроить премьеру второй части… я всегда готов быть в первом ряду. Без голограмм. Только ты и я. И, может быть, чашка чего-нибудь, что не шевелится.

Я почувствовала, как уши слегка покраснели.

– Вы, капитан, опасный человек. Особенно когда обещаете еду, которая ведёт себя прилично.

– Зато я не обещаю шарфов, – заявил он с лёгкой усмешкой. – Хотя… если бы умел вязать, начал бы с твоего размера.

Я улыбнулась – но тут же села прямо.

– Капитан… Дариэн. Я хотела спросить… про Элиона. Того, кто в сердце корабля. Как так получилось, что он там? Это… нормально? Или это какая-то древняя ловушка, из которой он не может выбраться?

Дариэн замер. Сиреневый свет в глазах стал чуть глубже, казалось он взвешивал не слова, а последствия.

– Он не в ловушке, – тихо поведал он. – Он добровольно стал ядром «Белой Тени». Его народ… они не могут быть рядом друг с другом. А такое существование это его спасение. И, заодно, наша навигация. Вопрос откуда ТЫ знаешь про Элиона?

–Это не важно, – отмахнулась я.

– А он может знать что-то про облако? Потому что… я чувствую его. Оно не дремлет. Оно движется. Прямо сюда. Мы не можем просто сидеть и обсуждать, кто лучше вяжет шарфы! Надо уходить. Или действовать. Но для этого нужны подсказки. А он – единственный, кто говорит как, видевший гибель звёзд и всё ещё помнящий вкус первого сна.

Дариэн посмотрел на меня с новым интересом.

– Ты… чувствуешь облако?

– Чувствую пульс. Чувствую оно дышит за стеной реальности. И если мы не найдём тех, кого ищет посол… оно поглотит всё. Даже ваш «свет изнутри».


Капитан помолчал.

– Элион, возможно, знает. Но поговорить с ним… сложно. Туда нет прохода для живых. Стены пропускают только нематериальное. Мы пробовали сканеры, дроны, даже мысленный контакт через Лиру – ничего не доходит. Только он сам решает, кого впустить.

– А я уже была там, – заявила я. – В виде… духа. Призрака. Чего-то между. Просто… случайно. Когда потеряла сознание в камере от вселенского голода. Но теперь надо научиться это делать по своей воле. Не когда мое тело решит, а когда я решу. Случайный выход из тела не считается умением.


Дариэн приподнял бровь.

– Ты хочешь научиться отпускать тело, что бы пообщаться с Элионом? Это опасно, Фэй. Многие так и не вернулись.

– Ну, я же вернулась! – возразила я. – Правда, чуть не устроила душевую катастрофу… но это другая история. Главное – я могу. Значит, надо учиться.

– Только… – я поморщилась, – каждый раз, когда я слишком напрягаюсь, пытаясь «выйти из тела»… я пукаю. Серьёзно. Видимо мой кишечник тоже пытается стать нематериальным.


Дариэн сначала замер.

Потом – рассмеялся. Не громко, но искренне. Сиреневые глаза засветились, как закат над родной планетой.

Смех стих, и капитан заговорил тише…

– Космическая бездна, Фэй, ты само очарование!

Тогда, – сказал он, всё ещё улыбаясь, – советую тренироваться в пустой комнате. А я поговорю с Лирой. Может, её кровь поможет тебе… выйти тише. Кровь сильванов содержит энзимы, усиливающие нейропластичность.

Он кивнул – уже не как флиртующий красавец, а как капитан, который понял: перед ним не просто «почти человек». Перед ним – курьер с тараканом и проблемами с гравитацией в кишечнике. И, возможно, последняя надежда.

Но за этой шутливой маской читалась серьёзность момента. Дариэн не просто подбадривал – он оценивал. Взвешивал риски. И всё же склонялся к тому, чтобы дать мне шанс. Потому что других шансов у нас, похоже, не осталось.

Дариэн помолчал, взвешивая слова.

– Знаешь, Фэй, история Элиона – это и история его народа. – Аэтерны появились на заре времён, когда космос ещё не знал границ. Они не строили городов – они становились городами. Не создавали корабли – они были кораблями. Их тела содержали микроскопические ядра звёздного вещества, и потому двое из них не могли находиться рядом: пространство между ними рвалось, как ткань, не выдержавшая веса двух солнц.

Я хмыкнула:

– То есть они были как я после экспериментального протеинового батончика – опасны для окружающих?

Дариэн едва заметно улыбнулся:

– В каком‑то смысле. Со временем одиночество стало их проклятием. Элион нашёл выход: он соединился с «Белой Тенью» – кораблём, который смог вместить его сознание. Теперь он – сердце корабля. Но это не просто метафора: он действительно управляет системами, помнит маршруты, чувствует корабль как собственное тело.

– Но он же говорил со мной! – возразила я. – Нормально, словами. Без туманных образов и мистических откровений.

– Именно, – согласился Дариэн. – В этом его уникальность. Большинство аэтернов, пытаясь сохранить память народа, терялись в ней. Элион сумел удержать баланс: он помнит всё, но остаётся собой. Он может говорить, а может показывать – зависит от того, с кем общается и что хочет донести.

– Тогда почему все делают такое загадочное лицо, когда речь заходит о разговоре с ним?

– Потому что он не библиотека, а живой разум. Он не выдаёт ответы по запросу. Иногда ему нужно время, чтобы сформулировать мысль. Иногда он говорит загадками, потому что сам ещё не до конца понял, что помнит. А иногда… – Дариэн замялся, – он может случайно утянуть собеседника в глубины своей памяти. Там легко потеряться.

– Как это?

– Представь, что ты вдруг начинаешь помнить чужую жизнь. Не как рассказ, а как собственный опыт. Чужие чувства становятся твоими, чужие воспоминания – частью твоей личности. Для обычного человека это слишком.

Я поежилась:

– Звучит неприятно.

– Поэтому я предупреждаю. Многие пытались поговорить с ним и не вернулись. Не физически – ментально. Они остались там, в его сознании, став частью его памяти.

– И вы всё равно хотите, чтобы я попробовала?

– Хочу. Ты уже общалась с ним и вернулась. Ты понимаешь его язык – не тот, что состоит из слов, а тот, что строится на интуиции. Ты задаёшь вопросы, а он отвечает. Это редкий дар.

– Или редкий недостаток, – буркнула я. – Ладно, допустим. Что дальше?

– Завтра Лира даст тебе свою кровь. Она уже помогала тебе расширить сознание – теперь это позволит настроиться на волну Элиона. Ты сможешь говорить с ним яснее, задавать конкретные вопросы. Но помни: даже если разговор пойдёт не по плану, мы будем рядом. Лира, Риэль и я – мы не дадим тебе потеряться.

– «Не дадим потеряться» звучит как обещание, которое сложно выполнить, когда речь идёт о чужих воспоминаниях.

– Знаю. Но мы попробуем. Главное – ты должна хотеть вернуться. Держись за то, что делает тебя тобой: за свои странности, за таракана на плече, за неумение нормально варить кофе. Это и будет твоя верёвка.

Я фыркнула:

– Верёвка из тараканов и кофейных неудач. Отличный спасательный трос.

Дариэн наконец улыбнулся по‑настоящему:

– Именно. Держись за него крепче. С тобой никогда не скучно, Фэй. Отдыхай. Завтра – первый шаг.


Он вышел.


Я откинулась на кушетку.

Гагарин подполз, посмотрел на меня и медленно, с сарказмом, сложил передние лапки.


«Героиня галактики, – говорил его жест, – и твой первый шаг к спасению миров – научиться не пука́ть при трансцендентном выходе».


– Заткнись! – разозлилась я. – Ты хоть раз пробовал покинуть тело? Вот и не лезь со своим мнением.

Но в животе уже снова начало бурлить.

Облако приближалось.

А я – всё ещё не умела исчезать тихо.


## Глава девятая. Не визг.

Я не уснула.


Я отпустила себя, как отпускают птицу – не с надеждой, что вернётся, а с верой, что знает, куда лететь.

Лёжа на кушетке, я перестала думать о теле. О гравитации. О том, что в животе может снова начаться космическая буря.


Вместо этого – представила: я уже там.


Не «я лечу», а «я – присутствую».


И – чудо!


Но чудо не пришло само. Сначала – лишь дрожь по краям сознания, будто кожа натягивалась на невидимый шар. Я вспомнила, как в прошлых попытках всё срывалось: то внезапный спазм, то ощущение, что меня растягивает между двумя реальностями.

«Не рвись, – повторила я про себя. – Дыши. Пусть уходит лишнее».

Вдох.


Представила, как напряжение стекает с кончиков пальцев, как растворяются границы между «внутри» и «снаружи».

Выдох.


Ощутила, как что‑то внутри мягко щёлкнуло – не звук, а сдвиг. Словно замок, который наконец поддался.

Гравитация ослабла. Потом исчезла.

Я парила.

Гагарин, сидевший у изголовья с видом инспектора по нематериальным явлениям, одобрительно щёлкнул – и отключил камеру, на всякий случай.

Я парила.


Сквозь палубы. Сквозь стены. Сквозь время, казалось оно тоже уступает дорогу панике с тараканом‑надзирателем.

Сначала это было похоже на погружение в тёплую воду – невесомость, обволакивающая мягкость, ощущение, что каждая клеточка растворяется в свете. Я перестала чувствовать вес, контуры, границы. Не было «меня» как тела – лишь точка сознания, плывущая в потоке.