# Когда сгорает рассвет

Джулия Рейдс

Вальтер Хейл – вероотступник, потерявший всё. Он считает себя мертвецом, но его сердце продолжает биться. Он живёт между выжженными на теле молитвами и виной, что разъедает душу. Охотясь на ночных тварей, он защищал свой народ, но при всей своей храбрости не сумел уберечь единственную, ради которой жил.

Теперь он – тень, проклятая памятью. Он бродит по земле, пытаясь найти покаяние в мире, где для него больше нет ни света, ни дороги назад. Его вечность – рана, которую невозможно исцелить.

Но существуют силы куда более древние и жестокие, чем божественный суд. И когда они наконец обращают на него свой взор, Вальтер понимает: его проклятие может стать оружием. А путь к искуплению – не молитвой, а кровью.

Ведь только тот, кому довелось умереть, может идти наперекор смерти.

## От автора


## От автора

Здравствуй, дорогой читатель!

Перед вами открыт готический роман «Когда сгорает рассвет» – история о любви, искуплении и последней охоте против бессмертной тьмы.

Помните: в этих землях свет не всегда означает спасение, а тьма нередко говорит правду. Каждый шаг оставляет след, каждая клятва требует платы.

Готовы ли вы примерить на себя роль охотника?

Сделать выбор между моралью и нечестью, искуплением и долгом, любовью и смертью?

Надеюсь, что да, потому что герои этой фэнтезийной истории уже ждут вас.


Чтобы первыми узнавать о самых последних новостях, познакомиться с автором, увидеть персонажей книги воочию и прикоснуться к видеохроникам этого мира – подписывайтесь на мой телеграм-канал:

https://t.me/juliareyds


И не забывайте оставлять свои отзывы – мне бесконечно важно ваше мнение.


С любовью,

Джулия Рейдс

## Эпиграф

«Я выжёг молитвы на коже, чтобы не забыть, за что живу.

Но с каждым днём чернила блекнут, а память бередит душу.

Говорят, руны защищают от тьмы.

Хотел бы я знать, что делать, когда тьма – это ты сам.»

## Пролог

Я – мертвец. Тот, кто потерял веру в Бога, но всё ещё носит нательный крест. Я умер, но моё сердце бьётся вопреки.

Я – вероотступник, чья душа брошена в ад, но тело всё ещё скитается по туманной земле в тщетных поисках покаяния. Языки стыдливого огня – мучительные, обличающие – лижут моё окаменевшее сердце каждый раз, когда лучи утреннего солнца прорываются сквозь кромешную тьму.

В моих жилах всё ещё кипит горячая кровь, но она – как расплавленный свинец, как кара, влитая в плоть. Я – не существо, но наваждение. Я – тень, пропитанная запахом смерти и тоски. Я – чудовище, порождённое собственной жизнью.

Скажи: разве можно назвать твою смерть судьбой? Приказом свыше? Судом Божиим, который посмел взвесить наши души и признал твою – достойной света, а мою – пепла?

Моё тело расписано молитвами; я верил, просил, умолял… Я рвал голос и душу, но Бог оставил меня в тот самый час. Он не вернул мне тебя, не сохранил. Он бросил меня в пропасть одиночества и ярости, вырвал тебя у меня так, как рвут живую плоть. Он лишил меня всякого утешения, всякого права на раскаяние и покой.

В моей груди саднит рана, что не исцелится вовек. Ты говорила: нужно искать свет среди мрака, следовать за голосом надежды. Но куда мне идти, если ты забрала всё с собой? Если мой мир рухнул, обрекая меня на страдания?

Да, я грешен, на моих руках – кровь. Возможно, убивая других, я приближал твой последний вдох, дорогая? Но я защищал. Ты так хотела уехать, так хотела быть рядом, не теребить душу. Но это – мой долг. Я должен был защищать свой народ.

И я защитил.

Я защитил всех.

Но не смог защитить тебя.

И в этом – мой приговор, вся моя вечность.

## Глава 1


Столбы огня сомкнулись на его теле и душе.

Жар поглощал всё, чего касалось его дыхание, – не оставляя даже тени жизни.

Огонь выжигал траву до угольной пыли, испарял воду, превращая её в смертную жажду, вздымался к небесам, сгущая тучи до чёрного мрака.

Пот стекал по лбу, застилая взор; пряди – цветом тёмного каштана – прилипли к смуглой коже. Грудь рвётся, пробивает дрожь.

И вдруг – её голос. Нежный, мелодичный, зовущий.

Он бросился в пламя… но оно, словно возведённое стеной, ударило и обожгло его, отбрасывая назад.

Окружённый ревущей пучиной огня, он обессиленно рухнул на колени.

Вскинул руки к небу – будто раскаиваясь – и зажмурился.

Пламя сжималось всё ближе, обволакивая его, как раскалённый саван.

Кожа пульсировала болью. Он готовился предстать на смертном одре и встретить последний рывок ада – как вдруг…

Вальтер распахнул глаза.

Приподнявшись на локтях, он судорожно хватал воздух – будто только что вынырнул из ледяной глубины.

Он растерянно обвёл взглядом комнату, и знакомые очертания постепенно проступили из тьмы: серые стены, грубая штукатурка. Тишина.

Мужчина шумно выдохнул и медленно опустился обратно на перьевую подушку.

Взгляд упёрся в потолок. Там должна была быть облупившаяся побелка, паутина, тусклое пятно влаги. Но вместо этого – глаза. Голубые, светлые, ясные. Они смотрели так, как смотрела она – с тихой любовью и силой, что держит сердце живым. Так, как на него никто не смотрел уже десять лет.

– Камелия… – прошептал мужчина. В этом имени была только боль.

Он смотрел, не моргая, боясь потерять её ещё раз. Казалось, стоит протянуть руку – и он коснётся её тёплой кожи, увидит улыбку, услышит дыхание рядом.

Но образ начал меркнуть. Свет в глазах тускнел, черты растворялись, и голубизна превращалась в серый бесстрастный потолок.

Вальтер тяжело вздохнул. Он снова один, среди руин своего покаяния.

Поднявшись со скрипучей постели, мужчина провёл руками по голове, пытаясь вернуть себе ясность, и натянул льняную рубаху – настолько истёртую, что она напоминала тряпку, которую истоптал табун лошадей. Штанина была разорвана; в прорехе блистало колено, обтянутое загрубевшей, грязной кожей. Волосы Вальтера, свисавшие до широких сутулых плеч, слиплись в сальные, нечесаные пряди. Лицо его было мрачным, будто навеки затянутым тенью. Острый, чуть крючковатый нос, мутные карие глаза – тусклые, промасленные тоской; впалые щеки, над бровью – старый неровный шрам, а на подбородке – обвисшая, неухоженная борода. Весь его одичалый вид говорил о долгой, затянувшейся обречённости, с которой он уже не боролся.

Из-под покосившихся половиц тянуло холодом, а между досками чернели тонкие щели, и время от времени оттуда выползали мелкие жуки. В углу стоял низкий очаг, давно забывший тепло огня: лишь клочья золы и обугленные угли напоминали, что когда-то здесь готовили пищу. На стенах вилась копоть, а на потолке – паутина, свисающая рваными нитями, будто высохшие жилы.

В воздухе стоял сырой запах гнили, смешанный с тяжёлой вонью вина и застарелого пота. По комнате валялись мутные стеклянные бутыли. Мрак царил такой густой, что даже редкие для Трансильвании солнечные лучи не решались пробиться сквозь старые, покрытые пылью занавески.

Остановившись у деревянного обеденного стола, Вальтер бросил взгляд на крошечный кусок почерневшего, засохшего хлеба, облепленного жирными мухами, – и скривился. Затем скользнул глазами по пустым бутылям, глиняной кружке и перевёл взгляд на входную дверь.

Туман, плотный и вязкий, расползался по улицам, обволакивая дома и превращая их в громадных чудовищ, застывших в ожидании. Он стекал по спине Вальтера, цеплялся за ноги, вползал под рубаху – как живое, холодное существо, уводя его всё дальше от дома.

По обочинам дороги стояли высохшие, искривлённые деревья. Узловатые ветви, увешанные гнёздами воронов, тянулись к свинцовым тучам, напоминая цепляющиеся за воздух пальцы, с которых тонкими струйками стекал талый иней. При каждом порыве ветра деревья скрипели и стонали, а чёрные вороны вздымались в воздух, разрезая туман зловещими карканьями, будто предвещая беду.

Трава посинела от ночных заморозков. Глинистая тропа была холодной и мёртвой, а между кочек поблёскивали чёрные лужи – неподвижные, вязкие, словно застывшая кровь.

Его кожа, изрезанная шрамами былых битв, покрытая рунами и молитвенными символами, дрожала под порывами ветра. Губы посинели, дыхание рвалось наружу частыми облаками, растворяясь в тумане. Переваливаясь босыми ногами по ледяной, ноябрьской земле, Вальтер направлялся к рынку – туда, где среди обветренных стен и шатких прилавков прятался местный трактир.

Рынок пестрил зловонными ароматами рыбы, сырого мяса и немытой, засаленной кожи. Вонь стояла такая острая, что казалось она вонзается прямо под ногти. С прилавков свисали тусклые туши животных: кое-где на них ещё дрожали цепкие мухи, а кровь, не успевшая высохнуть, собиралась в тёмных лужах под ногами.

Торговцы орали хриплыми, сорванными голосами, перебивая друг друга. Они размахивали ножами, чурбанами, грязными тряпками, зазывая покупателей, которые сновали между рядами, расползаясь по ним, как кучка клопов.

Под хлипкими навесами, копошились ремесленники: дубильщики с руками, пропитавшимися смрадом; лавочники с корзинами гниющих яблок; старухи, продающие травы, что больше походили на сухие клешни. Над всем этим стоял гулкий шум – набухший, как гнойный нарыв.

Зайдя в трактир, Вальтер утонул в пьяных воплях. В камине лениво горели обугленные поленья; дрожащего огненного света не хватало, чтобы осветить зал; полумрак лежал в каждом углу. Дым висел под потолком тяжёлым слоем, отравляя воздух кисловатым запахом сажи и подгорелого жира.

Пол, стены, столы и стулья были выструганы из тёмного, прожжённого временем дерева. На поверхности проступали липкие пятна пролитого вина и застарелая грязь, которую никто уже давно не пытался отскоблить. Доски под ногами скрипели, отдаваясь влажным, неприятным хрустом.

Жители Трансильвании приходили сюда не только за кислым вином, отдающим бочарной плесенью, но и за зрелищами – за трактиром, в бывшем свинарнике, устраивали пьяные бои. Свиней давно продали, но загон оставили: глубокая яма, по стенкам которой тянулись засохшие потёки навоза. Дождь и помои превратили её в чёрную, вязкую жижу, дышащую зловонием, от которого першило в горле.

Именно туда выводили двоих смельчаков – или дураков. Толпа выбирала их, делала ставки, и мужчины, стоя по колено в ледяной мешанине грязи, сходились грудь в грудь. Они дрались до тех пор, пока один не погружался лицом в холодную жижу, захлёбываясь её болотным смрадом, а толпа ревела от восторга.

– Как обычно, – отчеканил Вальтер и, не глядя, бросил на стол две маленькие монеты.

– Хейл, за эти гроши я могу тебе только в кружку плюнуть! – рявкнула полная трактирщица, и весь зал взорвался гулким смехом.

Мужчина не ответил. Лишь тяжело отвернулся от неё, будто от надоевшего насекомого. Окинув взглядом зал, он сделал шаг вперёд, поднял голову и выкрикнул низким, хриплым голосом:

– Ну что, псы, кто из вас пойдёт со мной в грязь?

По толпе прокатился взволнованный ропот. Все знали о боевом прошлом Вальтера, и только настоящие смельчаки осмеливались выходить против него один на один. Он был высок, могуч; широкие, слегка сутулые от тяжести вины плечи выдавали человека, повидавшего слишком многое. Крупная пятерня и суровая сила, скрытая под его лохмотьями, напоминали: перед ними стоит не оборванец, а воин, которого изломала жизнь.

– Я готов! – выкрикнул коренастый рыжеволосый мужчина.

Его лицо, обветренное и грубое, было густо усыпано веснушками. Коротко остриженные, жёсткие волосы топорщились во все стороны, а широкий нос-картошка неровно поблёскивал от холода. На переносице темнела старая, криво зарубцевавшаяся отметина – след удара, что оставил Вальтер в прошлом бою.

Несмотря на бесчисленные поражения, он отчаянно жаждал победить бывшего охотника на нечисть. Его толкало не серебро, а уязвлённая гордость.

Мужчины вышли из трактира, и следом за ними, словно сорвавшаяся с цепи стая, хлынула толпа зевак. Люди теснились, толкались, наступали друг другу на пятки, выкрикивая грязные подбадривания.

Ставки уже были сделаны – и почти все, конечно, на Вальтера Хейла. Никто не сомневался в исходе. Они ждали лишь одного: момента, когда этот самонадеянный глупец вновь рухнет в чёрную, ледяную грязь и беспомощно захрипит.

Вязкая жижа доходила почти до колен, цеплялась за одежду, сковывала движения и чавкала. Противники встали друг напротив друга, а толпа сомкнулась по краям свинарника плотным кольцом. Кто-то свистел, кто-то выкрикивал имена, ставки, проклятия.

– Размажь его, Вальтер!

– Давай, рыжий, хоть раз удиви!

Вальтер Хейл молчал. Его взгляд был тяжёлым и холодным, лишённым всякой суеты. Он чуть опустил плечи, перенеся вес на заднюю ногу, словно зверь, выжидающий момент для удара. Рыжий напротив дышал быстро, рвано, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

Внезапно он рванулся вперёд – с плеча сорвался неуклюжий, отчаянный удар, наполненный слепой яростью. Вальтер шагнул в сторону, позволив кулаку рассечь пустоту. Он оставался спокоен, почти безразличен, будто исход боя ему был известен с самого начала.

Это лишь сильнее распалило мужчину.

С хриплым воплем тот пошёл вторым ударом – и снова мимо. В то же мгновение Вальтер замахнулся и врезал в открытую челюсть. Удар был сухим, выверенным. Глухой хруст утонул в рёве толпы.

Рыжий попятился назад. Он неуклюже оступился и рухнул в грязь, разбрызгивая вокруг зловонную жижу. Она залепила лица зевак, сапоги, подолы. Каждый получил то, зачем пришёл.

Когда Вальтер вернулся в трактир, двери распахнулись перед ним с протяжным, жалобным скрипом – и следом в зал ворвалась волна смрада.

Грязь, густая и тёмная, перемешанная с навозом и подгнившей соломой, облепила его босые ступни до самых колен. Она тянулась за каждым шагом, отрывалась с липким, влажным чавканьем и оставляла на прогнивших досках жирные, размазанные следы. Между пальцами застряли комья, в которых угадывались обрывки смолы и щепы.

Запах ударил по залу мгновенно – тяжёлый, едкий, животный. Смесь навоза, застоявшейся влаги, кислой земли и потного человеческого тела обжигала горло, вызывая сухой, рвущий кашель. Несколько посетителей отшатнулись, кто-то с отвращением выругался, кто-то закрыл лицо рукавом.

Вальтер прошёл через зал и остановился у стойки. Трактирщица, не глядя ему в глаза, разливала напитки дрожащими пальцами.

– Как обычно, – глухо сказал он и бросил на стол серебряные монеты.

– Чтоб тебя черти утянули… – прохрипела она, заткнув нос рукой, и с брезгливостью поставила перед ним бутылку кислого вина.

Именно так проходил каждый день Вальтера Хейла – бывшего охотника на нечисть – уже на протяжении десяти лет. Без цели, без чувств, без жизни… Только мутное вино, тупая боль в костях, бои ради жалких денег и нескончаемая вонь, въевшаяся в самую душу.

## Глава 2


Колеблющееся пламя свечи дрожало от лёгкого сквозняка и отбрасывало зыбкую тень её изящных рук на холодные, грубо побелённые стены. Воск медленно, тяжёлыми каплями стекал по бронзовому подсвечнику с тонкой вязью старинных узоров, и тёплый свет наполнял комнату мягким, почти медовым оттенком.

Её белокурые волосы сияли приглушённо, как лунный свет. Деревянный гребень послушно разделял пряди, тихими волнами спадавшие ниже плеч. Кожа – нежная, светлая, словно тончайшее крыло бабочки – едва уловимо пахла весенним ландышем.

В её глубоких, влажных глазах отражалась любовь и далёкое море, которого она никогда не видела. А губы, розовые и чуть припухлые, напоминали лепестки розы – без шипов, потому что в её душе не было ни скрытой горечи, ни тёмных углов. Её мысли были прекрасны, а желания чисты.

– Камелия… – почти беззвучно произнёс Вальтер. Он подошёл медленно, будто боялся спугнуть, и мягко коснулся губами её обнажённого плеча. Его поцелуй был осторожным, как прикосновение к святыне – дрожащим от нежности и голода по тому теплу, которое он так долго не имел права чувствовать.

Её кожа пахла ландышем и чем-то родным, забытым, словно воспоминание о доме, которого у него больше нет. Он закрыл глаза, уткнувшись носом в изгиб её шеи, и вдохнул запах так глубоко, будто пытался заполнить этим ароматом все пустоты, съевшие его сердце за годы терзаний.

Подняв взгляд, он случайно встретился с собственным отражением в старом зеркале – усталым, осунувшимся, чужим – и увидел рядом её улыбку: тихую, светлую, как рассвет после долгой зимы.

– Вальтер! – выдохнула девушка и повернулась к нему. Её голос сорвался на боль упования, и слёзы мгновенно наполнили глаза. – Я так долго ждала тебя… мой дорогой муж. Где ты был?..

Он обнял её резко, почти судорожно, словно боялся, что она исчезнет, если задержится хоть на миг.

– Искал тебя… – прошептал он с тоской. Мужчина прижал её к себе, скользнул пальцами по длинным прядям и жадно вдохнул запах её мягких волос.

Девушка отпрянула лишь на шаг, чтобы видеть его лицо. Подняв глаза снизу вверх, она провела своими тонкими, длинными пальцами по его старому шраму над бровью и слёзы покатились по румяным щекам.

– Я всегда буду ждать тебя…

Внезапно воздух разорвал истошный, нечеловеческий крик и деревянный пол под ногами раскололся. Доски ломались будто под давлением гигантской невидимой руки, открыв зияющую бездну, что разделила Вальтера и Камелию.

Из глубины этой тьмы вырывались языки пламени: яростные, рваные, обжигающе-чёрные у основания и кроваво-красные по краям. Они взлетали, изгибались, как живые существа, и каждый их рывок отдавался жаром в лицо, мгновенно высушивая слёзы.

– Камелия! – отчаянно закричал мужчина, бросаясь в пламя, но оно, словно невидимая стена, отбрасывало его назад. Жар и дым обжигали лицо, лапали кожу, душили, а девушка стояла неподвижно. Лишь её глаза, полные ужаса и страха, молча следили за ним.

Огонь поднимался выше, хищно облизывая стены. Воздух стал тяжёлым, обугленным, плотным, будто его можно было потрогать.

– Камелия! – снова заревел он, метаясь из стороны в сторону, пытаясь найти к ней проход сквозь огненную преграду, но тщетно.

Почувствовав, как что-то ледяное вонзается в тело, Вальтер, задыхаясь, открыл глаза. Его одежда была насквозь промокшей, по волосам и лицу стекали холодные капли воды. Щурясь, он пытался разглядеть очертания рядом с собой. Худощавая фигура сначала казалась тенью, но, сосредоточившись, он увидел перед собой паренька в рваной рубахе и с пустым ведром в руке.

– Мистер Хейл… вы кричали, – неуверенно пробормотал мальчишка.

Это был соседский сын.

Закашлявшись, мужчина огляделся. Вокруг – только туман, зловонная грязь и пустая бутылка вина, перекатившаяся к его босой ступне. Он лежал прямо на холодной земле возле трактира, а прохожие обходили его стороной, не замедляя шаг. Для них он был всего лишь очередной пьяной свиньёй, которая не смогла дотащить себя до дома.

– Мистер Хейл, вам плохо? Я… я могу позвать отца, – юноша заглянул ему в лицо с тревогой, и, увидев, как Вальтер пытается подняться, тут же подхватил его под руку. Тощие пальцы дрожали, но держали крепко.

Мужчина кое-как встал на ноги и сразу же стряхнул с себя его руку, обозначив, что в помощи он не нуждается. Шатаясь, Вальтер двинулся к дверям трактира. Мокрый воздух лип к коже, голова тяжело гудела, будто внутри кто-то бил раскалённым молотом.

Но фраза, сказанная ему в спину, остановила его так резко, словно по ногам ударили цепью:

– Меня… Спасли от вампира. Тогда… Вы не помните?

Слова рассекли грудь, как тонкий нож.

Кулак сам собой сжался до боли, однако Хейл не обернулся. Молча, с тяжёлым шагом, он пошёл дальше – к тёмному входу трактира. Но воспоминания уже болезненно поднялись в голове, как рой жалящих диких пчёл.

Десять лет назад жизнь в Трансильвании была настоящим адом. Сырой карпатский ветер резал кожу, а дома теснились друг к другу в вечном тумане, что не рассеивался ни днём, ни ночью. Даже солнце выглядело всего лишь тусклой, бледной монетой, робко проглядывающей сквозь тяжёлые облака.

Впрочем, сейчас мало что изменилось. Но в те времена страх чувствовался острее: люди выходили из домов только по необходимости, а с закатом запирали двери так поспешно, будто сам воздух становился отравленным.

Когда чёрная мгла опускалась на неспокойные земли, из подворотен выползали бесноватые тени. Они бесшумно скользили меж домов, убивая скот. Они не разрывали плоть, не уродовали туши: им нужна была только кровь. Стирая дыхание жизни, они выпивали её до последней капли.

Наутро крестьяне, выходя во двор, замирали – и страх медленно, как холод, поднимался от пяток к горлу. В воздухе стоял густой, металлический запах. Коровы с проваленными боками и овцы с безжизненно открытыми глазами лежали на сырой земле. Только две маленькие ранки, похожие на следы змеиного укуса, чернели на их шкурах – единственное доказательство ночной охоты невидимых тварей.

Так на Трансильванию обрушились голод и липкий, всепроникающий ужас. Почти всё поголовье было перебито. Люди в отчаянии запирались в домах, вешали над проёмами тяжёлые дубовые кресты, обсыпали пороги крупной солью, надеясь, что это остановит нечистый дух. Некоторые, почти обезумев, оставляли животных на улице – не загоняли в стойла, не шли против мрака, лишь бы существо насытилось и не коснулось их дома.

Но тьма редко довольствуется малым.

Всё изменилось в тот день, когда тварь впервые показалась людям при свете дня. Существо, вселявшее ночной ужас в целые деревни, оказалось юношей – не больше двадцати лет. Закутанный в длинный чёрный плащ, с глубоким капюшоном, скрывающим лицо, он медленно двигался меж рыночных прилавков, ступая так бесшумно, будто не шел, а плыл по земле. В каждом его движении чувствовалась хищная точность – как у зверя, что притаился в тени и терпеливо поджидает добычу.

Люди, в погоне за куском хлеба, словно вовсе не замечали его присутствия. Они толкались, перебегали от торговца к торговцу, задевали друг друга локтями, наступали ему на ноги – и всё это без малейшего внимания к странному путнику. Любой другой давно бы подчинился толпе, но юноша, будто высеченный из холодного серого камня, оставался непоколебим.

На первый взгляд он мог показаться всего лишь голодным странником или послушником из соседнего монастыря, однако это обманчивое сходство рассыпа́лось, стоило посмотреть на него чуть внимательнее. На его руках проступали вздувшиеся, фиолетовые вены; кожа – белёсая, с мертвенным синеватым оттенком – напоминала кожу утопленника, только что поднятого из ледяной воды. Его глаза были мутными и стеклянными, под ними темнели болезненные круги, а впалые щёки делали лицо похожим на череп, тонко обтянутый кожей. На губах застыла странная, смиренная маска спокойствия. Он выглядел как воскресший мертвец, случайно затерявшийся в мире живых.

И вдруг, среди этой шумной рыночной суеты, случилось невозможное. Юноша, до того растворённый в толпе, словно тень, внезапно метнулся вперёд, схватил молодую девушку за волосы и рывком притянул к себе. Бедняжка не успела даже вскрикнуть. Под капюшоном блеснули острые, звериные клыки и впились в её тонкую шею. Хрип её дыхания смешался с рыночным гомоном, который захлебнулся в собственном ужасе. Он пил жадно, неумолимо, пока девушка не обмякла в его руках и не рухнула на землю, как сломанная, бездыханная кукла.

Рынок, ещё минуту назад шумный и живой, превратился в разбегающийся рой, охваченный первобытным страхом. Торговцы опрокидывали прилавки, корзины рассыпались по земле; женщины роняли детей, мужчины бежали, спотыкаясь о собственные ноги – каждый спасал только себя.

Юноша, наблюдая за этим всепоглощающим ужасом, лишь медленно провёл тыльной стороной ладони по губам, размазывая по подбородку тёмную кровь. Его глаза сверкнули холодным, нечеловеческим торжеством и он улыбнулся – тонко, надменно, словно наслаждаясь тем, что смог заявить о себе, а затем безмолвно растворился в тумане.

Годами ранее крестьяне уже сталкивались с нечистой силой. В глубине леса скрывались невиданные твари, и никто из смертных не смел туда сунуться. Среди них обитал зверь, напоминающий волка, но гораздо более свирепый. Его густая, спутанная шерсть клочьями покрывала мускулистое тело, а слюнявая пасть была полна острых зубов, выстроенных в два ряда. Глаза его светились в темноте красным огнём, а дыхание сопровождалось глубоким, хриплым рыком, от которого кровь стыла в жилах. Когда зверь вставал на задние лапы, его рост превышал девять футов, и казалось, что сама тьма сгущается вокруг него. Даже самые смелые охотники обходили эти чащи стороной, не желая испытывать судьбу и сталкиваться с воплощением своего кошмара.

Перебив почти всё живое в лесу, чудовище вышло к людям и начало нападать на детей и женщин. В мгновение ока оно валило жертву на землю, перегрызало горло и лишь затем медленно, с жадностью, с чавканьем, наслаждалось своей трапезой. Жителей Трансильвании тогда охватил дикий страх: ужас за собственные жизни и за жизни своих детей.

Но Вальтер Хейл – или, как его прозвали в тех краях, Охотник на Нечисть – смог остановить эту ужасную тварь. Вместе со своими сослуживцами он попытался приманить чудовище сырым мясом. И когда зверь, учуяв запах, вышел из чащи, мужчина выстрелил ему в лапу. Тварь заскулила и рванула прочь, но второй выстрел пришёлся прямо в голову, пробив правый глаз и череп.

Чудовище рухнуло на землю с тяжёлым грохотом. Его хриплое дыхание сотрясало воздух, а глаза, ещё мерцающие остатками ярости, смотрели на Вальтера с ненавистью. Пока охотник перезаряжал ружьё, зверь внезапно взвился на лапы – его массивное тело рванулось вперёд, как сорвавшаяся пружина. Вздыбленная шерсть, широкий оскал, глаза, налитые кровью – всё это обрушилось на Вальтера в один миг.

Мужчина едва успел поднять ружьё. Второй залп разорвал воздух оглушительным ударом, и пуля угодила прямо в голову зверя. Сила выстрела отбросила его назад и тот рухнул, распростершись на земле. Чудовище, от которого трепетала вся Трансильвания, было повержено.

В очередной раз Вальтер вернулся героем. Его имя было на слуху у каждого, ибо он происходил из древнего рода охотников на нечисть – клана, чьи члены хладнокровно убивали чудовищ, разоряющих земли.

Отец Вальтера, Михай, воспитывал мальчика со всей строгостью. Он закалял его тело и душу, требуя от него силы, дисциплины и стойкости. Михай хотел, чтобы сын стал не просто охотником, а воином – тем, кто сможет выстоять между миром людей и тьмой.

И когда час Михая пришёл, он передал сыну все полномочия, возложив на плечи наследника тяжёлый груз ответственности и пролитой крови.

Вальтер быстро заслужил уважение среди своих соратников и врагов. Он был силён, точен, сдержан; его разум и тело были готовы выдержать любые испытания. Страх не имел власти над ним – он смотрел ему прямо в глаза, ибо только одна-единственная цель жила в его сердце: продолжить дело отца, став щитом между людьми и ночными тварями.

Все последние годы жить и не сойти с ума Вальтеру помогала лишь вера. Когда кровь ещё не успевала стыть на его руках, а смерть казалась слишком близкой, почти подругой, охотник направлялся в храм. Он шёл по узкой мостовой между старыми одноэтажными домиками. Стены с обеих сторон будто мягко подталкивали его вперёд – туда, где ещё могла жить душа.

Храм располагался на невысоком холме, возвышаясь, словно забытый стражник. Его стены, сложенные из потемневшего известняка, были изъедены ветром и дождями. Меж каменных блоков проступал мох, а в глубоких трещинах птицы вили гнёзда. Узкие стрельчатые окна, когда-то украшенные витражами, теперь хранили лишь фрагменты тусклого цветного стекла, которое вспыхивало огненными отблесками, когда внутри зажигали свечи.

Массивные дубовые двери, окованные грубым железом, скрипели, а под сводами царил полумрак. Лики святых на древних фресках были потрескавшимися и бледными, но всё же сохраняли выражение тихой скорби. Запах ладана висел густым облаком. Он перемешивался с холодом старых каменных плит, на которых отдавались мягким эхом тяжёлые шаги Вальтера.

Мужчина опускался на колени перед алтарём, чувствуя, как ледяная плита прожигает кожу сквозь одежду. Его руки – в шрамах, свежих порезах и засохшей крови – бессильно свисали вдоль тела, пока он собирался с силами. На груди, поверх грубой рубахи, лежал маленький серебренный крестик. Потемневший, царапаный, давно потерявший блеск – он, не считая прошений, был единственным, что не давало Вальтеру окончательно раствориться во мраке.

Тело охотника было покрыто рунами и молитвами – их наносили священники перед выходом на охоту. Блеклые линии тянулись по груди, ребрам, плечам; некоторые были нанесены кровью, некоторые – маслом. Каждый знак – прошение о защите. Отчаянная попытка не дать тьме, с которой он сражался, проникнуть в его душу.

– Господи… – подняв уставшие глаза на алтарь, шептал он едва слышно. – Если я ещё жив… значит, Ты позволяешь мне защищать других. Даруй мне силы… чтобы я не дрогнул. Пусть мой страх падёт первым.

Его слова растворялись в каменных сводах, уходили под потолок и терялись среди холодных росписей. Иногда казалось, что храм слушает, а иногда – что он мёртв, как и всё вокруг.

Но Вальтер продолжал молиться. Продолжал приходить. Продолжал верить – не потому, что вера давала ему покой, а потому что без неё внутри не осталось бы ничего.

И вот в один из таких дней, когда мужчина чувствовал, что Бог действительно слышит его, – охотник увидел её.

Она бесшумно переступила порог храма. Лёгкий шелест её шагов почти растворился в полумраке, но Вальтер всё равно поднял голову, будто почувствовал чьё-то присутствие раньше, чем увидел.

Девушка осторожно подошла к алтарю. В её руках дрожала тонкая восковая свеча. Она поставила её на подсвечник, прикрыла огонёк ладонью, чтобы не задул сквозняк, и, склонив голову, начала молиться.

Пламя тихо качнулось, осветив её профиль – мягкий, почти хрупкий, совсем не похожий на суровые лица тех, кто обычно приходил сюда просить защиты от тьмы.

Ткань голубого платья мягко спадала вдоль её худенькой, высокой фигуры, ложась лёгкими складками, будто боялась помять её тонкокостное тело. Её кожа была слишком бледной, почти прозрачной и на висках проступали голубоватые жилки. Казалось, одно неловкое прикосновение могло бы оставить на ней след, как на свежем снегу. И всё же было в ней что-то… не слабое, а возвышенное. Скрытая, тихая сила, которую она носила в себе так же естественно, как носит пламя свеча.

Вальтер, обычно равнодушный ко всему человеческому, не мог заставить себя отвести взгляд. Он изучал её осторожно, почти благоговейно, с непонятным для себя трепетом – таким тихим и непривычным, что сердце на мгновение сбилось с привычного хода.

Девушка медленно подняла голову, словно почувствовав на себе его взгляд, и обернулась.

Глаза… Голубые, большие и ясные. Перед человеком, которого опасались даже чудовища – в них не дрогнуло ни тени испуга. Свет от редких свечей отражался в её взгляде мягкими бликами, будто в чистой воде.

На миг Вальтеру показалось, что она видит его насквозь: все шрамы, засохшую на руках кровь, всю тяжесть, что давила на душу. И всё же её взгляд оставался спокойным и тёплым, словно она принимала его таким, какой он есть.

Она чуть наклонила голову, и длинные белокурые пряди мягко качнулись по плечам, отливая серебром в полумраке храма.

– Простите… – прошептала она тихо, почти смущённо. – Я не хотела мешать.

Вальтер не нашёл слов – лишь коротко кивнул, чувствуя, как что-то непривычно тёплое расправляется под рёбрами. Когда девушка закончила молитву и шагнула к выходу, лёгкая, почти невесомая, он невольно последовал за ней.

Снаружи воздух был свежим и холодным, а ветер с холма трепал подол её платья.

– Как вас зовут? – догнав её, спросил он.

Девушка удивлённо взглянула на него и всё же не остановилась.

– Камелия, – твёрдо ответила она.

– Камелия… – повторил Вальтер, как будто имя имело собственный вес. – Позвольте, я провожу вас. Сейчас неспокойное время. И дамам не стоит ходить одной.

Девушка не ответила. Она просто продолжила идти – мягко, почти бесшумно ступая по влажной булыжной мостовой. Её шаги были так тихи, словно туман сам стелился под её ногами, приглушая каждый звук. Вальтер, сдерживая непривычное чувство тревоги, шагал за ней следом, ощущая, как внутри что-то настойчиво подталкивает его не отпускать её из виду.

Ветер с гор нёс плотную дымку тумана, и она медленно стекала по узким улочкам, заполняя щели между домами. Сырость проникала под одежду, обволакивала кожу и воздух становился таким тяжёлым, что каждый вдох отзывался ледяной дрожью в груди.

Дома стояли тесными рядами, и их тёмные окна выглядели, как пустые глазницы огромных спящих чудовищ. Из некоторых окон пробивались слабые, дрожащие огоньки, а факелы возле дверей растягивали тени в мрачных призраков, что будто пытались вырваться из каменных стен и поползти вслед.

Сырость смешивалась с запахом горелой смолы и горького дыма, а где-то в глубине тумана сквозил тонкий, едва уловимый аромат прелой древесины – напоминание о тёмных, бескрайних лесах, что окружали город плотным кольцом.

– Никогда не видел вас здесь раньше, – нарушил молчание Вальтер. Его голос прозвучал глухо, словно туман поглощал слова.

– Я… недавно переехала, – тихо ответила девушка. Она не обернулась, но по тону можно было уловить лёгкую осторожность. – Сюда моё семейство привели дела.

Вальтер на мгновение замедлил шаг, вслушиваясь в её чистый голос.

– Здесь… – продолжил он осторожно, – лучше не появляться на улицах одной. Лес кишит чудовищами, и кто знает, когда они решат выйти к людям…

Мужчина замолчал, внимательно наблюдая за её реакцией.

– Я знаю. Но я не боюсь.

Такой ответ застал Вальтера врасплох, потому что он не знал, что именно скрывалось за её спокойствием: неведение, смирение или сила, которую он пока не мог распознать.

Когда они дошли до её дома – небольшого, аккуратного, с резными ставнями и светлым камнем, Камелия вежливо поблагодарила его за компанию и скрылась за дверью. Охотник задержался на пороге ещё на несколько мгновений, и лишь после того, как звук закрывающегося замка растаял в тумане, он ушёл прочь.

Вальтер не знал, куда приведут его ноги, потому что мысли блуждали совсем в другом месте. В груди разливалось странное, тёплое чувство – настойчивое желание увидеть Камелию снова. Непривычное, почти пугающее. Оно росло, как слабое пламя, которому достаточно было одного неверного вдоха, чтобы разгореться или погаснуть.

И Вальтер прислушался к этому чувству.

На следующий день, едва солнце пробилось сквозь низкие серые облака, мужчина пришёл к её дому. В руках он держал тяжёлую плетёную корзину – хлеб, свежие овощи, кусок хорошего мяса. Для кого-то это была бы обыкновенная забота, но для него… для него это граничило с откровением.

Камелия открыла дверь не сразу – сначала послышался тихий шорох, будто она прислушивалась. Когда же полотнище наконец отворилось, девушка выглядела удивлённой. Туман лёгкой дымкой висел на её ресницах и волосах, делая её почти прозрачной.

– Вы?.. – в её голосе слышалось неподдельное изумление.

Он опустил корзину чуть ниже, будто предлагая доказательство своих намерений.

– Думал… вам может пригодиться.

Девушка медлила, словно пытаясь понять, почему человек, которого боялись даже чудовища, стоит у её двери в ранний час с дарами, достойными доброго соседа. Но в конце концов всё же протянула руки и приняла корзину.

С тех пор он приходил к ней каждый день.

Ненавязчиво, будто само собой. Помогал по дому: колол дрова, от которых поднимались хвойные искры смолы; таскал воду из колодца, слушая, как ведро глухо царапает каменные стенки; чинил крышу, выметал двор – делал всё, что мог, лишь бы остаться рядом ещё немного.

А после они часто выходили к реке.

Горное течение было быстрым, шумным, беспощадным – вода рвалась вперёд, набегала на тёмные валуны, дробилась о них белыми брызгами. Но этот грохот будто отступал на второй план, стоило Вальтеру услышать рядом её шаги.

Он ловил каждое слово Камелии, каждый оттенок её голоса. Нежного, немного хрупкого – и в то же время удивительно уверенного в себе. Иногда ему казалось, что благодаря ей мир вокруг менялся: вода шумела тише, ветер становился мягче, холод не так цеплялся к коже.

И даже солнце – скованное тяжёлыми, свинцовыми тучами – словно пробивалось сквозь них чуть ярче, когда она находилась рядом.

Дни текли, и их встречи стали привычкой. Вальтер шёл рядом с Камелией, и по мере того, как они удалялись от шумных улочек, город постепенно стихал. Звуки людской суеты растворялись в густом воздухе, уступая место бурному журчанию реки, мягкому шороху листьев и редким, отбивающимся эхом крикам горных птиц.

Порой казалось, что мир вокруг замедляет ход, позволяя им идти рядом без угроз и теней.

Девушка часто говорила о простом: о деревьях, что растут на прибрежных склонах; о птицах, пролетающих высоко над водой; о том, как солнечные лучи осторожно пробиваются сквозь серые облака. Её голос был мягким, приглушённым, словно созданным для того, чтобы успокаивать шум реки и смягчать суровые очертания гор. Каждый раз мужчина ловил себя на том, что слушает её внимательнее, чем кого-либо.

О себе охотник говорил редко – не из недоверия, а по привычке скрывать всё внутри. Но рядом с Камелией слова не требовали усилий. Он рассказывал о доме, давно сгоревшем в памяти; о детстве, которое вспоминалось обрывками; о первой охоте, что оставила на его теле и душе следы, не стертые временем.

И она слушала – спокойно, с пониманием, без осуждения.

Так, незаметно, их прогулки и тихие дни превратились во что-то гораздо большее. Между ними возникла связь – крепкая, глубокая, почти неуловимая для глаз со стороны, но очевидная им обоим. Они понимали друг друга без слов: иногда достаточно было одного взгляда, лёгкого движения руки, невысказанного вздоха.

Вальтер, привыкший к одиночеству, к постоянной борьбе с тьмой, впервые в жизни захотел быть рядом с кем-то не только ради защиты. Он хотел чувствовать её сердце – чистое, тёплое, живое – что билось рядом с ним и отдавалось эхом в его собственной груди. Он хотел близости и тишины, в которой переставал быть оружием и становился человеком.

В один из серых дней, когда туман опустился на землю плотным покрывалом, скрывая даль и размывая очертания мира, они остановились на небольшом холме. Сквозь млечную дымку вершины гор казались миражами, а река внизу – серебристой лентою, таящей свою силу под плотной пеленой.

Вальтер медленно повернулся к Камелии. Его руки – крепкие, привычные к оружию – на этот раз дрожали едва заметно. Он вынул из-под плаща два тонких серебряных кольца, что поблёскивали холодным светом.

Мужчина встал на одно колено. Земля под ним была влажной, холодной, но в этот миг он не чувствовал ничего – кроме тихого, глубокого трепета.

– Камелия, пред ликом Небес клянусь тебе в своей чистой и нерушимой любви. Пусть океаны уйдут в мрак забвения, пусть погаснет огонь вековой – любовь моя не истлеет и всегда пребудет с тобой. Пусть ветры судьбы толкают к разлуке, пусть дом наш станет зыбок в песках, – но союз наш скреплён не словом – любовью. И я клянусь, что так было, так есть и так будет всегда!

Его слова затихли в тумане, и мир вокруг словно замер, прислушиваясь.

В её глазах – голубых, ясных – не было страха. Лишь полное доверие и любовь, что струилась по щекам тихими слезами счастья.

И от этого осознания сердце Вальтера болезненно сжалось: словно в нём зародилось что-то столь светлое, что он едва верил, что достоин держать это в руках.

С глубочайшей осторожностью он взял её ладонь – нежную, прохладную от сырого воздуха – и надел кольцо на безымянный палец левой руки. Серебряный ободок мгновенно согрелся от её горячей кожи.

Это был их тайный ритуал – без свидетелей, без священников, без громких обетов. Только взгляд, прикосновение и безмолвное понимание, что судьбы их теперь сплетены.

И в этот миг, среди туманов, холода и сырости, Вальтер понял: он впервые нашёл тот свет, ради которого стоит жить.


***


В тот день, когда на рынке невиданное существо под маской юноши убило девушку, высосав из неё всю кровь, Вальтер Хейл вместе с сослуживцами вернулся из очередного похода. Они, думая, что тень, внушающая ужас жителям Трансильвании, скрывается днём в лесу, охотились на неё среди вековых деревьев. Несколько дней они продирались сквозь густую чащу, следуя едва заметным тропинкам, прислушиваясь к каждому шороху листвы, заглядывая под каждый куст и каждый поваленный ствол.

Но все поиски оказались тщетны. Лес хранил свои тайны, и тварь будто растворилась в нём без следа.

Лишь вернувшись в город, они узнали страшную правду: та самая «тень», что нападала на скот и заставляла людей закрывать ставни ещё до заката, – оказалась человеком.

Или тем, что когда-то им было.

Не теряя ни мгновения, Вальтер шагнул к телу девушки, распростёртому на холодной земле. Её лицо, ещё недавно живое и тёплое, застыло в неподвижной маске животного страха.

В воздухе стоял резкий металлический запах крови, тяжелый, почти осязаемый, а на бледной, уже мраморной шее девушки алели две ровные, ярко-красные точки – следы клыков, оставленные существом, что унесло её жизнь.

Паника среди людей поднималась, словно чёрная волна: одни вскрикивали, другие метались по площади, спотыкаясь о собственные тени, оглядываясь так судорожно, будто смерть уже касалась их плеча. В людских глазах вспыхивало то безумие, что рождается там, где разум больше не властен над страхом.

И Вальтер ощущал этот всеобщий ужас нутром – он вибрировал в воздухе.

Охотник понимал: это чудовище, породившее смятение, эта сила, скрытая за человеческим обликом, гораздо ближе, чем он мог себе представить.

Среди торговцев, свидетелей случившегося, выделялся один сухонький старичок с узким, почти просвечивающим лицом. Его обычно никто не слушал, но теперь дрожащий голос прорезал людской шум, как ржавая игла ткань: он утверждал, что видел того юношу давно, в пору собственной молодости.

Однако следующие слова обрушились на толпу, как траурный звон:

– Тот парень… давно мёртв.

Шум оборвался. Люди застыли, будто сердце города разом остановилось. Женщины разразились рыданиями; мужчины побелели, как мел. Над площадью поднялся глухой хор отчаянных молитв.

Вальтер, не отводя взгляда от старика, выслушал всё до конца. Затем коротко бросил приказ сослуживцам. Те поспешно принесли всё, что могло пригодиться в ночном походе: револьверы с тускло поблёскивающими замками, пахнущие гарью факелы, мечи, давно испившие крови, и тяжёлые лопаты.

Каждый шаг в сторону выхода из города отдавался в груди тяжёлым ударом, будто сама земля предостерегала. Они направлялись туда, где стирается граница между живым и мёртвым; туда, где господствуют тени, а тишина дышит холодом.

Туда, где живым вход заказан, а мёртвые смиренны, спокойны…

Они шли на кладбище.

## Глава 3


Кладбище лежало под тяжёлым, низким небом, затянутым свинцовыми тучами. Кривые, потрескавшиеся могилы тянулись по сырой земле, а холодный туман стелился между надгробий, пробирался под одежду и лип к коже. Перекошенные кресты скрипели на ветру, издавая хриплое, пустое эхо. Вороны зловеще каркали, и каждый шелест заставлял сердце биться быстрее.

Старые деревья с сухими, скрипучими ветвями тянулись к земле, будто змеи, а их торчащие корни образовывали ловушки для тех, кто пришёл сюда без приглашения. Земля под ногами хрустела и оседала, словно сама смерть ждала момента, чтобы ухватить тех, кто осмелился потревожить её владения.

Когда Вальтер и его сослуживцы подошли к заброшенной могиле, на которую указал старый торговец, земля под лопатами едва заметно вздрогнула. Сквозь мглу донёсся низкий, хриплый стон. Люди насторожились, но лишь крепче сжали оружие и приступили к работе. Лопаты поднимали тяжёлые, чёрные комья, и с ними из-под земли поднимался запах сырой гнили, древнего праха и чего-то металлического, напоминающего кровь.

И тогда случилось то, чего никто не ожидал. Земля дернулась сильнее, яма расширилась, туман поднялся клубами, закручиваясь вихрем вокруг ног и рук, будто пытаясь удержать людей на месте. Раздался хруст – не веток и не камней, а чего-то твёрдого и костлявого, словно давно погребённое существо пыталось выбраться наружу.

Яркая молния рассекла небо, и гром прогремел, как проклятие. Казалось, само кладбище наблюдает, смеётся, а каждый крест шепчет: «Вы потревожили то, что не знает покоя». Вороны каркали всё громче, кружась низко над головами, будто готовые впиться острыми клювами в тех, кому здесь не место.

– Продолжайте копать! – выкрикнул Вальтер и вонзил железное полотно лопаты в размякшую землю. – Не останавливайтесь, слышите?!

Земля под их ногами хлюпала, туман цеплялся за лица ледяными пальцами, а лопаты выпадали из рук – словно невидимая сила толкала мужчин прочь.

Когда, наконец, последний слой сырой почвы поддался, и гнилая крышка гроба с протяжным скрипом отошла в сторону, все замерли. Они стояли над ямой, словно вырезанные из холодного воска, не решаясь даже вдохнуть.

Гроб был пуст.

Совсем пуст. Ни костей, ни праха, ни иссохшей одежды. Ни даже пылинки, которая могла бы свидетельствовать о давно погребённом теле.

– Этого… не может быть… – прошептал старик и опустился на колени.

Сослуживцы Вальтера стояли бледные, осунувшиеся, их взгляды метались, в них отражался ужас, который не осмеливался вырваться наружу. Всё происходящее казалось неправдой, кошмаром, порождённым ночными демонами.

Как человек, которого видели живым последний раз полвека назад, может вновь ходить среди людей, сохранив свою былую красоту? Как тот, кого предали земле, внезапно воскрес, оставляя за собой пустую могилу?

Лёгкий порыв ветра прошелестел над ямой и в этот миг Вальтер понял: перед ним не чудовище, с которыми он привык бороться. Перед ним – покойник, отвергнутый самой смертью.

И как убить того, кто уже мёртв?

За ответом охотник решил направиться туда, где еще есть способность противостоять тьме.

В храм.


***

Как только охотник распахнул тяжёлые двери храма, усталые от времени петли жалобно скрипнули, и все прихожане, словно по немому указу, обернулись к нему. Гулкие звуки его шагов эхом разнеслись под сводами, и напряжение поползло по рядам.

Но сам Вальтер будто не ощущал ни взглядов, ни запаха ладана. Его лицо было мрачным, челюсть сжата, в глазах – тревожная решимость.

Увидев священника у алтаря, он ускорил шаг. Служитель едва успел поднять глаза от Святого Писания – воскресная служба оборвалась.

– Святой Отец, нам нужно срочно поговорить! – прозвучал настойчивый голос охотника.

Священник нахмурил седые брови; на его лице проступило удивление, смешанное с тревогой.

– Сын мой, ты… – начал он, но мужчина резко перебил его, шагнув ближе.

– Святой Отец… – настаивал Вальтер, и служитель, закутанный в тяжёлую рясу, внимательно всмотрелся в него. Прикрыв книгу, он медленно кивнул и жестом велел следовать за собой.

В небольшую комнатку, куда служитель провёл Вальтера, просачивался дрожащий свет двух свечей. Их пламя металось на сквозняке, отбрасывая призрачные тени на стены и массивный книжный стеллаж, утыканный древними, потемневшими от времени фолиантами. Запах старой бумаги и воска висел тяжёлым облаком, а посреди комнаты стоял грубо сколоченный деревянный стол. На нём – развернутый пергамент, гусиное перо и чернильница, по краям которой засохли тёмные капли.

Войдя, священник медленно опустился на свой скрипучий стул и, проведя ладонью по морщинистому лицу, пригласил мужчину жестом занять место напротив. Его настороженный взгляд внимательно скользнул по Вальтеру, словно пытаясь разглядеть то, что скрыто под внешней сдержанностью охотника.

– Что привело тебя, сын мой? – мягко спросил священник, ожидая заранее дурных вестей.

Вальтер, слегка наклонился вперёд, упершись ладонью в стол.

– Святой Отец, на рынке произошло убийство. Юноша вонзил клыки в шею молодой девушки и… высосал из неё всю кровь.

Он говорил спокойно, почти отчуждённо.

– Один из торговцев клянётся, что знал этого парня. Но тот давно мёртв. Мы раскопали его могилу, вскрыли гроб. И он пуст.

Священник чуть пошатнулся, но быстро взял себя в руки: лишь пальцы, нервно сжавшиеся на подлокотнике, выдали его состояние.

– Как это объяснить, Святой Отец? Как мертвец может быть воскрешён?

Служитель резко поднялся со стула – так стремительно, что стоявшая рядом свеча дрогнула, бросив по комнате длинную, ломаную тень. Он подошёл к книжному стеллажу, бормоча себе под нос короткие, обрывистые фразы. Его пальцы быстро пробегали по корешкам, перескакивая с названия на название.

Наконец он остановился и вытащил тяжёлый том в потрескавшемся кожаном переплёте. На мгновение священник задержал книгу в дрожащих руках, словно собираясь с духом, а затем смахнул с обложки толстый слой вековой пыли.

Вернувшись к столу, он положил фолиант перед собой и раскрыл его примерно на середине. Его пальцы лихорадочно перебирали пожелтевшие страницы; священник листал их быстрыми, напряжёнными движениями, шепча старинные заголовки, словно заклинания.

И когда наконец его взгляд упал на искомые строки, тяжёлый, надломленный выдох сорвался с его губ, будто кто-то ударил его под дых. Священник обмяк, бессильно опуская плечи, и несколько долгих мгновений просто смотрел на страницу – так, как смотрит человек, который не верит собственным глазам…

– Святой Отец, что там? – без тени страха в голосе спросил Вальтер.

– Это… вампир, – почти шёпотом произнёс священник. – Это не человек.

Он вгляделся в строки внимательнее и продолжил, будто вторя самому тексту:

– Здесь сказано, что люди, охваченные страхом или отчаянным желанием жить, в последние мгновения зовут Того, кого звать нельзя. И если зов их достаточно силён… дьявол слышит. Тогда он присылает своего чёрного посланника – Дракулу, первого из вампиров.

Священник провёл пальцем по тексту, медленно.

– Дракула – тот, кто заключил с дьяволом древнейшую сделку и стал проводником его воли. Он приходит к умирающим и предлагает им выбор: вечная жизнь… в обмен на душу.

Он поднял взгляд на Вальтера.

– Но это не жизнь человеческая. Такой человек восстаёт из могилы как прародитель ночи. Существо, чья плоть не стареет, чьи раны затягиваются, а тело способно принимать облик зверей: волка, ворона, летучей мыши…

Он постучал пальцем по строчке, подчеркивая написанное.

– В легендах сказано, что они пьют кровь, чтобы существовать. Она удерживает их плоть от распада и продлевает их проклятую вечность.

Священник умолк на мгновение, затем добавил тише:

– Тот, кто принял сделку, навеки становится слугой Дракулы. Вампир – не просто проклятый. Он – оружие тьмы. И если этот юноша восстал… значит, его душа уже принадлежит тому, кто пришёл за ней.

В комнате повисла тишина. Свечи потрескивали, и их слабый свет дрожал на лицах.

Вальтер молча всмотрелся в священника. Ни удивления, ни сомнения – лишь холодная оценка услышанного. Он видел многое, и слова о дьяволе, крови и вечной жизни не могли поколебать его рассудка.

– Значит, он продал душу, – спокойно произнёс Вальтер.

Священник кивнул, сжав пальцы на краю стола.

– Да. И теперь он связан с тем, кто даровал ему силу. Если он восстал – то это знак. Знак того, что тьма вновь движется по земле.

Охотник отодвинул стул и поднялся. Его тень скользнула по стене, словно оторвавшись от него и живя собственной жизнью.

– Как убить эту тварь? – спокойно спросил Вальтер.

– Убить такого… не так просто, – ответил священник, опуская глаза. – Он не боится молитв и солнечного света. Не знает страха перед мечом или человеческой силой… потому что сам силён, как огромный зверь.

Священник помолчал, будто подбирая слова.

– Но способ есть.

Он снял с шеи тонкую верёвку с ключом, наклонился к столу и, вставив ключ в едва заметный замок, тихо щёлкнул механизмом. Выдвинув нижний ящик, служитель достал оттуда небольшую деревянную коробку – старую, тёмную, со следами воска на крышке.

Открыв её, он осторожно вынул предмет и вложил его в ладонь Вальтера.

– Осиновый кол, – произнёс священник, глядя охотнику прямо в глаза. – Проткни им его сердце… а затем предай это существо огню. Только так ты избавишь Трансильванию от страданий.


***


В ту же ночь Вальтер собрал своих сослуживцев в доме у сторожевой башни. Он коротко, без лишних слов, пересказал всё, что услышал от священника: и о сделке, заключённой умирающим, и о первом вампире – чёрном посланнике дьявола, и о том, что юноша, восставший из могилы, уже не принадлежит миру людей.

Мужчины слушали молча. Многих передёрнуло, чьи-то пальцы сжались на рукояти мечей, но никто не отступил. Они знали Вальтера слишком давно, чтобы сомневаться: если он сказал, что эта тварь – живой мертвец – значит, так и есть.

Разработав план действий, они решили не ждать, пока появится новая жертва. Ночь сама подсказывала: медлить нельзя.

Они двигались цепью, обходя улицы и окраины, проверяя сараи, заброшенные постройки, скотные дворы. Факелы бросали рваный свет на перекошенные плетни и туман, стелющийся по земле.

– Следов нет, – тихо сказал один из мужчин, осматривая тропу.

– Он должен быть здесь, – отозвался Вальтер. – Он почувствует кровь.

Мужчины оставляли приманку – сырое мясо – в нескольких местах, а затем уходили в тень, наблюдая. Но в ответ лишь тишина.

Поиски тянулись до самого рассвета. Факелы давно догорели, превратившись в угли, и мужчины шагали теперь почти вслепую, полагаясь лишь на тусклый свет зари, который едва пробивался сквозь туман. Но ни одно из оставленных ими кусков мяса не было тронуто. Не было ни следов, ни теней, ни характерного металлического запаха.

– Он не вышел… – тихо произнёс один из охотников, оглядываясь на брошенную приманку.

– Значит, он сыт, – хмуро ответил Вальтер. – Или хитрее, чем мы думали.

Мужчины переглянулись. На лицах – усталость, на плечах – холодная роса, осевшая от долгих бдений. С каждым шагом становилось всё тяжелее. Не только от бессонной ночи, но и от мысли, что тварь наблюдала за ними всё это время… и не пожелала выйти.

Солнце наконец поднялось над горизонтом – бледное, бескровное и охотники остановились у развилки дорог.

– Разойдёмся по домам, – сказал Вальтер. – Отдыхайте. Сегодня ночью снова выйдем. Но уже по-другому. Он ошибётся. Он обязательно ошибётся.

Мужчины без лишних слов кивнули и медленно разошлись по домам. Город только просыпался: где-то лаяли собаки, скрипели тяжёлые ставни, слышались первые шаги по утоптанной земле. Серое утро ещё не развеяло ночной холод, и казалось, что туман не столько таял, сколько нехотя отползал в сторону леса.

Вальтер стоял на перекрёстке. Его взгляд на миг задержался на пустой дороге, после он отвернулся и направился туда, где его ждала Камелия.

Когда он открыл дверь, девушка, сидевшая на краешке кровати, резко поднялась. Её глаза вспыхнули, и она бросилась ему на шею.

– Ах, Вальтер! – воскликнула она, захлёбываясь собственным облегчением. Она взяла его лицо в свои тёплые, чуть дрожащие ладони, заглядывая ему прямо в глаза, будто хотела убедиться, что он – целый, живой. – Я так переживала… Ты в порядке? Вы… вы поймали его?

– Нет, любовь моя… – мягко произнёс мужчина, коснувшись губами её пальцев. – Но сегодня ночью обязательно поймаем.

Камелия мотнула головой, и в её глазах блеснула не просто тревога – отчаяние.

– Я не могу найти себе места, когда ты уходишь… – призналась она, сжав его руки сильнее, чем обычно. – Давай просто уедем? Давай покончим с этой тьмой и будем жить вместе… как нормальные люди. Без этих ночных кошмаров… без охоты… без крови…

Вальтер опустил взгляд, а затем аккуратно провёл пальцами по её щеке.

– Ты же ведь знаешь, что я не могу, – тихо ответил он. – Это мой долг… моя клятва. Если не я – то, кто?

Камелия закрыла глаза, и по её лицу скользнуло выражение, в котором смешались любовь, страх и обречённость. Она знала, что переубеждать его бессмысленно. Знала это с того самого дня, когда связала свою судьбу с охотником.

Но всё равно боялась.

Девушка какое-то время просто держала его за руки, словно пытаясь убедить себя, что он действительно вернулся. Потом, заставив себя выдохнуть, медленно отступила.

– Ты устал… – наконец сказала она. – Сядь. Я приготовлю тебе что-нибудь.

Она развернулась и направилась к кухонному очагу. Eё движения были быстрыми, но в них чувствовалось напряжение – как у человека, который делает привычные вещи, пытаясь унять дрожь внутри.

Раздув тлеющие угли, Камелия поставила на огонь глиняный горшок и принялась нарезать овощи. Нож в её руках двигался уверенно, но слишком быстро. Каждый мягкий стук лезвия о деревянную доску отдавался в тишине комнаты, будто отбивая её беспокойное сердцебиение.

Вальтер наблюдал за ней со скамьи. Ему нравилось, как утренний свет, пробиваясь через маленькое оконце, ложился на её волосы, делая их чуть светлее, чем они были на самом деле. Но сегодня он видел и другое – напряжение в её плечах, то, как она периодически задерживала дыхание, будто боялась собственных мыслей.

Она бросила в горшок морковь, ломтики репы, щепотку сушёных трав – и негромко, почти беззвучно вздохнула. Пар тянулся вверх тонкой струёй, рассыпаясь в воздухе тёплым ароматом.

– Ты не спал всю ночь… – произнесла она, не поднимая глаз. – Я слышу по твоим шагам, когда ты устаёшь. Они становятся тяжелее. Глуше.

Мужчина слегка усмехнулся уголком губ, но промолчал.

Камелия размешала овощи деревянной ложкой, присела к столу и нарезала хлеб. Её пальцы всё ещё едва заметно дрожали.

– Я готовлю тебе завтрак каждый день, – сказала она тихо, – но каждый раз боюсь, что однажды… ты не вернёшься, чтобы его съесть.

Она поставила перед ним миску с горячим рагу, свежий хлеб и кружку тёплого настоя. Запах был простым, домашним – и от этого почти мучительно тёплым, словно напоминал о той жизни, которая могла быть у них… если бы не долг.

Вальтер взял её руку в свои ладони, тёплые и сильные.

– Я буду рядом. Всегда. – произнёс он спокойно, но твёрдо, глядя ей прямо в глаза.

Камелия попыталась улыбнуться, но страх в её взгляде никуда не исчез – она просто спрятала его глубже.

– Молоко закончилось, – сказала она, убирая прядь волос за ухо. – Я схожу к соседке.

– Я с тобой, – сказал Вальтер и уже поднялся из-за стола, но девушка легонько коснулась его плеча и, едва слышно усмехнувшись, покачала головой.

– Она живёт через дом. Ничего не случится. Я мигом.

Она накинула на плечи лёгкий плащ, запахнула его на груди и бросила на Вальтера последний короткий взгляд, словно хотела убедиться, что он действительно отпускает её.

Дверь захлопнулась.

Комната сразу погрузилась в тяжёлую, плотную тишину. И в эту тишину, точно холодный гвоздь, вонзилось чувство – чужое, недоброе.

Тревога поднялась в груди Вальтера. Глухая, липкая, необъяснимая.

– Камелия… – выдохнул он, сам удивляясь тому, насколько чужим прозвучал его голос.

Ему понадобилась секунда, чтобы решить – ждать или идти за ней.

Секунда, которая могла оказаться решающей.

У соседского двора, среди сырого тумана, вампир держал мальчишку – маленького, худенького, которому едва исполнилось восемь. Ребёнок бился в его руках, отчаянно царапая мертвенные пальцы, но тщетно: хватка существа была неестественно сильной.

Прохожие в панике разбежались, будто ветер разметал их по улицам. Вампир наклонился к шее мальчика. Клыки блеснули, и тварь уже раздвинула губы, предвкушая первый, горячий глоток крови, когда…

Глухой, яростный удар обрушился на его голову.

Тварь дёрнулась. Не от боли – скорее от неожиданности. Глаза, блестящие, словно у хищного зверя, дёрнулись в сторону.

Камелия стояла в двух шагах. Бледная, дышащая рывками, с растрёпанными волосами, она сжимала в руках тяжёлую деревянную палку.

Вампир тихо, протяжно зашипел и одним резким движением отбросил мальчика в сторону. Ребёнок тяжело ударился о землю и вскрикнул.

Камелия, дрожа от ужаса, отступала назад, почти не глядя под ноги. Пятясь вслепую, она споткнулась о порог и, цепляясь за косяк, вбежала в соседский дом. Она пыталась захлопнуть дверь, но вампир был быстрее.

Его бледная рука, холодная как камень, скользнула в проём и ухватила девушку за длинные волосы. Камелия закричала – тонко и отчаянно – и упала на пол. Вампир рванул её внутрь с такой лёгкостью, будто тянул за собой куклу из тряпья.

Девушка попыталась отбиться, но тварь уже нависла над ней. Глаза – две тусклые чёрные бездны. Губы – приоткрытые, влажные, в голодном ожидании.

И в следующий миг его клыки впились в её шею.

Камелия дернулась, словно ударенная током, её тело выгнулось от боли. Руки дрогнули, затем бессильно упали на холодный пол. Вампир пил жадно, глубоко и когда она затихла, когда последнее едва слышное дыхание сорвалось с её губ, юноша поднял голову. Тонкая алая струйка скатилась по его подбородку.

Когда Вальтер добежал до дома, дверь была едва приоткрыта. Он распахнул её.

И мир рухнул.

– Нет! – сорвался крик охотника, такой пронзительный, что казалось, его могли услышать даже боги… если бы в этот миг не отвернулись от него.

Нестерпимая боль пронзила грудь Вальтера, словно железные когти вырвали из него всё живое. Он рухнул на колени, руки бессильно сжались в кулаки, а грудь сдавило так, что каждый вдох жёг и резал лёгкие. В глазах – горячие, слепящие слёзы.

Камелия лежала на полу: лицо бледное, почти прозрачное, волосы рассыпались вокруг, как вуаль, обрамляющая безжизненное тело. Над ней нависало само порождение тьмы – юноша с глазами, полными голода и злорадства. Кровь капала с его губ, а он, улыбаясь, с холодной жестокостью вытер её ладонью, словно наслаждаясь страданиями охотника.

И в этот момент ярость взорвалась в груди Вальтера. Он издал протяжный, рвущий душу стон – смесь отчаяния и гнева – и ударил вампира кулаком прямо в челюсть. Раздался хруст ломающихся костей – это были его собственные пальцы.

Юноша оставался неподвижен, холодный и твёрдый, как камень, и это лишь рассмешило его. Сжав зубы, Вальтер, словно не чувствуя боли, продолжал наносить удары. Но каждое движение охотника, каждая сила, вложенная в удар, словно сталкивалась с непробиваемой стеной.

И лишь когда мужчина выхватил из-под ремня осиновый кол, тварь зашипела и резко отскочила назад. Движения вампира стали быстрыми, почти нечеловеческими – острыми, как клинок. Он кружил вокруг Вальтера, шипел, извивался, пытался впиться клыками, царапал когтями, бил кулаками.

Охотник чувствовал, как адреналин смешивается с болью: каждая рана на руках и груди горела, каждое дыхание давалось с трудом. Но ярость придавала сил.

В отчаянной попытке нанести удар, мужчина снова замахнулся осиновым колом, но вампир оттолкнул его с такой силой, что охотник отлетел к стене. Боль пронзила тело, удары сердца отдавались эхом в груди, а комната поплыла перед глазами.

В этот миг свечи на полках завалились на перьевое одеяло. Искры подпрыгнули, перья вспыхнули, и комната мгновенно наполнилась едким дымом, треском огня и жаром, который жёг кожу и дробил лёгкие.

Охотник, шатаясь, поднялся на ноги. Сердце стучало, будто хотело вырваться из груди, дыхание прерывисто срывалось в горле, глаза слезились от дыма. Огонь полз по полу и по деревянным балкам, словно живое существо, поедающее всё на своём пути.

Вампир, предвкушая победу, шагнул вперёд, но Вальтер не отступал. Голова гудела, перед глазами всё плыло, однако, когда вампир приблизился, мужчина смахнул со стола огненную пыль прямо в его глаза. Тварь зашипела и зажмурилась и в этот момент охотник пронзил колом его грудь.

Юноша закричал и резко отпрянул, а Вальтер, собрав весь вес и всю ярость, толкнул его в языки пламени. Крики, шипение и треск огня разорвали тишину. Бледная фигура исчезла в пламени.

Стирая с лица пот, что застил глаза, Вальтер бросился к Камелии. Её тело уже охватывали языки пламени, жар обжигал руки и лицо, дым бил в глаза, жёг горло. Мужчина попытался поднять её, но пламя кусало кожу, каждая попытка была мучительной. Головокружение, боль, удушье – всё это сковывало тело, рассудок мутнел, сердце рвалось от отчаяния.

Внезапно в дом ворвались сослуживцы. Они схватили Вальтера под руки и вынесли на улицу. Мужчина пытался вырваться, кричать, но из груди выходил лишь хрип.

Он почти не ощущал реальности: пламя поднималось над домом, обжигающий воздух наполнял всё вокруг. Его сердце разрывалось на куски, ярость, вина и безысходность переполняли душу, разум тускнел. Перед его глазами стоял лишь один образ – Камелия. Безжизненная и сгоревшая в огне.

## Глава 4


– Повтори! – отчеканил Вальтер и с силой ударил по столу деревянной кружкой.

Женщина за стойкой лишь усмехнулась и презрительно цокнула языком.

– Деньги вперёд.

Порывшись в кармане засаленных штанов, Хейл вытащил две потускневшие монеты и молча протянул их трактирщице. Та, не сказав ни слова, наполнила кружку кислым вином.

Вальтер прижал её к губам и жадно выпил всё до последней капли. Вино обжигало горло и стекало по бороде тонкими струйками, но он не обращал на это внимания – так же, как давно перестал замечать собственный облик.

После смерти Камелии жизнь Хейла пошла под откос. Он потерял не только возлюбленную – он утратил Божий взор. Свет, которым Господь, как учили священники, ведёт праведных, обошёл его стороной. Его сердце огрубело, обросло коркой ярости и вины, а душевные раны, напитавшейся тьмой, кровоточили ежедневно, без надежды на искупление.

В тот день, когда Камелии была нужна защита, Бог молчал.

Он не сошёл с небес, не вложил предостережение в уста священника, не послал ангела. Он не услышал, когда Вальтер, стоя на коленях, умолял забрать его – взамен чистой души Камелии. Не был рядом. Не ответил.

И тогда мужчина отказался от веры…

Переступая порог храма, Хейл ощущал лишь пустоту. Там, где прежде звучали молитвы, теперь звенела глухая тишина. Пав на колени, он бил лбом в каменный пол и снова умолял забрать его – грешника, осквернённого кровью, – вместо неё. Но Бог не ответил. Не принял жертву. Не проявил милосердия.

И тогда Вальтер отказался от храма…

Он больше не находил в себе сил защищать жителей Трансильвании от ночных чудовищ. Как он мог поднимать меч против нечисти, если сам был оставлен Богом? Как мог защищать чужие души, если собственная была признана недостойной спасения? Какой смысл сражаться с тьмой, если он не сумел уберечь ту, ради которой жил?

И тогда Вальтер отказался от клана…

Он сошёл со своего пути и не пожелал на него вернуться. В его глазах эта служба утратила всякий смысл.

Теперь его существование, как считал Вальтер, стало карой небесной. Он знал: если ад существует, то он уже здесь, на земле, и его место – среди огненной геенны. Он сумел защитить всех… кроме собственной жены. Кроме единственного человека, ради которого без колебаний отдал бы жизнь.

Каждый день Вальтер винил себя в смерти Камелии. Винил за то, что отпустил. За то, что недосмотрел. За то, что не успел. Если бы тогда он настоял на своём, если бы велел ей остаться дома – она была бы жива.

Каждую ночь Вальтер просил, чтобы она пришла к нему во сне. Шептал в пустоту:

«Недуг пожирает меня, и ранам моим нет числа. Тьма внутри меня не рассеивается. Приди же и исцели эту боль, ибо никто не касался моего сердца так, как ты…»

И она приходила.

Каждый раз – тихая, бледная, с теми же голубыми, чистыми глазами. Он видел их – и сердце его рвалось. Он не смел протянуть руку, не смел коснуться, боясь осквернить даже тень её образа.

Он знал, что виновен. И принимал это.

Каждое сновидение было судом. Каждая ночь – напоминанием о том, что раскаяние ему недоступно. Жизнь Вальтера превратилась в крест, который он обязан нести, пока дыхание не покинет грудь. В неподъёмный груз вины и страдания по той, кого он не сумел защитить.

Шмыгнув носом, Хейл поставил пустую кружку на стол и хрипло сказал:

– Повтори.

Трактирщица шагнула к стойке и, не увидев серебряных монет, вспыхнула:

– Деньги, Хейл! Я тебе не боярыня, чтоб в долг наливать.

Снова пошарившись в карманах и нащупав вместо монет пустоту, мужчина тяжело вздохнул и, покачнувшись, поднялся на ноги. Пол под ним будто поплыл, доски заскрипели, принимая вес его массивного тела.

Шатаясь, он вышел к центру зала и, запрокинув голову, выкрикнул:

– Кто пойдёт со мной в грязь?!

В ответ зал взорвался хохотом. Люди переглядывались, толкали друг друга локтями, тыкали пальцами. Все прекрасно видели, в каком Хейл состоянии: язык заплетался, взгляд мутный, ноги с трудом держали его на земле.

Но Вальтер не унимался.

– Эй вы, свиньи! – рявкнул он, срываясь на хрип. – Трусливые крысы! Оглохли, что ли?!

– Да врежьте ему уже кто‑нибудь! – выкрикнул кто-то из зала, и смех стал громче.

Один из мужчин поднялся из-за стола. Он был широкоплеч, с короткой шеей и руками, покрытыми тёмными волосами. Медленно, с ленивым удовольствием, он подошёл к противнику и усмехнулся:

– Ну что ж… Пойдём в грязь, Хейл. Раз уж ты так просишь.

Вальтер моргнул, будто не сразу понял сказанное, затем неловко развернулся и направился к выходу. Толпа загудела и хлынула следом, в предвкушении зрелища – смачных ударов по пьяному, опустившемуся охотнику, который вызывал лишь смех.

Зловонный запах ударил в нос. Грязь, перемешанная с навозом и гнилой травой, липла к ногам, и каждый шаг давался с трудом. В воздухе висела тягучая, удушающая вонь – она щипала ноздри и сжимала грудь, не давая вдохнуть.

Крестьяне растянулись вокруг бывшего свинарника, полукольцом, как на ярмарочном зрелище. Все хотели увидеть, как бывший охотник на нечисть, могучий Вальтер Хейл, захлебнётся в вонючей жиже.

Когда он уверенно стоял на своих двоих, драться с ним выходили лишь смельчаки. Все помнили его былую мощь, силу рук, что сражалась с самой тьмой.

Но теперь, когда в его глазах блуждал сумрак, речь заплеталась, а ноги дрожали, избивать того, кто некогда был легендой, стало для крестьян настоящей забавой.

Ставки сделали быстро – и в этот раз уже не на Хейла.

Противник шагнул вперёд. Один короткий, тяжёлый удар – и Вальтер потерял опору. Голова закружилась, и он с хлюпаньем рухнул в грязь. Жижа сомкнулась вокруг тела, навоз и солома облепили лицо и грудь.

Толпа взорвалась хохотом.

Хейл попытался подняться. Раз – руки скользнули. Два – ноги вязли по колено, не слушаясь. Он замер, тяжело дыша, и, оставив тщетные попытки, продолжил лежать в навозе, глядя в мутное небо.

– Вот он, великий Хейл! – выкрикнул его противник, стоя над ним. – Наш падший охотник на нечисть!

Больше ударов не последовало.

Мужчина отвернулся, выбрался из грязи и направился обратно к трактиру. Толпа, насмеявшись досыта, потянулась следом, оставив Вальтера лежать в вонючей жиже.


Хейл смотрел в тёмное небо, и мысли его были пусты. Он не существовал ни душой, ни сердцем – лишь телом, которое ещё дышало по привычке. Тяжёлым, избитым, ненужным.

Он не ощущал зловония, облепившего кожу, не чувствовал жжения в глазах, от которого текли слёзы. Его тело ещё реагировало, но он сам – нет.

Когда Вальтер наконец на четвереньках выполз из грязи, он рухнул на землю, не найдя в себе сил подняться.

Холод почвы коснулся спины, но и это не вызвало отклика.

Тяжело вздохнув, мужчина закрыл глаза, позволяя усталости тянуть его вниз. Он пытался провалиться в сновидения – в единственное, что ещё оставалось ему от прошлой жизни, как вдруг:

– Вальтер?

Голос был тихим, неуверенным.

– Вальтер… это ты?

Кто-то захромал ближе. Деревянный костыль глухо стукнул о камень. Мужчина склонился над Хейлом, вглядываясь в его неподвижное тело так, словно разум отказывался принять увиденное.

– Дружище… что же с тобой стало?..

Это был Габриэль.

Сослуживец Вальтера. Человек, который беспрекословно выполнял приказы потомственного охотника на нечисть и доверял ему так, как не доверял даже самому себе. Именно он вытащил Вальтера из огня после схватки с вампиром.

Тогда Габриэль был сильным мужчиной – высоким, широкоплечим, с крепкими, натруженными руками и ясными зелёными глазами, в которых ещё горел огонь веры и долга.

Теперь же перед ним стоял почти другой человек.

Он выглядел как обычный крестьянин: сила сменилась худобой, плечи осели, движения стали осторожными, словно каждое давалось с болью. От прежней жизни остались лишь глаза – всё те же зелёные глаза, в которых сейчас читались жалость и тихое сострадание.

Когда Хейл покинул клан охотников, Габриэль занял его место. Но удержать остатки братства он не сумел. Солдаты, не чувствуя в нём лидера, не пошли за ним. Уход Вальтера стал для клана решающим ударом – вера рассыпалась, и многие охотники покинули Трансильванию.

В том числе и Габриэль.

Он уехал в Валахию, надеясь начать жизнь с чистого листа. Без охоты. Без крови. Без бесконечной войны против тьмы.

На скопленные деньги он купил себе небольшой домик, поставленный на краю деревни, завёл хозяйство и встретил женщину, что пришлась его сердцу по душе. Казалось, жизнь наконец позволила ему выдохнуть.

Но последние полгода в Валахии были неспокойными.

Всё началось с исчезновения скота. Сначала у соседей, а потом беда добралась и до двора Габриэля. Овцы, свиньи, кролики… одна за другой они пропадали, будто растворялись в ночи. Остались лишь две пугливые коровы и три овцы.

Каждую ночь Габриэль загонял скот в стойло, запирал двери и оставался сторожить. Он сидел в темноте, прислушиваясь к каждому шороху, сжимая в руках оружие, надеясь поймать вора. Но тот был хитёр – или же куда более разумен, чем простой человек. Он не приходил, словно знал, что его ждут.

И стоило Габриэлю, измученному бессонными ночами, уступить усталости и вернуться в дом, как вокруг стойла начинали скользить тени. А утром мужчина вновь недосчитывался одной овцы.

Решив, что за пропажами может стоять лесное чудовище, Габриэль с парой добровольцев отправился в чащу. Лес встретил их глухой тишиной и тяжёлым запахом сырости. Ветви смыкались над головами, словно не желая выпускать незваных гостей, а под ногами хрустели старые листья, пропитанные гнилью.

Однако вместо вора они наткнулись на голодного, обезумевшего волка.

Зверь выскочил внезапно – серой тенью, с оскаленной пастью и налитыми кровью глазами. Он набросился на Габриэля, сбив его с ног, и вонзил зубы в левую ногу. Клыки рвали плоть, дробили кость, и крик человека растворился в рыке зверя. Габриэль бился в грязи, чувствуя, как боль вспыхивает ослепляющим огнём, как тело перестаёт ему подчиняться.

Лишь ценой усилий мужчины сумели отбить товарища у свирепого хищника. Волка закололи, но было поздно. Ногу спасти не удалось.

Однако пропажа скота не прекратилась.

Каждое утро крестьяне выходили во дворы и вновь недосчитывались животных. Люди смотрели друг на друга с подозрением, а страх поселился в деревне, словно болезнь.

Однажды утром Габриэль, опираясь на костыли, вышел из дома и замер. Во дворе, на холодной, промёрзшей земле, лежали бездыханные тела коров, со стеклянными глазами.

Он подошёл ближе и увидел на шее одной из них две маленькие, почти аккуратные ранки.

Укус.

Дыхание перехватило. Мир вокруг словно сжался и потемнел. Такие следы Габриэль уже видел прежде – десять лет назад, в Трансильвании.

И тогда он понял: в Валахию пришла не просто беда.

Пришла смерть.

Сомнений не осталось. За гибелью скота стоял вампир. Не медля ни мгновения, Габриэль собрался в путь. Он направился в Трансильванию – на поиски Вальтера. Только он однажды смог остановить подобную тварь, только его рука тогда сумела положить конец кошмару, обрушившемуся на румынские земли.

Но то, каким он увидел своего товарища – своего некогда командира, – заставило тусклую надежду, теплившуюся в душе, смениться жалостью.

– Вальтер… ты меня слышишь? Это я. Габриэль.

Хейл слабо замотал головой, словно отгоняя тяжёлый сон, и всё же открыл глаза. Взгляд был мутным, потухшим.

– Вставай… – негромко проговорил Габриэль, подхватывая его под плечо и помогая подняться. – Я приехал за тобой.

– Что с твоей ногой? – удивлённо спросил Вальтер, будто не услышав последних слов.

– Волк напал, – ответил Габриэль, усаживая старого друга на кривую, скрипучую скамейку. Сам он присел рядом, тяжело опираясь на костыль.

– Хах… – Вальтер криво усмехнулся. – Чудовищ убивал, а с волком не справился.

– Вальтер, я приехал за тобой, – повторил Габриэль и его голос дрогнул. – В Валахии творится ужасное. Тьма…

– Мне что с того?! – огрызнулся Хейл, резко перебивая.

Габриэль замолчал. Несколько мгновений он лишь тяжело дышал, словно собирая волю в кулак. Потом снова заговорил – тише, но упрямо, не отступая:

– Вампиры пришли на румынские земли. Они выходят ночью, убивают скот, пьют кровь. Я уверен – скоро они придут и в наши дома.

– Мне нет до этого дела, – сурово отчеканил Вальтер. – Если ты приехал только затем, чтобы сказать это – убирайся.

Он поднялся и, не оглядываясь, направился к трактиру. Шаги его были тяжёлыми, в них не было сомнения.

Габриэль похромал следом, опираясь на костыль, и закричал ему в спину:

– Люди говорят, что по ночам видят свет в замке на краю большого утёса! Говорят, Дракула поселился там, на границе! Они пришли не просто убивать – они хотят сделать нас своими рабами!

Вальтер не замедлил шага.

– Ты уже сражался с вампирами! Ты должен…

– Мне не за что воевать, Габриэль, – резко развернувшись, прервал его Хейл. Глаза его были тёмными, пустыми. – Мне плевать, умру ли я сегодня или паду завтра от клыков вампира. Мне плевать на народ и на то, кто из них сдохнет от рук тьмы, а кто – захлебнётся брагой.

Немного помедлив, мужчина тихо добавил:

– Я потерял всё. И никому ничего не должен.

– Ты должен Камелии…

Это имя вонзилось Вальтеру в грудь, словно ядовитая стрела, и мужчина пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

– Заткнись!

– Ты должен Камелии! – уже громче, с надрывом, повторил Габриэль. – Ты должен отомстить за неё! Вампир оставил от твоей жены лишь пепел! Ты даже на могилу к ней сходить не можешь!

– Заткнись! – снова прорычал Вальтер.

Он вонзил пальцы в волосы, будто пытался вырвать из головы саму память, и резко отвернулся, уходя прочь от сослуживца, как от заразной чумы.

– Я буду ждать тебя завтра, у храма! – прокричал Габриэль ему в спину. – Отомсти за Камелию, Вальтер! Избавься от мук!

Хейл не обернулся и скрылся за стенами трактира.

Лишь когда тяжёлая дверь захлопнулась, Вальтер позволил себе выдохнуть. Он опустился на первый попавшийся пустой стол, сцепив руки в замок и сжав их до боли. Слова Габриэля крутились в голове, не давая отдышаться. Он сидел неподвижно, уставившись на потрескивавший в камине огонь. Шум трактира существовал где-то далеко: глухие голоса, скрип лавок, звон кружек – всё это проходило мимо, словно не принадлежало ему.

Десять лет назад у Вальтера была цель, был долг, была вера в то, что тьму можно загнать обратно в её норы. Тогда у него была Камелия. Каждый рассвет имел смысл, потому что за ним кто-то ждал.

Теперь же он знал: ему не за что воевать.

Он не хотел жить. Он существовал лишь для того, чтобы позволять времени медленно стирать себя, как дождь стирает надписи с надгробий.

Смерть больше не пугала его. Напротив – она казалась честнее. Он знал лучше других: тьма всегда возвращается. Сколько бы чудовищ он ни убил, сколько бы тел ни обратил в пепел – мир не стал светлее. Зло лишь меняло маски.

Медленно разжав руки, Вальтер поднялся из-за стола. Грудь сдавливало невидимыми тисками, и, не оглядываясь, он вышел обратно на улицу.

Мужчина шёл, не ведая куда. Ноги сами несли его вперёд, взгляд был затянут мутной пеленой. Вековые деревья наблюдали за ним, словно лесные призраки. Ледяной воздух царапал кожу, но Хейл не чувствовал холода – будто тело уже перестало принадлежать ему.

Воздух был густым и влажным, с привкусом дыма от далёких очагов. Заросшие тропинки путались под ногами, сухие ветви скрипели.

И внезапно под ногами раздался тонкий хруст.

Вальтер замедлил шаг. Перед ним расстилалась тёмная гладь, блестевшая в свете луны – озеро, покрытое коркой льда. У самого берега лёд был хрупким, испещрённым трещинами. Дальше, ближе к середине, он темнел и утолщался, становясь тяжёлым и плотным.

Лёд переливался серо-стальными бликами, отражая жёлтый, болезненный свет луны. Вальтер подошёл к берегу и остановился, прислушиваясь. Вокруг царила глухая тишина.

Разбив ногой хрупкую корку льда, Вальтер наклонился и всмотрелся в тёмную гладь. Из воды на него смотрел осунувшийся, уставший, потерянный мужчина – с грязным лицом, слипшимися прядями волос и глазами, наполненными болезненной пустотой. В этом взгляде не было ни гнева, ни страха – лишь глухое безразличие, как у человека, давно простившегося с жизнью.

Проведя рукой по воде, словно стирая собственное отражение, Вальтер шагнул вперёд.

Ледяная вода сомкнулась вокруг ног, затем вокруг тела. Мышцы мгновенно натянулись и окаменели, конечности начали неметь, будто их сковывали цепями. Дыхание рвалось из груди короткими, судорожными толчками, зубы стучали.

Хейл закрыл глаза и позволил себе опуститься под воду.

Он не сопротивлялся. Течение подхватило его тело и потянуло вглубь озера, туда, где не было боли.

Но внезапно сквозь толщу воды, сквозь холод и тьму, до него донёсся голос.

– Не смей умирать…

Он узнал его сразу.

Это был голос Камелии.

Сознание вспыхнуло, как искра. Глотая воду, мужчина рванулся вверх, отчаянно пытаясь вынырнуть на поверхность.

Но вместо свободы лоб ударился о лёд, и тёмная толща вновь сомкнулась вокруг него. Лёгкие сжало, словно их сдавили железным обручем. Горло и нос горели огнём, а тысячи ледяных иголок впились в тело, проникая всё глубже, до самых костей.

– Не сейчас… – снова просила Камелия, чувствуя надвигающуюся гибель.

Сознание мутилось, тьма подступала со всех сторон. Но, собрав остатки воли в сжатый кулак, мужчина ударил по льду. Удар – и ещё один. Хрупкая корка треснула, разошлась, и лёд с сухим хрустом развалился.

Вальтер, задыхаясь, вырвался на поверхность, судорожно втягивая воздух. Он оказался посреди озера – окружённый тёмной водой и обломками льда.

Разбивая лёд окоченевшими руками, он поплыл к берегу. Каждое движение давалось с болью, тело не слушалось.

Выбравшись на сушу, Вальтер рухнул на землю. Его трясло от холода, зубы стучали, дыхание рвалось хриплым кашлем. Хейл, прижавшись к промёрзшей земле, поднял взгляд к тёмному небу и едва слышно прошептал:

– Я отомщу за тебя.

## Глава 5


Сдёрнув чёрную занавеску, Вальтер взглянул в зеркало, которое уже десять лет пряталось за плотной тканью – словно за саваном. Он не спал всю ночь, и отражение выдавало это: под глазами пролегли тёмные тени, лицо осунулось, черты заострились.

Но больше всего изменились глаза.

Ещё вчера они были потухшими и безжизненными, мутными от боли и вины. Теперь же из зеркала смотрел иной взгляд.

Холодный. Тяжёлый. Цепкий.

В этой глубине больше не было пустоты и траура – их вытеснила ненависть.

Взяв в руку острый нож, Вальтер поднёс его к бороде. Жёсткие, отросшие волоски с сухим шорохом посыпались на пол. Лезвие скользило уверенно, срезая не только щетину, но и годы запустения.

Когда он закончил, из зеркала на него смотрел мужчина, чьё лицо больше не пряталось за грязью и усталостью.

Умывшись холодной водой, Хейл вернулся в комнату и открыл старый сундук с одеждой. Он доставал вещи одну за другой и молча надевал их.

Сначала – тёмную рубашку из плотной ткани, грубую, потяжелевшую от времени и крови. Затем штаны и кожаные ремни для оружия. Натянул перчатки без пальцев с укреплёнными накладками на костяшках, надел грубые ботинки, предназначенные для долгих дорог, и тёмный кожаный плащ.

На запястье он закрепил браслет из агата, веря, что этот камень служит оберегом от нечисти. В последнюю очередь Хейл достал из сундука небольшую деревянную коробку. Открыв её, он взял в руки перстень и провёл пальцем по выпуклому изображению меча – древнему символу клана охотников. Мужчина задержал на нём взгляд, а затем надел кольцо на палец.

Когда он наконец выпрямился, перед зеркалом стоял уже не человек, переживший утрату. Перед ним стоял охотник.

Но если прежде он убивал ради долга – ради защиты народа Трансильвании, – то теперь его душой безраздельно владела месть. Нынешний Хейл не знал ни милосердия, ни сомнений. Его сердце окаменело, и в этой холодной тьме жила лишь жажда жестокой расправы с теми, кто отнял у него свет – его Камелию.

Отодвинув скрипучую кровать, мужчина открыл погреб. Изнутри потянуло сыростью и холодом. Он спустился вниз, и ступени глухо застонали под его шагами. Смахнув с огромного сундука толстый слой пыли, Вальтер открыл его.

Внутри лежало всё, к чему он когда-то поклялся больше не прикасаться.

Длинный, тяжёлый меч с потёртой рукоятью, острый кинжал, арбалет со связкой стрел и аркебуза со свинцовыми пулями.

Мужчина поднял меч. Лезвие блеснуло холодным стальным светом, и в этот миг в нём пробудились давно забытые ощущения – охота на нечисть, скрывающуюся в чащах Карпат, запах крови и сырой земли, тяжесть оружия в ладони. Тогда Хейл знал свою силу и принимал её не как привилегию, а как бремя. Он дал клятву продолжать дело предков и выходил в ночь ради защиты тех, кто не умел держать оружие в руках.

Но теперь всё было иначе.

Клятвы рассыпались в прах, а долг стал пеплом прошлого. Вальтер был готов убивать – но уже не ради людей. Лишь ради крови и ярости. Ради мщения и ненависти, что разлились по его груди чёрным ядом.

Снарядившись, он поднялся по скрипучей лестнице и в последний раз окинул дом взглядом. Кровать с неубранным покрывалом, грубо сколоченный стол, печь, что давно не видала огня. Каждая вещь хранила следы прежней жизни с Камелией – шаги, голос, тихие вечера ожидания. Казалось, даже воздух в комнате всё ещё бережёт запах её волос.


Перед глазами всплыл образ. Вальтер вспомнил, как она провожала его на службу. Всегда – молча. С смиренной тревогой, застывшей в бездонных глазах. Камелия стояла у порога, сложив руки и лишь едва заметная дрожь пальцев выдавала страх, который она пыталась в себе подавить.

Она никогда не плакала. Слёзы, говорила она, – роскошь для тех, кто сомневается. А она верила.

Когда Вальтер переступал порог их дома, Камелия оставалась одна – считала дни и вслушивалась в каждый ночной шорох. Она молилась долго и самозабвенно. Просила Небеса вернуть её любимого, сохранить его плоть от стали и огня, исцелить его раны и не дать душе заблудиться во мраке службы.

Вот только молитвы не помогли. Только не ей.

Как так вышло? Как Бог позволил умереть той, чьи помыслы не были запятнаны злобой? Как мог отвернуться от белого ангела воплоти? Почему Он забрал её, а не грешника с руками, по локоть в крови?

И вот Вальтер снова берёт оружие в руки, снова переступает порог дома, как делал это прежде десятки раз.

Но теперь всё иначе.

Обратно его больше никто не ждёт.

Утро, как всегда, было холодным и мрачным. Бледный свет солнца пробивался сквозь низкие свинцовые облака, а туман стелился по тропинкам, цепляясь за плащ. Тихий ветер развевал волосы и заставлял тонкие ветви деревьев медленно покачиваться из стороны в сторону. Каждый шаг отдавался тяжёлым эхом по пустым улицам – крестьяне ещё спали.

Дорогу к храму Вальтер давно забыл, но ноги несли его сами, словно по привычке. Арбалет свисал с ремня на спине, меч был готов к руке, кинжал – к мгновенному броску. Мужчина шёл решительно, почти без мыслей, пока сквозь пелену тумана не показались шпили.

Стены каменного стражника проросли мхом и лишайником ещё сильнее, чем прежде. Витражи на окнах потускнели, но всё ещё сохранили сцены последнего суда: ангелы поднимали души праведников, а падшие сжимались в агонии под тяжестью небесного гнева. Птицы, усевшиеся на небольшой яблоне, чьи ветви медленно склонялись над каменной лестницей, казались единственными свидетелями этой священной тишины.

И тут крестик на груди Вальтера начал неприятно жечь кожу. Вероотступник, отрёкшийся не только от долга и веры, но и от всякой надежды на высшие силы; поддавшийся тяжкому греху отчаяния, утративший жену и вместе с нею – полноту всякой жизни, – он наконец вернулся туда, где когда-то завершил свой путь.

Габриэль ждал его, сидя на старой скамейке, рядом стоял Святой Отец. Их разговор разносился по пустому храму тихим, неразборчивым эхом, и когда Вальтер переступил порог, оба обернулись.

На лице Габриэля мелькнула тень облегчения. Надежда на то, что его командир всё же придёт, не давала ему сегодня сомкнуть глаз. Священник же сохранял холодное спокойствие – стоял неподвижно и смотрел на Вальтера так, словно проверяя, к чему приведет этот визит.

– Я знал, что ты не оставишь румынский народ в беде! – воскликнул Габриэль, опираясь на костыли и с трудом поднимаясь.

– Мне плевать на народ, – огрызнулся Хейл. – Пусть сдохнут. Я хочу лишь возмездия.

В храме сомкнулась давящая тишина.

– Будь осторожен в выражениях, сын мой, – вмешался священник, не повышая голоса.

Вальтер медленно повернул к нему голову.

– Я не верю в Бога.

– За это можно и в ад попасть, – так же спокойно ответил Святой Отец.

Мужчина лишь криво усмехнулся.

– Что ж… – он пожал плечами. – Значит, отдохну.

Габриэль судорожно вздохнул и поспешил продолжить, пока разговор не сорвался в бездну:

– Святой Отец, как я уже говорил вам… в Валахии происходит страшное. Вампиры пришли на наши земли. Сам Дракула поселился в замке на краю большого утёса.

Священник медленно перекрестился. Его губы беззвучно шевельнулись, будто он произнёс короткую молитву, прежде чем заговорить:

– Если это действительно он, путь твой будет тяжёл, Вальтер. И далеко не каждый шаг ты пройдёшь живым.

Мужчина не ответил. Его пальцы медленно сжимались на рукояти меча, сдерживая ярость.

– Мне не нужны ваши благословения, – наконец глухо сказал он, поднимая взгляд. – Скажите только одно… как его убить?

Священнослужитель всмотрелся в лицо Вальтера, будто желая удостовериться в твёрдости его намерений, и, не произнеся ни слова, махнул рукой, подавая знак следовать за ним.

Они вошли в небольшую комнатку – ту самую, где Вальтер бывал десять лет назад. Она всё так же пахла старой бумагой и воском, а на массивном книжном стеллаже, казалось, стало ещё больше тяжёлых и покрытых пылью фолиантов.

Священник пригласил мужчин присесть на деревянные стулья, стоявшие рядом с его письменным столом, а сам двинулся к стеллажу. Бормоча себе под нос короткие, неразборчивые слова, он провёл рукой по корешкам и, наконец, вытащил нужный фолиант в потрёпанной кожаной обложке, после чего сел за стол.

Листы книги были тонкими и пожелтевшими от времени, по краям бумаги тянулась паутина пыли, а местами осыпались мелкие крошки. Каждое движение Священника было осторожным, словно он прикасался не к книге, а к чему-то живому и опасному.

Когда нужная страница была найдена, он аккуратно повернул книгу к Вальтеру и Габриэлю.

– Дракула не просто вампир… – произнёс он тихо, тяжёлым шёпотом. – Он посланник дьявола. Его настоящее имя – Владислав Цепеш.

– Откуда взялся этот Владислав? – прищурившись спрашивал Габриэль.

– Много веков назад, задолго до появления клана охотников, румынские земли защищал Орден Дракона – братство воинов и правителей, поклявшихся оберегать Валахию от тьмы. Их знамя с чёрным драконом развевалось над крепостями, а отец Дракулы не просто возглавлял Орден – он был князем этих земель. Суровый, справедливый правитель, чья власть держалась не на страхе, а на уважении. И когда у него родился сын, князь устроил пир: колокола звонили весь день, вино лилось рекой, а люди благословляли младенца, которому суждено было унаследовать трон и знамя Дракона.

Но годы шли – и радость сменилась тревогой.

Мальчик рос молчаливым и жестоким. В его взгляде рано поселилась холодная расчётливость, а в сердце – жажда власти. Он не знал сострадания и презирал слабость. Там, где другие дети играли, Владислав учился подчинять. Там, где защищали, он искал способы казнить. Его тянуло к боли, и князь видел это, но не смог противостоять.

После смерти отца Владислав взошёл на престол. И вместе с его коронацией на румынские земли опустилась тьма. Орден Дракона пал, законы стали жестокими, а наказания – показными.

Владислав любил роскошь. В его замке бесконечно устраивали балы, залы утопали в свечах и музыке, а женщины сменяли друг друга, как тени в танце. Казна тратилась без счёта, словно золото не имело цены.

Но за стенами замка царил страх. Он сопровождал крестьян на каждом шаге, ибо тех, кто впадал в немилость, Владислав приказывал сажать на кол – медленно, показательно, на глазах у всех. Он изобретал всё новые пытки и, восседая на троне с бокалом вина, наблюдал за чужими страданиями с холодным, почти любопытным интересом, словно это было частью придворного представления.

И всё же был один страх, который не покидал самого правителя.

Собственная смерть.

Цепеш боялся её больше, чем мятежей и предательства. Он жаждал вечной жизни, поэтому не раз обращался к чёрной магии. Поговаривали, что в стенах его замка по ночам проводились тайные ритуалы, от которых камни пропитывались кровью, а в воздухе летали предметы. Но все попытки были тщетны.

Однако его жажда бессмертия была столь велика, что он воззвал к самому Дьяволу.

И Тот услышал.

Дьявол даровал Владиславу вечную жизнь – в обмен на служение. Князь стал проводником Его воли, сосудом тьмы в мире людей. Отрёкшись от человеческой природы, он принял новое имя – Граф Дракула.

Так появился не проклятый, а избранный тьмой. Первый из вампиров, что питается кровью и способен перевоплощаться в зверей – в волка, в ворона, в летучую мышь. Ему чужды такие чувства, как любовь, страх или боль; ему не ведомы жалость и сострадание. Его кожа холодна, как мрамор, глаза сверкают в темноте, движения остры и смертоносны. Он – порождение ночи, чья единственная цель – служить Дьяволу, собирая человеческие души.

Но даже дарованная вечная жизнь не насытила Дракулу. Его холодное, застывшее сердце жаждало власти. Он убивал и подчинял себе, создавая собственную армию вампиров, чтобы держать в страхе не только народ Валахии, но и соседние земли.

Когда его жертвы оказывались на последнем издыхании, он давал им выбор: вечная жизнь – в обмен на душу. Многие соглашались, шепча его имя с благоговением, называя Графа своим хозяином.

Так продолжалось до тех пор, пока народ не поднял восстание. Смельчаки, вооружившись топорами, копьями и мечами, осмелились штурмовать замок. Армия Дракулы ещё была мала, её силы не окрепли, и люди сумели изгнать его с земель Валахии.

Но если спустя века Граф вновь вернулся в свой замок, это значит лишь одно: он стал сильнее, чем когда-либо, а его ненасытная жажда власти и разрушения остаётся такой же неумолимой.

Выслушав священника, Габриэль тяжело вздохнул. Мысль о том, что порождение самого Дьявола вообще можно убить, казалась ему сомнительной, почти безумной.

Вальтер же оставался неподвижен. На его лице не дрогнул ни единый мускул – словно услышанное не имело для него никакого значения.

Спустя несколько мгновений мужчина медленно пододвинул фолиант к себе, скользнул взглядом по потускневшим строкам и холодно спросил:

– В вашей книге не написано, как убить эту собачонку Дьявола?

Священник не ответил сразу. Его взгляд медленно скользнул по Вальтеру, как бы проверяя его стойкость.

– Здесь сказано, что убить Дракулу может лишь тот, чья кровь связана с долгом охотника, – произнёс он наконец. – И это ты, Вальтер. Твой отец, твой дед, твой прадед были наёмными убийцами и охотились на нечисть.

Он медленно перевёл взгляд на фолиант и, проведя пальцем по истёртым строкам, продолжил:

– Старейшины создали серебряный кол – оружие, способное уничтожить Графа. На нём выгравированы руны, чья сила готова пронзить сердце вампира и разорвать его тело. Но есть условие…

Священник наклонился к столу, тяжело опершись руками о потёртый дуб:

– Кол заточён в камне Карпатских гор, на западе, в Малой Валахии – Олтении. Достать его может лишь потомственный охотник. Однако даже тогда руны останутся спящими. Пробудить их способен только чернокнижник. Без него серебро – всего лишь металл.

Габриэль откинулся на спинку стула, лицо его побелело от напряжения:

– Да… – протянул он, – непростая дорога тебя ждёт, командир.

Вальтер молчал. Тени от свечей дрожали по стенам, отбрасывая на лица трещины времени. Священник продолжил:

– После того как заберёшь серебряный кол, в восточной части Валахии – в Мунтении, тебе нужно найти чернокнижника.

– Имя? – спросил Вальтер.

– Себастиан Морвен, – ответил священнослужитель. – Он уже стар, но славится силой и опытом. Он поможет тебе.

Хейл медленно поднялся со стула, воздух в комнате стал тяжёлым.

– Если это всё… – сказал он глухо, – мне нужна лошадь. Я отправляюсь в путь.

– Вальтер… – священник схватил его за рукав плаща, останавливая. – Убив Дракулу, ты уничтожишь всех вампиров. Всех! – с нажимом произнёс он, касаясь кровоточащей раны внутри. – Граф их прародитель. Помни это.

Жгучая ненависть прокатилась по телу Вальтера, заполняя каждую жилу. Он не сказал ни слова – лишь коротко кивнул и, не оборачиваясь, направился к двери.


***


Спустя пару часов мужчина уже стоял перед тёмной лесной чащей. Серое, низкое небо быстро исчезало в переплетении ветвей, словно сам лес пожирал остатки дневного света. Кроны смыкались над узкой тропой, скрывая её от посторонних глаз, а сырой ветер нёс запах хвои, мокрой земли и гниющей листвы.

Вороной конь, которого Вальтер любезно «одолжил» у рыночного торговца – а если быть точнее, украл, пока тот был занят опрокинутым Хейлом бочонком вина и сыпал отборными проклятиями, – оказался на удивление послушным. Животное спокойно фыркало, переступало копытами, чувствуя уверенную руку хозяина на узде.

Путь Вальтер держал в Олтению, через высокие хребты Карпат. Стоило ему войти под сень леса, как дневной свет окончательно померк, уступив место вязкому полумраку. Туман стелился между стволами голых деревьев, обволакивая мокрую, пожелтевшую и подгнившую траву, приглушая звуки и стирая расстояния.

Где-то поблизости раздавались осторожные голоса лесных обитателей – ухала сова, в чаще мелькала тень лисицы, шуршали зайцы и белки. Лес не приветствовал чужаков, но Вальтер ощущал это без враждебности. Он уважал его законы. Монстров он убивал без колебаний, но к слабым руку никогда не поднимал.

Хейл ехал долго. Часы тянулись вязко, сливаясь в одно непрерывное движение вперёд, и лишь мерный стук копыт напоминал о течении времени. Лес смыкался всё плотнее, тропа становилась уже, свет мерк, и день, недоступный взгляду, медленно умирал где-то над кронами деревьев.

Конь шёл ровно и уверенно, осторожно ступая по размокшей земле. Пар поднимался от его ноздрей, тёплый и густой, растворяясь в холодном воздухе. Вальтер держался в седле неподвижно, плащ, пропитанный сыростью и запахом леса, тяжело спадал с плеч.

Солнце клонилось к закату и лес менял голоса: уханье сов, далёкий вой, шелест листвы под чьими-то невидимыми шагами. К сумеркам Вальтер почувствовал усталость в плечах, но не замедлил хода. Он знал: останавливаться в чаще – худшее решение. И лишь ближе к ночи, когда лес начал редеть, впереди показались первые огни.

Между деревьями замерцал тусклый свет – один огонёк, затем другой. Вальтер выехал к небольшой деревушке, прижавшейся к самому краю леса. Низкие дома с потемневшими деревянными стенами жались друг к другу, покосившиеся заборы тянулись вдоль грязной дороги, а из редких труб поднимался тонкий дым. Окна светились скупо и неровно, будто жители боялись, что даже пламя может привлечь чьё-то внимание.

Конь замедлил шаг, чуя близость людей. Вальтер, не выпуская поводьев из рук, спешился. Копыта тихо чавкнули в грязи. Пройдя вдоль домов, он нахмурился: окна были заколочены досками, двери стянуты массивными замками и железными засовами. И всё же из печных труб поднимался дым – жизнь здесь не угасла, она лишь затаилась.

Жители этой деревни явно чего-то остерегались.

Или – кого-то.

Подойдя к одному из домов, Вальтер привязал коня к забору. Он наклонился и попытался заглянуть внутрь сквозь узкую щель между брёвнами. В глубине мерцал огонь, тени медленно двигались по стенам.

Вальтер выпрямился и постучал кулаком в дверь. Звук показался в ночной тишине слишком резким.

Внутри всё замерло.

Ответа не последовало.

Он постучал снова. Чуть сильнее.

Несколько долгих мгновений – и наконец за дверью раздался неуверенный, хриплый мужской голос:

– Что… что вам нужно?

– Я путник, – спокойно ответил Вальтер. – Ищу ночлег.

За дверью послышалось сдавленное ругательство.

– Безумец… – пробормотал мужчина.

Щёлкнул засов, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проёме появилось настороженное лицо.

– Быстрее. Проходите!

Вальтер шагнул внутрь, и мужчина тут же захлопнул дверь, поспешно задвигая засов.

Внутри, помимо хозяина, находилась женщина и двое детей. Она сидела у печи, в которой тлел едва заметный огонь, и крепко прижимала к себе девочек, укрывая их шерстяным платком. Детские глаза смотрели испуганно и молча, слишком серьёзно для своего возраста.

В доме было темно и сыро. Огонь в очаге отбрасывал на стены дрожащие, ломкие тени. Над дверью, вдоль балок и у окон висели обереги: связки высохших трав, вырезанные из дерева знаки, засушенные кости, почерневшие от времени.

Стол стоял пустым – ни крошки хлеба, ни кружки с водой, словно сам дом жил в ожидании.

Вальтер медленно обвёл взглядом семью. – Вы от кого-то прячетесь?

Мужчина сглотнул. Страх проступил в его глазах, будто тёмное пятно на воде. – Неужели вы не слышали о людоеде? – прошептал он, нервно покосившись на дверь. – Он терроризирует нашу деревню уже полгода. Приходит по ночам…

Голос его дрогнул.

– Врывается в дома, ломает двери, забирает по двое… по трое, – он запнулся, – и тащит их в своё логово.

Женщина судорожно прижала детей к себе, словно могла укрыть их в собственных объятиях.

– Никто… – глухо продолжил мужчина, – ещё ни разу не возвращался живым.

В печи сухо потрескивал огонь. Где-то в углу сорвался сдержанный детский всхлип.

Вальтер молчал. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд стал тяжёлым – в нём появилось то холодное, цепкое внимание, знакомое лишь тем, кто привык выслеживать смерть.

Он прошёл вглубь комнаты, не торопясь, отмечая каждую трещину, каждый засов.

– Людоед… – тихо повторил он и, убрав руки в карманы плаща, остановился. – Он приходит только ночью?

Мужчина поспешно кивнул. – Всегда после заката. Мы запираемся, гасим свет, молимся… но, если он выберет дом – никакие замки не спасают.

Хейл бросил короткий взгляд на обереги. Его губы едва заметно дёрнулись. – Травы и знаки не остановят его, – сказал он ровно. – Это не зверь и не дух, чтобы бояться таких вещей.

Мужчина опустил голову. – Нам больше нечем обороняться…

Вальтер на мгновение задумался. Затем медленно вынул руку из-под плаща и извлёк меч из ножен. Сталь тихо звякнула, поймав слабый отблеск огня.

– Ошибаетесь, – сказал он спокойно.


***


Сумерки опустились на деревню тяжёлым покрывалом. Редкие звёзды с трудом пробивались сквозь разорванные облака. Один за другим в домах гасли огни, дверные засовы с глухим лязгом вставали на место.

Деревня затаилась.

Вальтер остался снаружи. Он выбрал старый дом на краю – с прогнившим крыльцом и покосившейся крышей. Такие места всегда притягивают тварей: они идут туда, где чувствуют лёгкую добычу.

Хейл привязал коня в тени сарая, накрыл попоной и тихо шепнул что-то, погладив по шее. Животное фыркнуло, но подчинилось.

Мужчина поднялся на чердак, откуда открывался вид на улицу и несколько дворов. Там, в темноте, он устроился у балки. Арбалет лежал на коленях, меч – у стены. Вальтер не двигался, лишь внимательно всматривался в темноту через узкое окно.

Охота началась.

Где-то далеко ухнула сова. Потом – ещё одна. И вдруг лес замолк. Ветер стих, насекомые спрятались, ночь словно затаила дыхание. Улицы наполнила неестественная тишина, и рука Вальтера инстинктивно легла на арбалет.

Шаг.

Глухой звук прокатился по земле, и та едва заметно дрогнула.

В тумане на окраине деревни показалась тень. Огромная фигура – сгорбленная, почти вдвое выше человека. Плечи широкие, несуразные, руки длинные, свисающие ниже колен.

Когда тварь подошла ближе, Вальтер сумел разглядеть очертания великана-людоеда. Лысая, массивная голова с большими, оттопыренными ушами. Толстое, волосатое брюхо свисало по бокам, а кожа казалась серой, будто вываренной, местами стянутой грубыми рубцами.

Он двигался медленно, принюхиваясь, поворачивая голову из стороны в сторону. Из пасти с редкими, кривыми зубами вырывалось влажное, зловонное дыхание.

Людоед остановился у дома напротив. Медленно наклонился, коснулся двери, втянул воздух широкими ноздрями – и замер. Изнутри не донеслось ни звука.

Тогда чудовище вошло в пустующий дом. Полы жалобно заскрипели под его весом, но, не найдя там заветной добычи, тварь вышла и двинулась дальше.

Когда людоед приблизился к выбранному Вальтером дому – тому самому, ветхому, – охотник плавно натянул тетиву. Арбалет тихо скрипнул.

Чудовище подошло ближе, и стрела с глухим хрустом вонзилась ему в плечо.

Великан взревел, вскинул руки и ударил по стене так, что затрещали брёвна.

Ослеплённый болью и яростью, людоед заметался, ломая заборы, вырывая колья из земли и раскидывая их в разные стороны, пытаясь высмотреть стрелка.

И тогда Вальтер спрыгнул с чердака. Пламя факела, брошенного на землю, вырвало из темноты две фигуры: разъярённое чудовище, истекающее чёрной кровью, и человека напротив него – спокойного, собранного, мёртвого внутри.

– Иди ко мне, – твёрдо произнёс Хейл.

Великан повернулся. Увидев перед собой источник боли, он замахнулся огромным кулаком. Мужчина увернулся – удар с глухим грохотом врезался в землю. Та вновь пошла волной под ногами.

Не теряя мгновения, Вальтер вскинул арбалет и выпустил вторую стрелу.

Людоед взревел и рванулся вперёд, размахивая руками, словно дубинами. Охотник перекатился в сторону и резким ударом рассёк плоть на предплечье. Из раны фонтаном хлынула тёмная кровь.

Чудовище отшатнулось, прижимая руку к ране. В тот же миг Хейл, словно тень, скользнул ближе – ударил арбалетом в грудь, затем вытащил из ботинка клинок и вонзил его людоеду в бок, протыкая плоть между рёбер.

Монстр вскрикнул, застонал, топчась и пытаясь схватить охотника. Вальтер сделал шаг назад, собрал всю оставшуюся силу – и вонзил меч глубоко в грудь, прямо в сердце. Глаза чудовища округлились. С хриплым рёвом оно рухнуло на землю, сотрясая её тяжёлым телом.

Деревенские, прильнувшие к щелям и замочным скважинам, дрожали. Они не осмеливались выходить из домов, не веря собственным глазам – этот чужак убил людоеда.

Вальтер тяжело дышал, проверяя, мертво ли чудовище. Его руки были в крови, лицо – пустым, лишённым эмоций. Но в этом хаосе, среди обломков и чёрной крови, он будто вернулся в прошлое.

Спустя десятилетия скитаний, годы утрат и самобичевания он вспомнил – он всё ещё охотник. Он всё ещё умеет убивать. Всё ещё силён и способен смотреть ночным тварям прямо в глаза.

Сердце сжалось от гнева и мрачного удовлетворения. Внутри разгорелся холодный огонь.

Вальтер выдернул меч из мёртвой плоти, стряхнул с него кровь и поднял взгляд на затаившиеся дома.

Один за другим жители начали осторожно выглядывать из укрытий. Двери скрипели, шаги звучали робко и неуверенно. Мужчина, приютивший Хейла, тоже отворил дверь, и за ним, сжимаясь друг к другу, вышла его семья.

Мужчина подошёл к незнакомцу и тихо, дрожащим голосом, произнёс:

– Кто… кто вы?

Плащ колыхнулся, тень растянулась по земле. С ледяной решимостью, приподняв подбородок, он произнёс:

– Я – Вальтер Хейл. Охотник на Нечисть.

## Глава 6


Как только бледное зарево мягким бликом рассеялось над серым, затянутым тяжёлыми облаками небом, Вальтер поднялся с постели. Холод пола тут же впился в ступни. В доме пахло сыростью и золой – стояла предрассветная тишина. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить хозяина, он натянул сапоги, накинул плащ и направился к двери. Доски под ногами едва слышно скрипнули, и этого оказалось достаточно.

– Вы уходите? – раздался позади тонкий детский голос.

Рука охотника застыла на деревянной ручке двери. Он обернулся и, не находя слов, лишь коротко кивнул через плечо.

Девочка, приподнявшись на лежанке, сжимала в руках игрушечного медведя, набитого опилками. Потёртая ткань была залатана в нескольких местах, однако держала она его крепко. Сон ещё не до конца отступил, но её наивные, светлые глаза были широко раскрыты. Она не сводила с Вальтера взгляда.

– А вы вернётесь? – спросила девочка и, не дожидаясь ответа, добавила, обращаясь к его спине: – Я буду вас ждать. Вы наш герой.

«Ждать…» – эхом отозвалось у него в голове.

Сердце пропустило удар. Камелия тоже ждала. Всегда ждала – у порога, у окна, в тёплом свете свечи. И он возвращался… до того дня, когда ожидание стало пустым.

Мужчина стиснул челюсть. Он не обернулся, не позволил себе ни слова. Лишь ещё раз, хмуро и тяжело, кивнул и молча вышел из дома.

Иней лёг на гнилую листву, сковал грязь под ногами, не позволяя ей расползаться вязкой жижей. Холодные, неусыпные ветры ласкали кожу обманчиво мягко, заползали под рубаху, скользили по спине и вонзались в горло, перехватывая дыхание. Из печных труб медленно сочился дым, мутный и тяжёлый, в окнах теплился тусклый свет – в деревне, наконец, начинала просыпаться жизнь.

Развязав поводья, Вальтер оседлал лошадь и снова двинулся в путь.

Под копытами хрустели замёрзшие листья, кроны деревьев протяжно скрипели, покачиваясь под порывами ветра. Где-то вдалеке доносился шум горной реки – ровный, холодный. Птицы попрятались в гнёзда, лес притих, настороженный, будто чуял надвигающийся мороз.

У воды холод ощущался особенно остро – резкий, сырой, он пробирал до костей. Шумные волны с силой разбивались о камни, вздымая брызги; течение было быстрым, упрямым – но перейти реку всё же возможно.

Остановившись у самой кромки, Вальтер снял ботинки и закинул их на седло. Закатал штанины и, крепко держась за поводья, шагнул в воду.

Тысячи мелких иголок вонзились в кожу. Из груди Вальтера вырвался судорожный выдох. Он стиснул зубы, подавляя стон. Лошадь фыркнула, дёрнулась, но, повинуясь его руке, пошла следом.

Каждый мелкий камень остро ощущался ступнёй. Более крупные валуны были скользкими, покрытыми зелёной тиной. Мужчина двигался не спеша, выверяя каждый шаг.

Вода поднялась до колен. Холод стал глухим, тягучим, будто ноги погружались не в воду, а в ледяную глину. Пальцы перестали слушаться, ступни словно налились свинцом. Течение билось о голени, цеплялось за ткань штанов, пыталось сбить с шага. И мужчина оступился. Нога соскользнула с камня, ледяная вода хлестнула выше колен. Вальтер резко дёрнул поводья, удерживая лошадь и себя, и на мгновение замер, чувствуя, как река тянет его назад.

Выпрямившись, он сделал шаг. Затем ещё один.

Дыхание стало частым, рваным, а дно под ногами начало подниматься. Течение ослабло, Вальтер почувствовал, как ступни нащупывают более твёрдую почву. Он шагнул вперёд и выбрался на каменистый берег.

Вода стекала с его ног, капала на иней, оставляя тёмные пятна. Кожа побелела, местами проступили тонкие полосы крови.

Взяв лошадь под уздцы, мужчина привязал её к ближайшему дереву и сам вернулся к реке.

Обнажив меч, он всмотрелся в воду. Несмотря на шум и пену, у берега мелькала рыбья чешуя – серебряные вспышки, исчезающие так же быстро, как появлялись. Вальтер встал на скользкий валун, где камни образовывали естественную ловушку, и, заметив рыбу, вспорол воду лезвием. Алые струйки слились с течением, а на острие меча извивалась добыча.

Он вышел из воды и положил рыбу на замерзшую листву. Собрав сухой хворост, мужчина разжёг огонь. Из веток он соорудил что-то вроде вертела, нанизал на него тушку и предал огню. Печёный запах поднимался в воздух, перебивая холодный дым костра.

Когда Вальтер закончил с обедом, он отвязал лошадь и снова оседлал её. Горы тянулись перед ним, ведя по едва различимой тропинке, петляющей меж скал и пушистых ёлок. Под копытами менялся рельеф: то мягкая, влажная лиственная подстилка, то промерзшая земля, скользкая и трескучая.

Холодный ветер бил в лицо, а лошадь осторожно переступала камни и корни деревьев. Каждый шаг отдавался в теле Вальтера: тряска седла, натяг поводьев, напряжение мышц.

Постепенно начало смеркаться, густая тьма пробивалась сквозь чащу леса. Деревья тянулись стеной, скрывая горизонт, и поблизости не слышалось ни деревни, ни журчащей горной реки – только тягучая тишина, изредка нарушаемая скрипом сучьев.

Вальтер ехал молча. Глаза его скользили по тропе, оценивая уклоны и камни, а тело оставалось напряжённым. Он понимал: пока здесь – далеко от людей и знакомых звуков, нужно полагаться только на себя.

Вдруг, словно сорванный с губ ветром, раздался женский крик. Резкий, пронзительный, он вырвался из чащи и эхом отразился от деревьев. Лошадь вздрогнула и заржала, мужчина мгновенно натянул поводья, всматриваясь в сумрак.

Крик повторился, и Вальтер, спрыгнув с лошади, двинулся в сторону звука. Раздвинув ветви руками, он увидел девушку, окружённую стаей свирепых волков.

Крепко держа в руках массивную палку, она отчаянно размахивала ею, пытаясь отбиться. Но волки постепенно сужали круг, их зубы блестели, глаза обезумели, и каждый шаг приближал их к добыче.

Не раздумывая, охотник вытащил из-за спины штуцер. Медленно, хладнокровно он прицелился и выстрелил прямо в голову одного из волков. Животное заскулило, скользнуло по листве и рухнуло на землю.

Остальные волки на мгновение замерли, учуяв чужую силу. Поджав хвосты, они отступили и вскоре скрылись в густой тени леса. Девушка, дрожа, с облегчением опустила палку.

– Спасибо… – произнесла она, взглянув на Вальтера, но мужчина, словно не слышал.

– Что вы забыли здесь в такое время? – равнодушно спросил он, закинув ружьё обратно за спину.

Девушка стояла, слегка дрожа, но не теряя достоинства. Она была высокого роста, с длинными, идеально прямыми чёрными волосами, которые мягко спадали на плечи и блестели в сумеречном свете. Карие глаза смотрели на охотника внимательно, изучающе. Прямой, тонкий нос и слегка припухлые губы придавали лицу холодную, почти аристократичную строгость, а на подбородке угадывалась небольшая ямочка, добавляющая изящества.

Она была одета просто: льняная рубашка под корсетом, поверх – тёплое меховое пальто. Штаны аккуратно заправлены в длинные, походные сапоги, на поясе висит небольшой кинжал.

– Я шла к деревне, но волки нарушили мои планы, – ответила незнакомка. – А куда вы путь держите?

Мужчина всмотрелся в неё, не произнося ни слова. Его глаза оценивали не красоту, а выносливость и решимость – каждое движение, каждая деталь одежды говорили о том, что перед ним человек, привыкший к трудностям. Он заметил уверенную осанку, прямой взгляд и лёгкую настороженность, которая не покидала её даже после того, как волки скрылись.

– Лес коварен. Если остаться одному, можно не дойти до рассвета, – сказал он наконец, не смягчая голоса. – Далеко деревня?

– Ещё часа два, – ответила девушка.

Вальтер шагнул вперёд, натянув поводья. Лошадь фыркнула, и он, проверив ремни, указал ей на седло:

– Подсадить?

Она подняла голову, взгляд был гордым:

– Справлюсь, – и ловко села верхом.

Девушка уверенно держалась в седле, глаза её внимательно скользили по тёмной чащобе. Вальтер шёл рядом, держа лошадь за поводья, осторожно переступая по скользкой земле.

Сумерки сгущались, и лес быстро погрузился в темноту. Шёпот ветра смешался со звуками ночных зверей – где-то в чаще трещали ветки, откуда-то доносилось тихое рычание, редкий скрип когтей по камням. Девушка сжала поводья чуть сильнее, глаза её блестели в сумеречном свете.

Вальтер остановил лошадь, посмотрел вокруг и произнёс холодно и ровно:

– Так мы не дойдём – опасно. Нужно остановиться и развести костёр. Огонь отпугивает зверей.

Он развернул коня к небольшому просвету между деревьями и начал собирать сухие ветки.

Девушка спрыгнула с седла и молча последовала за ним. Под ногами хрустела хвоя, воздух был густым и холодным, пропитанным запахом смолы. Лес вокруг жил своей ночной жизнью – вдали ухнула сова, где-то между стволами мелькнула тень, и сразу исчезла, словно её и не было.

Вальтер действовал быстро и привычно. Он сложил ветки в аккуратную пирамиду, вытащил из-за пояса огниво и высек искру. Пламя вспыхнуло не сразу, но вскоре огонь занялся, треснул и начал разгонять тьму, отбрасывая на стволы деревьев длинные, ломкие тени.

Тепло медленно разливалось по телу, но лес не отступал. Тьма сгущалась за пределами круга света, и оттуда по-прежнему доносились шаги, шорохи, тяжёлое, настороженное дыхание зверей. Они не решались приблизиться к огню, но и не уходили окончательно, будто выжидали.

Вальтер подбросил в костёр ещё хвороста и пламя вспыхнуло выше, затрещало. Лишь после этого он посмотрел на девушку.

– Ночью держитесь ближе к свету. И не отходите, – сказал он сурово.

Лошадь тревожно переступала с ноги на ногу, мотая головой, но огонь постепенно успокаивал её. Девушка присела у костра, протянув к пламени замёрзшие руки. Кожа на пальцах покраснела от жара, дыхание стало ровнее. Отблески огня скользили по её лицу, выхватывая то напряжённые скулы, то дрогнувшие губы, делая черты то мягче, то резче.

– Как вас зовут? – спросила она после короткой паузы.

– Вальтер Хейл.

Она кивнула и спустя мгновение добавила:

– Вы так и не ответили, куда держите путь, Вальтер.

– Мой путь тернист и не каждому по плечу, – холодно бросил он.

Девушка хмыкнула и, глядя в огонь, тихо произнесла:

– Одиночество – вот что действительно не каждому по плечу.

Он услышал.

– У вас нет родных? – спросил Вальтер, не отрывая взгляда от языков пламени.

– Были… – ответила она не сразу. – Отца убило чудовище, когда мне было пятнадцать.

Голос её дрогнул, но она продолжила:

– Позже я узнала, что тем чудовищем был вампир. Молодой парень похожий на мертвеца. Тогда деревню охватил страх, люди запирались по ночам… но больше жертв не было. Он исчез.

Девушка замолчала, втянула воздух и шмыгнула носом.

– Мать умерла при родах. Её я совсем не помню…

Пламя перед глазами дрогнуло, и вместе с ним – воспоминания, которые Вальтер годами пытался держать под замком. Запах дыма вдруг смешался с другим – металлическим, густым, запахом крови.

Перед глазами всплыл тот самый бой.

Вампир был быстрым – слишком быстрым для человеческого глаза. Молодое лицо, почти красивое, и мёртвые глаза, в которых не было ни жалости, ни жизни. Только голод.

Вальтер помнил звон стали, резкий и оглушающий, вспышки ярости, собственное тяжёлое дыхание, разрывающее грудь. Помнил, как осиновый кол нашёл цель, как чудовище отпрянуло, издав рвущий слух крик.

И Камелия…

Её светлые волосы рассыпались вуалью вокруг бездыханного тела. Бледная кожа, неподвижные руки – и огонь. Пламя, вспыхнувшее внезапно, жадное и беспощадное, охватившее её целиком. Он помнил треск горящего дерева, запах дыма и плоти, помнил, как огонь забирал всё, что было ему дорого.

Вальтер медленно выдохнул и, не отрывая взгляда от костра, произнёс:

– Память о тех, кого любил и потерял, порой ранит сильнее, чем полное забвение.

Пламя треснуло, словно соглашаясь с его словами, и тьма вокруг костра снова сжалась, прислушиваясь к боли, которой не было конца.

– Значит, вам знакомо… – начала девушка, но мужчина резко перебил, не дав ей углубиться в мысль. Его голос прозвучал холодно:

– Как вас зовут?

– Лили… – она вздрогнула от неожиданности. – Лили Джонс.

– Лили Джонс, – сказал он коротко и твёрдо. – Пора спать. Вы первая на карауле.

Охотник улёгся на бок, повернувшись к костру спиной. Лес шумел и дышал вокруг, сон казался чем-то далёким.

Лили села немного поодаль, глаза её блестели в отблесках огня. Она понимала, что Вальтер не случайно прервал её – что-то в нём не позволяло говорить о боли слишком открыто.


***


Поле, усыпанное множеством разноцветных цветов, раскинулось, словно бескрайнее море. Ему не было конца. Васильки, ромашки, клевер, лютики – все они густо вплетались в зелёную траву, создавая слишком яркий, почти неестественный узор. Небо над полем было ясным и чистым, пронзительно-голубым, а солнце одиноко висело в вышине, беспощадно обжигая землю своим жаром – невозможная, чуждая картина для мрачной, вечно сумрачной Трансильвании.

Трава не колыхалась, цветы стояли неподвижно, словно выточенные из камня. Воздух был плотным, тяжёлым, в нём не чувствовалось дыхания мира. Ни птичьего крика, ни шороха крыльев, ни стрекота насекомых – ни единого признака жизни.

Только палящее солнце.

Вальтер стоял посреди поля в рыцарских доспехах. Металл был раскалён, как из кузни: он жёг кожу до волдырей, прожигал ткань, впивался в тело. Солёный пот струился по вискам, стекал под забрало и заливал глаза, разъедая зрение. Он часто дышал – тяжело, прерывисто, будто каждый вдох приходилось вырывать у воздуха силой.

Он попытался стянуть с себя шлем. Руки дрожали, пальцы соскальзывали с нагретого железа, но шлем не поддался. Он словно прирос к голове, стал частью плоти.

Боль нарастала волнами. От жары мутилось сознание, мир плыл, и ноги сами несли его вперёд – медленно, неуверенно, в тщетных поисках тени, в надежде на хотя бы один глоток воды.

– Вальтер… – раздался ласковый голос. – Мой дорогой…

Он вздрогнул.

– Камелия… – выдохнул он сухими, почти бескровными губами.

Внезапно перед ним возникла она. Жена сияла ярким светом, словно сошедший с небес образ. Платье развевалось, колыхалось, будто его трогал ветер, но Вальтер не ощущал ни малейшего дуновения. Её волосы медленно плыли в воздухе, а в руках она держала букет алых маков.

– Куда ты идёшь? – спросила она, и её голос прокатился по полю гулким эхом.

– Я отомщу за тебя… – прохрипел он, едва держась на ногах. – Я убью их всех.

Слова дались с трудом, в них было больше ярости, чем дыхания.

Камелия подошла ближе. Её взгляд был печальным, слишком спокойным. Она подняла руку, и в одно мгновение шлем исчез – будто его никогда не было. Холодная ладонь коснулась его раскалённой щеки. Контраст был мучительным: холод обжёг сильнее жара, но мужчина не дрогнул.

Вальтер хотел удержать её, схватить, не дать исчезнуть, но пальцы прошли сквозь пустоту.

Камелия тихо улыбнулась и в следующий миг её свет начал гаснуть. Сначала поблекли края платья, затем лицо, глаза, губы. Маки в её руках осыпались пеплом, алые лепестки падали на траву и тут же чернели, превращаясь в прах.

– Нет… – сорвалось с его губ.

Она исчезла.

Поле дрогнуло. Цветы потемнели, склонились, зелень начала гнить и рассыпаться под ногами. Солнце вспыхнуло ослепительным белым светом, прожигая глаза. Воздух стал невыносимо горячим, будто мир решил сжечь его заживо.

Вальтер закричал.

– Я убью Дракулу! – голос разорвал тишину, сорвался в хрип. – Я убью всех вампиров!

Крик эхом метался над полем, отражался от пустого неба, пока не превратился в глухой, звериный рёв. Он кричал, пока не сорвал голос, пока боль в груди не стала сильнее любой раны.

– Я отомщу за тебя!

И в тот же миг всё исчезло.

Вальтер резко сел, хватая ртом холодный воздух. Грудь ходила ходуном, сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу. Перед глазами ещё плясали обрывки сна, а ладони были сжаты в кулаки так крепко, что ногти впились в кожу, оставляя багровые полумесяцы.

Он моргнул, всматриваясь в окружающее, и лишь спустя мгновение понял – ночь ушла. Сквозь редкие ветви деревьев пробивался серый утренний свет, холодный и тусклый. Костёр догорел, превратившись в россыпь тлеющих углей, лес был наполнен настороженным покоем рассвета.

Напротив него, у самого кострища, сидела Лили. Лицо её было серьёзным, в карих глазах читалось беспокойство.

– Вы кричали во сне, – тихо сказала она.

Слова повисли в прохладном утреннем воздухе. Девушка на мгновение замялась, затем продолжила, уже громче:

– Вы хотите убить Дракулу?

Вальтер молчал. Утренний свет скользнул по его лицу, выхватывая из тени заострившиеся черты и взгляд, в котором ещё тлело пламя ночного кошмара.

– Возьмите меня с собой, – сказала девушка внезапно.

Её голос прозвучал ровно и уверенно, без мольбы.

– Мне не нужна обуза, – резко отрезал Вальтер. Его голос был жёстким, почти злым.

Он поднялся на ноги, давая понять, что разговор окончен, но Лили медленно встала следом.

– Я не обуза, – повторила она спокойно. – Мало просто дойти до Олтении. Серебряный кол нужно ещё найти. И я знаю, где он находится.

Вальтер коротко усмехнулся, не глядя на неё.

– Врёшь, – снова отрезал он.

Мужчина отвернулся, открыл флягу и сделал глоток. Холодная вода обожгла горло, стекла внутрь, но не смыла ни раздражения, ни тревоги. Мужчина вытер губы тыльной стороной ладони.

– Я с пятнадцати лет мечтаю лишь о смерти Дракулы, – произнесла Лили, и в её голосе впервые прорезалась боль, тщательно скрываемая до этого. – Он убил моего отца.

Она сжала пальцы в кулак так сильно, что побелели костяшки, но подбородок остался поднятым.

– Для меня это вопрос семейной чести, – добавила она тише. – Я поклялась.

Вальтер медленно повернулся и нахмурился. Его взгляд стал жёстким, словно он снова возводил между ними стену.

– Ты не знаешь, во что ввязываешься, – сказал он глухо.

Лили выдержала его взгляд. Ни страха, ни сомнения – только упрямая решимость.

– Я знаю достаточно, – ответила она твёрдо. – Я обязана отомстить за отца. Если не сделаю этого – его смерть будет напрасной. А моя жизнь… – она на мгновение запнулась, – тогда она тоже ничего не будет стоить.

Вальтер отвёл глаза. Он стиснул челюсть, будто боролся с самим собой. В памяти вспыхнули знакомые образы – огонь, крик, имя, которое он больше не произносил вслух. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Так смотрят те, кто уже потерял всё.

Несколько долгих секунд он молчал. Потом глубоко выдохнул, словно принимая тяжёлое, нежеланное решение.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но запомни: я не поведу тебя к смерти. Я поведу тебя туда, где каждый шаг может стать последним.