# Легенда зимних ветвей

Маргарита Журавлева

В Старых Клёнах наступает самая суровая зима за последние десятилетия – и именно в эту пору при загадочных обстоятельствах исчезает скандальный антиквар, связанный с оккультными коллекциями. Алессана и капитан Ласточкин вновь оказываются втянуты в историю, где мифы о «Легенде зимних ветвей» оживают: силуэт в обледеневшем плаще приходит за теми, кто слишком громко говорит о прошлом. Следы приводят героев к тайному обществу – зимнему ответвлению Кленового Братства, «Хрустальному кабинету», которое занималось замораживанием опасных истин. Чтобы раскрыть преступление, героям предстоит столкнуться с призраком, который, возможно, всего лишь человек… но его тайна способна разрушить чьи-то судьбы.

## Звезда на запотевшем окне

Снег в ту ночь падал лениво, будто сам сомневался, стоит ли ему беспокоить город. Старые Клёны занимались любимым зимним занятием – притворялись декорациями к рождественской открытке: фонари светились мягким янтарем, витрины отражали снежинки, улицы пустели так быстро, словно вместе с сумерками включали режим самоизоляции.

Антикварный домик господина Верена, человека скандального, громогласного и вечно спорящего со всеми соседями по поводу «истинного происхождения новогодней традиции», стоял в стороне от центральной улицы, будто стеснялся собственного характера. Дом этот был старый, с узкими окнами и воротами в виде раскрытой книги – Верен считал, что так «история приветствует каждого». История, впрочем, была против: внутри всё чаще слышались странные звуки, будто кто-то открывал и закрывал несуществующие шкафы.

Именно туда, под этот уютно-зловещий фасад, и привела судьба Алессану поздним зимним вечером.

Алессана сжимала в руке ключи от лавки и мысленно ругала себя за то, что задержалась. Снег в волосах блестел, как мелкий сахар, пальцы в перчатках замёрзли, а щеки уже напоминали два помидора, оставленных в морозилке.

– Прекрасно, – буркнула она себе под нос, – ещё немного, и я превращусь в рождественское украшение. Повесить бы меня на ёлку и пусть все любуются: «Вот какая у нас милая, слегка недовольная ведьмочка…»

Она свернула в узкий переулок, ведущий к дому Верена – у старика было обыкновение заказывать у неё редкие карты и книги. Собственно, она пришла лишь для того, чтобы передать ему одну из таких находок – старинную копию «Гербария зимних духов».

Но возле ворот стояли трое людей, явно встревоженных. Снег под их ногами был перемешан, словно они топтались тут не меньше часа.

– Простите, – осторожно сказала она, подходя ближе. – Что-то случилось?

Один из мужчин, сосед Верена, махнул в сторону дома:

– Кажется… он исчез.

– Исчез? – повторила она. – В смысле – вышел гулять? Уехал? Заснул? Спрятался за шкафом, чтобы никому не открывать?

– Нет, – уныло ответил мужчина. – В смысле исчез. Мы заглянули в окно. Внутри свет горит, камин тлеет, но… никого. А дверь заперта изнутри. И через кошачью дверцу он бы точно не пролез, хотя пытался однажды.

– Потрясающе, – Алессана покачала головой. – Сразу вижу, что начинается очередной спокойный вечер.

Её слегка подтолкнули к окну – посмотреть самой. Она заглянула внутрь.

И впервые за ночь почувствовала, как по спине побежали холодные колючие мурашки.

Пол комнаты был усыпан… ёлочными игрушками. Стеклянные, фарфоровые, тончайшие, будто дышни – они лежали разбросанные, словно прошёл маленький шторм. Их блеск под светом камина напоминал осколки льда. В центре – тонкие нити, на которых их обычно развешивали, свисали из его рук.

А прямо у камина, рядом с медным совком для углей, лежала мокрая варежка. Детская? Взрослая? Определить было трудно – она была настолько промёрзшей, что словно недавно побывала в снегу.

– Варежка? – удивилась Алессана. – У Верена? Да он ненавидел зиму и перчатки в принципе. Говорил, что «ничто не должно отделять учёного от мира».

– Мы тоже удивлены, – вздохнула женщина рядом. – Может, это… убийца?

– Или призрак, – добавил мужчина с заговорщицким видом.

Алессана не смутилась, лишь отпустила короткий смешок:

– Конечно, призрак. Пришёл, разбросал игрушки, оставил мокрую варежку, и затем уважительно запер дверь изнутри. Классическая работа потусторонних сил.

Но говорить это было легко. А вот глядя внутрь – вовсе не так легко игнорировать тревогу.

Пальцы сами собой сжались вокруг рукояти зонта. Немного фальшивой защиты, но лучше, чем ничего.

Она обошла дом в поисках открытой двери или окна. Всё было закрыто. Замки в порядке. Стекло целое.

И тут на одном из окон она заметила… знак.

Нарисованную на запотевшем стекле кривую звезду.

Не красивую, не праздничную. А неуверенную, с неровными лучами, будто человек, рисуя, дрожал или торопился.

Алессана не удержалась:

– О. Шедевр. Если призрак вернулся из мира иного, то явно был не художником.

– Это не мы рисовали, – сказал сосед.

– Замечательно. Значит, либо Верен, либо кто-то внутри.

– Верена нет.

Она снова посмотрела на квартиру. Камин, разбросанные игрушки, варежка, звезда. Если бы это был трюк, он бы выглядел менее театрально. Если бы преступление – было бы больше беспорядка.

– Есть запасной ключ? – спросила она.

– Да… но он тоже внутри. Он оставлял его на крючке у двери.

Ситуация начинала приобретать неприятный, очень неприятный оттенок. И именно в этот момент раздался знакомый голос – с едва различимым раздражением, усталостью и обязательной нотой «я сейчас уже на грани сарказма»:

– Почему, как только в городе происходит что-то странное, вы обязательно оказываетесь в эпицентре, Алессана?

Она глубоко вдохнула и повернулась.

Капитан Ласточкин стоял, кутаясь в длинный тёмный шарф, с выражением лица «мне обещали тихий вечер, где моя компенсация?» На волосах – снег. На ресницах – тоже снег. Он выглядел так, будто на него только что обрушили сугроб с крыши.

– Рад вас видеть, капитан, – улыбнулась она. – Приятно, что вы так быстро реагируете на любые таинственные происшествия, в которых я совершенно случайно оказываюсь.

– Ваши «случайности» уже давно должны иметь собственный график и отчётность, – вздохнул Ласточкин. – И отдельный бюджет.

– На цветы в благодарность? – невинно спросила она.

– На моё лечение.

Соседи заговорили наперебой, Ласточкин жестом остановил их и подошёл к окну, вглядываясь внутрь.

– Игрушки… варежка… и, – он наклонился ближе, – прекрасный образец художественной самодеятельности.

Алессана покачала головой.

– Вы тоже считаете, что звезда кривоватая?

– Я считаю, что если это послание, то автор был в крайнем эмоциональном состоянии. Или просто плохо рисует.

– Подозреваю второе, – сказала она. – Но неприятное чувство всё равно есть.

Он обернулся к ней:

– Вы видите что-то, чего не замечаю я?

Она задумалась. Внутри было слишком тихо. Странно тихо, учитывая то, что камин всё ещё тлел. И игрушки. И варежка.

– Я вижу… что всё это инсценировка, – тихо сказала она.

– Объясните.

– Смотрите: игрушки разбросаны хаотично, но ни одна не разбилась. Варежка мокрая, но на полу нет талой воды. Звезда нарисована слишком аккуратно для паники – но слишком неаккуратно для символа. Что-то не сходится.

Ласточкин приподнял бровь.

– Значит, инсценировка?

– Да, но с какой целью? Увести след? Создать атмосферу ужаса? Или… что если это просто отвлекающий манёвр?

– Чтобы мы не заметили чего-то важного?

– Именно.

Он вздохнул:

– Превосходно. Только сторожевому духу зимы этого и не хватало – чтобы вы давали ему подсказки.

– Если бы дух был, капитан, я бы уже читала ему лекцию о плохой планировке преступлений.

Он закатил глаза, но уголок губ всё же дрогнул.

Через пару минут мужчина с ломиком аккуратно вскрыл дверь – иначе было никак, и ждать разрешения Верена теперь не имело смысла.

Дверь действительно была заперта изнутри.

Когда они вошли, холод ударил в лицо. Слишком сильный для комнаты с работающим камином.

– Я так и знала, – прошептала Алессана. – Здесь будто… проходил ветер.

– Сквозняка нет, – сказал Ласточкин. – И окно закрыто.

Они начали осматривать комнату.

Игрушки лежали ровно так, как они видели снаружи. Варежка – всё такая же мокрая, холодная. Звезда – действительно нарисована изнутри.

Но было ещё кое-что. Алессана заметила первой – тёмное пятно на столе. Маленькое, почти незаметное.

Она подошла ближе.

– Капитан…

– Что там?

Она провела пальцем по пятну, понюхала. Лёгкий запах… хвои? Смолы? Особенно свежей.

– Это сосновая смола, – сказала она. – Очень дорогая. Её используют при реставрации старинных деревянных объектов. И…

Она опустилась на корточки, пододвинув ковёр.

– И её капли ведут… в коридор.

Ласточкин уже был рядом.

– След?

– Похоже на то.

Она поднялась и пошла вдоль невидимой дорожки. Смола вела вглубь дома, к небольшой боковой комнате, которую соседи называли «кабинетом Верена».

Дверь была приоткрыта.

Она осторожно её толкнула.

Внутри стоял полный порядок. Но прямо в центре стола лежал раскрытый фолиант. Страница, на которой он остановился, показывала рисунок… клена, покрытого инеем. И рядом – примечание:

«Те, кто знает слишком много, могут быть найдены зимней ночью. Легенда о ветвях…»

Алессана тихо втянула воздух.

Ласточкин стоял у двери.

– Ну? Что там?

Она повернулась к нему:

– Кажется, Верен пытался нам что-то рассказать. Только теперь его нет.

– Значит, – серьёзно сказал Ласточкин, – начинаем расследование.

Он подошёл ближе, наклонился к фолианту, и на мгновение их лица оказались совсем рядом. Он заметил и отозвался с привычным сухим сарказмом:

– Вы, похоже, вляпались в очередную историю.

– Я? – фыркнула она. – Это вы врываетесь в мой спокойный вечер каждые пару недель.

– Потому что вы вечно оказываете влияние на статистику преступлений.

– Статистика сама на меня влияет.

Он улыбнулся – очень коротко, чтобы никто не заметил. Но она заметила.

Когда они вернулись в гостиную, Ласточкин ещё раз осмотрел окно со звездой.

– Что бы это ни было, – сказал он, – кажется, кто-то хотел, чтобы мы увидели именно это.

– Или чтобы мы не увидели другое, – ответила она.

Он кивнул.

– Завтра к этому вернёмся. А сейчас, – он посмотрел на неё с видом, словно собирался добавить ещё что-то важное, – вам всё же стоило бы идти домой.

– Вы беспокоитесь?

– Я беспокоюсь о том, что если вы попадёте в неприятности, мне придётся писать трёхстраничный отчёт.

– Как мило.

– Это не комплимент.

– Но я его так услышала.

Он устало выдохнул.

И в этот момент снаружи раздался звук. Дальний, странный, похожий на… треск льда.

Они оба обернулись к двери.

Алессана тихо сказала:

– Капитан… мне кажется, ночи в этом городе становятся слишком шумными.

Он кивнул:

– И слишком холодными. Что-то начинается.

Снег за окном падал всё гуще, а кривая звезда на стекле будто кривилась ещё сильнее, словно знала что-то, чего не знали они.

Но скоро они узнают. И это станет лишь началом.

## Варежка, которой не было

Снег за окнами дома антиквара продолжал спадать так медленно, что казался не настоящим, а нарисованным. Ночью Старые Клёны всегда были тише обычного, но сегодня тишина чувствовалась почти плотной – будто воздух прислушивался к тому, что происходило внутри.

Алессана всё ещё стояла у окна с криво нарисованной звездой, пытаясь понять, что именно выбивает её из привычной логики. Ласточкин, который уже третий раз за пять минут осматривал комнату, испытывал примерно такие же чувства – только выражал их в более земной, громкой форме.

– Вы уверены, что не вносили изменения в архитектуру дома? – спросил он, присматриваясь к углам гостиной. – Например, не добавляли тайных лазов для инея, гуляющего по ночам?

– Если бы я добавляла тайные ходы, капитан, я бы сделала их достаточно широкими, чтобы вы туда пролезли. Чтобы вас можно было в случае чего спрятать от полномасштабного отчёта начальству.

– Забота трогательная, – буркнул он, – но отчёты пишу я, а прятаться потом приходится вам.

Она чуть улыбнулась и перестала смотреть на звезду.

Комната была всё такой же – холодной. Иней около камина не исчезал, хотя от огня должен был растаять. Запах хвои держался в воздухе, словно кто-то недавно протаскал сюда целую бутылку смолы.

Игрушки лежали кучками – в некоторой последовательности, но всё равно разбросанные. Десять или двенадцать. И чем дольше Алессана на них смотрела, тем меньше ей нравилось происходящее.

Она подошла ближе, осторожно пригнувшись над разбросанными фигурками.

– Капитан… – тихо сказала она. – Вы это видите?

Он подошёл к ней.

– Только если это не требует снимать перчатки. Я хочу, чтобы пальцы остались при мне.

– Пальцы останутся. А вот спокойствие – нет.

Она подняла одну из игрушек.

Фигурка маленькой ели, покрытая белой эмалью, с серебристыми прожилками, как инеем. Игрушка была удивительно тяжёлой для своих размеров – что уже казалось подозрительным, но не настолько, чтобы кричать о тайнике.

– Эта игрушка… – начала она.

– Не говорите мне, что она живая, – попросил Ласточкин. – У меня был тяжёлый день.

– Нет, не живая. Но она… XIX века.

Он хмыкнул:

– Может, Верен коллекционировал?

– Коллекционировал, – кивнула она. – Но обычно он хранил украшения этого периода в коробках. А не бросал их на пол. И уж точно не использовал в качестве… чего бы это ни было.

Она взяла вторую игрушку – миниатюрную клёновую ветвь из папье-маше, окрашенную белой эмалью. Тонкие трещины на поверхности имитировали ледяной узор. На основании – едва заметный символ: две перекрестившиеся веточки и точка инея над ними.

Тот самый знак.

Алессана сжала предмет крепче.

– А вот это… – она подняла взгляд. – Это уже интересно.

– Не пугайте меня, – вздохнул Ласточкин. – Я ещё не отошёл от вечернего кошмара.

– Смотрите, – она показала ему маленький символ. – Видите знак?

Он наклонился ближе, щурясь.

– Если это не подпись юного рукотворца, то знак действительно странный. Что он означает?

– Он встречается в старых записях о Кленовом Братстве. Но это не обычный символ. Это – их зимнее крыло.

Он помолчал. Потом ещё немного.

– У них было зимнее крыло?

– Да. «Хрустальный кабинет» или «Общество Ледяного Сада». Оно занималось не собиранием воспоминаний природы, а… – она поискала слово, – замораживанием. Сокрытием. Архивацией тайн, которые считались слишком опасными.

Ласточкин потер переносицу:

– Прекрасно. То есть у нас исчезновение, разбросанные игрушки, мокрая варежка и, вдобавок, древнее тайное общество? Думаю, я заслужил повышение. Или, хотя бы, отпуск.

– Я бы тоже не отказалась от отпуска. Но вот – имеем то, что имеем.

Он присел на корточки и начал осторожно подцеплять одну из игрушек.

– Между прочим, – заметил он, – эта игрушка слишком увесистая. Могла бы убить кота, если бы по ней запустить.

– Вы хотите проверить?

– Нет. Я люблю котов. А вот игрушки – не особенно.

Она усмехнулась.

Когда они закончили осмотр гостиной, холод в комнате стал ощущаться ещё сильнее. Ветер на улице поднялся, и раз в несколько секунд в стекло били лёгкие снежинки.

Ласточкин поднялся, подошёл к камину и поводил ладонью над огнём.

– Огонь есть. Тепло от него должно идти. Но в комнате морозно.

– Как будто что-то вытягивает тепло, – сказала Алессана.

Он покосился на неё:

– Только не говорите про духов.

– Я и не говорю. Скорее… про технологию или хитрость.

– Вы уверены? – уточнил он. – Потому что в предыдущий раз ваша «технология» оказалась одержимым музыкальным автоматом.

– Он не был одержим! Он просто воспроизводил записи в неправильном порядке!

– Да, особенно тот фрагмент, где он сам себе хлопал.

Она вздохнула, но улыбка всё же появилась.

– Капитан, давайте серьёзно. Кто-то хотел создать атмосферу… мистическую. Хотя на деле всё выглядит слишком продуманным.

– А то и слишком театральным, – добавил он.

Она кивнула.

– Да. Преступник явно не рассчитывал, что мы поверим в сверхъестественное. Он создаёт образ. Отвлекает. Или прячет что-то под видом паники.

– Тогда вопрос – что именно?

– Пока не знаю. Но игрушки – важная часть.

Он снова посмотрел на разбросанные предметы.

– Мы заберём их в отдел.

Она резко повернулась:

– Что? Прямо все?

– Да. Это улики.

Алессана драматично приложила руку к груди.

– Это антиквариат XIX века, капитан. С вероятностью растрескаться девяносто процентов.

– Я очень нежно отношусь к вещественным доказательствам, – уверил он.

Она скептически изогнула бровь.

– Да? А кто уронил вазу в прошлом месяце?

– Она сама выскользнула.

– Она была на столе.

– Стол был скользким.

– По-моему, это называется «вы оправдываетесь».

– Я не оправдываюсь, – сухо сказал он. – Я указываю на обстоятельства.

Спор был настолько знаком, что в комнате от него будто стало теплее.

Они снова вернулись к окну со звездой. Алессана провела пальцем по стеклу – холодно. Очень холодно.

– Что-то здесь было, – сказала она. – Или кто-то. Но дверь была заперта изнутри.

– Может быть, Верен заперся и проигнорировал гостей? – предположил Ласточкин.

– Он бы потом вышел. Или закричал из окна. Или написал бы об этом в городской газете, обвиняя соседей в заговоре. Он же любил скандалы.

– Согласен, – капитан задумчиво отступил на шаг. – Тогда… он действительно исчез.

Она посмотрела на мокрую варежку. Она лежала всё так же – холодная, чужая, не принадлежащая дому.

– Эта варежка не его, – сказала она. – Я знаю. Верен носил только кожаные перчатки. Ненавидел шерсть.

– Тогда чей же это атрибут зимней моды?

– Следующего звена в цепочке.

Он подошёл, присел рядом и поднял варежку двумя пальцами, словно она могла укусить его.

– Немного великовата для женщины. Слишком грубая для ребёнка. Мужская. – И мокрая. – — И глупая. Кто оставляет улики прямо на полу?

– Тот, кто хочет, чтобы мы увидели одну улику – и не увидели другую.

Он на мгновение замолчал.

– Вам не кажется… – начал Ласточкин, – что всё это больше похоже на предупреждение?

– Похоже, – тихо ответила она.

Через полчаса осмотр был закончен. Соседей отправили домой. Комната была опечатана. Но Алессана всё ещё не хотела уходить. Её тянуло обратно к игрушкам – что-то в них не давало покоя.

Они вышли на крыльцо вместе. Снег усилился, ветер подкрадывался под одежду, кусал за уши.

– Проводить вас? – спросил Ласточкин. – Иначе вы попадёте в неприятности в соседнем переулке, и это будет снова моя проблема.

– Ваша? – усмехнулась она. – Я думала, что это я всегда вытаскиваю вас из неприятностей.

– Мы явно читаем разные отчёты.

– Возможно.

Они стояли рядом, дыша холодным воздухом.

– Но всё же, капитан… – сказала она, взглянув на тёмный дом. – Это не обычное исчезновение.

– Я знаю, – Ласточкин посмотрел туда же. – И… да. Я тоже слышал этот звук.

– Какой?

– Треск льда. Как будто что-то ломалось… но не здесь. А где-то рядом. Или… внутри стен.

Она посмотрела на него.

– Значит, вы тоже это чувствуете.

Он выдохнул белый пар.

– Я чувствую, что зима в этом году слишком активна.

– Возможно, она скрывает что-то. Или кого-то.

– Возможно, – кивнул он. – И я не уверен, хочу ли я это «кто-то» видеть.

– Не бойтесь, капитан, – сказала она с улыбкой. – Если что – я защищу вас.

– Боюсь, если что, вам придётся защищать меня от вас же.

– Я не настолько опасна.

– Вы опасны статистически.

Она рассмеялась.

Ветер усилился.

И где-то далеко снова раздался тот самый звук – будто ледяная кора треснула под шагами.

Они оба обернулись.

Тьма. Ничего.

Но чувство, что кто-то наблюдает, не исчезло.

Когда они разошлись и Алессана направилась домой по зимней улице, она всё думала об игрушках. Особенно – о символе зимнего братства. О тяжести фигурок. О странном холоде в комнате.

Её шаги по снегу становились тише. Воздух – холоднее. А мысль – яснее.

Это не было простым исчезновением. Не было случайностью. Не было панической сценой. Это было сообщение. Очень старое. Очень точное. И очень опасное.


## Когда город засыпает снегом

Снег той ночью не думал останавливаться. Казалось, что небо разорвало на крошки огромную подушку и теперь трясло её над городом с каким-то озлобленным упорством. К утру Старые Клёны выглядели так, будто их накрыли толстым ватным одеялом. Деревья скрипели под тяжестью снега – не привычно, не в ритме зимы, а как-то тревожно, будто предупреждали прохожих: «Сегодня лучше не шуметь… сегодня лучше не смотреть по сторонам».

Алессана шагала по сугробам в сторону библиотеки, где назначила встречу Ласточкину. Она провела ночь, перебирая в уме детали произошедшего. И чем дальше отходила от дома антиквара, тем яснее понимала: случайностей в этой истории не было.

Она подняла шарф на нос – холод слишком кусал кожу – и ускорила шаг. Город действительно будто засыпал снегом – но не в том поэтичном смысле, как в открытках. Скорее, как животное, укрывающее следы.

И следы были важны.

Особенно в городе, где слишком много вещей не любили, когда их тревожили.

У дверей библиотеки уже стоял Ласточкин. Опершись на перила, он выглядел так, будто вёл тяжёлый переговорный процесс с собственным шарфом.

– Доброе утро, – сказала Алессана, подходя ближе.

– Утро можно назвать добрым, – произнёс он мрачно, – только если у вас есть чай. И желательно горячий. И желательно много.

– Капитан, вы – хрупкая натура.

– Я – замёрзшая натура, – поправил он. – В моём отделе отопление работает по принципу «Сами согреетесь». Пришлось выйти раньше, чтобы отморозить меньше конечностей.

– Всё ради дела.

– Всё ради того, чтобы вы не ввязались куда-нибудь без меня, – уточнил он.

Она усмехнулась и потянула дверь.

Тепло библиотеки, мягкий запах старых книг и чернил вмиг окутали их, как уютный кокон. Внутри было тихо, хотя на стойке выдачи уже сидела Эмили Лостбаум, медленно переворачивая страницы большого реестра.

Когда она подняла голову и увидела их, в её глазах мелькнуло облегчение – а затем тревога.

– Алессана… капитан Ласточкин… – Эмили поднялась. – Вы пришли.

– Мы обещали, – кивнула Алессана. – И, кажется, нам правда нужно поговорить.

Эмили выглядела так, будто спала плохо. Лицо было бледным, руки дрожали – она спрятала их в рукава кофты, но тщетно. Она явно боялась – и старалась скрыть это.

– Пройдёмте в читальный зал, – тихо сказала она. – Там нас никто не будет слушать.

Зал был пуст, свет проникал через высокие окна, в которых снег казался мягкой пеленой. В этой тишине каждый шорох книги звучал, словно гром.

Эмили поторопилась закрыть дверь и лишь тогда заговорила:

– Я слышала… о Верене. Что он исчез.

– Исчезновение ещё расследуется, – сухо сказал Ласточкин, – но да, он пропал при странных обстоятельствах.

– Очень странных, – добавила Алессана.

Эмили сжала пальцы.

– Он… был у меня три дня назад. Казался встревоженным. Он спрашивал… записи. Старые записи Кленового Братства. Те, что я не выставляю на открытых полках.

Ласточкин скрестил руки.

– Почему не выставляете?

– Потому что там слишком много личного. И слишком много… – она искала слово, – мифов, которые лучше не демонстрировать всем подряд. Они опасны, если их интерпретировать неправильно.

Алессана наклонила голову:

– Он говорил, зачем ему это?

Эмили замялась. Похоже, выбирала, что именно можно рассказать.

– Он сказал, что нашёл что-то. Кое-какую… истину. Но понимал её только частично. И надеялся, что записи помогут ему «расколоть лёд». Я подумала, это метафора. Но он был… взволнован. Почти испуган.

– И вы дали ему документы? – спросил Ласточкин.

– Только часть. Остальные я решила не выдавать. – Она понизила голос. – Но он требовал. Был странным, будто с ним кто-то говорил… заранее.

Алессана и капитан переглянулись.

– Какие именно записи он просил? – уточнил Ласточкин.

Эмили достала из-под стойки тонкую серую папку. Дрожащими руками передала им.

– Вот копии. Про зимнее крыло братства. «Общество Ледяного Сада». Я думала, он… просто изучает историю. Но теперь…

– Что «теперь»? – мягко спросила Алессана.

– Теперь я думаю… что он знал, что за ним идут.

Тишина в зале словно стала плотнее.

Ласточкин аккуратно раскрыл папку. На первой странице был знак: перекрещенные ветви и точка инея над ними – тот самый символ, найденный на игрушке.

– Прекрасно, – пробормотал капитан. – Символы на игрушках, исчезновение, скрытые архивы. Если следующим пунктом окажется гимн тайного общества, я сдаюсь.

– Если будет гимн – вы его споёте, – сказала Алессана. – В рамках эксперимента.

– Спою только на допросе.

– Тогда мне придётся организовать допрос.

Он бросил на неё взгляд, полный «не смей».

Эмили, похоже, не замечала их обмена колкостями – она нервно теребила рукав.

– Верен спрашивал о легенде, – сказала она. – О той… о призраке.

Ласточкин издал уставший звук.

– Ещё призрак?

– Это фольклор, – пояснила Эмили. – Но… злой, старый фольклор. Он забирает тех, кто слишком громко говорит о прошлом.

Атмосфера в зале стала ощутимо холоднее. Казалось, и правда подул сквозняк, хотя окна были закрыты.

– Прекрасно, – пробормотал капитан. – Ещё один, кто специализируется на похищении.

– Это всего лишь легенда. – Алессана попыталась смягчить ситуацию. – Хотя… почему Верена она заинтересовала?

– Потому что он говорил, будто кто-то следит за ним, – шёпотом сказала Эмили. – Он сказал, что видел тень. Тень в обледеневшем плаще.

Ласточкин замер.

– Вы уверены?

– Он… об этом мне сказал. Здесь. За этой стойкой. Он дрожал. А Верен редко дрожал. Он был… неприятным, но уверенным в себе человеком.

– До встречи с вашим призраком, – пробормотал капитан.

– Не моим, – уточнила Эмили. – Это просто часть истории города.

Но в её голосе был страх. Настоящий.

Алессана медленно прошлась между столами читального зала. Город за окном накрывала белая пелена. Домики казались игрушечными, деревья – хрупкими фигурками. В этой отстранённой красоте что-то было… тревожное.

Она остановилась у окна.

– Сегодня очень тихо, – сказала она.

– Слишком тихо, – согласился Ласточкин. – Город будто вымер.

– Он не вымер, – сказала Эмили. – Он… слушает.

Они обернулись на неё.

– Город слушает. Когда зима ранняя – так бывает. Старики говорили, что снежные буреломы приносят… не людей. А истории.

– Очень романтично, – сказал Ласточкин. – И ужасно непрактично.

– Но иногда правда звучит романтично, – заметила Алессана.

– Вы так думаете?

– Я думаю, что всё, что касается прошлого, – всегда красиво и опасно.

Он хмыкнул:

– То есть, как ваша профессия.

Она улыбнулась.

Эмили указала на папку:

– Там есть записи о том, что «Общество Ледяного Сада» хранили тайны… не уничтожал, нет, но замораживал – буквально и символически. Чтобы никто не нашёл.

– Значит, Верен мог найти что-то, что… не нужно было находить? – уточнил Ласточкин.

– Или думал, что нашёл, – сказала Эмили. – Он был уверен, что они оставили знаки. Зимние метки. Он говорил, что игрушки – ключ. Но таких игрушек у меня в каталоге нет. Он сказал, что купил их с закрытого аукциона.

Это совпадало.

– Мы видели эти игрушки, – сказала Алессана. – Один из предметов имел символ зимнего крыла братства.

Эмили побледнела.

– Тогда… он был прав.

– Прав в чём? – спросил капитан.

– В том, что что-то пробудилось. Или кто-то. Когда он у меня спрашивал записи, он говорил, что слышит в снегу треск. Как шаги. Но вокруг никого не было.

Ласточкин на секунду закрыл глаза.

– Отлично. Именно этого мне не хватало – чтобы сугробы разговаривали.

Алессана, однако, была серьёзной:

– Капитан, мы слышали похожий звук у дома Верена.

Он открыл глаза. И уже не спорил.

Эмили вдруг подошла к шкафу, порылась среди папок и достала несколько листков.

– Это копии из моего дневника, – сказала она. – Из тех времён, когда я… была частью общества. Я давно хотела выбросить эти записи, но… рука не поднималась.

Она протянула листы Алессане.

– Тут – история легенды о призраке. И о зимних ветвях. Об осторожности. Об… наказании за любопытство. Возможно, Верен… слишком глубоко копал.

Алессана пробежалась глазами по одному листу и замерла.

– «Тот, кто ходит по льду невидимым, оставляет звук трещины.» – она прочла вслух.

– Это всего лишь метафора, – пробормотала Эмили.

– Метафоры обычно имеют основание, – заметила Алессана.

– Или указывают на психическое состояние автора, – добавил капитан. – Без обид.

Эмили вздрогнула.

Он тут же смягчился:

– Простите. Профессиональный цинизм.

– Лучше бы у вас был профессиональный такт, – шепнула Алессана.

Он наклонился:

– У меня есть такт. Он просто… сезонный.

– Как ваш интеллект?

– Нет, интеллект работает круглогодично. Иногда.

Она хмыкнула.

Они провели в библиотеке почти два часа. Алессана читала дневники, Ласточкин делал заметки, Эмили тихо сидела в стороне, будто боялась даже дышать громко.

Когда они собрались уходить, Эмили вдруг сказала:

– Если… если этот призрак существует…

– Он не существует, – убеждённо сказал Ласточкин.

– Если… вдруг существует, – настаивала она. – Вы должны быть осторожны. Особенно вы, Алессана.

– Почему я? – удивилась она.

Эмили отвела взгляд.

– Потому что… прошлое любит тех, кто умеет его читать.

Это прозвучало почти как пророчество.

И не понравилось ей ни на секунду.

Когда они вышли на улицу, снег стал ещё гуще. Библиотека за спиной казалась укрытой сахарной глазурью. Дорога – бесконечной белой полосой.

– Ну что ж, – сказал Ласточкин, – теперь к делу. – Вы про расследование? – Нет, про чай. Потом – про расследование.

Они пошли по тропинке, протоптанной кем-то ранним утром.

– Капитан… – сказала она спустя минуту. – Вы верите в призрака?

– Я верю в бюрократию. И в человеческую глупость. Всё остальное – вариации этих двух вещей.

– Но треск во льду?

– Мог быть ветер. Или животное. Или… – он запнулся, – что-то третье.

– Или кто-то.

– Или кто-то, – признал он.

Она посмотрела на снежную пустую улицу.

– Город будто… ждёт.

– Чего? – спросил капитан.

Она не ответила сразу. Затем тихо сказала:

– Чего-то плохого.

Он бросил на неё взгляд.

– Но есть и хорошая новость.

– Какая?

– Это я с вами.

– Вы уверены, что это хорошая новость?

– Ваша статистика показывает, что да.

Она рассмеялась.

И в этот момент – тихо, едва слышно – где-то позади них раздался звук.

Треск.

Как будто лёд ломался под невидимой ногой.

Они одновременно обернулись.

Никого.

Только снег.

Только холод.

Только город, который засыпал – но не спал.

И стоило им сделать шаг вперёд, как ветер будто прошептал слова, которых никто не хотел слышать:

«Кто говорит о прошлом – пусть говорит тише…»

Алессана поёжилась.

Ласточкин сжал кулаки.

А снег всё падал, укрывая город – и тщательно заметая следы тех, кто исчезал в его белой тишине.

## Игрушки, которые не звенят

Старые Клёны к полудню выглядели так, будто их снова пытался завалить снегом какой-то обиженный бог зимы. Сугробы выросли почти вдвое. Деревья, обледеневшие до прозрачности, стояли вдоль дороги, словно замёрзшие стражи. Людей на улицах почти не было – редкие прохожие пробегали от двери до двери, укутанные так, будто боятся, что сама погода может их укусить.

Алессана шла быстрым, уверенным шагом, крепко прижимая к себе свёрток – коробку от антиквара, куда они с Ласточкиным аккуратно сложили игрушки. Официально это теперь улика. Неофициально – головная боль всех участников процесса.

Ласточкин шёл рядом, занятый борьбой с капюшоном, который упрямо падал на глаза. Он выглядел так, будто уже третий час спорит с собственной курткой, но проигрывает.

– Вы уверены, что хотите хранить это у себя в лавке? – уточнил он, когда наконец одержал победу над капюшоном. – У нас в отделе есть сейф.

– Ваш сейф пахнет старыми колготками и безысходностью.

– Это ложь и клевета.

– Это факт, установленный моим носом.

– У меня там лежат отчёты за пять лет. Конечно, там пахнет безысходностью, – мрачно сказал он. – Но колготки – это уж слишком.

Она улыбнулась.

– Мне будет проще исследовать их у себя, в спокойной обстановке.

– «Спокойной» – это громкое заявление, – пробормотал капитан. – Каждый раз, когда вы изучаете что-то «спокойно», в итоге туда приходит полиция. Или пожарная служба.

– Это всего два раза. – Три. Если считать инцидент с подсвечником. – Он сам загорелся! – Он был электрический!

Она вздохнула. – Я обещаю: ничего не загорится.

– Я вас запомнил.

Лавка Алессаны была укрыта снегом точно так же, как и все остальные дома. Только шильдик над дверью – «Буква и Ветер» – выглядывал из-под снежного слоя, словно любопытный зверёк.

Она вытащила ключ, но заметила нечто сразу.

Дверь… была приоткрыта.

Совсем на миллиметр, но – не заперта.

Алессана остановилась. Ласточкин тоже.

– Вы закрывали? – спросил он тихим, опасно ровным голосом.

– Конечно, – так же тихо ответила она. – И я помню щелчок замка.

– Тогда не трогайте.

Он вытянул руку, осторожно распахнул дверь. Вдохнул.

Внутри пахло… иначе. Не так, как обычно.

Вместо привычного аромата старых книг, древесины и её лавандового масла, которым она натирала витрины, чувствовалась… чуть кисловатая нота. Пыль? Нет. Влага? Может. И еще что-то металлическое.

Они вошли.

Ласточкин жестом остановил её на пороге, прошёл внутрь первым и осмотрел помещение. Алессана молча ждала. Он был невероятно осторожен – профессиональная привычка.

Через минуту он кивнул:

– Вроде всё на месте. Но кто-то был здесь. И недавно.

– Предметы не тронуты, – сказала она, оглядываясь. – Но воздух… другой.

– Да. Как будто… кто-то дышал здесь. И не выключил себя по пути назад.

– Прекрасное описание нарушителя, капитан.

– У меня есть дар.

– Дар драмы?

– Дар наблюдательности, – поправил он. – Хотя иногда второе превращается в первое.

Она прошла к столу. На его поверхности тонкий слой пыли был чуть раздвинут – словно кто-то облокотился или опёрся пальцами.

– Посмотрите, – сказала она. – Следы.

– Два человека? – уточнил Ласточкин.

– Один. Но пытался быть аккуратным. Профессионал?

– Или нервный вор.

Он подошёл к витрине. Дверца была… не до конца закрыта.

– Вы закрывали витрину? – Да. Всегда. – Тогда гость был уверен, что вы что-то храните именно здесь.

Он посмотрел на неё.

Она посмотрела на него.

– Игрушки, – сказали они одновременно.

– Следили за нами? – спросил Ласточкин. – Думаю, да.

Он выдохнул:

– Замечательно. Я люблю работать под наблюдением. Это расслабляет.

– Вас? – Нет.

Она открыла коробку и аккуратно выложила игрушки на стол – все двенадцать. Они лежали как маленькие безмолвные статуэтки: замёрзшие ели, клёновые ветви, миниатюрные фигурки в белых накидках.

Красивые. Тревожные.

И почему-то… тяжёлые.

– Игрушки не звенят, – сказала она. – Даже если ими потрясти. – Может, они немые.

– Капитан, стеклянные игрушки XIX века должны звенеть. Но эти… не издают ни звука. Как будто внутри ничего нет.

Он посмотрел на неё настороженно:

– Внутри… ничего или внутри… что-то?

Она повернула одну. Потом вторую.

– Тяжесть неравномерна. Центр смещён. Видите? – То есть там… – Пустые пространства. Или… маленькие капсулы.

– Отлично, – сказал он. – Теперь у нас есть улики внутри улик. Может, на этот раз хотя бы никто не взорвётся?

– Капитан! – Извините, у меня богатый опыт.

Она покачала головой и взяла маленький резной нож, которым обычно распаковывала антиквариат. Очень осторожно провела по шву игрушки.

Звук был… странный. Не хруст стекла. Не царапание папье-маше. А… металлическое «цок».

Она замерла.

– Что это? – спросил Ласточкин.

– Это… не дерево. Не папье-маше. Игрушки сделаны из композита, но внутри… металлическая капсула.

– И вы собираетесь её открыть?

– А вы нет?

Он вздохнул:

– Ладно. Но если это окажется музыкальным автоматом – я уйду.

– Это будет micro-SD карта.

– Что такое карта, я знаю. Я не настолько стар. – Я не намекала, капитан.

– Намекали.

Она улыбнулась.

Потом осторожно поддела шов ножом, чуть надавила – и верхняя часть игрушки мягко открылась, словно крышка маленького яйца.

Внутри действительно была крошечная металлическая капсула.

Символ на ней был тот же: перекрестие ветвей и точка инея.

– Символ «Ледяного Сада», – сказала она. – Тот же, что в записях. И на странице Эмили.

– И на игрушке.

– Да.

Она вытащила капсулу, раскрутила…

И внутренности оказались современными.

Две микро-SD карты. Очень маленькие. Очень плотные.

– Прекрасно, – сказал Ласточкин. – Теперь у нас в деле есть антиквариат, тайные общества и цифровые носители. Мне нужно письмо начальнику с просьбой о премии.

– Или об отпуске?

– Об увольнении.

Она рассмеялась.

Они открыли вторую игрушку – в ней тоже была капсула. И ещё две карты. Третья – то же. Четвёртая – пустая. Пятая – содержала не карту, а миниатюрную полоску бумаги, на которой дрожащей рукой было написано:

«ледяная правда – замороженные события»

Алессана тихо прочитала вслух.

– Поэтично, – сказал Ласточкин. – И пугающе.

– Это почерк Верена.

– Вы уверены?

– Я видела его много раз. Он писал мне списки нужных книг. И жалобы. И возмущённые письма. И что угодно ещё.

– Вы хотите сказать, что вы… переписывались?

– Это не переписка, капитан. Это… обмен недовольствами.

– У вас талант заводить друзей.

Она фыркнула.

– Он не был моим другом. Но… он был умён. И вот это – его фраза. Он много говорил о правде. О том, что город «заморозил» своё прошлое.

– И теперь он сам… – Ласточкин осёкся.

Они переглянулись.

Никто не произнёс слово «заморожен».

Но оно повисло в воздухе.

Они перенесли игрушки к ноутбуку на её рабочем столе. Ласточкин сел рядом, отодвинув лишние книги, а Алессана достала адаптер для micro-SD.

– Не включайте, – сказал он вдруг.

– Почему?

– Вдруг там вирус.

– Вы серьёзно?

– Это современная техника. Она меня пугает.

– Капитан…

– Да?

– Если бы я боялась вирусов, я бы не работала с древними книгами. Они опаснее любого трояна.

Он вздохнул.

– Ладно. Включайте. Но если что-то взорвётся…

– Это ответственность изготовителя адаптера.

Она вставила первую карту.

На экране появилось пару папок: «Лёд», «Сад» и «Слухи».

– Очень комфортные названия, – сказал Ласточкин. – Успокаивают.

– Верен любил символизм.

– И мистику?

– Нет. Он просто любил закручивать всё в сложные метафоры.

Они открыли первую папку.

Внутри оказались заметки. Фрагменты текста. Обрывки мыслей.

«…если лёд треснул – значит, его кто-то тронул.»

«…в Архивах Сада есть то, что нельзя размораживать.»

«…тот, кто говорил о прошлом, исчез…»

Они читали молча. Чем дальше – тем тяжелее становилось настроение.

– Значит, он действительно нашёл что-то, – сказал капитан. – Страшное или опасное.

– Или просто старое, – заметила Алессана. – Иногда прошлое пугает самим фактом своего существования.

Она открыла вторую карту.

На ней были фотографии – отсканированные страницы. Старые. С пятнами времени.

И аккуратными пометками Верена. Он выделял слова: «ледяные тайны» «ветви» «зимний ритуал» «изолировать правду» «заморозить»

И везде встречался один и тот же знакомый символ.

Самый последний файл на второй карте назывался «не успел.txt». Алессана открыла его. Внутри было всего три строки:

«Если меня найдут – ищите в ветвях. Если не найдут – ищите в льде. Если исчезну – это не я ушёл, это прошлое пришло.»

Ласточкин тихо выругался.

– Замечательно. Поэтическая записка перед исчезновением. Почему нормальные люди просто не оставляют чек в магазине?

– Он не был нормальным человеком.

– Это я уже понял.

Она закрыла файл.

– Капитан…

– Да?

– Кто-то пытался забрать игрушки. Он знал, что они важны.

– Верно.

– Значит, кто-то следил за Вереном. И… возможно, за нами.

Он встал, прошёл к витрине, где заметил недозакрытую дверцу.

– Ваша теория? – спросил он.

– Кто-то из «Общества Ледяного Сада». Потомок. Последователь. Или… просто человек, который слишком много знает.

– Или слишком много боится.

Она кивнула.

– И если этот человек боится того, что найдём мы… он попытается нас остановить.

– Прекрасно, – сказал капитан. – Я люблю, когда на меня начинают охотиться неизвестные личности, которые знают историю лучше меня.

– Тогда вам самое время прочитать пару книг.

– Я лучше буду охранять вас.

Она приподняла бровь.

– Это вы сейчас флиртуете или угрожаете?

– Я… – он запнулся, – одновременно.

Она рассмеялась.

В этот момент что-то упало у входа.

Громкий стук.

Они одновременно оглянулись.

Ласточкин почти мгновенно выхватил перцовку, которую по какой-то причине носил в кармане пальто вместо пистолета («между нами, полиция не успевает выдавать новые», – когда-то объяснял он).

Он распахнул дверь.

На полу валялась коробка – её коробка, старая посылка с бумагой. Но…

Она была перевёрнута. Хотя стояла раньше ровно.

И следы на полу – едва заметные, но… были.

Кто-то стоял у двери. Смотрел через стекло. Знал, что они внутри.

– Кажется, – тихо сказал Ласточкин, – у нас гости.

– Нежданные?

– Нежеланные.

Он сделал шаг вперёд.

Но за дверью – пустота. Только ветер. И снег, который падал слишком густо.

Слишком тихо.

Слишком… наблюдающе.

– Капитан… – сказала Алессана.

– Я знаю, – ответил он.

И впервые за всё расследование в его голосе появился не сарказм.

А осторожность.

Они закрыли дверь, заперли её на два замка, опустили шторы. Ласточкин настоял:

– Никому не открывать. Ни под каким предлогом.

– Даже вам?

– Особенно мне.

Она улыбнулась.

Он смотрел на игрушки на столе, на открытую капсулу, на карты.

– Если Верен был прав… – сказал он тихо. – Тогда то, что он нашёл, может быть не просто тайной общества. А чем-то… намного больше.

– Думаете?

– Я думаю, – он повернулся к ней, – что это начало. И что-то нам не нравится в том, что мы уже нашли.

Она кивнула.

– Но если кто-то следит за нами…

– Он обязательно покажется, – сказал Ласточкин. – Вопрос только – когда.

– И что он хочет.

– И что он боится.

Она посмотрела на игрушки.

На символ.

На карты.

На странную фразу про лёд и правду.

И подумала:

Кажется, кому-то очень не понравится, что они решили разморозить прошлое.

Но она вслух этого не сказала.

Потому что за окном снова раздался едва слышный звук.

Треск.

Как будто лёд лопнул.

И кто-то… кто-то стоял по ту сторону улицы, скрытый снегом.

Смотрел.

Ждал.

И молчал.

Но Алессана знала уже точно:

Игрушки, которые не звенят, сказали ей гораздо больше, чем кто-либо мог предположить.

## Письмо, которого никто не посылал

Снег за окном всё ещё падал – тихо, густо, почти беззвучно, будто кто-то наверху недовольно тряс громадным мешком с сахарной пудрой и шипел: «Да сколько можно там возиться?» Ветер загонял холод под рамы, и деревянная дверь лавки подрагивала от порывов, словно пыталась незаметно подслушать их разговор.

Алессана всё ещё стояла рядом со столом, на котором разложенные игрушки выглядели почти зловеще. Ласточкин, хотя и пытался выглядеть невозмутимым, каждые несколько минут бросал взгляд в сторону окна – словно ожидал, что из сугроба сейчас выскользнет рука и постучит.

Или еще хуже – не постучит, а просто будет стоять.

– Так, – наконец сказал он, – мы не будем делать поспешных выводов.

– Хорошо, – кивнула она.

– Мы не будем паниковать.

– Я и не паникую.

– Мы будем действовать логично и спокойно.

– Капитан, это всё вы говорите самому себе?

Он закрыл глаза и вздохнул.

– Да.

Она улыбнулась. Внутри, конечно, тоже было неспокойно – люди, которые следят за окнами, никак не входят в её список «приятных зимних существ». Но она держалась.

– Нам нужно уйти отсюда, – сказал он после паузы. – Вы не должны оставаться в лавке одна.

– Я и не собиралась, – заметила она. – Учитывая, что у меня теперь нежелательные поклонники.

– Это не поклонники. Это… – он задумался, – ледяные фанаты.

Она фыркнула.

Они собрали игрушки, карты и записи в коробку. Капитан проверил ещё раз все замки. И только после этого они вышли – быстро, почти бегом – направляясь в сторону «Буквы и Ветра».

Лавка подрагивала за их спинами, точно облегчённо выдыхая: наконец-то ушли.

Улица встретила их холодом, который вцепился в лица, как злой котёнок – маленький, но с острыми когтями. Снег усилился. Огни фонарей светили размытыми кругами.

Алессана чувствовала, как Ласточкин чуть ускоряет шаг всякий раз, когда оглядывается назад. Она, если честно, тоже.

– Вы верите в призраков? – спросила она, пытаясь разрядить атмосферу.

– Нет, – сказал он. И добавил: – Но я верю в людей с плохими намерениями. А они обычно куда хуже.

– Это вы сейчас пытаетесь быть мужественным? – Нет. Это я пытаюсь не ругаться.

– На меня? – На всё происходящее.

Она улыбнулась. С ним рядом даже снег казался не таким пугающим.

Когда они подошли к дверям «Буквы и Ветра», снежная шапка над вывеской была уже толщиной с добрую подушку. Алессана открыла дверь, и лавку обдало более мягким, древесным теплом. Полумрак был таким уютным, что контрастом резануло по глазам.

– Останемся здесь, пока не придумаем, что делать дальше, – сказал Ласточкин, оглядывая полки.

Не успела она снять шарф, как заметила конверт. Белый. Тонкий. Лежал на коврике чуть в стороне – словно его подсунули под дверь.

Без подписи. Без марок. Без адреса.

И – самое неприятное – слегка влажный от снега, будто его держали мокрыми пальцами.

– Капитан… – тихо позвала она.

Он подошёл почти мгновенно.

– Не трогайте. Я сам.

Он наклонился, поднял конверт двумя пальцами и поднёс к свету.

– Никто не видел?

– Не думаю, – ответила она. – Мы ушли всего на двадцать минут.

– Именно. И за это время кто-то аккуратно подложил нам письмо.

Он разорвал край – очень осторожно – и вытащил оттуда сложенный лист бумаги.

Толстая, староватая, выцветшая бумага. Тускло-жёлтая. С неровными краями.

И почерк.

Алессана почувствовала, как кровь слегка похолодела.

Почерк был Верена.

– Это… из его дневника, – сказала она почти шёпотом. – Но… страницы нет в тех файлах.

Капитан раскрыл лист полностью. Они прочитали:

«…кто-то стоит у окна. Я уже перестал надеяться, что это игра света. Они знают, что я нашёл записи Эмили. Я слышу шаги в саду. Если со мной что-то случится – пусть те, кто найдут это письмо, знают: я пытался предупредить. Я пытался успеть.»

Ниже – ещё несколько строк, неровных, будто он писал уже почти в темноте:

«Общество Ледяного Сада не исчезло. Призрак – это человек. Он видит тех, кто видит прошлое. Если вы получили это – значит, я больше не могу говорить».

Запись обрывалась. Так резко, будто кто-то вырвал перо из его пальцев.

Ласточкин выдохнул. Очень тихо.

– Кто-то… доставил это вам, – сказал он наконец. – Осознанно. Либо он хочет, чтобы дело раскрылось. Либо…

– Либо пугает нас, – закончила она.

Он кивнул.

– Удивительно, – пробормотал он, – я всегда думал, что зима – самое тихое время года.

– Это вы просто не попадали в расследование в декабре, – заметила она.

Он бросил на неё быстрый взгляд.

– Вы утверждаете, что это нормально? – В Старых Клёнах? – она развела руками. – Абсолютно.

Он закрыл глаза.

– Мне нужна новая работа.

Они сели за стол. Капитан отложил письмо, и на мгновение в его лице появилось нечто серьёзное – слишком серьёзное.

– Есть ещё кое-что, – сказал он. – О чём я не успел рассказать.

– Что-то плохое?

– Да.

– На этот раз что? Ещё один призрак? – Нет. Человек. Куда хуже.

Он потер переносицу.

– Сегодня утром мне пришёл отчёт из городского архива. Один сотрудник… – он запнулся, – пропал.

– Как Верен? – Очень похоже.

Она почувствовала, как холод пробегает вдоль позвоночника.

– Кто именно?

– Томас Вельдер. Молодой архивариус. Он помогал Верену искать старые записи. Я только что поднял их переписку. Он был тем, кто нашёл некоторые документы о «Ледяном Саде».

– И теперь он исчез?

– Два дня назад. Его дверь была закрыта. Внутри – порядок. Телефон на месте. Куртка на вешалке.

– Но самого человека… нет.

Ласточкин кивнул.

– И теперь – письмо. Тихое проникновение в вашу лавку. Игрушки. Символы. Всё это слишком связано.

Алессана сидела, обхватив кружку с горячим чаем, которого не помнила, как заварила. Он просто стоял рядом на столе, пара над ним смешивалась с холодным воздухом.

– Капитан… – сказала она тихо. – Верен писал, что кто-то следил за ним.

– Да.

– И… за нами теперь, похоже, тоже.

Ласточкин посмотрел на окно.

Снег за стеклом падал так густо, что всё снаружи казалось размытым и нереальным. Но не настолько нереальным, чтобы полностью скрыть темный силуэт, который будто бы задержался у фонаря.

Не человек – тень. Пятно. Миг.

Но Алессана видела достаточно.

– Он там, – прошептала она.

Капитан резко повернулся.

Но тени уже не было.

– Отлично, – сказал он глухо. – У нас есть поклонник.

– Не поклонник. Свидетель.

Он поднялся и прошёл к двери, проверяя замки.

– Я не позволю вам оставаться здесь одной, – сказал он.

Она нахмурилась:

– Я и не собиралась. Но куда мы пойдём?

Он помолчал.

– В участок. Там безопаснее. Камеры, охрана, дежурные.

– И холодный кофе, – сказала она.

– И никаких призраков.

– Это вы зря надеетесь.

Он бросил на неё взгляд.

– Флиртуете? – Немного. Чтобы разбавить ужас.

Он сдался и тихо усмехнулся.

– Ладно. Собирайтесь. Я заберу игрушки.

Он поднимает коробку – и в этот момент слышится очень лёгкий звук. Шорох. Будто что-то упало на коврик перед дверью.

Они оба замерли.

– Вы оставляли там… что-то? – спросил капитан.

– Нет.

Он подошёл к двери и снова её приоткрыл. Выглянул.

Вернулся… бледнее обычного.

– Ну? – спросила она.

Он поднял руку.

В ней была вторая записка. Маленькая. Сложенная. Тоже под дверью.

Он развернул её. Прочитал. И протянул ей.

На бумаге было написано:

«Не ищите в ветвях. Не ищите в льде. Он уже смотрит».

Подписи не было.

Она медленно подняла глаза на капитана.

Он выдохнул.

– Прекрасно. – Да? – Теперь у нас сталкеры, шифры и фанаты зимних игрищ. – Привыкайте, капитан, – сказала она. – Это только начало.

И действительно – где-то снаружи снова хрустнуло.

Будто под снегом кто-то осторожно делал шаг.

## След, что ведёт в метель

Снег у «Буквы и Ветра» всё ещё хрустел, будто кто-то шёл по мелкому стеклу. Ласточкин стоял у двери чуть дольше, чем нужно, всматриваясь в белёсую темень, но метель сглатывала все очертания так быстро, что казалось – на улице нет ничего, кроме тумана, инея и бесконечного зимнего дыхания.

Алессана знала этот взгляд. Он искал угрозу. И уже её нашёл – просто пока не мог увидеть глазами.

– Капитан, – сказала она мягко, – закройте дверь. Мы сейчас не выиграем игру в гляделки с вьюгой.

– Вы уверены? – буркнул он. – Она смотрит так же пристально.

– Это природа, – сказала она. – Природа не следит.

– Тогда кто следит? – тихо спросил он.

Она молчала. Ответ был слишком очевиден – тот, кто оставляет письма под дверью.

Тот, кто знает о Ледяном Саде.

Путь до дома антиквара занял не так много времени – ходить по улицам Старых Клёнов зимой было легче, чем летом: меньше машин, меньше людей, меньше той беспорядочной жизни, которая делает всё шумным. Сейчас всё было приглушено, словно мир засыпал под плотным одеялом.

Но дом Верена, наоборот, выглядел так, будто его кто-то укутал слишком плотно.

Почти погребён под снегом. Окна затянуты инеем. Порог – скрыт под сугробом.

– Обычно преступники не возвращаются на место преступления, – сказал Ласточкин тихим голосом.

– Это если преступники – обыкновенные, – ответила она. – У нас же тут… любители истории.

– История сама по себе – преступница, – мрачно добавил он. – Слишком много следов, слишком мало алиби.

Она усмехнулась:

– Это самое романтичное, что я сегодня слышала.

– Романтичное? – От вас.

Он покраснел до кончиков ушей. В темноте это было почти не видно.

– Я… не это… – начал он.

– Пойдёмте, капитан, – спасла она ситуацию. – Пока снег не решил похоронить нас заживо.

Сугробы возле дома Верена были странными. Алессана сразу заметила: снег неравномерный. Как будто кто-то ходил по краю, но очень выборочно. Словно обходил что-то. Или – наоборот – искал.

Она остановилась.

– Видите? – сказала она.

Ласточкин наклонился, фонарик телефона выхватил из белизны углубление. Глубокое. Чёткое. И – непривычно узорчатое.

Он присел, провёл пальцем по краю.

– Это… обувь? Очень старая. И очень тяжёлая.

– Ботинки, – подтвердила она. – Ритуальные сапоги Ледяного Сада.

Капитан поднял взгляд.

– У вас есть, может быть, каталог тайных обществ с приложением «их обувь на все случаи»?

– Нет, – сказала она. – Но есть память. Я видела эти отпечатки в дневнике Эмили. И в записях Верена. Это обувь, которую носили члены Сада во время зимних обходов – когда проверяли ледовые архивы.

– Значит, кто-то… восстанавливает традиции? – Или продолжает их, – тихо сказала она.

Он прошёл вдоль следов. И чем дальше – тем тревожнее становилось.

Отпечатки были глубокими, будто человек в этих сапогах был либо очень тяжёлым, либо очень уверенным, что его никто не догонит. Узор – металлические вставки, сближающиеся под пяткой и расходящиеся у носка, словно перекрещённые ветви.

– Красиво, – пробормотал Ласточкин.

– Эстетично, – согласилась она. – Но пугающе.

Они пошли дальше – отпечатки вели вокруг дома, к заднему двору.

А затем – исчезли.

Просто растворились в клубах снега.

Будто человек шагнул… в саму вьюгу. И метель его проглотила.

– Вы это видите? – сказал он.

– Да.

– Это нереально.

– Это очень реалистично. В такую метель следы могли замести за секунды.

Он посмотрел на неё почти обиженно:

– Почему вы всегда так логичны?

– Чтобы компенсировать вашу драматичность.

– Я не драматичен. – Вы только что обвинили метель в похищении мужчины в сапогах XIX века.

Он открыл рот. Закрыл. Подумал. И сдался:

– Ладно. Возможно, немного драматичен.

Она улыбнулась.

Когда ветер стал настолько злым, что приходилось наклоняться вперёд, чтобы идти, Ласточкин взял её за локоть и сказал:

– Мы возвращаемся в лавку.

– Капитан, вы уверены? – Я замерзаю. Я хочу горячий шоколад. – Шоколад? – Со зефирками. Большими.

Она моргнула.

– Вы потрясающе романтичны.

– Я просто хочу согреться! – возразил он.

Но по выражению его лица было видно: нет, не только поэтому.

Внутри лавки было тепло, улыбчиво и пахло корицей и книгами. Алессана поставила на плитку металлическую кружку, бросила в неё кусочки шоколада, молоко, перемешала, добавила зефир – белые, мягкие, пышные.

Ласточкин сел за стол и притворился, что он не наблюдает за каждым её движением. Не получается у него это притворство.

Она поставила перед ним кружку.

Он взял её… и на секунду задержался, смотря на неё слишком долго.

Не как капитан. Не как следователь. И не как человек, переживший очередную ночь в странном деле.

А как мужчина.

– У вас… снег на шарфе, – сказал он наконец.

– Где?

Он встал, подошёл к ней ближе и протянул руку. Пальцами – тёплыми, уверенными – он слегка встряхнул шарф у её шеи. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы между ними возникло то самое тонкое напряжение, которое не бывает ошибочным.

– Вот так, – сказал он тихо.

Она кивнула. Шоколад в кружке внезапно стал горячее.

– Спасибо, – сказала она.

– Пожалуйста, – ответил он, глядя чуть ниже её глаз, будто боялся посмотреть напрямую.

Они сели друг напротив друга. Молчали. Пили шоколад, пока метель снаружи кидалась в окна, как рассерженный зверь.

– Так, – сказал он наконец, – давайте подытожим.

– Давайте.

– Мы имеем: пропавшего антиквара. Пропавшего архивариуса. Следы ритуальной обуви. Игрушки с капсулами. Символы Ледяного Сада. Странные записки, которые появляются у дверей.

– И нас, – добавила она.

Он улыбнулся.

– Это самое странное в этой истории.

– Почему? – Потому что я ожидал, что вы будете… – он сделал неопределённый жест рукой.

– Меньше вмешиваться? – Больше избегать опасности. – А вы думали, я из тех, кто бежит? – Нет. Вы из тех, кто идёт вперёд, даже если дорога ведёт в метель.

Она подняла бровь.

– Это комплимент? – Это… наблюдение.

– Очень красивое наблюдение.

Он покраснел.

Она подалась вперёд.

– Капитан, вы опять флиртуете.

– Даже не пытался! – выпалил он.

– Но получилось.

Он уткнулся в кружку.

Через пару минут он поднял голову:

– Мы снова поедем к дому. Завтра утром. Когда следы будут видны лучше. Если хоть какие-то остались.

– Хорошо.

– И ещё… – он запнулся. – Я думаю, что тот, кто оставлял записки, был рядом всё это время.

Она кивнула:

– Он идёт впереди нас. Как будто ведёт.

– Или заманивает.

Он поднялся.

– Что бы это ни было… след ведёт в метель. А значит, нам придётся идти туда.

Она выпила последний глоток шоколада, встала рядом с ним.

– Я пойду с вами.

– Даже если будет опасно? – тихо спросил он.

Она посмотрела прямо в его глаза.

– Особенно если будет опасно.

И за окном снова раздался звук – чёткий, как шаг. Медленный. Уверенный.

Будто тот, кто оставил следы, стоял совсем рядом.

И ждал.

## Общество Ледяного Сада

Метель стихла едва заметно, словно устала греметь по улице и решила взять короткий перерыв на перекус снежинками. Тишина за окном стала плотной, вязкой, почти домашней – такой, что даже шаги в коридоре казались слишком громкими. Ласточкин стоял у двери «Буквы и Ветра», держа коробку с игрушками подмышкой так аккуратно, будто это не улики по делу, а стеклянные котята.

– Значит… до завтра? – спросил он, чуть понизив голос.

– До завтра, – ответила она.

Он колебался. Настолько явно, что даже полка с редкими изданиями тихо вздохнула от неловкости.

– Если что-то увидите… – начал он.

– Я вам напишу.

– Или позвоните.

– Или позвоню.

– Или просто… осторожнее будьте.

Он говорил строго, но глаза у него были слишком тёплые для строгости.

Она улыбнулась:

– С вами я осторожна не меньше, чем с антикварными статуэтками.

Он тронул пальцами край её шарфа – почти незаметно, как будто проверяя, всё ли в порядке.

– И всё-таки… – произнёс он тихо. – Не выходите одна. Даже за шоколадом.

– А если очень надо?

– Я куплю. Только скажите.

– У вас талант.

– Какой?

– Волновать одновременно и смешить.

Он покраснел, сказал что-то нечленораздельное, развернулся и вышел в ночь, где снег снова начинал роиться, словно передумывая отдыхать.

Она закрыла дверь, проверила замок – дважды, как он просил, – и только тогда позволила себе выдохнуть.

В доме стало сразу по-другому – тише, теплее, безопаснее. И, как ни странно, немного пусто.

Алессана заварила себе чай – густой, тягучий, с корицей и апельсином. Теперь, когда всё вокруг погружалось в зимнюю тьму, хотелось чего-то согревающего. Она зажгла камин – один щелчок, и сухие поленья загорелись мягким светом.

Плед набросился на неё как старый друг, которому тоже холодно. Мягкие подушки приняли форму её спины.

Она включила настольную лампу и вытащила из коробки тонкую стопку – те самые листы, что удалось сохранить Эмили Лостбаум. Некоторые страницы были пожелтевшими, некоторые – переписанными от руки, а одна – та, что привлёкала больше всего – выглядела настолько старой, что могла бы рассыпаться от неловкого взгляда.

Летопись Ледяного Сада. Фрагменты и свидетельства.

Так было выведено на первой странице.

Она раскрыла.

И ночь стала немного другой.

I. О том, как зародился Ледяной Сад

«Когда Кленовое Братство только появилось, мы – те, кто позже отделились, – уже чувствовали: память не всегда благо. Иногда это камень, который тянет на дно. Иногда – уголь, что может вспыхнуть от малейшего ветра.»

Алессана слегка приподняла бровь. Голос автора был резким, почти холодным.

«Мы видели, как прошлое разрушало людей. Как старые тайны, едва тронутые, начинали гнить и заражать всё вокруг. И тогда мы решили: кто-то должен сохранять не воспоминания, а молчание.»

Она перелистнула страницу.

В голове тихо проскрипело: “Сохранять молчание…”

Ласточкин определённо оценил бы мрачность этой мысли.

II. О первых членах общества

Рука автора была твёрдой.

«Мы были немногочисленны. Нас называли Стражами Зимы. Мы сохраняли тишину там, где память могла разрушить судьбы.»

Следовало несколько имён – почти все вычеркнуты. Лишь одно сохранилось чётко:

Альбрехт Штрауссен. Основатель. Хранитель Инейных Летописей.

Алессана поймала себя на том, что произносит имя шёпотом. Словно боялась разбудить кого-то.

III. О ритуалах и зимних обходах

«Мы собирались только в самые холодные ночи. Когда мороз был почти живым. Мы верили, что лёд хранит правду лучше бумаги, а молчание – лучше слов.»

Страница была украшена рисунком – тонкие линии, похожие на ветви дерева, сходящиеся к центру. Там, где у игрушки была точка инея.

Именно этот символ Алессана видела теперь всюду. Он преследовал их.

«Во время обходов мы носили сапоги с металлическими вставками. По ним можно было узнать своих – и тех, кто пришёл незваным.»

Она задержала дыхание. И вспомнила следы возле дома Верена.

«Перекрещённые ветви», – всплыла мысль.

Такой же рисунок оставлял металл под подошвой.

IV. О предназначении Ледяного Сада

«Нам было запрещено хранить знания открыто. Наша цель – замораживать опасные истины. Запечатывать события, что способны ранить. Мы создавали Ледяные Архивы – места, где прошлое запиралось так, чтобы никто не разморозил его случайно.»

Алессана провела пальцами по тексту.

Замораживать опасные истины. Запечатывать события. Запиралось…

Она вспомнила заметку Верена:

«ледяная правда – замороженные события»

Да. Он точно нашёл что-то, связанное с этим.

V. О разногласиях с Кленовым Братством

«Основное братство нас не приняло. Они верили, что память исцеляет. Мы – что память убивает. Конфликт был неизбежен. И однажды – случился раскол.»

Лист был обожжён по краю, будто его держали слишком близко к огню.

«Мы ушли. Ушли в тень. В холод. Создали собственные хранилища. То, что было опасно говорить, мы заставили замолчать.»

И именно это, поняла она, Верен пытался найти.

Именно это – кто-то хотел скрыть снова.

VI. О наказании за нарушение молчания

Этот фрагмент был короче других – и куда мрачнее.

«Тот, кто нарушит печати, станет целью Стража. Он – не дух. Он – последняя память Сада. Тень, что следит за теми, кто слишком громко говорит о прошлом.»

Алессана почувствовала, как рука непроизвольно сжимает край пледа.

Тень. Человек. Наследник.

Тот, кто следил за Вереном. И теперь – за ними.

Дальше шли страницы с зарисовками – схемы движений, символы, фрагменты песнопений, холодные описания ритуалов без мистики, но с пугающей решимостью.

Нигде – ни намёка на сверхъестественное. Но атмосфера… густая, зимняя, правдивая.

Реальные люди. Реальные секреты. И реальная опасность.

Алессана закрыла дневник, долго сидела молча, слушая потрескивание камина. Мысли переплетались, как ветви на символе:

Ледяной Сад не был просто легендой. Он был механизмом. Организацией, которая делала всё, чтобы прошлое не всплыло.

И теперь, похоже, этот механизм снова работал.

Она налила ещё чаю, завернулась плотнее в плед, и только тогда заметила – на столе лежит небольшая тень. От дневника? Или… от чего-то рядом?

Она проверила окно. Там всё было спокойно: снег, ночной фонарь, пустая улица.

Но тень не исчезала.

Она наклонилась.

Это была маленькая бумажка, выпавшая из-под корешка дневника. Тонкая, как перо. Загнутая по краю.

Почерк был тот же – резкий, уверенный.

«Если найдёшь это – помни: сад молчит не потому, что его нет. А потому, что он слушает.»

Холод медленно прокрался по позвоночнику.

И на секунду ей показалось, что в тишине дома что-то шевельнулось.

Треск полена в камине? Падение снега? Или…

Алессана подняла глаза.

За окном – фонарь. Полосы света. Пустая улица.

Но на снегу… в самом краю освещённой зоны… виднелось углубление.

След. Один. Чёткий. Узкий.

Рисунок металла. Перекрещённые ветви.

Ритуальная обувь.

Она вздрогнула. Чай застыл в ладонях.

Кто бы там ни был – он стоял совсем близко.

И слушал.

## Дом, где окна не гаснут

Метель снаружи словно решила подождать. Не исчезнуть, не ослабнуть – именно подождать, как хищник, который лежит в засаде, выжидая подходящего момента, чтобы снова подняться и закружить всё вокруг льдом и белизной.

Алессана ещё долго сидела напротив окна, глядя на глубокий отпечаток от ритуальной обуви. Тот самый – с перекрещёнными ветвями. Он лежал в снегу так отчётливо, будто его поставили нарочно. Как метка. Как знак. Как предупреждение.

Но стоило ей моргнуть – снеговой порыв сорвался с крыши и присыпал след. Полностью.

Так, будто ничего и не было.

Алессана поставила чашку на стол и слегка ударила себя по лбу:

– Великолепно, – прошептала она. – Прекрасно. Замечательно. Моя жизнь теперь – следы, которые исчезают быстрее, чем я успеваю осознать, что за мной следят.

Утром телефон завибрировал.

Сообщение.

От: Капитан Л.

Три слова: "Не спите. Я еду."

Она фыркнула так, что камин вздрогнул.

Тем не менее она поднялась, подкрутила огонь в камине, поправила плед и пошла открывать дверь. Капитан умудрялся приезжать именно в те моменты, когда ей меньше всего хотелось показывать, что она рада его видеть.

Но радость упрямо пробивалась. Ну и ладно.

Когда она открыла дверь, Ласточкин стоял на пороге – запорошенный, краснощёкий, в пальто, на котором была такая толщина снега, что, казалось, его можно ставить в угол и использовать как холодильник.

– Вы… – начала она.

– Да. Я опять.

– Капитан, я в порядке.

– А я – нет, – сказал он. – Кто-то был у вашего окна.

– Я заметила.

Он выдохнул, стряхивая снег с воротника.

– Я ненавижу, когда вы говорите это так спокойно. Это пугает меня больше, чем сами следы.

– Простите, – сказала она. – Могу начать паниковать, если вам так легче.

– Нет! – он поднял руки. – Только не это. Одного из нас должно уносить, а второй должен оставаться адекватным. И у меня есть серьёзные подозрения, кто здесь кто.

Она улыбнулась и отступила, пропуская его внутрь.

Через пятнадцать минут они оба сидели в тактильной зоне комфорта: чай, плед, камин, а рядом – аккуратно разложенные дневники. Ласточкин держал кружку так, будто в ней не просто чай, а какой-то секретный напиток, который помогает переносить странности этой зимы.

– Что вы нашли? – спросил он.

– Настолько много, что хотелось бы вернуть себе способность не знать ничего, – сказала она. – Ледяной Сад… он был настоящим. Они занимались… замораживанием правды. Тайны, скандалы, преступления – всё это они прятали под городом.

Ласточкин задумчиво стукнул кружкой по столу:

– Замораживанием, говорите? Ну хотя бы образ соответствующий.

– Это не поэтическое выражение. Они буквально прятали документы, дневники и признания в ледяных гротах, подземных переходах и катках. В тех местах, где хранится холод. Чтобы даже случайно никто не наткнулся.

– А… – он помедлил, – вы находили упоминания про дом, куда мы должны пойти?

– Про дом – нет. Но… – она пролистнула несколько страниц и остановилась. – Есть другое. Имя.

– Какое?

Она перевернула дневник к нему.

"Альбрехт Штрауссен Хранитель Инейных Летописей"

Ласточкин присвистнул.

– Звучит так, будто его можно было встретить только в декабре и только под луной.

– И только если у тебя есть при себе тёплые варежки, – добавила она.

Он усмехнулся. Но затем стал серьёзным:

– Я знаю, кто может рассказать больше. Очень старый… очень странный коллекционер. Фамилия у него ещё забавная. Стеклов.

– Как стекло? – Как стекло. Он любит эту шутку. Самую дурацкую на свете.

– И он знал Верена? – Не просто знал. Он собирал те же вещи, что и антиквар. Иногда они спорили ночами о фазах луны на старинных пейзажах. Или о том, почему у XIX века было такое трудное детство.

– Хм… – Да. И Стеклов живёт как раз в том доме, где… – он замолчал.

– Где окна ночью не гаснут, – сказала Алессана.

Он медленно кивнул.

– Точно. Весь район знает этот дом. Свет там горит всегда. Всегда. Ночью, днём, в праздники, в чёрный вторник и в сезон ремонтов. Один раз зимой снегом завалило проводку – даже тогда горел.

Она нахмурилась:

– Но почему?

– Вот это мы и хотим узнать.

Улица встретила их тишиной. Но не спокойной – густой, напряжённой, той, что бывает, когда город прячет в кармане секрет и ждёт, когда кто-нибудь спросит лишнее.

Дом Стеклова находился в старой части Старых Клёнов – там, где дома стояли близко друг к другу, а провода свисали над улицей, как замёрзшие ветки.

Но этот дом… Он выделялся.

Не фасадом – серый, облупленный. Не крышей – такая же, как у остальных.

Он выделялся тем, что горел. Все окна. Каждое. Ярко. Тепло. Слишком тепло для пустого городского дома.

– Ну? – спросила она тихо.

– Ну, – ответил Ласточкин. – Страшно?

– Не особо. – Мне – очень. – Вы же полицейский. – Именно. Я знаю, когда надо бояться.

Она хмыкнула.

Они подошли к двери. Ласточкин постучал. Раз – тишина. Два – тишина. Три – лёгкий шорох.

И дверь открылась настолько резко, что обоим пришлось сделать шаг назад.

Перед ними стоял человек, похожий на высохшую сосну: длинный, узкий, с серым шарфом, который можно было использовать вместо удочки.

– Ну? – спросил он. – Что опять?

– «Опять»? – переспросила Алессана.

– Вы думаете, я не заметил, что все вы тусуетесь вокруг моих окон? Ходите, смотрите, думаете, что я не вижу?

– Вы… нас видели? – спросил капитан.

– Я вижу всё. Особенно тех, кто шевелится подозрительно. А вы, молодой человек, шевелитесь как человек, который пытается выглядеть не подозрительно.

Алессана тихо прыснула.

– Мы по делу, – сказал капитан.

– Ну конечно, – буркнул старик. – Все ко мне по делу. Только дел этих всё больше, а людей всё меньше.

Он махнул рукой, впуская их внутрь.

Дом внутри был… странно уютным. Горели десятки ламп – маленьких, больших, настольных, подвесных.

Свет действительно не гас. Нигде.

– Вы любите ярко? – осторожно спросила Алессана.

– Я люблю видеть, кто ко мне пришёл, – ответил старик. – Тьма – это враньё. Свет – честнее.

Он усадил их на диван, сам сел в кресло и сверлил их глазами так, будто мог видеть мысли.

– Значит… – протянул он, – хотите узнать о зимнем крыле.

Ласточкин выпрямился:

– Вы знаете о нём?

– Да все знали! Просто все делали вид, что не знают. Город – штука хитрая. Он боится собственных историй. Особенно тех, что по льду ходят.

– Ледяной Сад, – произнесла Алессана.

Старик посмотрел на неё оценивающе.

– Умная вы. Понимающая. Вижу по глазам – не из тех, кто лезет в тайны ради забавы. Вам всё это… – он махнул рукой, – не ради игры.

– Ради правды, – сказала она.

– Вот это и пугает.

Он наклонился вперёд.

– Члены Сада были не мистиками. Они были… дозорными. Стражами городских тайн. Когда братство собирало память, эти – заматывали её в лёд. Прятали. Запечатывали. Потому что правда… – он постучал по виску, – может быть как топор. Кому-то попадёт – и всё.

– Что они спрятали? – спросил капитан.

Старик медленно поднял голову и посмотрел прямо в его глаза.

– То, что наш город хочет забыть. – Подробнее? – Нет.

– Почему? – спросила Алессана.

– Потому что тот, кто пытается достать забытое, становится следующей страницей. А страницы у Ледяного Сада… – он поднял тонкий палец, – не хранятся долго. Их вырывают.

Томас Вельдер… Верен… Мысль проскользнула мгновенно.

Ласточкин заметил, как она напряглась, и кашлянул:

– Нам нужны конкретные сведения.

Старик задумался. Выпрямился. И произнёс:

– Они спрятали архивы под городом. Глубоко. Настолько глубоко, что даже те, кто знал, боялись туда спускаться. Ледяные архивы. Там всё – признания, протоколы, тайные встречи, решения, которые могли разорвать город на части.

– И Верен хотел это найти? – тихо спросила она.

– Хотел, – кивнул старик. – И нашёл кое-что. Но пришёл не один. И ушёл… тоже не один.

Ласточкин напрягся:

– То есть кто-то был с ним?

– Кто-то следил. Кто-то, кто носит старые сапоги. Кто-то, кто хранит молчание. Кто-то… – старик кивнул в сторону окна, – кто стоит там, пока вы сидите здесь.

Алессана вскочила.

– Где?!

Старик взмахнул рукой:

– Уже ушёл. Они всегда знают, когда их обсуждают.

Капитан сжал кулаки.

– Как его найти?

Старик задумался.

– Ледяной Сад появляется только там, где прошлое звенит слишком громко. Найдите место, которое город забыл. Или место, которое город боится вспомнить.

– Это звучит… очень обнадёживающе, – саркастично сказал капитан.

Старик хмыкнул.

– А кто говорил, что будет легко?

Когда они вышли из дома, Алессана на секунду обернулась.

Дом действительно оставался таким же ярким, как и был. Окна – горели. Свет – не гас.

Но теперь она понимала: в этом доме свет включён не ради уютной атмосферы…

а ради защиты.

«Тьма – это враньё. Свет – честнее».

Слова старика звенели в ушах.

– Вы в порядке? – спросил Ласточкин.

Она кивнула.

– Просто думаю. – О чём? – О том, что если Ледяной Сад замораживал правду… то то, что они спрятали под городом… мы должны найти.

Он посмотрел на неё долго. Очень долго.

– Конечно должны, – сказал он наконец. – А я… – Да? – Я буду рядом.

## Метель, которую слышат стены

Снег под ногами издал тихий хруст – такой тонкий, будто его раздавили не ботинком, а дыханием. Ласточкин мгновенно повернул голову в сторону движения, но темнота уже проглотила тень, словно кто-то стоял всего мгновение назад и растворился в морозном воздухе.

– Вы это тоже видели? – спросила Алессана, сжимая пальцы в варежке.

– Я всё ещё надеюсь, что у нас с вами галлюцинации синхронизировались, – ответил он. – Но, к сожалению, нет.

Она тихо хмыкнула. Снег снова заскрипел – на этот раз далеко, за углом. Звук будто перемещался.

– Кажется, нас подслушивали, – добавила она.

Ласточкин мрачно проверил перчаткой кобуру, хотя прекрасно понимал, что пуля против старинных ботинок и легенд будет так же полезна, как зонт против метели.

– Хорошая новость, – сказал он. – Мы интересные собеседники. – Плохая? – У интересных собеседников обычно маленькая продолжительность жизни.

Она толкнула его локтем:

– Прекратите. Мы справимся. – Я оптимист, – сказал он. – Просто плохо замаскированный.

Они шли по улице, которая угасала в снегу. Фонари мерцали – не просто от ветра, а будто сами чувствовали, что по их свету кто-то ориентируется. Город был тихим, как библиотека, в которой кто-то забыл закрыть самую опасную книгу.

Там, где они проходили, снег на крышах вдруг потрескивал. Где-то далеко метель взрывалась короткими порывами – не равномерными, как обычно, а резкими, будто кто-то высоко наверху шёл по изморозному стеклу и трещины расходились в стороны.

– Вы тоже слышите? – спросил Ласточкин.

– Это не ветер, – тихо сказала Алессана.

И действительно – звук был не похож на обычное зимнее пение. Это был треск. Тонкий. Холодный. Как будто поверхность льда давала трещины под шагами.

Такая же легенда была у «Ледяного Сада»: их появление сопровождалось «звуком, будто по замёрзшей реке кто-то идёт медленно, очень медленно, наслаждаясь каждым сантиметром льда».

Ласточкин замедлил шаг:

– Честно говоря, – проговорил он, – я подумал, что сегодня у меня будет максимально нормальный вечер. – Мы только что разговаривали с человеком, у которого лампы включены даже, когда он спит, – напомнила она. – Сегодня у нас не было ни единого шанса на нормальность.

Он усмехнулся.

– Да, вы правы.

У перекрёстка их ждал Мартин Сивер, патрульный – молодой, но уже из тех, кто считал, что видел всё, пока не сталкивался с чем-то, что не укладывается в понятие «служебная инструкция».

Его лицо было серым, будто он провёл ночь в холодильнике.

– Капитан… я… вы должны это услышать.

– Давай только без фраз, начинающихся словами «вы не поверите», – предупредил Ласточкин.

Мартин сглотнул.

– Я и сам не верю. Но… стены моего дома… капрал слышал тоже. – Стены? – переспросила Алессана.

Он кивнул.

– Я живу в старом доме на Тополевой. Ночью стены… они как будто слушали. Знаете, как бывает: старые половицы трещат, трубы гудят. Но это было… не то.

– Конкретнее, Мартин, – попросил капитан.

– Они трещали так, будто по льду кто-то идёт. Медленно. С паузами. И… – он оглянулся, – звук перемещался. Из комнаты в комнату. Как будто кто-то ходил под обоями.

Алессана почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок.

– А вы видели что-то? – спросила она.

Мартин помедлил, прежде чем ответить:

– Я выглянул в окно. И увидел силуэт.

– Высокий? – спросил Ласточкин. – Да. – Плащ? – Да… И он как будто был покрыт инеем. Я поклялся бы, что даже блестел. – Лицо? – Не разглядел. Но он стоял прямо посреди улицы. А потом… будто рассыпался. Не ушёл. Не убежал. – А если просто метель? – предположил Ласточкин.

Мартин покачал головой.

– Я не идиот, сэр. Я знаю, как выглядит метель. Это был человек. Очень странный человек.

Алессана и Ласточкин переглянулись.

Символ. След. Тень возле дома Стеклова. И теперь – силуэт в инейном плаще.

– Ладно, – сказал капитан, вздыхая. – Мартин, я пришлю тебе поддержку. – Сэр… я не боюсь. – Вот это как раз и пугает меня, – сказал Ласточкин. – Иди домой. Если услышишь ещё что-то странное – не геройствуй. Не открывай дверь. Ни при каких обстоятельствах.

Когда Мартин ушёл, Ласточкин обернулся к Алессане:

– Вы ведь уже догадались?

– О чём?

– Что он был рядом с нами у дома Стеклова.

Она медленно вдохнула:

– Да.

– И оставил нам «привет» в снегу.

– Да.

– И ходит по домам, будто слушает. Знает, кто что сказал.

Она смотрела в заснеженный переулок.

– Он ищет тех, кто говорит о прошлом, – тихо сказала она. – Ведь именно это делает легенда.

До «Буквы и Ветра» оставалось всего две улицы. Но снег сгущался как дым. Звуки становились вязкими – далекий треск, шорохи, будто кто-то водил кончиками пальцев по стене сначала там, потом у соседнего дома, потом прямо за их спинами.

– Вам не кажется, что метель… – начала она.

– Слушает? – подсказал он.

– Ну… да.

– Я пытаюсь придумать рациональное объяснение, – сказал капитан. – Хочу сказать что-то вроде: «Да это обычная циркуляция воздуха, вот и создаёт иллюзию шагов». – Но? – Но воздух не умеет шагать.

Она улыбнулась – не потому что было весело, а потому что её нервная система так справлялась со страхом.

– Может, это всё же просто легенда? – предположила она.

– И след в снегу? – Допустим, подделка. – Тень? – Ещё одна подделка. – Мартин видел силуэт.

– Слишком внушаем, – сказала она.

– Ну да, конечно, – фыркнул Ласточкин. – А человек, который слушал нас возле дома Стеклова – это, наверное, тоже внушение? – Возможно. – Господи… с вами невозможно спорить.

– Я стараюсь.

Он остановился.

Снег кружился вокруг, и в свете фонаря на секунду действительно показалось, что в вихре можно увидеть контуры – плащ, капюшон, тонкие блестящие линии, как иней.

Алессана задержала дыхание. Но тень тут же растворилась.

– Вы это… – спросил он.

– Нет, – сказала она. – Это была метель. Просто метель.

– Угу, – протянул он. – А я – балерина Большого.

Они дошли до её лавки. Дверь была закрыта. Ключ пришлось согревать в ладони, потому что замочная скважина покрылась тонкой корочкой льда.

– Очень вовремя, – проворчал капитан. – Прямо символично.

– Вам не нравится символизм? – Мне нравится, когда символизм не угрожает вашему здоровью.

– О, капитан, – сказала она мягко, – если бы все угрозы моему здоровью были такие… концептуальные, я бы чувствовала себя в полной безопасности.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

– Вы… иногда меня пугаете, – сказал он. – Я часто слышу это. Но обычно – от людей, у которых я нашла тайники в чердаках.

Он едва улыбнулся.

Она вставила ключ, повернула… И вдруг ощутила:

Дверь была не просто закрыта. Она была подпёрта изнутри.

Алессана замерла. Ласточкин мгновенно подался вперёд.

– Что? – Кто-то… внутри.

Он потрогал ручку. Проверил низ двери.

– Снег возле порога… растаявший. Значит, недавно заходили.

– Или выходили, – сказала она.

Он нахмурился.

– Назад.

Она отступила. Капитан толкнул дверь плечом. Ни звука.

Затем второй раз. Хлопок. Что-то внутри тихо упало. Лёгкий шорох – будто ветер вздохнул.

На третий раз дверь поддалась.

Их встретил темный зал. Но не полностью темный.

На полу лежал… кусочек деревянной игрушки.

Сырой. Как будто его держали на морозе.

Она подняла его:

– Это из коллекции Верена…

– Он приходил сюда, – сказал капитан. – Или… тот, кто ходит по снегу.

Алессана провела пальцем по поверхности.

Холод ударил в кожу. Сильнее обычного. Слишком сильный для маленького фрагмента игрушки.

– Капитан… – Да? – Он был здесь совсем недавно. Настолько недавно, что игрушка ещё не отогрелась.

Ласточкин оглядел тёмную лавку.

– Похоже, – произнёс он, – что мы стали следующими, за кем следят.

Снаружи, за окном, что-то тихо треснуло. Как будто по льду шагнули ещё раз. Неспешно. Вдумчиво.

И метель на секунду прижалась к стеклу, словно пытаясь услышать их дыхание.

## Варежка и её двойник

Метель отлипла от окна так же резко, как будто передумала подслушивать. Или, что хуже, – решила послушать в другом месте. Ласточкин стоял у дверей лавки, медленно убирая руку от кобуры, а Алессана держала обломок игрушки, чувствуя, как холод от него будто просачивается в кожу.

– Ну, замечательно, – пробормотал капитан. – У нас есть тень, следы, которые исчезают, стены, которые слышат, и теперь – нежданный визитёр у вашей двери. Какой милый набор.

– Вам стоит вести экскурсии, – сказала она. – «Тур по самым тревожным событиям Старых Клёнов». – Гид: капитан полиции Ласточкин. – С девизом: «У нас всё плохо, но вы держитесь».

Он не сдержал улыбку.

– Я бы, знаете ли, предпочёл, чтобы вы сейчас были где-нибудь на пляже. – В ноябре? – Внутреннем пляже. Воссозданном. С искусственным солнцем. Без тёмных плащей и варежек.

– Варежек? – переспросила она.

Он поднял бровь:

– Я как раз хотел об этом поговорить. Экспертиза пришла.

– Так быстро?

– Да. Я сам подпинывал лабораторию. Итак…

Он достал телефон из внутреннего кармана и открыл файл.

– Варежка, найденная у камина антиквара… – он посмотрел на неё, – не принадлежит Верену.

Алессана вздохнула:

– Ну хоть что-то не клише. И кому же?

– Мужчине. Возраст – около тридцати. Рост… примерно метр восемьдесят. Лёгкие следы эпидермиса и волос. Пара царапин, свежие. А ещё…

Он приблизился и понизил голос:

– Варежка была мокрой не из-за снега.

– А из-за чего?

– Из-за талой воды. Чистой. Минерализация низкая. Как будто человек держал руку над льдом, который таял.

– Или… под льдом? – спросила она.

Он замолчал. Даже он не мог отвергать очевидную ассоциацию.

– Короче, – продолжил он, – это не антиквар. Это кто-то другой.

Алессана задумчиво смотрела на фрагмент игрушки у себя в руке.

– Если варежка принадлежала мужчине около тридцати… – произнесла она медленно, – а в Ледяном Саду всегда был наследник…

– То вы думаете… – Ласточкин прищурился, – …что этот наследник – из нового поколения?

– И что он – живой человек, – сказала она, – а не фольклорный персонаж.

Он кивнул. Они оба помнили: призрак в легенде был «с силуэтом мужчины в плаще».

И мужчинам, в отличие от призраков, нужны варежки.

Ночь прошла тревожно – в мелочных хлопотах, проверках дверей, анализе отпечатков и холодном чае, который остывал быстрее, чем они успевали говорить.

К утру Ласточкин вынужден был уйти – его ждали в отделе. Зато он настоял, чтобы Алессана осталась дома.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал он. – Поспите. Хотя бы пару часов. Я пришлю патруль под ваши окна.

– Прекрасно, – сказала она. – Теперь стены будут слушать нас в компании патруля.

Он уставился на неё:

– Не начинайте.

Она засмеялась – и это немного разрядило воздух.

Но стоило ему уйти, как лавка стала казаться слишком тихой. Тишина не была пустой – она была ожидающей.

И так уж устроена психика: когда тишина чего-то ждёт, человек начинает слышать слишком много лишнего.

Поэтому лучше было выйти.

Алессана направилась к старьёвщику. У него были самые странные вещи в городе – и именно такие места любят те, кто носит старые ботинки и оставляет мокрые варежки в домах чужих людей.

Погодка слегка смилостивилась – снег больше не стегал лицо, а сыпался так мягко, будто кто-то решил включить режим «медленная сказочная метель». Но улицы всё равно были пусты. Люди в Старых Клёнах знали: если метель слишком тихая, лучше идти быстро.

Старьёвщик жил у моста, в маленьком домике, который напоминал одновременно кладовку, музей и склад реквизита для фильмов про стариков-волшебников. Дверь была приоткрыта, но это было нормой – он утверждал, что «клиенты сами чувствуют, когда им пора войти».

Когда она вошла, старьёвщик, низенький и круглый, словно скатанный из шерстяных клубков, поднял голову:

– О, моя любимая посетительница, которая никогда ничего не покупает!

– Я покупала.

– Когда?

– В июле.

– Ах да. Трёхногий подсвечник. И кто его сломал?

– Он таким и был.

– Вот именно, – гордо сказал он.

– Мне нужна помощь, – сказала она.

– Ну наконец-то! Давайте так: если дело в привидениях – у меня скидка восемьдесят процентов. Если в мужчинах – наоборот, я поднимаю цену.

Она закатила глаза:

– я ищу варежку.

Он замер. И не просто замер – будто каменным стал.

– Ап-чхи… – сказал он спустя пять секунд. – Простите. Снег раздражает горло. Что вы сказали?

– Варежку. Вязаную. Чёрную, с белой снежинкой по центру. Примерно вот такую, – она показала фото на телефоне, сделанное ночью.

Старьёвщик медленно, очень медленно выдохнул.

– А вы не могли бы уточнить… эта варежка… случайно не мокрая?

– Откуда вы… – Я знал! – вскрикнул он, хлопая ладонями по столу. – Знал, что что-то будет! Как только он её принёс, я сказал: «Это к неприятностям». А он молчал! Молчал, как рыбное филе!

– Кто «он»? – спросила Алессана.

Старьёвщик судорожно замахал руками:

– Этот… парень! Молчаливый! Всё в чёрном! С плащом! Такой, знаете, тип: «со мной не разговаривайте, я отражение вашей бессонницы».

– Прекрасное описание, – сказала она. – А подробнее?

– Он вошёл ночью. Ночью! А я, как честный предприниматель, работал. Он положил варежку на стол. Только одну! Я спросил – где вторая? И знаете, что он сделал?

– Поморгал? – Ничего! Просто развернулся и ушёл! Даже не посмотрел! Как будто знал, что варежки – парные существа, но ему всё равно.

– А вы её… где-то храните? – спросила она.

Он переместился между полками так быстро, будто знал заранее, куда идти. Через секунду он вытащил коробочку. Открыл.

Внутри лежала варежка.

Точно такая же. Полностью. Абсолютный двойник той самой, найденной у антиквара.

Алессана вдохнула. Пальцы слегка задрожали – не от страха, а от того, что мир стал складываться слишком быстро.

– Могу я её…?

– Нет, – сказал старьёвщик.

– Почему?!

– Потому что она странная.

Она в недоумении взглянула на него.

– Она ледяная.

– Что?

Он протянул ей коробку ближе.

– Я держу её в комнате при плюс двадцати. Но она – холоднее снега. Она не нагревается. Она не впитывает влагу. Я пытался её протереть – вода на ней не остаётся.

– Вы уверены, что это не материал такой?

– Материал? Материал?! Я видел материалы всех столетий, я трогал ткани, которые носили министры, генералы и сумасшедшие! Эта варежка – не нормальная!

Он снова замахал руками:

– Забирайте! Я её бесплатно отдам! Я не хочу иметь к ней никакого отношения!

– Бесплатно? Вы? – Когда вещь начинает шипеть по ночам, я готов платить, чтобы её забрали!

Алессана слегка поперхнулась:

– Она… шипит? – Не буквально. Но она делает шум. Знаете… как льдинка, когда трескается?

Она вспомнила ночные звуки. Стены, которые «слушали». Звук шагов по ледяной корке. Силуэт, рассыпающийся в метели.

И теперь – варежка, издающая звук льда.

Она очень медленно закрыла коробку.

– Старьёвщик, – сказала она тихо, – вы уверены, что парень, который её принёс… был живой?

Старьёвщик отшатнулся:

– Девушка! Я старый, но не настолько старый, чтобы раздавать товар нежити!

– Он выглядел как человек? – уточнила она.

– Да! Очень человек! С ботинками! И плащом! И, если быть честным, с потрясающе эффектным входом. Он… будто выплыл из снега. Я думал, что у меня галлюцинации! А он… – Да? – Он посмотрел на мои фонари. И вы знаете, что он сказал?

– Что? – «Слишком ярко».

Внутри у Алессаны что-то неприятно щёлкнуло.

– И он ушёл? – Ушёл. Не заплатил! – возмутился старьёвщик. – Это вообще наглость!

– Учитывая уровень мистики – удивительно, что он не утащил вас в зимнюю пустошь, – заметила она.

– Пф. Кто меня утащит? Я тяжёлый.

Она кивнула.

– Я возьму варежку.

– Забирайте! Если увидите этого молчуна – скажите, что я его не боюсь! – Скажу. – И что он мне должен семь рублей сдачи! – Не уверена, что он поймёт. – Тогда скажите, что я подам на него в суд! Даже если он… дух, или кто там! У нас правовое государство! Я читал!

С коробкой в руках она вышла на улицу.

Метель поднялась чуть выше уровня крыш. И ветер, который должен был быть обычным, принёс откуда-то очень знакомый звук.

Трещина. Будто ледяная пластина ломается под чьими-то шагами.

Алессана остановилась. Сжала коробку крепче.

И вдруг – справа, в переулке – промелькнула тень. Тонкая. Высокая. Плащ будто блестел.

Она моргнула – и тени не стало.

Но она знала: новая варежка – не случайность.

У неё есть пара. И пара хочет быть найдена.

Или наоборот – хочет найти их.

Когда Ласточкин перезвонил, она сказала лишь одно:

– Капитан… я нашла вторую варежку.

– Что? Где?!

– И, кажется… – она вдохнула, – …у неё есть хозяин. И он был здесь.

Молчание.

– Вы не шутите?

– Нет.

– Я сейчас буду.

– Капитан…

– Что?

– Поторопитесь.

– Почему?

Она смотрела на пустой переулок, где только что исчез силуэт.

– Потому что, кажется… он всё ещё рядом.

И где-то в глубине снега ледяной звук треснул так громко, что стены ближайшего дома будто вздрогнули.

## Ветер заигрывает снежинками

Ветер в Старых Клёнах имел собственный характер. Не просто холодный, не просто зимний – а такой, который будто постоянно находится в состоянии лёгкого флирта с миром: то игриво поддувает девичьим шарфам, то кружит снежинки, как будто приглашает их танцевать, то наклоняется к уху прохожего и шепчет что-то едва различимое.

Сегодня он был особенно дерзким. Он точно знал: город проснулся не в том настроении, чтобы терпеть его капризы.

И всё же – ветер играл.

Алессана стояла с коробкой, в которой лежала вторая варежка, и слышала, как он тихо треплет заснеженные ветки. Где-то на крыше что-то звякнуло – будто кусочек льда сорвался и ударился о металл. Звук был нервным, коротким, почти предупреждающим.

Необычно.

Слишком необычно.

И в этот момент – позади, в глубине переулка – снова промелькнуло движение.

Не человек. Не тень. Скорее намёк на присутствие.

Как будто кто-то очень аккуратно отступил за угол, понимая, что она смотрит.

Её дыхание стало резче, но паники не было – только напряжение, как будто она стояла на грани чего-то, что вот-вот проявится.

Телефон зазвонил.

– Я через минуту! – сказал Ласточкин, не дожидаясь приветствия. – Не двигайтесь. Не разговаривайте ни с кем. Особенно с мужчинами в плащах. Если увидите варежки – не трогайте. Стойте там, где стоите.

– Чудесно, – сказала она. – Но я уже потрогала варежку. И коробку. И старьёвщика.

– СТАРЬЁВЩИКА?!

– Ну… рукой, капитан. Я не бросилась на него в порыве страсти.

Он выдохнул так громко, что она услышала даже в трубке.

– Вы сводите меня с ума.

– Я стараюсь.

– Алессана…

– Да?

– Пожалуйста, ничего больше не трогайте. Даже если это будет котёнок на снегу, который просит помощи.

– Жестоко.

– Зато выживаемо.

Она улыбнулась – совсем чуть-чуть.

Ласточкин появился, когда метель чуть стихла, но не угомонилась окончательно – просто решила взять паузу, чтобы наблюдать.

Он подошёл быстрым шагом, лицо сосредоточенное, пальто забрызгано снегом.

– Жива?

– Да.

– Надеюсь, это не сарказм?

– Впервые – нет.

Он посмотрел в сторону переулка.

– Он ещё здесь?

– Не знаю. Но ощущение… как будто да.

– Прекрасно, – пробормотал капитан. – Я уже хотел жаловаться на недостаток адреналина сегодня.

Он взял коробку аккуратно, будто это была не варежка, а редкий, опасный артефакт.

– Лёд? – уточнил он.

– Холоднее льда. Старьёвщик сказал, что она шипит.

– Шипит?

– В переносном смысле. Надеюсь.

Он кивнул, открыл коробку на секунду – и осёкся.

– Чёрт… она действительно холодная. Как будто не впитывает тепло.

– И не впитывает воду, – сказала она. – Он попробовал.

– Отлично. Мы имеем варежку, которая не хочет жить по законам физики.

– И мужчину, который оставляет её двойников в разных местах города, – добавила она.

Он задумался.

– Значит… он передвигается. Следит. И оставляет… что? Метки?

– Или послания.

Он поднял голову.

– Послания?

– Вы слышали новости? – спросила она.

– Какие? – В центре города… на стекле мэрии что-то появилось.

– Что «что-то»?

– Символ.

Ласточкин замер.

– Не говорите, что…

– Да. Такой же символ, который был на игрушках. И такой же, какой был в дневниках. Перекрещённые ветви и капля инея.

– Ледяной Сад… – пробормотал он.

– И это не всё.

Она достала телефон, открыла соцсети города. На экране – фото. Здание библиотеки. Здание суда. Станция старого трамвая. Все – с одинаковыми ледяными знаками на стекле.

И в комментариях – сотни сообщений:

«Кто-то рисует символы по ночам!» «Мой сосед говорит, что слышал хруст льда, как будто кто-то ходит возле окон…» «Я видела тень! Она была высокая!» «Полиция, объясните!»

Ласточкин провёл рукой по лицу.

– Нет… нет, нет, нет… только не это.

– Капитан?

– Я думал, мы имеем дело с одним человеком. С одним следом. Но если он начал оставлять символы – значит… Он предупреждает город.

– Или пугает? – предложила она.

– Или… – он посмотрел на неё внимательно, – …он показывает, кого считает виновными.

Её дыхание немного сбилось.

– Кого… Ледяной Сад мог считать виновным?

– Тех, кто говорит о прошлом, – ответил Ласточкин. – Тех, кто пытается раскрыть правду. Или тех, кто знает слишком много.

Они оба замолчали.

– В таком случае… – произнесла она, – …мы в списке.

– На вершине списка, – мрачно подтвердил он.

Они двинулись в сторону мэрии – взглянуть на символ лично. Ветер снова стал играть снежинками, кружить их вокруг фонарей. Но теперь игра была не милая – а нервная, резкая, как будто ветер пытался что-то сказать, но не мог сформулировать.

Алессана ощутила, что Ласточкин слегка придерживает её за локоть.

– Вы боитесь? – спросила она.

– Я? – он фыркнул. – Конечно. Но я капитан полиции, я должен делать вид, что не боюсь.

– Получается… посредственно.

– Спасибо. Ваша поддержка бесценна.

– Я всегда стараюсь.

– Это и пугает.

Она тихо рассмеялась.

Здание мэрии встретило их как-то слишком тихо. Хотя вокруг ходили люди, что-то обсуждали, показывали на окна, но была странная пустота, будто звук растворялся.

Они подошли к двери. На стекле – знак.

Перекрещённые ветви. Капля инея сверху.

Но не нарисованный пальцем, как в доме антиквара. И не мелком. И не маркером.

Это был лед.

Тонкий, кристаллический. Как будто кто-то провёл по стеклу капюшоном, и иней остался. Настолько плотный, что не растапливался, хотя стекло было тёплым изнутри.

Ласточкин протянул руку.

– Не трогайте, – сказала Алессана.

– Я полицейский. Мне можно.

– Физика против вас, капитан.

Но он всё же коснулся символа – кончиком пальца. И тут же отдёрнул руку.

– Чёрт…! Холодный.

– Ничего удивительного, – сказала она. – Это же лёд.

– Нет. Холоднее льда. Такой же холод, как у варежки.

Он переместил пальцы к стеклу рядом.

Тёплое.

– Значит… – медленно произнёс он, – …символы оставляет тот же человек. Источник холода один и тот же.

– Или один и тот же тип холода, – уточнила она.

– Математически вы правы, но я предпочёл бы не думать о том, что "типы холода" – объект для классификации.

– О, капитан, – она улыбнулась, – всё можно классифицировать.

– Даже людей с варежками? – Особенно людей с варежками.

Он вздохнул.

– Не нравится мне это.

– Что именно?

– То, что он… общается с нами. Через символы. Через вещи. Как будто ведёт игру.

– Как будто? – переспросила она.

– Хорошо, – капитан поднял руки, – он точно ведёт игру. А я терпеть не могу, когда оппонент выходит на поле, не представившись.

– Думаете, он наблюдает за нами?

– Думаю, да.

Они оба огляделись, но никого – ни тени, ни силуэта, ни движения.

Только снег.

Белый. Безмятежный. Но слишком тихий.

– Пойдёмте в библиотеку, – сказала она. – Там тоже есть знак. И… возможно, Эмили что-то знает.

– Отлично. Допрос свидетеля номер… – он задумался. – Номер "я уже сбился".

– Вы в отличной форме, капитан.

– Сарказм опять?

– Не совсем.

– Тогда я ещё больше боюсь.

На пути к библиотеке ветер стал особенно игривым. Снежинки падали не просто вниз – они кружились вокруг них, как будто кто-то подталкивал каждую из них невидимыми пальцами.

– Вам не кажется… – начала она.

– Что снег нас преследует? – предложил он.

– Я хотела сказать – наблюдает.

– Вот видите, – сказал он. – Вы хуже меня.

Она хмыкнула.

Библиотека стояла на тихой улице. Обычно она была уютной – тёплой, с мягким светом и запахом старой бумаги. Но сейчас казалась… настороженной.

На главном окне – тот же символ. Ещё крупнее. Инея больше. Кристаллы толще, как будто кто-то старательно «рисовал» ледяные линии.

Они подошли. И увидели движение внутри.

Эмили Лостбаум спешила к ним, в руках – стопка книг. Дверь распахнулась.

– Вы пришли! – сказала она дрожащим голосом. – Я знала, что вы придёте… Эти символы… они возвращаются.

– Возвращаются? – спросила Алессана.

Эмили кивнула:

– Я видела их в прошлом. Они появлялись… когда Общество Ледяного Сада хотело предупредить о тайне, которую кто-то раскопал слишком глубоко.

Ласточкин напрягся:

– О какой тайне?

Она протянула им книгу.

На обложке – тот самый символ.

– О тех, кто пытается нарушить баланс, – сказала Эмили тихо. – Тех, кто готов раскрыть забытое.

Алессана холодно улыбнулась:

– Полагаю, это снова мы.

Эмили посмотрела на них расширенными глазами.

– Да. И… Он уже знает.

– Кто? – спросил Ласточкин.

Эмили побледнела.

– Наследник Ледяного Сада. Он оставил знак прямо на окне моего кабинета.

– Он что-то хочет сказать? – спросила Алессана.

Эмили сглотнула.

– Думаю… да.

– Что?

Она посмотрела на них:

– Он предупреждает: «Не открывайте то, что было заморожено».

Снаружи ветер хищно свистнул – и в его свисте было что-то, похожее на насмешку.

Как будто снежинки действительно играли.

Только игра была – в одни ворота.