Александр Авис
Кантилевер

Глава 1

Папка от неизвестного

На голубой скамейке, что была единственной достопримечательностью крохотной площадки, выступающей над обрывом, в синем пальто сидела молодая женщина лет тридцати. Сиреневый вязаный снуд соскользнул с головы по золотистой косе на шею. В левой руке она держала пластиковый стакан с остывающим эспрессо, в правой телефон. С бульвара открывалась чудесная панорама широкого речного пейзажа с густым лесным массивом на высоком противоположном берегу. Осень первых чисел октября окрасила деревья богатым нарядом, и воздух был свеж и чист после лёгкого утреннего заморозка. Глядя вперёд, Александра наговаривала в диктофон возникшие в её голове строки.

«Приходящая каждый вечер от захода солнца тьма, как раковая опухоль расползалась по всей противоположной стене. И с вечера до утра горел ночник, чтобы тень не появлялась. Но это не избавило стену от чёрной плесени, начавшейся подниматься от плинтуса вверх. Попытка убрать её не принесла результата – грибок появился снова. Словно какая-то неведомая злая сила неутомимо пыталась захватить новую территорию. Астрэя не могла понять причину подобной напасти, но чувствовала, что это как-то связано с ней лично.

Четыре месяца назад университет предоставил ей жильё здесь. Это был небольшой трёхэтажный особняк в викторианском стиле, расположенный в двух милях от Гринхола, добираться до которого нужно было своим ходом. Когда-то особняк принадлежал обнищавшему отпрыску знатной фамилии. Нынче же им владел муниципалитет города, выкупив его на аукционе и передав в аренду местному университету.

Впервые чёрную аномалию она увидела спустя три месяца после заселения. Поначалу ничто не беспокоило впечатлительный ум девушки, и она не придавала значения тому, какой эффект создавало расположение особняка относительно сторон света. Когда солнце садилось, от плинтуса стены каждый вечер поднималась кромка тени. Однажды Астрэя заметила, что тень внизу стены перестала исчезать и днём. Подойдя ближе к стене, она увидела, что это не тень, а разрастающаяся чёрная плесень. Она затирала её специальными средствами, удаляла поражённые участки скребком, закрашивала краской, но грибковая нарость появилась снова.

Университет, в котором она работала, наконец-то удовлетворил её просьбу, и Астрэя получила место под крышей особняка с номером три. Бесплатный велосипед прилагался в качестве подарка на время проживания в особняке. Всё в доме поначалу её устраивало: и возможность удалённой работы без ежедневного посещения университета, и отдельное жильё, и тихий район, – что ещё может быть приятнее в жизни не сложившихся высоких отношений с кем-то и с этим миром. Мечта об идеальности – удел романтиков и экзальтантов.

На первом этаже особняка располагались: общий зал, где жильцы могли принимать пищу совместно в установленное время, кухня, хозяйственное крыло и комната прислуги, принадлежавшая немолодой чете Берментов. Второй этаж отводился жильцам – четыре комнаты для четырёх постояльцев. На верхнем этаже была теплица, библиотека, кинозал и обсерватория. Фасад особняка смотрел на юг. Две крайние комнаты, западная и восточная, были больше двух средних, соответственно, занимая левое и правое крыло дома. В целом, они походили, скорее, на полноценные квартиры с тремя комнатами, в отличии от двух средних. В последних было по две комнаты. Третью, если считать от западного крыла, как раз и занимала Астрэя.

В первые три месяца её устраивало всё. Она редко выходила на совместные трапезы в общем зале на первом этаже, пару раз бывала в библиотеке и кинозале, сдабривая это поездками в город на велосипеде. Но когда тень превратилась в чёрную плесень, её перестала радовать уединённость данного ей пространства. Через месяц после первой покраски чернота появилась снова. Вот тогда-то и появилось первое беспокойство. Сначала она думала, что это могла быть какая-то застарелая болезнь в этой части дома. Снизу под её комнатой находился общий зал для трапезы. Нигде на потолке в районе комнаты она не увидела такой же черноты. Оставалась мысль про восточную комнату номер четыре, которую занимал профессор Нулус. Астрэя подумала, что у профессора в том месте, соприкасающемся с её комнатой, образовалась какая-то инфекция. И она решила для себя выяснить эту проблему. Приставать к нему в столовой она посчитала неуместным, равно как и стучаться в его дверь. Но из редких для неё разговоров за общим столом, она поняла, что профессор любит бывать в, так называемой, обсерватории, которая, собственно, и находилась над его трёхкомнатными апартаментами. От обсерватории имелось только название. Это была довольно-таки просторная комната с большими окнами, средних размеров любительским телескопом, огромным глобусом, картами Земли, Луны, звёздного неба, и множеством всякой мелочи по химии, физике, географии и астрономии, шкафами для книг, кожаным чёрным диваном, большим мягким креслом и антикварным письменным столом с зелёным сукном. Двери всех четырёх комнат третьего этажа никогда не закрывались, и доступ в них не ограничивался в любое время суток.

Профессору Нулусу на вид было чуть больше семидесяти и, надо полагать, в таком возрасте он предпочитал вести менее активный образ жизни, как рассуждала про себя Астрэя. Как-то после обеда она решила наугад заглянуть в обсерваторию и оказалась права – старичок сидел в кресле и курил длинную трубку. Белоснежный остаток волос обрамлял блестящую от света из окна большую лысину.

– Не помешаю? – спросила Астрэя, закрывая за собой дверь. Профессор не ответил. Может, был в своих мыслях, а может, и глуховат, подумала она, подходя к глобусу, который стоял в поле зрения старика. Она изучающе принялась крутить шар, что в итоге возымело своё действие.

– Географией интересуетесь или хотите мне что сказать? – заметил профессор, выпуская дым изо рта и носа одновременно.

– Хотела задать вам вопрос.

– Хм, интересно. Кстати, как вам нынче погода кажется, тёплой или не очень? – сказал Нулус, указывая трубкой на окно».

Александра прервала надиктовку, заметив знакомое лицо. К её скамейке приблизился мужчина лет сорока в серой кепке, коричневой куртке, и с кожаной чёрной папкой на молнии.

– Наше нижайшее почтение, Александра Сергеевна. Как вам нынче погода? Не скучно ли одной здесь природой любоваться? – сказал он вкрадчиво и как бы немного заискивающе.

Это был один из соредакторов главного городского литературного издания – Давид Маркович Писарчук – член многочисленных комиссий и союзов, а по совместительству внештатный корреспондент одного из местных таблоидов. Страсть, которую он питал к Александре, делала с ним ужасные для него вещи, лишая воли и уважения к себе. Он ненавидел себя за это, но больше ненавидел её, вот только поделать со своими чувствами к ней ничего не мог, они были выше ненависти и даже подавляли убивающее его душу состояние. Он и сам не понимал, почему превращался в тряпку рядом с этой женщиной.

Александра выключила диктофон и положила аппарат в карман пальто.

– Забавно как у вас двоих получилось одно и то же.

– Мы разве не одни? – удивлённо поинтересовался Писарчук, оглядываясь по сторонам.

– Теперь да. Вам, Давид Маркович, посчастливилось случайно, или нет, но избавиться на время от достойного конкурента.

– Извините, как-то слегка затрудняюсь понять вас правильно, кого именно вы имеете в виду.

– Не утруждайтесь. Я просто начала новую вещь, и сидела тут в ожидании вашего прибытия, разговаривая со своим смартфоном, – она поставила стакан на дерево скамьи. – У вас, наверняка, была серьёзная причина для сегодняшней встречи?

– Да, знаете ли. Думаю, вам это тоже будет интересно. Я просто не знал, как иначе это можно было ещё сделать.

– Вы сказали вчера по телефону, что хотите мне что-то передать.

– Так-то да, но у вас всегда плотный график, вы всегда заняты, поэтому я и не мог позволить себе как-то утруждать вас.

– Я понимаю вашу нерешительность, поэтому и предложила встречу здесь. Что вы хотели?

– Простите, а как же кофе? Я помешал вам?

– Не беспокойтесь, Давид Маркович, вашей вины здесь нет. Меня профессор отвлёк, вот кофе и остыл. Придётся выкинуть.

– Эх, какая жалость. Вы позволите?

Александра сделала лёгкое движение бровями. Писарчук аккуратно кончиками пальцев взял стакан и так же аккуратно поставил его на дно урны.

– Хотите, я схожу за горячим?

– Спасибо, не стоит.

– Может быть, чего другого изволите?

– Давид Маркович, если вы сейчас же не сядете рядом, я, право же, уйду.

– Да, конечно, простите.

Писарчук колебался какое-то время, поглядывая по сторонам, и, наконец, сел на противоположный край скамейки, соблюдая пионерское расстояние больше от робости перед Александрой. Она заметила это и отвела взгляд в сторону реки, вынув из кармана фиолетовые тонкие бархатные перчатки, но надевать их не торопилась. Соредактор обратил на это внимание и слегка кашлянул в сторону.

– Если не секрет, над чем работаете сейчас?

– Сложная вещь намечается, да и название тоже не из лёгких.

– Настолько сложное, что и произнести трудно? – Писарчук несколько оживился, словно ему губы мёдом намазали, и даже едва не хихикнул в порыве ожидания чего-то большего от такого её откровения с ним.

– Ох, Давид Маркович, о некоторых вещах лучше совсем не знать, чтобы, по крайней мере, спать спокойно, – тяжело вздохнула Александра, думая о своём. – Произнести не сложно, главное – правильно выговорить, потому что от этого может зависеть, куда тебя занесёт.

– Ну, мы же, в конце концов, любезная Александра Сергеевна, не в Косой переулок собираемся.

– Это уж кому как повезёт. Даже если вам удастся правильно выговорить это слово, смысл его может до вас так и не дойти. Ну хорошо, не буду вас мучить. Вам что-нибудь говорит слово «Кантилевер»?

– Пока нет. И что это?

– Вот и я о том же. Так что у вас за дело ко мне?

– Если бы я только мог позволить себе обращаться к вам, бесценная Александра Сергеевна, не только по делу, одной проблемой в моей жизни стало бы меньше.

– Не начинайте, пожалуйста, Давид Маркович, свои пошлые прелюдии, – вздохнула Александра, закатив глаза. – В моём лице вы всё равно не найдёте взаимности. Ваш досточтимый Парнас и без меня достаточно изобилует музами и богинями. Так что я не вижу для вас проблемы найти более достойный предмет для воздыхания. И мы с вами уже говорили на эту тему, что у нас с вами разные весовые категория в творческом плане. Поэтому лучше излагайте вашу тему.

– Что ж, убедили и раздавили. Вполне доходчиво и кратко. И это к лучшему. Да, вы правы, небожителей у нас, как грязи, ажно глаза разбегаются от эдакой-то тесноты, что и дышать трудно, знаете ли. Так порой не хватает свежего воздуха, что поневоле тянет в новые широты. Тем не менее, люди пытаются создавать видимость хоть какой-то маломальской активности и даже деятельности. Помнится, прошлый раз вы озадачили меня одной темой, и я решил поставить её на повестке очередного заседания. Случилось сие достопамятное мероприятием третьего дня. Засим отчасти и была нужда встретиться с вами, потому как тема любезно вами же и озвучена. А так как зазвать вас к нам я уже, честно говоря, отчаялся, поэтому хоть так.

– Не обижайтесь на меня, Давид Маркович, я же не со зла вас на коньки поставила. Я с трудом переношу театры и прочие массовые скопления людей, а тут ещё и талантами поле не пахано. Мне то что у вас делать – соревноваться прыжками в длину? Мне вполне хватило одной беседы, где ваш уважаемый поллитрук Шебудько достаточно членораздельно и популярно объяснил мне, какая литература у вас приветствуется и что именно ради благонадёжности публикуется в вашем известном журнале.

– Позволю себе заметить, что вам всё же была предложена возможность публикации.

– С этим не поспоришь, но увы, не нашлось ничего, достойного вашего журнала. Да и с гонорарами у вас как-то проблемно. Что толку метать бисер, коли и на понюшку табаку не заработать.

– А для этого нужно, как минимум, быть членом Союза писателей.

– Я в курсе вашей системы, что для этого нужно иметь изданные книги и парочку солидных рецензентов.

– Мне не трудно поспособствовать для вас найти этих членов. Но, видимо, вопрос не в этом?

– Вопрос действительно не в ваших членствах, публикациях и гонорарах. Он даже не в том, что у местных писателей нет личной полки в книжном магазине города. Проблема только в том, что вы пишите и зачем вы это делаете?

– Как раз об этом я и сказал на общем заседании. Я говорил им, что уважающий себя Союз писателей города просто обязан иметь полки для своих писателей в своём городе, но мне сказали, что у нас нынче «капитализьм», и что нынче писать нужно только съедобные, в кавычках, книги, а всё остальное можно опубликовать в нашем журнале без гонорара, потому что это всё равно никто есть не будет, потому что, либо вы пишите съедобное, и вам за это платят, либо вы пишите то, что в книжном магазине никто не купит. Время, знаете ли, такое, дорогая моя, Александра Сергеевна.

– Время делается людьми, а не часами. Если вы думаете, что оправдываете своё существование ненужными никому подборками в своём журнале, то грош цена вашему творчеству. Что вообще вы хотите сказать миру своим творчеством? Пытаетесь обессмертить себя мусором своих строчек в никому не нужных публикациях? Может, честнее было бы заняться пошивом нужной для фронта продукции? Можете вы объяснить мне смысл и целевую нужность существования вашей организации?

– Помилуйте, Александра Сергеевна, мы пытаемся хотя бы поддерживать своими подтяжками само понятие литературы в нашем городе, о большем и не мечтают уже наши скромные труженики в такое-то непростое время. Сами понимаете, как трудно сейчас людям этой благородной профессии вообще выживать.

– Ваш Союз писателей имеет смысл своего существования только в идеологически направленном пространстве. Всё остальное графомания и пустое сотрясание воздуха. Я дала вам тему с полками, чтобы вы подумали о том, что такое настоящая литература и для чего она предназначена. Есть ли в вашей организации люди, для которых это имеет значение и смысл? Видимо, пока нет, иначе полки давно бы уже появились. Впрочем, не об этом речь. Вы, верно, пригласили меня сегодня не для того, чтобы похвастаться своим радением о полках. Мне понятны ваши чувства, Давид Маркович, и как они появились в вашей меркантильной натуре. Лишний раз увидеть меня для вас такое счастье, и вы сочиняете любой повод для этого. Что же на этот раз послужило им? Уж явно не полки.

– Вы, как всегда, проницательны. Моя меркантильная душонка настолько ничтожна, что не может позволить себе и мечтать о взаимности. Ей достаточно и такой малости, как только иногда видеть ваше гордое величие. И да, вы правы, повод для встречи не книжные магазины. Он в этой папке. Хотите узнать, что в ней?

– Интриган из вас никудышный, как, впрочем, и писатель. Вы сами хоть довольны тем, что делаете? Вот ответьте честно здесь и сейчас, и покончим с этим раз и навсегда. Вы действительно удовлетворены своей работой?

Писарчук задумался, опустив голову, чему-то улыбнулся, достал сигарету, предложил сначала Александре, потом закурил сам, видя, что она никак не отреагировала, сделал пару затяжек, и бросил окурок на асфальт, растерев его каблуком туфли с острым носком.

– В детстве я завидовал ребятам в нашем дворе, у кого были велосипеды, потому что мои родители не могли позволить себе такой роскоши. В период перехода «совка» на «рашку» кому-то повезло ухватить своего коня под уздцы, а кто-то перебивался с хлеба на воду. Моим предкам не повезло, поэтому крутого велосипеда у меня не было, как не было и никакого другого. В школе я завидовал отличникам и не понимал, почему у них всё так легко получается. Моя же учёба шла через пень-колоду. У меня нет и не было никаких талантов, мне всё давалось с каким-то напряжением и сопротивлением, словно я прорубался сквозь непроходимую чащу. Любому достижению я радовался, словно совершил великий подвиг. Даже в университет я поступил лишь со второй попытки, и то на заочный. Я был безумно счастлив, когда мне разрешили приходить в литературный кружок, общаться с творческими личностями. Потом с общей волной приняли в Союз писателей, хотя ничего такого я не писал, просто был всегда полезен в организационной работе, умел договариваться и соединять нужных для дела людей. Мне помогли для галочки состряпать сборник статей про наш город, чего, в принципе, и хватило на членские корочки. Не настолько меня занимала писательская деятельность, чтобы посвятить ей свою жизнь. Этих умельцев и без меня хватало и хватает. Я не претендую на своё место на полке, но я доволен хотя бы уже тем, что могу быть кому-то полезным в этом мире. Но быть вполне удовлетворённым своим писательством я не могу, если уж говорить начистоту, потому что мне не дан этот талант. Поэтому я и завидую вам, Александра Сергеевна, что у вас он есть, а у меня нет. Поэтому меня и тянет к вам. Сальери всегда будет завидовать Моцарту.

– Надеюсь, обойдёмся без жертв? – она выслушала его с серьёзным видом. – Спасибо за откровенность. Но жалости от меня не ждите. Жалость унижает, а человек должен научиться уважать прежде всего себя, чтобы уметь уважать и других. Если вы не уважаете себя, то меня и подавно не сможете. И довольно об этом. Если принесли папку специально для меня, то показывайте.

– Позвольте последний вопрос на сегодня?

– Рискните, – сказала Александра, оценивая взглядом чёрную папку.

– Вы сказали про настоящую литературу. Большинство людей воспитано на классике. У кого кругозор шире, у кого не очень. И это принято считать мировой литературой. Бытует мнение, что литература одухотворяет жизнь простого обывателя. Обычный человек воспринимает книгу, как развлечение, как что-то красивое, где-то бывает воспитывается и нравственностью, получает некий внутренний жизненный опыт, информационный, опять же, и словарный запас его обогащается. Это ли не настоящая литература? Что ещё в нашей литературе может быть более настоящим?

– Да, в детстве такая литература открывает изначально горизонты познания жизни, но сейчас время другой литературы, которая показывает реальность, находящуюся за пределами человеческого мира, действует как соединительный канал между разными мирами, расширяя сознание человека и выводя его из плинтуса. И под выражением настоящая литература я подразумевала новую литературу.

– Вы имеете в виду фантастику?

– Я имею в виду метафизику.

– Это что-то из серии доктрин Блаватской?

– Я не про эзотерику и прочие тайные учения, а про художественную литературу. Это значит, показывать литературными образами и приёмами иную реальность, выходящую за пределы шаблонной системы этого мира. Это значит показывать кантилевер. Видели в фигурном катании, как спортсмен скользит по льду, подобно яхте в глубоком наклоне, на согнутых коленях, прогибая спину назад, параллельно льду?

– Нет, знаете ли, как-то не доводилось.

– Отсталый вы человек, Давид Маркович. Давайте уже свой артефакт.

Писарчук, несколько нервно двигая молнией, достал из чёрной кожаной папки белую картонную:

– На днях наша секретарша Верочка передала мне это и сказала, что приходил некто неизвестный гражданин с просьбой посмотреть рукопись на предмет публикации в нашем журнале. Координат своих не оставил, потому что Верочка забыла спросить его об этом, да и он особо не напрягся этим. Не понимаю, зачем вообще её держат у нас. У неё мозгов меньше, чем у курицы. Может, просто главному нужно её эстетическое присутствие? На большее там рассчитывать негде. Обычно рукописи у нас рассматриваются в течении недели, если что-то срочное и важное, а так на всё остальное месяц. В данном случае автор себя никак не обозначил, поэтому и время на рассмотрение не может быть фиксировано конкретным сроком. Лежит себе и лежит, еды не просит. А так как первичный осмотр поступающих рукописей является моей обязанностью по занимаемой должности, чтобы потом направить соответствующему специалисту по его литературной части, то и забрал папку себе. Я даже и не заглядывал в неё, потому что сразу же подумал о вас, что, может, вам будет интересно. Я никоим образом не настаиваю, не хотите – не берите, потом сам займусь. Но, зная, что вы очень серьёзно относитесь к литературе, может, вы и сможете оценить рукопись лучше, чем я. Мне очень ценно ваше мнение, и совсем неважно, что вы меня не уважаете.

– Ошибаетесь, Давид Маркович, я уважаю вас в пределах вашей компетентности.

– Не знаю, что это сейчас было – завуалированный комплимент или очередная ирония с вашей стороны, тем не менее, не изволите ли взглянуть на рукопись?

Александра взяла белую папку и положила на колени, затем отодвинула рукав пальто, взглянув на часы.

– И что, даже не посмотрите? – удивлённо заявил Писарчук.

– Посмотрю потом, с вашего позволения, раз уж вам не интересно содержимое. Люблю читать в тишине, чтобы никто не мешал. Своё мнение, которое вас интересует, я сообщу вам после прочтения. Спасибо, что цените его. Если у вас всё, то я, пожалуй, пойду. Или папка была просто предлогом для встречи?

– А как бы ещё я смог увидеть вас, как только не своими нелепыми предлогами. Кстати, вот ещё один. У меня есть билеты на концерт в филармонию.

– Давид Маркович, папки достаточно. И спасибо за приглашение. Я вижу, что вы очень настойчивы в своём непонимании. Белый свет на мне клином не сошёлся для вас, поймите хоть это. И избавьте меня, пожалуйста, от вашего внимания. Оно меня утомляет. Если хотите остаться со мной в добрых отношениях, оставьте всё на уровне этой белой папки.

– Да, вы правы, это лучший вариант.

– Тогда прощайте.

– Пожалуй. Что ж, жду оценки. И, кстати, красивые у вас часы.

– Спасибо, вы очень внимательны.

– Если не секрет, зачем вам часы, если есть телефон? Сейчас модно носить этот аксессуар?

– Ну, хорошо, я вам отвечу, чтобы у вас совсем уже не осталось никаких сомнений. Однажды за мной стал ухаживать один приличный, скажем так, человек. Он вёл себя достойно, корректно, как это бывает в кино. Я поняла, что нравлюсь ему, как фарфоровая кукла с мозгами. Большего он во мне увидеть не мог в силу своего менталитета. Я и сама понимаю, что люди смотрят на меня именно так. И вы в том числе. Представляете, каково мне жить с таким вниманием? Однажды он спросил меня, чего бы я хотела. У меня в тот момент перестал работать телефон, потому что я не поставила его на зарядку перед сном. Вот я с дуру и сказала ему, что часы на руке надёжнее телефонов. Он тут же повёз меня в ближайший салон часов, и там сказал, чтобы я выбирала любые. Я выбрала, и вот, теперь они на моей руке.

– У вас часы от достойного человека. Почему же вы не с ним?

– Вы правильно заметили, что мы не вместе. А вы бы, Давид Маркович, захотели бы жить с человеком, который вас не понимает?

– Мне было бы достаточно, чтобы я его любил и мог быть рядом.

– И вам не важно, что он вас не любит?

– Ни капли.

– Вы просто не умеете уважать себя. Нельзя быть рядом с тем, кто не умеет уважать вас. В отношениях уважение прежде всего. Однажды он хотел подарить мне колье с бриллиантами. Он мог себе это позволить. Но проблема в том, что он, прежде всего, позволил себе подумать, что мне должно понравиться его внимание в таком виде. Принято считать, что женщинам приятно внимание в виде подарков, от которых они тут же млеют и тают. И в большинстве случаев этот шаблон срабатывает. Но где же он увидел здесь меня? Ответ – нигде. Он видел лишь себя. И как, по-вашему, я должна была отнестись к его подарку?

– Вы его отвергли из-за колье?

– Давид Маркович, я вижу смысл своей жизни не в том, чтобы носить бриллиантовое колье и быть ручной куклой в глазах тех, кто думает, что душу человека можно купить красивыми побрякушками.

– Прошу прощения, вы не приняли его подарок?

– Я не смогла принять его непонимание меня.

– Наверное, это делает честь вашей принципиальной и возвышенной натуре, но можно было поступить умнее – бриллианты принять, а самого наказать за эдакое-то неуважение к вашей личности, да и прогнать, как в известном случае у классика.

– Вот поэтому, Давид Маркович, вы мне и не интересны, как и тот приличный гражданин, потому что вы думаете шаблонами и живёте шаблонной жизнью. Но, к счастью, не всё в этом мире измеряется одними бриллиантами. Есть ещё папки неизвестных авторов, которые забыли, или не захотели, отметить в реестре. Спасибо вам за неё, я обязательно посмотрю. А чтобы билеты не пропали, пригласите Верочку, она будет рада. Что-то ещё?

– Нет, – с трудом вымолвил подавленный соредактор.

– Что ж, прощайте. И, кстати, прошу вас, никогда больше не произносите при мне слова «рашка» и «совок». Не стоит обесценивать себя унижением того, что ничем не сможет вам ответить, и что вы не поняли. Для меня Россия и Советский Союз не пустой звук. Это – моя малая родина, которую люблю, и унижать её бессмысленно. Это место Земли подарило вам жизнь, как ваша мать. Вы же не станете высокомерно и уничижительно говорить о ней, зачем она вас родила и вскормила. Прощайте, Давид Маркович, и ещё раз спасибо за папку неизвестного автора.

Александра встала и направилась по бульвару прочь от обрыва. Несчастный Писарчук долго смотрел ей вслед с робкой надеждой, что она обернётся. Но этого не произошло, и он достал из пачки очередную сигарету.

Спустя время она зашла в кофейню, заказала порцию с молоком и села за свободный столик. В её руках была белая папка, и с ней нужно было что-то делать. Понятно, что единственной мыслью соредактора было с помощью этой папки возыметь ещё один шанс приблизиться к объекту своего интереса. Судя по всему, как рассуждала про себя Александра, сия папка – вещь пропащая, и никто её не хватится. Получается, что теперь только она является единственным свидетелем её существования, помимо соредактора. Бедный Давид Маркович, как только в его голову пришла мысль, что ему откроется сердце Александры Сергеевны только потому, что он передаст ей рукопись неизвестного автора? Если сам он не видел сию рукопись, то надеяться он мог только на понимание предмета своего обожания, что она оценит его беззаветное отношение к ней и полное доверие. Но взять незарегистрированную рукопись неизвестного автора и передать её на прочтение не члену Союза писателей – это ли не кощунство? Получается, что он взял на себя этот грех только из одних высоких чувств? Это, с одной стороны, достойно уважения, но по отношению к автору рукописи Давид Маркович прямым текстом просто наплевал на самого автора. Проблема в том, что никто не знал, как может отреагировать автор на такое к нему отношение, потому что никто и не знал ничего о самом авторе: кто он, откуда, чем занимается, почему вообще принёс свою рукопись. Да и сам Писарчук не особо задумывался об авторе, ведь его интересовало совсем другое. Только что теперь стоят билеты на концерт и бриллианты в сравнении с папкой неизвестного писателя. И хорошо, что она взяла папку, подумала Александра, даже если там и читать будет нечего. Она, конечно, не отказалась бы сходить на хорошую музыку, но не в компании человека, который её не понимает.

Ей принесли кофе, и настало время приниматься за рукопись. Когда она стала развязывать тесёмки, то почувствовала волнение в груди, и ей пришла мысль в голову, что в данный момент происходит нечто важное, которое изменит будущее, её будущее или будущее в целом, не суть. Ещё ей показалось странным совпадение: неизвестность автора, его отношение к себе и своей рукописи, а также отношение к нему и его рукописи со стороны редакции. Но больше всего её озаботило поведение автора. Почему он так пренебрежительно отнёсся к своему творению, словно его не волновало, что будет с ним дальше? Прочитают его произведение или нет, как его будут искать, если захотят с ним связаться? У неё стало складываться ощущение, будто происходит что-то парадоксальное и судьбоносное, что не зависело сейчас ни от кого.

Она открыла папку. На титульном листе Александра увидела крупными печатными буквами название: «КАНТИЛЕВЕР». Слово выстрелило ей в голову. Это было названием того, о чём она диктовала в свой телефон. Такие совпадения не случайны. Александра стала читать в каком-то нервном возбуждении текст, составленный, судя по шрифту, на печатной машинке:

«Приходящая каждый вечер от захода солнца тьма, как раковая опухоль расползалась чёрной плесенью по всей противоположной стене. И с вечера до утра горел ночник, чтобы тень не появлялась».

Александра поняла, что только сейчас прочла то, что сама же надиктовала полчаса назад. Затем дочитала до вопроса профессора о погоде и поняла, что папка очутилась у неё не случайно.

– Мило, – сказала она, оторвав глаза от бумаги. – Это вам, Александра Сергеевна, уже больше не литература.

Едва она успела допить кофе, как к её столику подошёл мужчина, на вид больше сорока, но меньше пятидесяти лет, в строгом чёрном пальто, чёрных перчатках и в чёрном фетровом котелке. Мужчина был гладко выбрит, и походил, скорее, на английского джентльмена, всем своим видом создавая атмосферу чопорности и галантности.

– Ава Астрэя? – спросил он тёплым баритоном.

Александра посмотрела на мужчину.

– Это вы мне?

– Да. Я к вам с поручением.

– Вы меня с кем-то путаете.

– В этом заведении только одна женщина с золотистой косой читает набранный на печатной машинке текст, находящийся в белой картонной папке. Значит, ошибки нет.

– Это вы могли и сейчас увидеть.

– Of course. Но тот, кто дал мне поручение, обрисовал вас именно в этом свете.

– Почему я должна вам верить?

– Потому что на титульном листе напечатано слово кантилевер, хотя сам титульный лист перевёрнут, а вы сейчас читаете текст с другого листа.

– Допустим. Не желаете присесть?

– Thanks, – мужчина сел и снял котелок. – Я не буду вас задерживать. Вот это просили передать вам.

Он отстегнул верхнюю пуговицу пальто и вынул из внутреннего кармана нечто белое, похожее на конверт.

– Оригинально. Наверное, нет смысла спрашивать – кто вы?

– Of course.

– И кто передал, тоже?

– Yes.

– Ответы в конверте, поэтому вас спрашивать не о чем?

Мужчина кивнул.

– Скажите же хоть – почему Астрэя?

– В этом нет необходимости, сами всё поймёте, раз уж рукопись у вас. Позвольте откланяться. Приятно было снова увидеть вас.

– Мы разве знакомы?

– Всего хорошего, – джентльмен встал, сделал кивок головой и водрузил котелок на свою голову.

– Сильно торопитесь?

– Свою задачу я выполнил.

– Вот и отлично. Будем считать, что ваша работа на сегодня окончена и вы свободны для отдыха. Это во-первых. Во-вторых, я вас не отпускала. И в-третьих, если всё так серьёзно, и ваша миссия подтверждает важность нашей встречи, то вас не убьют, пока вы со мной. Прошу вас, сядьте, если не хотите, чтобы я встала.

Мужчина в котелке завис в паузе нерешительности, после чего снова сел и снял свой головной убор.

– Вы умеете быть убедительны. И этот вариант тоже предполагался.

– Начнём сначала?

– Давайте попробуем.

– Вы можете отвечать на любые вопросы?

– Только на которые смогу ответить, – сказал незнакомец, глядя Александре в глаза.

– Кофе хотите?

– Не стоит. Спрашивайте, что хотели. Я не тороплюсь, но и задерживаться мне нельзя. Время пребывания в данном ПВК ограничено.

– Сколько у вас времени?

– Не более пяти минут вашего хроноса.

– Ладно. У меня много вопросов. Перечислять все долго. Просто скажите, что можете сказать.

– Да, вы и здесь такая же. Well. Когда происходит быстрая цепочка событий, от вас не зависящих, означает ли, что этим всё не закончится, и что дальнейшее обязательно вовлечёт вас в ещё больший масштаб реальности, о которой вы даже и не помышляли, потому что просто так это происходить не может по причине включения очередного файла программы, который как раз и начал работать для чего-то столь же грандиозного? Как вам такая концепция ответа на все вопросы?

– И что я должна делать?

– Можете читать дальше, а можете взять это послание. В любом случае вы сделаете правильный выбор, то есть именно тот, который и должны сделать.

– Как можно делать правильный выбор в цепочке событий, от меня не зависящих при включении какой-то программы? Программа – это уже и есть отсутствие всякого выбора.

– Ваш выбор обусловлен действием программы. Просто здесь вы не знаете об этом. У вас перед глазами может быть множество вариантов в качестве предмета для размышлений, но выберете вы именно тот, который и должны будете выбрать в любом случае.

– Я знаю вас?

– Да, мы встречались.

– В этой жизни вы мне не знакомы.

– Right.

– Я знаю вашего поручателя?

– Yes.

– Что-нибудь ещё?

– Учитесь понимать свою интуицию. Ум не всегда хороший помощник.

– Что такое ПВК?

– Это пространственно временной континуум. Точка во времени и пространстве, где вы сейчас находитесь.

– Ага, значит, вы из другого ПВК, и ваше время в этом ограничено. А можно узнать, из какой точки вы сами?

– Для вас это сейчас не принципиально.

– А что принципиально?

– Для вас сейчас важно понять для самой себя кто вы есть.

– Что случится, если вы задержитесь больше отведённого времени?

– С вами ничего, а для вас я просто исчезну. И это изменение могут заметить находящиеся в этом заведении, поэтому мне лучше уйти в другое более удобное для перемещения место.

Александра на секунду задумалась, переваривая услышанное.

– Ваш внешний вид красноречиво говорит о конце позапрошлого века. Вы из прошлого или какого-то альтернативного будущего?

– Мы из настоящего. Так называемое прошлое и будущее – это лишь фазы настоящего.

– Простите, мы – это кто?

– Мы – это все.

– То есть, попасть в прошлое или будущее нельзя?

– Любое сознание, умеющее работать с ПВК, может контактировать и с этими фазами, но в этом нет необходимости.

– Это как?

– Они строго фиксированы, их нельзя изменить или исправить, и на них ни что не влияет. Существует только настоящее, а прошлое и будущее – это просто зафиксированные файлы. Можно сравнить их со страницами, которые вы уже прочли или которые ещё не открыли. Простите, мне пора.

– Интересная теория. Подождите, можно последнее? Он здесь, в этой точке?

Джентльмен опустил глаза, слегка улыбнулся, и снова посмотрел на собеседницу.

– Он всегда с вами. Прошу прощения, моё время вышло. До встречи, ава Астрэя.

Когда Александра снова осталась одна за столом, в ней начал шевелиться червячок сожаления, что она не договорила с этим человеком о чём-то неизмеримо важном для неё. Но тут же она пыталась успокоить себя пониманием существования некой невидимой защиты от неизвестного поручателя, который, по словам курьера, якобы, всегда с ней, отчего у неё внутри пробудился тёплый мерцающий свет надежды, что они ещё встретятся и обязательно поговорят. А ещё осталась куча вопросов. Среди них выделялся один – включение какого-то файла какой-то программы, в результате чего начинается нечто грандиозное и не совсем понятное. Ко всему прочему надо же как-то умудриться и осмыслить произошедшее. Незнакомец сказал, что она может читать дальше, либо взять конверт. Осмысление случившегося может и подождать, тем более, что её никто никуда не гонит, а вот текст Александру заинтересовал не на шутку. Как такое могло произойти, что читаемый сейчас текст неизвестного автора слово в слово повторяет начало её собственной надиктовки на скамейке? Это не просто вопрос о том, как правильно сварить манную кашу без комочков. Это самый, что ни на есть вопросище, и, возможно, даже проблемище. Поэтому текст прежде всего, а котелок и конверт пойдут вторым вагоном.

Она посмотрела на слово в титульном листе, как будто хотела убедиться, что оно реально существует, а не плод галлюцинаций, и вспомнила, как оно появилось в её голове, как впервые зацепило её. Затем ещё раз прочла начало текста до того момента, где сама же и остановилась перед появлением курьера в котелке. Котелок её насмешил больше, чем английская манерность. Она почему-то не удивилась его фразе насчёт выбора между изучением конверта и продолжением чтения текста, как будто это было и так понятно, как дважды два. И сейчас перед ней лежала белая папка от неизвестного автора и белый конверт от неизвестного поручателя, а также куча всякой ахинеи про прошлое, будущее и настоящее. Собственно, а что это такое было несколько времени назад? Некто выложил перед ней конверт и сказал, что он для неё? Откуда он знает про текст? Что вообще происходит? Или настолько всё засекречено, что не знаешь, как к этому относиться, или всё это просто нелепый сон. И если это сон, и она не может никак проснуться, то не остаётся ничего другого, как течь по волне этого сна с уверенностью, что рано или поздно проснёшься, потому что сон всё равно когда-нибудь закончится. Поэтому, решила для себя Александра, не стоит мучиться котелком, его посланием и бредом про ПВК, а просто продолжить читать. Она сделала повторный заказ кофе, посмотрела на часы и уткнулась в текст.

Глава 2

«Блажен, нашедший свет в себе»

«Астрэя подошла к окну и посмотрела на фонтан перед домом, затем на небо.

– Сегодня пойдёт снег, – сказала она. – Вы любите снег, профессор?

– Эх, как скверно-то, а я надеялся ещё погулять по лесу. Что ж, придётся довольствоваться нашей аллеей вокруг усадьбы. Впрочем, если составите мне компанию, можем и по снежку пробежаться. Но как вы узнали, что сегодня пойдёт снег? Прогноз вчера ничего про снег не говорил.

– Вчера ветер гнал облака, а сегодня небо затянуто густыми серыми снежными тучами.

– Вы так хорошо разбираетесь в метеорологии? Вот уже три месяца вы с нами, а я толком ничего про вас не знаю, да и никто из здешних тоже. Хотите пари: если сегодня снега не будет – вы обещаете мне партию в шахматы.

– Уже четыре месяца, профессор. А на партию с вами я согласна и без пари.

– Так о чём вы хотели со мной поговорить? – спросил Нулус.

– Скажите, кто жил до меня в третьем номере?

Он взглянул на девушку поверх маленьких круглых очков, сморщив широкий лоб:

– Могу ли я поинтересоваться, что привело вас к этому вопросу?

– Чёрная плесень на стене, за которой ваша комната.

– Чёрная плесень?

– Да-да, тот самый Aspergillus niger, который появляется во влажных и грязных местах дома. Влаги в моей комнате нет. Под моей комнатой находится столовый зал. На потолке я грибка не заметила, да и дом содержится в санитарных условиях, благодаря чете Берментов. Я пока не стала их беспокоить, потому что мне показалось странным появление грибка.

– Вы пришли сюда, чтобы спросить у меня, нет ли в моей комнате этой гадости? – профессор выскреб из трубки пепел, набил в неё табак из бардового бархатного кисета, и снова закурил.

– Надо же понять причину её возникновения. Как только я заселилась сюда, в моё поле зрения попала стена в спальной комнате во время заката. Когда солнце садилось совсем, от пола вверх по стене каждый вечер поднималась тень. Сначала я не обращала на это внимание, но потом это стало меня раздражать. Я поставила туда торшер, и мне пришлось спать при свете, что не особо-то и удручало. Ложилась я обычно поздно, и свет ночника горел до самого утра, а иногда и до полудня. Спустя три месяца я заметила, что тень на стене не исчезала не только ночью. Она разрасталась всё больше и больше, и стала казаться немного странной, не естественной. При близком рассмотрении я поняла, что это далеко не тень, а самый настоящий аспергиллус нигер. Пришлось применить санитарные меры, потому что грибок вреден для здоровья. Я даже полностью сняла слой краски на стене и нанесла новую. Через месяц он появился опять. Я подумала, что если его нет на потолке в общем зале, то, может, он как-то вас беспокоит?

Профессор долго молчал, периодически выпуская дым. Наконец, он положил трубку в пепельницу и сказал:

– На нашей с вами стене в моей комнате нет чёрной плесени, и я настаиваю, чтобы вы убедились в этом лично, ава Астрэя.

– Мне достаточно вашего слова. И в таком случае мой изначальный вопрос снова на первом месте.

– Справедливое уточнение и весьма редкое достоинство. Что ж, я прекрасно помню прежнего жильца вашей комнаты. Итак, вы предполагаете, что грибок может быть как-то связан с предыдущим постояльцем?

– Судя по чистоте дома, есть другая причина появления плесени, нежели её естественное распространение. И причиной, думаю, может быть только человек, – заключила она.

– Как человек может быть причиной появления этой заразы, если он намеренно или по своему сумасшествию не создаёт бардак в своём жилище. Если в его комнатах чистота и порядок, а в доме нет причин для возникновения грибка, то его наличие – это, простите, какая-то аномалия. Не могу сказать ничего плохого о докторе Соларе, но чудаковатость в нём присутствовала.

– И что с ним стало?

– По заведённой в этом доме традиции обед начинается в два часа дня. Однажды он просто не вышел к обеду, и никто не знает, куда он пропал. Вы, кстати, тоже редкий гость за нашим столом.

– Я не люблю компаний. Они меня утомляют.

– Понимаю, сам в молодости больше наслаждался одиночеством. А сейчас, знаете ли, к людям потянуло. В этом доме все одиночки, все учёные, и все любят свои пробирки.

– Скажите, профессор, а чем занимался доктор Солар?

– О, старина Солар был тот ещё чистюля. Мы частенько баловались с ним в шахматы.

– Частенько?

– Да, раз в месяц, в полнолуние на него находила некая странная, если можно так выразиться, молчаливость. Мы сидели в библиотеке, двигали фигуры и пили фирменную настойку Берментов. Он всегда был одет с иголочки. Здесь принято выходить к обеду в приличном виде, но у него это выглядело даже чересчур. И хотя я ни разу не бывал в его апартаментах, но не сомневаюсь, что и там был идеальный порядок.

– Почему вы не сомневаетесь в этом?

– Трудно изображать из себя то, что не свойственно твоей натуре.

– Но вы же не видели доктора Солара в его комнате.

– Зато я видел жизнь и знаю людей.

– Разве человек не может на людях быть одним, а с самим собой другим? – Астрэя словно коснулась кончиком скальпеля кожи профессора.

– Ох, коллега, человек и себя понять затрудняется, кто он, что он. Вот вы, разве понимаете себя, кто вы в себе самой на самом деле? Попробуйте хотя бы оставаться честной сама с собой. Мы все постоянно себе что-то выдумываем, фантазируем, потом сами же и верим в свои фантазии, а кто ты такой, понять не можем, да и не хотим, если честно. Человек не знает себя, милая моя, примите хотя бы эту малость.

– Думаю, что понять себя возможно, но сложно. Для этого надо суметь найти в себе силы для начала отказаться от себя, своих хотелок и прочей мишуры, которой ты обвешан с детства, а потом смотреть внимательно и анализировать свои поступки, откуда они берутся.

– Ну, дорогая моя, вряд ли вы найдёте такого, кто был бы на это способен. Эта миссия невыполнима. А вот с вашей плесенью, полагаю, разобраться ещё можно. Итак, вы спросили меня, что из себя представлял доктор Солар, и чем он занимался? Педант, каких поискать. Кого-то это качество раздражает, кого-то забавляет. Лучше всего вам бы рассказал о нём его коллега и сосед из второго номера – доктор Хронон. А я мало, чем могу быть вам полезен. Ещё можете пообщаться с профессором Мортом, хотя от него вы едва ли что толком узнаете. Он вечно пропадает в теплице. Ботаник, одним словом. Солар же, если не ошибаюсь, частенько говаривал про какие-то миры. У них с соседом больше общего.

– Так профессор Морт ботаник, говорите? – удивилась Астрэя.

– Да, ботаник, ботаник. Что здесь удивительного? Все мы в этой богадельне немного со своими тараканами. Учёные – такой народ, скажу я вам, немного сложный в отношениях, но чертовски интересный.

– А вы, профессор, чем занимаетесь?

– А уже, практически, и ничем. Трачу впустую профессорскую пенсию, гуляю иногда по парку, смотрю старые фильмы. В шахматы вот только не с кем стало играть. Так что, милая моя, лучше пообщайтесь с доктором. Он тоже забавный типаж, как и Солар, со своими странностями. Но не бойтесь, ничего смертельного.

– И давно вы все тут живёте?

– Практически все с одного времени, как этот особняк был передан нашему университету. Почитай уж четверть века.

– А что Берменты, так всю жизнь здесь и работали прислугой?

– Куда же им ещё деваться. Детей у них, кажется, нет. Некоторые люди ужасно консервативно смотрят на свою жизнь и не любят перемены. Ух ты, вы только посмотрите, и вправду пошёл снег! – вдруг воскликнул профессор Нулус.

– Какая прелесть, – сказала Астрэя. – Будете готовиться к прогулке?

– Да, пойду вздремну пару часиков. Так я на вас надеюсь?

– Обязательно, профессор. Буду ждать вас на скамейке у фонтана».

Александра закрыла папку.

Значит, ава Астрэя и чёрная плесень, профессор Нулус и Морт, доктор Солар и Хронон, а ещё Берменты. И все эти персонажи существовали одновременно в её утренней надиктовке и в тексте неизвестного автора. Плюс к этому набору курьер с белым конвертом, прекрасно знающий о существовании текста, о его содержимом и названии. Писарчук, так или иначе, всучил бы ей в любом случае белую папку, даже если бы Александра не пришла этим днём на бульвар по его приглашению, потому что он очень этого хотел. Не мытьём, так катаньем. То есть это было неизбежно, как и появление следом котелка? Наверно неуместным было бы предположение о наличии связи между англоманом и соредактором. Разве таких разных людей может что-то связывать? Едва ли. Писарчук не знает, что в папке. Котелок в перчатках напротив в курсе содержимого папки. Писарчуку даже название ни о чём не говорит. Котелок же будто знает много больше. На случайность всё это непохоже, потому что курьер знал Александру, как и знал, что она будет сегодня с папкой в той кофейне. Более того, он знал её под именем из «Кантилевера». И ещё таинственный поручатель, который, со слов котелка, всегда с ней. О чём всё это? И что дёрнуло её пойти на эту встречу? Случились бы сегодняшние события, если бы она не вышла просто подышать осенним воздухом? Вопросы, на которые ответа пока не было. Зато на столе перед ней лежал конверт из плотной белой бумаги, а не из дешёвой почтовой канцелярии. На нём не было ни марок, ни адресата отправителя, ни гербовой печати школы волшебства. Была только сургучная маленькая лепёшка с оттиском двух букв греческого алфавита. Кому-то нравятся секреты и позёрство? Всё это смахивает на пошлую конспирологию или на неудачную попытку обзавестись личной сектой. Не снится же, в конце концов, ей всё это, что было бы уж совсем глупо. Принимать всерьёз сны могут позволить себе только наивные люди. Александра себя таковой не считала. Ещё, конечно, можно было пофантазировать насчёт параллельных измерений, переплетённых слоёным пирогом в точке космоса, с кодовым названием «планета Земля». Этим многое бы объяснилось, но верить в такое трудно без доказательной базы.

Итак, пока реальным остаётся конверт, и его нужно было либо вскрыть, потому что его принесли ей, либо освободиться от него. Открывать в людном месте, видимо, не стоило. Мало ли какая там зараза окажется из другого мира. Ещё придётся потом доказывать, что ты не верблюд, когда всех поголовно снова обяжут ходить в масках. Александра расплатилась, положила конверт в папку, оделась и вышла из кофейни.

Пока шла по многолюдной улице к дому, пришло осознание, как будто она очнулась от наваждения, в котором присутствовали и её собственная запись на диктофон, и бестолковый разговор с несчастным закомплексованным завистником, и белая папка, и внезапный курьер, и странный конверт. Всё это действительно было похоже на быструю череду событий, которые будто загипнотизировали её. Если разобраться трезво, то почему она вообще должна была забирать конверт с собой? Мало ли что опасное может в нём оказаться. Как сказал Писарчук – «время сейчас такое», когда произойти может всё, что угодно, и очень быстро, словно в чумном кино. Мир действительно словно сошёл вдруг с ума и покатился с бешеной скоростью в тартарары. Может, просто выбросить конверт в урну, а папку отнести Верочке, и тогда морок исчезнет, и всё снова встанет на свои места? Забыть про своё писательство и жить нормальной человеческой жизнью? Благо работа в копирайтерской фирме это позволяет. Оно и к лучшему, что никто из сотрудников не знает, что она пишет в свободное от работы время. Впрочем, там всё равно никому нет дела, кто и чем занимается вне работы. Да, это было бы проще – освободиться от сложностей. Она же не обязана ничем ни курьеру, ни соредактору. Оставить всё, как было до сегодняшнего дня, и не думать о том, что находится в белом конверте. Зачем ей всё это? И вообще, был ли на самом деле стильный курьер в котелке? Не померещилось ли ей?

Александра открыла папку – белый конверт лежал на рукописи. Значит, не померещился. И что со всем этим теперь делать? Собственно, чего она боится? Что в конверте будет бомба или какая-нибудь пакость, от которой она пострадает? Кто же вы после этого, Александра Сергеевна, думала про себя она. Такая же тряпка, как бедолага Писарчук? Ведь если рассуждать логически, то чего ей опасаться – собственных фантазий или неизвестности? Это уже смахивает на паранойю. Жизнь эта всё равно когда-нибудь закончится. Но если так и не узнать, что в конверте, из опасений за свою жизнь или из-за параноидальных химер, то зачем вообще такая жизнь тряпки. Ведь потом может случиться запоздалое чувство сожаления, что не посмотрела в конверт, а вдруг там что-то по-настоящему интересное. Может, стечение обстоятельств в виде папки и котелка подарило ей возможность узнать что-то новое. Слишком быстро всё произошло, чтобы делать поспешные выводы. Возможно, судьба так и поступает с людьми – быстро и решительно, чтобы они не успевали впадать в сомнения. Вот так идёшь себе по улице, думаешь о мороженом за столиком в уютном кафе, а тут вдруг кирпич на голову ни с того, ни с сего, и мороженое внезапно исчезает, и ты уже, возможно, не сможешь ни о чём больше думать, потому как нечем, да и негде. Это ли называется судьбой? Александра всю свою сознательную жизнь считала, что сама вправе решать, как ей поступать и что делать. Ни родители, ни друзья не могли свернуть её с намеченного ею курса. И она всегда чувствовала себя хорошо, когда сама контролировала свои действия без внешней подсказки. Она ценила свою свободу превыше всего. Сейчас же, что важно, помимо её воли она получила папку и конверт, и ей нужно было с этим что-то делать, и не изображать из себя бесхребетную тварь, дрожащую перед внезапным возможным кирпичом. Пускай писарчуки вечно плетутся за своими комплексами неполноценности и страхами. А себе она может позволить бросить бриллиантовое колье в лицо богатому неудачнику, чтобы он подумал о том, что не всё продаётся в этой жизни.

Александра зашла в сквер по пути домой и села на скамейку напротив фонтана. Неожиданно полетели пушистые белые хлопья снега. Она взглянула на небо, улыбнулась и поймала на ладонь несколько крупных снежинок, похожих на вату. Затем подняла фиолетовый снуд на голову, решив посидеть под снегом. И уже без всяких сомнений решительно открыла папку и посмотрела на конверт. Чтобы его открыть, нужно было либо отслоить склеенные швы, либо отрезать край стороны, либо разорвать руками. Ножниц у неё с собой не было, рвать толстую бумагу трудно, а швов она не увидела, за полным их отсутствием. Это оказался не совсем обычный конверт, можно даже сказать, совсем необычный. Цельный конверт с единственной сургучной фиолетовой печатью. Открыть конверт обычным способом не представлялось возможным. В какой-то момент ей показалось, что это вовсе и не конверт, а всего лишь предмет, похожий на конверт из белой плотной бумаги, на котором была лишь фиолетовая сургучная печать, и ничего более. То есть, в данный момент печать являлась единственным опознавательным знаком на конверте, за который можно было зацепиться умом. Но Александра осторожничала. Ей всё ещё казалось, что всё это происходит не с ней. Тем не менее, подвластная какому-то внутреннему инстинкту, она всё же прикоснулась к печати и слегка потёрла сургучную шлёпку с двумя буквами греческого алфавита. Но ничего не произошло, и никто ниоткуда не выпрыгнул. Конверт оказался ничего не значащим предметом, с которым непонятно что нужно было делать. Зачем же котелок передал ей этот никчемушный конверт? Создавалось ощущение какой-то глупости, бессмысленности и детскости, где игралось в прятки ни о чём. Или как во сне происходит смена декораций, тягучих действий, попытка убежать от какой-то неприятности, непонятности, и постоянная гонка по кругу за неосуществимым событием, которое никак не может произойти в череде перманентной напряжённости сделать хоть что-то, чтобы выбраться из западни, где остаётся только одно – сказать себе чётко «проснись», дабы выйти из этой бессмысленной глупости, и даже не просто сказать, а крикнуть в надежде услышать саму себя – «Проснись, Астрэя!».

Она открыла глаза и увидела перед собой профессора Нулуса.

– Ава Астрэя, я так залюбовался вами, что не посмел потревожить вас ни единым звуком. Вы сказали, что будете ждать меня на скамейке у фонтана. И вот, я перед вами. Снег перестал идти, и мы можем прогуляться по парку. Как вы угадали со снегом? Это так красиво и необычно, что я даже позволил себе испытать чувство влюблённости, немного в вас, в ваше внимание ко мне, немного в снег, в его приятную неожиданность. Хотя это так глупо в моём-то возрасте. Но я знаю, что вы умный человек, и не подумаете обо мне плохо из-за моей внезапной старческой шалости.

– Простите, я немного задремала.

– О, не беспокойтесь. Мне так приятно было увидеть вас спящей на скамейке в окружении снежного савана. Мы должны прогуляться по парку, вы мне обещали.

– Да, профессор, я вам обещала, и шахматы не являются причиной. Почему у вас на лице чувство печали?

– Потому что я понимаю свою старость рядом с вами, и ничего не могу с этим поделать. Мы с вами, как две неизбежные данности, от которых никуда не денешься. Вы – молоды, я – стар, и между нами пропасть. Я знаю, что говорю глупости, но мне это позволительно, я прожил длинную, слишком длинную жизнь, но в деменцию не впал, и это отрадно. А теперь ещё и с вами общаюсь. Как тут не радоваться или печалиться. Даже не знаю, чего больше – первого или второго?

– Стоит ли с вашим жизненным опытом из-за этого беспокоиться. У меня красота молодости, а у вас красота мудрости. Какая из них превосходнее?

– Старость всегда завидует молодости, потому что у неё больше времени для глупости.

– Вот и завидуйте, раз вам это позволено. Однако выпал первый снег, и вы обещали мне прогулку по парку, а это не сравнится ни с одной глупостью на свете.

– Если я начну хромать, вы же позволите опереться о вашу руку?

– Конечно, профессор, я же понимаю, что вам просто хочется побыть рядом со мной, с моей молодостью. Я пройдусь с вами, потому что уважаю вашу мудрость и старость, потому что вы любите парк и любите снег, потому что вы всё ещё любите эту жизнь, в которой вы разочаровались встретить того, кто сможет просто улыбнуться вам, потому что увидел вас и снова полюбил эту жизнь ещё больше, потому что в ней встретил того, кто искал правду, кто хотел понять суть всего.

– Да, у вас широкая мысль, вы умеете видеть глубже. Доктор Солар однажды сказал: «Счастлив тот, кто сумел увидеть в себе свет». Это непросто увидеть в себе нечто не совсем обыденное, выходящее за пределы своей скорлупы. Ну что, может быть, начнём наш послеснежный моцион?

Астрэя встала, взяла под руку старика, и неспешно двинулись они по парковой аллее в междурядье красно-жёлтой листвы.

– Профессор, вы любите сны?

– Скажу честно, в моём возрасте сны утомляют, потом чувствуешь себя разбитым и усталым, и утро уже не так радостно, как ожидалось. А мне нравится просыпаться в хорошем настроении.

– Пока ждала вас на скамейке, видимо, уснула, и мне привиделся странный сон, и я до сих пор под впечатлением, если вы не против.

– Не вижу ничего предосудительного, если вы расскажете свой сон. Под сенью вязов и платанов он будет вполне уместен.

– Я редко вижу их, а тут сон такой насыщенности, подробности и детализации, что даже сном это назвать трудно, словно я смотрела кино, где сама же и была главным персонажем. Происходило всё, как я понимаю, в городе у большой реки, но что это за город, я не знаю, и всё же это был мой город, в котором я жила, общалась с человеком, связанным с литературными кругами. Он дал мне папку с рукописью неизвестного автора. Произведение называлось непонятным мне словом, но там оно было мне вполне понятно – нечто, выходящее за пределы.

– Название помните?

– Я помню всё чётко, даже хоть сейчас садись и пиши. Назывался текст словом «Кантилевер». Но в самом тексте речь шла о нас с вами и о нашем доме. Во сне меня называли Александрой Сергеевной. Насколько я понимаю, это не из нашего мира.

– Не стоит верить снам, – сказал профессор Нулус.

– В тексте «Кантилевера» рассказывалось о том, что происходит здесь, профессор, слово в слово, как будто кто-то подглядел за нами.

– Не стоит принимать всерьёз всё, что происходит по ту сторону жизни, дорогая моя. Не всё то является правдой, что кажется оной на первый взгляд. Внешнее обманчиво и не всегда то, чем представляется.

– Теперь после ваших слов я думаю, что это был и не сон вовсе, а что-то другое. И ещё там был человек в котелке, который назвал Александру моим именем. Вы понимаете, о чём речь?

Профессор Нулус посмотрел по сторонам и не сильно сжал руку девушки.

– Мало ли что может привидеться во сне.

– Я вижу, профессор, что вы чего-то не договариваете, будто знаете то, о чём лучше не говорить вслух. Хорошо, я вас поняла, не будем о сне. И у деревьев есть уши. Что, по-вашему, означала фраза доктора Солара про свет внутри?

– Он сказал это как бы вскользь, когда мы в последний раз сидели в библиотеке за партией. Я не раз замечал, что он будто находится в двойственном состоянии. Одной своей частью он был за игрой, но так, словно она не занимала его мысли. Сам же он думал о чём-то другом, как будто и не был здесь вовсе. Может, полнолуние на него так действовало, может, что-то другое. И вот тогда он и произнёс ту фразу, которую я запомнил такой: «Блажен, нашедший свет в себе», но передал вам в первый раз более развёрнуто и понятно. Вы умеете схватывать суть и обязательно найдёте ответы на все свои вопросы. Увидеть свет в себе, как мне кажется, – это значит прикоснуться к источнику бытия, к источнику всего сущего, и для этого нужно быть смелым, чтобы пойти дальше, чем это позволено. Я подозреваю, что исчезновение доктора Солара не случайно, и вряд ли смогу ответить вам, ава Астрэя, на все ваши вопросы. Я уже стар, моё время на исходе, и хочу прожить это время спокойно. Поговорите с доктором Хрононом, думаю, он знает больше о Соларе и, возможно, про чёрную плесень тоже.

– Я поняла, о чём говорил доктор Солар, – сказала Астрэя, накрывая левой рукой правую руку профессора, которой он сжал руку девушки, и почувствовала ладонью прикосновенье к холодному предмету. Убрав свою руку, она увидела на его среднем пальце перстень-печатку с двумя крайними буквами греческого алфавита. – Он говорил про кантилевер, не так ли, профессор?

– Не понимаю, о чём вы. Это, кажется, название того романа из вашего сна? Не стоит принимать близко к сердцу наваждение тумана.

– Ладно, профессор, нас ещё ждёт партия. Случайно не знаете, что сегодня будет на ужин? Хочется чего-нибудь вкусненького.

– У Берментов с фантазией туговато, поэтому лучше заказать что-нибудь из города.

– Послушаюсь вашего мудрого совета. А что вы можете сказать о профессоре Морте?

– Немного. Он не словоохотлив, а если что и скажет, то похоже это всегда на какую-то нелепицу. Его территория – теплица, любит возиться в навозе и сморчках. Да и сам он похож на сморчка.

– Хотите сказать, что его стихия – это биология?

– Периодически мы едим то, что он выращивает.

– Учёный с его опытом наверняка знает, что такое чёрная плесень, не так ли, профессор?

– По идее да. Хотите сказать…

– По крайней мере, он в этом разбирается, – перебила его Астрэя.

– Не думаю, чтобы кто-то из наших жильцов был способен на эдакую пакость.

– Вы так хорошо всех знаете, что готовы поручиться за каждого?

Профессор задумался.

– Мне было бы жаль, если бы вы стали подозревать меня в том, что в вашей комнате находиться это по моей вине.

– А что бы вы стали делать, если бы чёрная плесень появилась в вашей комнате?

– Я бы обратился к профессору Морту за консультацией.

– Видимо, я так и сделаю. А вы раньше не слышали ни от кого из живущих в доме об этой проблеме?

– Не припомню подобного. Это покажется смешным, но у меня создаётся впечатление, будто вы решили провести расследование.

– Действительно похоже. Посудите сами, что мне остаётся делать. Если нет видимых причин для появления плесени, и никто раньше не жаловался на неё, то с чего бы ей возникнуть при мне? Как я могла занести её сюда, если впервые сталкиваюсь с ней? И почему она растёт именно на той стене, а не в другом месте? И если это, как вы изволили выразиться, аномалия, то должна же быть причина этому явлению? Вы же не станете отрицать, что просто так ни с того, ни с сего ничто не происходит? У всего есть причина. Даже у того, что нам трудно понять. Какая может быть причина появления плесени на моей стене, если для этого не созданы условия, необходимые её существованию?

– Даже не знаю, что вам ответить. Это странное событие. Почему вы никому не сказали про первый случай? Хотя бы стоило уведомить об этом Берментов.

– Не думала, что это зайдёт так далеко. Да и зачем было тревожить их, если и сама справилась.

– Тоже верно. Что ж, поговорите с Мортом и Хрононом. Может, они скажут вам что-то. Жаль, что вы не встретились с Соларом. Да, собственно, и не могли, коль занимаете его жилище. К сожалению, я тут больше ничем вам не помощник с вашей плесенью. Зато меня занял один небольшой момент, если позволите. Я не знаю, как вы это делаете, но получилось у вас ювелирно. Вы сказали о моём разочаровании встретить того, кто, увидев меня, обрёл для себя что-то важное в своей жизни. Можете ли вы ответить мне, почему вы так сказали, или я не должен спрашивать об этом?

– Не знаю, профессор, что вам сказать сверх этого. Мне просто пришла эта мысль интуитивно, как вдохновение. Но если я вас чем-то задела или потревожила глубину ваших чувств, то прошу вас найти в себе силы простить мне эту шалость.

– Ничем не задели, милая моя, и прощать вас не за что, как только удивиться. В своё время я работал над проблемой интуитивного сознания, и мне эта тема близка, поэтому я и обратил внимание на ваши слова. Вы сказали это практически неосознанно, словно это вышло само собой без ваших на то размышлений, без каких-либо логических умозаключений по психологическим конструкциям?

– Да, я просто это почувствовала, и мысль потекла мимо ума.

– Это очень важное замечание. Человек не живёт этим чувствованием, этим интуитивным сознанием постоянно. В большей степени он подвержен размышлениям логического или эмоционального характера, тогда как интуитивное сознание работает в особые моменты отключения первых двух категорий. Вопрос в том, каким образом включается, почему начинает работать механизм интуитивного сознания. И неважно, попали вы в точку или нет. Мне интересен сам факт включения, как работает эта система.

– Ага, так вы по части психологии работали. Наверняка, и проводили исследования по теме интуитивного сознания. Так вы поняли, как работает система включения?

– Да, исследования проводились. Вы и тут угадали, – профессор о чём-то задумался, и затем, словно очнувшись, продолжил. – О, мы сделали круг и снова очутились там, откуда начали. Наверное, пора идти готовиться к ужину, как вы считаете?

Астрэя поняла, что Нулус не хочет отвечать на её вопрос, и уже второй раз уклоняется от прямого ответа.

– Да, пора сделать заказ.

– Видимо, ждать вас к столу, как обычно, нет смысла?

– Я ещё посижу здесь у фонтана. Мне было очень приятно пообщаться с вами.

– Жаль, что я закончил практику. Вы очень интересный объект для исследования. Что ж, не буду вам мешать. Жду вашего приглашения на партию.

Профессор откланялся и пошёл к дому. Астрэя села на скамейку и закрыла глаза, вдыхая воздух. Разговор со стариком оказался для неё настолько насыщенным, что она не сразу определилась в хороводе мыслей, окруживших её, на какую из них стоит обратить внимание в первую очередь. Но одна из них прорвалась из общей карусели и встала перед ней лицом к лицу: «Блажен, нашедший свет в себе». Нулус объяснил это по-своему, сказав, что найденный свет в себе – это источник бытия. Понял ли сам профессор, что имел в виду? Ведь если особо не мудрствовать, источник бытия – это и есть решение всех проблем. Прикоснувшись к нему, ничего другого уже и не нужно. Как профессор это понял, тоже большой вопрос. И что имел в виду Солар по этому поводу? Астрэя перевела это, как кантилевер, то есть, нечто, выходящее за пределы обозримого и понимаемого, словно одновременно идёшь сразу во все стороны своей сферы от привычной скорлупы. И тем не менее, это всего лишь образы, но нет конкретики, что это и с чем это едят. Астрэя почувствовала близкое для неё существование, но никак не могла ухватить нить этого понимания, как это бывает во сне, когда тянешься к искомому, но никак не можешь его коснуться, словно оно всё время от тебя ускользает. Иногда спасает пробуждение, а иногда чей-то голос, который ждёшь, и он говорит: «Вам помочь?», отчего просыпаешься и с облегчением понимаешь, что это был всего лишь дурной сон.

– Вам помочь? – услышала Александра прямо над собой и открыла глаза. Она увидела, что сидит на скамейке в сквере у фонтана. Снег уже перестал идти, успев слегка припорошить её пальто и снуд. Рядом стоял мужчина в сером поношенном старомодном плаще и такой же старомодной выцветшей полинялой шляпе. Он не был стар, скорее, уже за тридцать, но лицо его, помятое и небритое, хранило отпечаток усталости и грусти, отчего выглядел он старше своих лет. В руках он держал белую папку и белый конверт. – Вы обронили. Видимо, упало у вас с колен. Вам нужна помощь?

– Вы кто? – не совсем ещё придя в себя, сказала Александра первое, что пришло ей на ум после аллеи с платанами и разговором с профессором.

– Да так, проходил мимо, увидел, как упала ваша папка, подумал, что вам стало плохо, и решил подойти.

– Давно вы тут стоите?

– С минуту, не более.

– Странно.

– Да, странно, – повторил мужчина.

– А вам что странно?

– Вы так говорите, будто очнулись в другом месте, не там, где были до этого. Вам приснился сон?

– Возможно. Так вам это показалось странным?

– Не только. Странный у вас конверт и папка.

– Да, конверт действительно странный. А с папкой что не так?

– Подозреваю, что на обратной её стороне в верхнем левом углу стоят инициалы «ФМ».

Александра перевернула папку и убедилась в правдивости сказанного.

– Странно, не правда ли? Не удивлюсь, если внутри папки окажется толстая стопка листов со шрифтом печатной машинки фирмы «Singer».

– Может, ещё и удивите меня словом на титульном листе?

– Папку я узнал, значит, титулом должно идти слово «Кантилевер».

– Так это вы написали?

– Помнится, в редакции журнала эту папку я отдавал другому человеку, и это были явно не вы.

– Вот это неожиданность. И какая скорость! – воскликнула Александра, вставая со скамьи.

– О чём вы? – непонимающе спросил мужчина.

– Если это ваши инициалы, могу ли я узнать их расшифровку?

– Ну, тут вряд ли будет что-то странное, скорее, смешное.

– Только не говорите, что вы Фёдор Михайлович.

– Всю жизнь страдаю от этого имени.

Александра не выдержала и прыснула от смеха в тыльную сторону ладони.

– Вот и я о том же. Хорошо ещё, что судьба прошла мимо его фамилии.

– А фамилия ваша…

– Фамилия моя не настолько известна, чтобы ею напрасно сотрясать чудесный осенний воздух.

– В таком случае, у меня к вам есть вопросы. Не возражаете?

– У меня тоже. Ну, что ж, – мужчина указал жестом на выход из сквера.

Глава 3

Дом с мезонином

– Вы из редакции? – сразу спросил объявившийся автор, едва они свернули с большой улицы.

– Нет, – ответила Александра. – Сегодня мне дал эту папку сотрудник той редакции, куда вы ходили, чтобы отдать свою рукопись на прочтение для публикации. Вы действительно хотите, чтобы вашу книгу опубликовали в их журнале?

– Почему нет? Приличный журнал публикует приличных людей, которые сеют разумное, доброе, вечное.

– Вы из какой эпохи, Фёдор Михайлович? Сейчас не девятнадцатый век, писателей развелось, как грязи, на всех журналов не хватит. Но суть даже не в том, что вы хотите, и что нужно им.

– В чём же, по-вашему, суть?

Александра достала из кармана свой телефон и включила утреннюю запись.

– И что вы хотите этим сказать? – произнёс мужчина в шляпе, прослушав до конца её голос.

– Это я надиктовала сегодня до того, как в мои руки попала ваша папка.

На минуту он задумался.

– То есть вы раньше…

– Сегодня я впервые увидела содержимое папки, но уже после того, как сама начала воспроизводить то же самое.

– Как такое возможно…

– Это ещё не всё, – продолжила Александра, и поведала ошеломлённому автору и про курьера, и про псевдоконверт с печатью, и про видение в сквере. – Я прочла только до того момента, когда Астрэя сказала профессору, что будет ждать его на скамейке у фонтана. Надеюсь, моё видение не совпадает с тем, что там написано дальше?

Мужчина долго не отвечал, и какое-то время они шли молча. Женщина не стала его отвлекать, решив, что тот пытается сложить в уме дважды два.

– Значит, он назвал вас её именем? – очнулся, наконец, хозяин папки. – Простите, а как же тогда вас зовут?

– Как Пушкина, – усмехнулась Александра. – У нас только фамилии разные.

– Александра Сергеевна?

– Неожиданно, правда? Выходит, курьер ошибся? Что с вами? Вам плохо?

К счастью, поблизости оказалась скамейка, куда Александра и усадила побледневшего писателя.

– Не беспокойтесь, это пройдёт.

– Может, вам прилечь? Кстати, мой дом совсем рядом. Вы, случаем, не от голода страдаете? Вы сегодня ели что-нибудь?

– Всё хорошо, дайте пару минут. Это бывает у меня так от волнения. Значит, вас, как «наше всё»… да, забавно получается, Александра Сергеевна сочиняет на ходу, а Фёдор Михайлович строчит то же самое на «Зингере». Значит, говорите, он назвал вас её именем? Действительно, кантилевер какой-то. Надо как-то это всё утрамбовать, а то не помещается. Вы сами-то ели сегодня?

– Да… эмм, кофе.

– Ясно всё с вами. У меня тоже тут дом рядом, вон за тем углом. Можем продолжить за обедом. Приглашаю, если позволите. Разносолов четы Берментов, конечно, не обещаю, но наше народное имеется.

– Можно заказать что-нибудь с доставкой, – Александра встала первой.

– Что-нибудь вкусненькое? – поднялся следом хозяин папки, после чего они двинулись в указанном им направлении. – Где-то я уже это слышал. Ах, ну как же, Астрэя не любит совместные посиделки в общем зале, поэтому и заказывает, что ни попадя, из Гринхола.

– Так это, правда, есть у вас в тексте?

– Что именно?

– То, что мне приснилось, и мой разговор с профессором в аллее, который думал, что я Астрэя, и перстень с вензелем на его пальце, и её желание заказать еду из города.

– Вы серьёзно думаете, что такие подробности могут сниться в наших снах, и чтобы это потом сходилось с текстом? Это вам, Александра Сергеевна, уже больше не литература.

– А что же это по-вашему?

– А на что это может быть похоже, когда один писатель состряпал книгу о каком-то мире, похожем на человеческий, где главные персонажи оказываются вовлечены в историю вокруг грибного паразита, а другой писатель, не знакомый с первым до этого, воспроизводит то же самое не менее странным вовлечением в саму книгу, написанную первым, при этом второй вовлекается в историю книги так, будто сам, в нашем случае сама, является одним из персонажей написанной книги. Вы встречались где-нибудь в истории литературы с подобным? По какой причине неизвестный человек, прикинувшийся джентльменом, становится посыльным из мира, написанной первым писателем, книги и считает второго главным её персонажем?

– Думаю, что такое возможно, если мы поверим в его слова про свободное перемещение из одной точки ПВК в любую другую. То есть мы должны принять за факт существование других измерений, и в частности, в реальность Гринхола и жителей университетской богадельни для четырёх учёных, о чём написано в вашем «Кантилевере», а также в моей записи. Тогда получается, что вы каким-то образом увидели то измерение и смогли его описать.

– Но если я описал уже произошедшее, то каким образом ваше присутствие там происходит сейчас?

– Как сказал курьер, есть только настоящее, а прошлое и будущее – это всего лишь его фазы. И тогда вообще не важно, когда и что произошло, происходит и будет происходить. Всё это и есть одно большое настоящее, а тот, кто умеет работать с ПВК, может и свободно быть в любой его точке.

– Выглядит довольно складно, если мы позволим себе поверить курьеру, – устало сказал хозяин папки. – Ну вот, собственно, мы и пришли. Хозяйка этого раритета сдаёт мне вполне пригодный для жилья мезонин по бросовой цене из чувств каких-то дальних родственных связей. Домам старой постройки сносу нет, если в них живут люди и умеют следить за своим жилищем. Дарья Петровна появляется здесь редко, и, боюсь, уже может и не появиться. Сын её, талантливый инженер, забрал мать к себе, потому как старенькая она и нуждается в уходе, а там и сноха, и внуки уже не маленькие, да и живут почти в столице в элитном районе, так что не бедствуют. Им этот дом и даром не надо, но Дарья Петровна имеет к нему тёплую детскую привязанность, поэтому расставаться с ним не хочет, говорит: «Пока я жива – будет жить и мой дом». Любящий сын спорить не стал, и, чтобы угодить родителю, утеплил мезонин и даже соорудил там подобие небольшого камина с трубой в крышу. Так что зимой мне не холодно. Хозяйка ключи мне оставила на всякий случай, мало ли что, просила за цветами присматривать, но я их горницей не пользуюсь, мне хватает моей светёлки. Там даже веранда в сад есть, и с мая по сентябрь такое благолепие с высоты второго этажа, что просто жить хочется. Проходите, Александра Сергеевна, – он открыл калитку, пропуская женщину вперёд. – В мой скворечник два входа, можно изнутри дома, но им я не пользуюсь, а второй прямо по лестнице на веранду. Держитесь за перила, ступеньки уж больно круты.

Они поднялись на деревянную крытую площадку, где были и круглый стол, и пара крепких плетёных кресел, и старенький дерматиновый диванчик в углу.

– Не стал пока убирать, октябрь ещё терпит, – сказал он, заметив взгляд Александры на старинную мебель. – Пойдёмте в комнату, что-нибудь сообразим на обед, да и обсудить нужно многое.

Дверь в свою каморку он открыл без ключа.

– Вы не пользуетесь замком? – удивилась Александра.

– Не вижу смысла. Боюсь, воры не позарятся даже на мою допотопную машинку. Больше в этой голубятне брать нечего. Прошу, – сказал жилец мезонина. Александра, нимало не стесняясь, вошла в пределы обители автора «Кантилевера».

Внутри комнаты всё было по-спартански скромно, но её малый размер, тем не менее, производил даже впечатление некоторого уюта, ничего лишнего, как в монашеской келье. У большого окна, выходящего на улицу, находился письменный стол дореволюционного образца, со стоящей на нём пишущей машинкой. К столу, естественно, прилагался и стул, справа от которого у стены подобие спального места заменяли два толстых матраса, когда-то принадлежавших своим кроватям, теперь же лежащих на подставке с четырьмя ножками. Тёплый плед аккуратно укрывал импровизированную лежанку с подушкой. Ближе к двери, что вела на первый этаж, расположился камин с вязанкой дров, крашеный под сосну. Противоположную стену занимали вешалка с одеждой, узкий скрипучий шкаф и старинный буфет. За перегородкой стоял рукомойник и кухонный стол с электрической плиткой. В камине тлела утренняя растопка, благодаря чему в помещении сохранилось тепло. Писатель повесил шляпу с плащом на вешалку и добавил поленце к тлеющим углям. Александра тоже сняла пальто и снуд, и подошла к столу. В пишущую машинку с витиеватой надписью «Singer» был вставлен чистый белый лист бумаги. Она положила папку и конверт на стол.

– Собираетесь писать новую вещь?

– Пока только думаю, стоит ли. Может, уже достаточно и написанного, – он завернул в фольгу несколько штук мытого картофеля и положил её на металлическую подставку в камине над огнём, на плитку поставил алюминиевый чайник с травами. – А вы сами хотите продолжать начатое сегодня?

– Да вот и я думаю, стоит ли, раз уж есть написанное, – Александра повернулась к нему. – Нам нужно объясниться.

– Да… пришло время, – хозяин каморки вымыл руки за перегородкой, взял полотенце и повернулся лицом к своей гостье. – Нам нечего теперь уж скрывать друг перед другом. Вы не лжёте, и я вам верю. Вам не верить мне нет никакого смысла, раз уж вы здесь. Поэтому будем говорить о главном. Можете присесть на стул или на кровать, как вам будет угодно. Картошка запечётся минут через десять, чай тоже поспеет. Итак, похоже краеугольным камнем здесь остаётся курьер и его конверт. Он сказал много и ничего. Нам оставил загадку. Либо мы принимаем его бред и всё его существование за реальность, либо выкидываем конверт и мою папку в мусор, расходимся и живём по-прежнему, не думая о случившемся. Если последнее, то на этом и закончим. Если первое, то будем решать, что с этим делать. Что скажете?

Александра выбрала стул.

– Фёдор Михайлович, прежде, чем делать выбор, я бы хотела понять, почему это всё произошло. Как вообще получилось, что вы взялись за идею своего романа? Вы что-то писали раньше? Чем вы вообще живёте?

Он присел на кровать, тщательно вытер полотенцем пальцы, ладони и запястья, положив его затем на правое колено, перед этим аккуратно свернув.

– Да, понять, почему это всё случилось, будет непросто. Когда вы дали послушать вашу запись и сказали, что начали читать рукопись уже потом, меня это не столько удивило, сколько взволновало. Дело в том, что, когда я писал его, мне часто приходила в голову одна и та же мысль о том, что вряд ли это будет кому-то интересно читать в принципе, прекрасно зная рынок литературной востребованности. Я тогда ещё подумал, что было бы здорово, если бы эта вещь попала в руки тому, кому это действительно будет интересно. То есть, этот роман для одного человека. Отдавая его в редакцию, я практически простился с ним. У меня нет черновиков, нет копий. Это единственный экземпляр. Я специально не стал называть себя и оставлять свои координаты, телефон. Подумал тогда, будь, что будет, и, если судьбе угодно, роман найдёт своего читателя, или читатель его. Я же специально приехал в этот город из той, прости господи, свалки человеческой мерзости, чтобы написать то, что пришло мне на ум несколько лет назад. Там я занимался переводами и немного баловался писательством. Что-то даже публиковалось в разных журналах. Но всё это было моим, если правильно выразиться, мягким трамплином. Я прекрасно понимал, что вся моя литературка – это, простите, детский сад, и далеко на этом не уедешь, да и никогда не ставил свою деятельность в этой области, как средство достижения чего-то. Всё, что сейчас происходит в мире литературы – это безобразная гонка за рейтингами, положением в обществе, статусом в сетях, именем среди именитых, состоянием своего кошелька не в последнюю очередь. Но это всё не настоящее, это какая-то нелепая игра в литературу. И я понял, что мне не место среди такой литературы. Я думал о том, какой литературой нужно заниматься, чтобы она имела смысл в этой жизни. Быть в обозе оплачиваемой конкуренции и носить ярлык какого-либо членства или известности – это не литература. А что же тогда литература? Я занимался переводами для разных издательств, и первое время мне было это интересно. Попадались разные авторы. Кто-то умничал словами, кто-то играл ими ради красоты слога, но в основном шла волна проходной беллетристики. Книги-однодневки заполонили прилавки и виртуальный мир. Я стал задумываться – почему такое происходит сейчас? Может, люди перестали отличать настоящую литературу от поддельной? Можно всю жизнь воспитываться на классике, но мир не стоит на месте. Приходят новые реалии, которые нуждаются в самовыражении. Я жил в городе, который погряз в бесконечной гонке за потребительством. В мыслях мне стала представляться стена, на которой разрасталась чёрная плесень этого потребительского отношения ко всему. Человечество, как белка в колесе, несётся по кругу, открыв свою пасть, и пожирает, подобно чёрной дыре, всё на своём пути, лишь бы только вокруг была зона комфорта, полный холодильник и море удовольствия. Правильно сказал классик: «Обыкновенные люди, любят деньги, но ведь это же было всегда, иногда и милосердие стучится в сердцах, квартирный вопрос только испортил их». И чем больше город, тем больше этих людей, тем больше хлеба и зрелищ. Чем больше жажда потребления и комфорта, тем больше площадь поражения чёрной плесенью. Человек не думает, зачем он живёт, он думает лишь об одном – как выжить, как зацепиться за место под солнцем и никому не позволить его оттяпать, а при возможности ещё и урвать побольше. А где приличная кормушка, там и плесень тут же растёт. Я понимаю, это похоже на морализаторство. Разве я чем-то лучше? В какой-то момент я осознал эту глубокую пропасть, в которую несётся белка с открытой пастью, и чувствовал, что и сам туда начинаю падать. И мне стало страшно, я стал плохо спать, у меня случился нервный срыв, я обратился к врачу, и он посоветовал мне отдохнуть пару месяцев в хорошей клинике. Деньги у меня, слава богу, были, я не бедствовал, порой и позволял себе допустимую роскошь. Но когда со мной случилась эта неприятность, я понял, что нужно что-то поменять в своей жизни. Я понял, что дальше так жить нельзя! – повысил голос жилец мезонина и тут же осёкся. – Простите. В моей душе случился апокалипсис. Я понял тогда, что такое настоящий конец света, а не тот, который ждут фанатики. Потеря смысла жизни – это и есть её конец в душе человека. Но ведь большинство и живут этой пустой жизнью, где не видят никакого смысла, кроме потребительства и выживания. Да и не хотят ничего видеть, кроме своей зоны комфорта. Стоит ли огорчаться из-за этого, переживать, не спать ночами и лечиться потом в специальных заведениях? Может, и не стоит. Просто у каждого свой личный жизненный опыт, и одинаковых не бывает. Так вот, когда я вышел из клиники, а это действительно была хорошая клиника, где людей не бросают на самоедство, уколы и таблетки, со мной лично занимался профессор Травинский… да-да, почти как у классика, только у моего ударение на первый слог, видимо, от слова «травы»… процедуры разные назначал, психологические тесты и тренинги. Словом, профессионально подошёл. Так вот, спустя два месяца я чувствовал себя намного лучше, но последствия моего несчастья вы можете видеть на моём лице, и это уже не исправишь никаким лечением. Я просто выжил после всего этого, и тогда передо мной встал другой вопрос – что мне делать дальше? Профессор посоветовал начать с чистого листа, обрисовал передо мной ряд позитивных настроек на дальнейшую жизнь, велел не поддаваться унынию и не слушать новости. Я понял, что мне надо уехать из города, где всё мне напоминает о чёрной плесени. А этот дом я помню с детства, запах его древности, скрипучие полы, летнюю беседку в саду. Тогда и бывал здесь последний раз. Степень родства с Дарьей Петровной по материнской линии для меня слишком мудрёная. Но мне помнится, как матушка, бывало, читала письма от своей, как она её называла, тётушки Даши, которая приглашала нас на лето. Когда я вышел из клиники, то почему-то сразу же подумал об этом доме с мезонином. В детстве мне нравилось забираться сюда и читать в тишине книги. Раньше тут стояла старая кровать с металлической сеткой, на которой я прыгал. А когда шёл дождь, лежал и смотрел, как капли текли по стеклу. Я даже не стал предупреждать о своём приезде, подумал, будь, что будет, а просто взял и приехал. Удивлению и радости Дарьи Петровны не было предела. Ни словом не обмолвилась она, что меня давно не было. Матушка-то навещала её чуть не каждое лето. Старушка поначалу настаивала, чтобы я занял одну из комнат, когда узнала, что приехал поселиться в этом городе, но потом успокоилась, видя моё намерение жить наверху. Тогда-то и появился камин на радость хозяйки. А в зиму того же года сын увёз мать к себе. Дарья Петровна просила только заботиться о цветах в доме, пыталась уговорить меня жить на первом этаже, но вскоре поняла, что это бесполезно, и махнула рукой, обняв и поцеловав на прощанье. Я приобрёл в антикварной лавке машинку, купил пачку бумаги и год назад начал писать свой роман, потому что чёрная плесень не выходила у меня из головы. По привычке и для поддержания штанов продолжал заниматься переводами в свободном режиме. Такая вот предыстория. Ну, а недели две назад снёс рукопись в редакцию. Простите, чайник закипел, и картошку надо перевернуть.

– А что вы чувствовали, когда писали роман?

– Мне не давала покоя чёрная плесень. Откуда она появилась? Ведь если посмотреть на отдельно взятого человека без суеты, без постоянной необходимости выживать, это же милейшее существо. Но как только он попадает в социум, тут же начинает обрастать этим паразитом. Почему так происходит? Я говорю об элементарных вещах, которые люди даже и не замечают в своей повседневной жизни, словно так и должно быть. Видимо, есть причина этой червоточины. И я хотел отыскать её путём создания некоего мира со своими персонажами, где они будут вовлечены в поиск причины появления чёрной плесени. И тогда роман пошёл сам собой, словно не я писал его, а будто списывал с уже существующей кальки. У меня возникало порой чувство, что матрица романа – это не моих рук дело, и даже мысли о нём тоже не мои. Либо она уже есть, как самостоятельная единица, а я только списываю её форму и содержание, либо она появилась в тот момент, когда я подумал о ней. Есть такой парадокс в квантовой физике, что предмет появляется в тот момент, когда о нём подумаешь или видишь, хотя до этого его не было. Этим можно объяснить и чудеса Христа.

– То есть, если бы вы об этом не подумали, то этого и не было бы?

– Конечно, есть причина такому существованию, и оно существует так или иначе, независимо от того, думал я об этом или нет. Но, возможно, что моя мысль об этом не есть чисто моя, а как связь с тем, что уже есть. Вопрос в том, как происходит эта самая связь. Ведь у вас тоже эта связь произошла, хотя мы с вами до этого момента не были знакомы. Почему у вас тоже это произошло – не менее серьёзный вопрос. Могло ли так произойти, что некая реальность по какой-то причине вызвала нас на контакт? И не является ли чёрная плесень этой причиной? Какие силы тут задействованы, вот что интересно. Ищи того, кому это выгодно.

– Мне не даёт покоя появление курьера. Он знал, что я буду в кафе с вашей папкой. Более того, он прибыл с поручением. То есть, существует некто из другого измерения, кто знает о нас, и ему что-то от нас нужно.

– Кстати о предмете, который вам передали специально, – вставил писатель. – Конвертом он является с большой натяжкой. Это, скорее, некий образ послания или предмета связи. Я заметил на нём интересный вензель в виде печати – Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний.

– Точно такой же вензель я видела на перстне у профессора Нулуса на правой руке. У вас же написано об этом в романе? Я просто ещё не дошла в тексте до этого места, а только увидела во сне, или в видении.

Писатель взял из буфета три плоские тарелки и на верхнюю положил фольгу с картошкой, налил травяного чая в два бокала, поставил всё на поднос и вынес на уличный столик.

– Снаружи не холодно. Солнце уже нагрело веранду. Но если вы опасаетесь…

Александра молча вышла из светёлки и присела на плетёный стул. Он слегка поскрипывал, но держался вполне устойчиво. Яркий солнечный свет уже нагрел переднюю часть площадки, и запах старой древесины приятно будоражил нос. Писатель раскрыл фольгу, откуда вырвался картофельный пар, вилкой поддел одну дымящуюся картошку, положил её на свободную тарелку и поставил перед гостьей. Сделал себе то же самое и раскрошил другой вилкой свой картофель. Затем взял в руки бокал, подул и сказал:

– У меня в тексте профессор не носит перстня с этим вензелем.

Вилка с кусочком белого корнеплода застыла на полпути ко рту девушки и через пару секунд вернулась на тарелку.

– Вы сейчас шутите?

– А вы разве шутили, когда говорили мне про видение в сквере и про курьера? Какие уж тут шутки. Мы с вами, Александра Сергеевна, вляпались в очень интересную историю. Боюсь, здесь замешаны очень серьёзные инстанции. Раньше никто из нас с этим не встречался, поэтому осмыслить это будет непросто. Возможно, это будет и не безопасно.

– Что ж вы, Фёдор Михайлович, сразу страху нагоняете. Нас никто не заставляет во всё это влезать по уши.

– Думаете, если мы избавимся от папки и конверта, нас вот так вот просто оставят в покое?

– Мы ещё можем сделать выбор, по какому пути пойти.

– Вы это серьёзно? Вы думаете, что сможете жить дальше, не думая о том, от чего откажетесь, если бросите конверт в урну?

– Прошу прощения, у вас в тексте действительно нет упоминания о перстне с вензелем?

– Услышал от вас об этом впервые. Похоже, то ПВК не фиксировано. Вопрос в том, как вы в нём оказались?

– Я слегка потёрла печать, чтобы убедиться, что она настоящая.

Писатель чуть не поперхнулся картошкой.

– Александра Сергеевна, я надеюсь, вы не думаете, что печать – это кнопка? Кстати, я подозреваю, что вам дали этот артефакт именно для связи с тем миром через зрительный контакт с аббревиатурой. У меня в тексте её нет, поэтому я не могу, как вы. Хотя ума не приложу, как это работает в вашем случае.

– Вот и славно. Я тоже не знаю, как это делается. Всё это уже начинает смахивать на пошлую фантастику. Поэтому предлагаю закончить этот сомнительный вояж в другие миры, освободиться от помех и спокойно жить дальше.

Александра проглотила пару горячих кусочков картофеля и приложилась к бокалу с чаем. Писатель посмотрел на неё, вскинув брови с улыбкой.

– Возможно, на данном этапе вы и правы, и нам нужно сделать этот шаг мнимой провокации, чтобы посмотреть, что будет дальше. Если всё это фикция, то ничего не будет. Если же всё серьёзно, то нам дадут об этом знать.

– Спасибо за вкусный обед, Фёдор Михайлович.

– Вы даже половину не съели.

– И что с того? Эта половинка была самым вкусным обедом в моей жизни. Где вы предлагаете сделать это?

Писатель понял, о чём она сказала, и ещё раз слегка улыбнулся.

– Думаю, это лучше сделать в моей комнате.

– Зачем откладывать, – она встала и вышла из-за стола. Он проследовал за ней, закрыв дверь.

Александра села в этот раз на кровать, сняв жакет.

– Видимо, будет жарко. Вас не смущает это событие?

– Это второй серьёзный шаг в моей жизни после клиники, но и в этот раз он происходит так, будто я схожу с ума.

– Это никогда не происходит от ума. Всегда выходит наружу внутреннее, живое, настоящее, поэтому оно и правильно.

– Вы готовы? – писатель посмотрел на Александру

– Разве можно быть к этому готовым? – серьёзно, и даже с некоторым испугом сказала она.

– Ладно. Если вам станет неудобно, моргните как-нибудь.

Александра на секунду закрыла глаза.

– Начинайте уже, не томите.

Писатель приблизился к столу, взял папку и конверт, и спокойно направился в сторону камина. Александра открыла глаза и с тоской посмотрела на спину писателя и на папку в его руке. О конверте она даже и не подумала.

– Подождите. Можно это сделаю я? – произнесла она и подошла к нему.

– Да, видимо, вы правы, – он отдал ей конверт с папкой. – Моё дело было только написать, а распоряжаться этим должен кто-то другой.

Конверт она тут же бросила в камин. Пламя несколько, как будто долгих, секунд словно пробовало на вкус плотность бумаги, думая, стоит ли это есть. В итоге бумага стала темнеть и, наконец, вспыхнула. Александра открыла папку и посмотрела на название.

– Не жалко своё детище?

– Оно такое же моё, как и ваше, и одновременно не наше. Всё гораздо сложнее, чем обычное писательское авторство. Тот факт, что каким-то образом вы надиктовывали уже написанный текст, до этого ничего о нём не зная, затем ещё и попадая в сюжетную линию в виде главного персонажа, разве ничего не значит? И почему некто называет вас именем этого персонажа? Помилуйте, Александра Сергеевна, это уже теперь точно не моё детище. Это уже другая реальность, выходящая за пределы нашей. Это вам уже не литература, а самый настоящий кантилевер. Да и что есть такое наша реальность? Какое-то, прости господи, недоразумение, или проекция чего-то гораздо большего? Более настоящая. А наша реальность, наше, так сказать, ПВК – это всего лишь одна из множества других локаций, в которой мы живём, чтобы что-то понять для себя, да и себя тоже, кто мы есть на самом деле и что здесь делаем.

– Вот и он говорил о том же.

– Так что не сомневайтесь, смело кидайте в топку наши иллюзии и предрассудки. Всё это временное всё равно уйдёт. И даже читать это не стоит. У вас есть свой контакт с тем, что там написано. Ну же, смелее! Чего вы ждёте?

Александра ещё раз взглянула на хозяина папки и принялась лист за листом класть в огонь. Когда он разгорался сильнее, она останавливалась. Кидать сразу всю папку в камин как-то и не подумала. Едва последняя страница исчезла в пламени, Александра поднялась с корточек и предложила пустую папку писателю.

– Всего сто страниц. Возьмите, может пригодиться для следующего романа.

Он взял её и положил на стол рядом с машинкой. Затем вытянул из аппарата чистый лист бумаги и поместил его в папку, подошёл к камину и кинул папку в огонь.

– Я не буду больше писать. Не вижу в этом смысла для себя… да и вообще… в моей литературе… в этой литературе больше нет смысла. Она перешла в новое состояние, которое писательством уже не измеришь и не опишешь. Курьер и вы помогли мне понять сейчас, что есть истина. Блажен, нашедший свет в себе. Курьер знал, где вы будете находиться, в каком месте и в какое время. Он знал, что у вас будет с собой моя папка с моим романом. И он назвал вас именем главной героини из моего романа, а не вашим настоящим. Да и настоящее ли оно. И что вообще теперь есть настоящее? Где оно? Есть инстанция, которая нас, видимо, как-то умеет курировать, и у неё нет препятствий для контроля за нами. Вы всё ещё хотите играть в игру этого мира, который подконтролен, скажем так, наблюдателям?

– Полагаете, настоящая я там?

– Если мне, находящемуся здесь, дали возможность заглянуть в тот мир и выложить его на бумаге в этом, где есть вы, которая там другая, то почему нельзя предположить, что и тот мир не последняя инстанция?

– Смахивает на фантастику из «Тринадцатого этажа». Не смотрели?

– Нет, не смотрел. Я вообще не люблю фантастику. Я больше за реализм.

– Вы? За реализм?

– Ну, да, как же иначе.

– А к какому тогда жанру относите сгоревший роман?

– К метареализму.

– Это что-то новое?

– Видимо.

– А знаете, мне сейчас мысль пришла. Как вы оказались в сквере после того, как я пообщалась с курьером? Ваше появление случайно?

– Вряд ли это была случайность, равно, как и ваша надиктовка. Я не верю в случайности, как и в теорию Большого взрыва. И, конечно же, курьер не мой агент, и я за вами не следил. Это было бы уже слишком. Правильнее было бы сказать – так сложились обстоятельства, которые зачастую от нас никак не зависят. От человека даже не зависит, как быстро он сможет дойти до туалета.

– Фёдор Михайлович, я только что сожгла вашу рукопись.

– Что ж теперь, жалеть об этом? Мы же не знаем, сколько людей погибло в результате всемирного потопа, когда Ной спас на своём ковчеге каждой твари по паре, да и как он их вообще собрал, и было ли это на самом деле. Вопрос в другом, есть ли у высшей субстанции какая-то моральная планка, или человек так же не мучается совестью, когда давит таракана? Почему я должен переживать о том, что сжёг вашими руками свою книгу, если она перестала меня интересовать? Это же всего лишь написанные слова, а не акт творения мира, где бегают живые существа.

– Но разве мы, люди, не живые существа, которых создала эта высшая инстанция?

– Вы знаете об этом потому, что так написано в еврейской книге, или сами пришли к такому выводу?

– Когда Декарт понял, что он существует, потому что умеет мыслить, он разве не прикоснулся к истине? Разве наш с вами разговор не доказывает наше существование?

– Искусственный интеллект тоже, видимо, думает, что он существует независимо от человека. Лично я готов признать, что меня нет, потому что меня не устраивает этот мир. А раз мир мне не нравится, то и я в нём не живу, а просто существую в виде чего-то и для кого-то. Это ли не признание, что меня нет, и возможность не отстаивать своё эго и свои права на место под этим солнцем. Я готов отдать вам своё место, если оно вам нужно. Появление нынче курьера разве не доказательство, что вы не Александра Сергеевна, что вы ава Астрэя? Или курьер – это ваша фантазия?

– Я понимаю вашу логику и ваше чувство по отношению к миру, и что курьер действительно был, но мне непонятно, почему я Астрэя. Это выходит за пределы привычного нам мира.

– А разве это не так? Разве это ни о чём не говорит?

– Но тогда я должна как-то суметь принять этот факт.

– Но это сложно, и поэтому проще было сжечь конверт и роман. Хорошо, теперь нет ни конверта, ни рукописи. Что теперь мешает вам принять, что вы Астрэя и что этот мир не настоящий, а создан в качестве программы отработки вариаций наших психоматриц? Вы чувствуете, что вообще хоть что-то изменилось после того, как мы избавились от наших привязок? Ни конверта, ни папки нет, и ничего в мире не перевернулось. Вы не расстроились, я тоже, и ничего в этом мире не изменится, если и мы тоже исчезнем, потому что этот мир не имеет основы. Этот мир всего лишь проекция, но она настолько кажется нам настоящей, что мы принимаем её за реальность.

Александра подошла к вешалке, достала из кармана пальто смартфон, вынула из него батарейку и бросила аппарат в камин. Он начал плавиться, затем загорелся жёлтым пламенем.

– Хорошо, – сказала она, надела жакет и пальто, снуд же взяла в руку. – Предлагаю на этом сегодня закончить. Мне надо как-то осмыслить всё, а то что-то много сразу. Провожать не нужно, я хочу побыть одна.

– Как скажете. Что ж, до встречи, если что.

– Если не изменится эта реальность, – Александра напоследок взглянула на небритое лицо Фёдора Михайловича и вышла из светёлки. Когда она спустилась по лестнице и оказалась за калиткой, то подумала, что ужасно устала и хочет спать. Связано это было с тем напряжением, которое она пережила за незаконченный день или ещё с чем, особо её не волновало. Ей просто захотелось лечь и уснуть. Действительно случилось, что она живёт недалеко от дома с мезонином, чему была даже немного рада, может, от того, что возвращаться недолго, а может, что писатель живёт близко. Хотя что в том толку, если мир уже изменился. И вовсе не от того, что были сожжены конверт и роман. Что такое конверт? Послание? О чём? Что есть другой мир, где некто всегда с ней? Похоже на бред. От чего же изменился этот мир? Разве ли только от того, что она встретилась с автором «Кантилевера»? Нет романа, нет телефона с записью. Значит, нет и автора? Понятно, что всё это не приснилось. Но и смысл тоже не ясен. Что ей со всем этим делать – забыть, как пустой сон, или сделать какие-то выводы? Нужно просто лечь и уснуть, а потом проснуться, выпить кофе и сказать себе, что ничего не было, или уехать в столицу и потеряться в её суматошном безразличие. Не было курьера, не было конверта, не было папки с рукописью романа, как и не было его автора. И не было сегодняшнего дня с соредактором всех местных литераторов, как и не было скамейки над обрывом, где она надиктовывала сожжённый роман.

Глава 4

Альфа и Омега

– Доктор Хронон, – после прогулки по аллее с профессором Нулусом Астрэя сразу направилась в свою комнату номер три и в коридоре второго этажа встретила соседа из второго номера, который возился с ключом, чтобы открыть свою дверь, – вам чем-нибудь помочь?

– Чёрт бы побрал этих Берментов! – громко произнёс немолодой на вид мужчина. – Простите, ава Астрэя, я просто немного зол. Сколько раз уже я просил этого доходягу Билли поменять замок в этой чёртовой двери! Простите. Понимаю, что невежливо ругаться в присутствии дамы, но это уже переходит все границы!

– Вы имеете в виду Чарльза Бермента? – уточнила Астрэя.

– Какая разница в данном случае, Билли он или Чарльз?! Простите. От этого замок легче открываться не будет. Фух, наконец-то!

После долгих мучений дверь открылась.

– Прошу прощения, ава Астрэя, за свой sermo vulgaris, но раз уж мне повезло вас увидеть, не будете ли вы возражать против моего приглашения посетить моё скромное жилище, потому что до сих пор не имел возможности поговорить с вами тет-а-тет? А то, знаете, в общем зале как-то не получается.

– Обоюдные желания всегда радуют, дорогой доктор.

– Даже так? Приятно видеть, что берлогу Солара занимает достойная смена. Что ж, прошу. Чувствуйте себя как дома.

Хронон распахнул дверь, пропуская Астрэю вперёд.

– Скажите, доктор, – сказала она, разглядывая комнату, – разве ни у кого, из живущих здесь учёных, кроме Берментов, нет семьи, нет жены, детей?

– Вот и я говорил Солару: «Запомни, дружище, написать докторскую одному трудно, но стать настоящим исследователем ты сможешь только в полном одиночестве». Да, так я ему и сказал. У вас разве есть муж, дети?

– Я думала об этом, но работа занимает столько времени, что на личное уже не остаётся, – смущаясь, ответила Астрэя.

– Вот вы и ответили на свой вопрос. Этот дом не для семейных отношений, и поэтому здесь те, кто заняты наукой.

– Странно, я сегодня беседовала с профессором Нулусом, и он сказал, что прожигает свою пенсию просмотром фильмов.

– И вы поверили этому старому мозгоправу? Как неосмотрительно с вашей стороны. Психолог никогда не скажет вам всей правды, даже если вы выведете его на чистую воду. Нулусу нравится копаться в чужих мозгах. В свой же он никого не пустит. Работа у него такая. Он будет с вами вежлив, мил и обходителен, но не ждите от него откровенности. Он живёт своим призванием копаться в чужих душах. Свою он вам никогда не откроет, и не потому, что её нет, а потому, что она скрыта, и даже он сам её найти никогда не сможет. Вы всегда будете натыкаться на стену в разговоре с ним о нём. Даже, когда вы общались с ним, как с добродушным дедушкой, он работал с вами, как с подопытным материалом. И это не зло. У него просто работа такая. И он посажен на неё, как на иглу. И ничего с этим вы поделать не сможете. Просто примите его таким, какой он есть, и не обижайтесь на него, и не ждите ничего того, что вам хочется от него получить. Короче, это не тот человек, который вам нужен, чтобы найти свою правду. И мир полон такими людьми, которые сидят в своей скорлупе, и не могут выйти из неё не потому, что не хотят, а потому, что просто не могут по данному им определению быть такими.

– Кто же закандалил их таким определением?

– То есть вы видите здесь причину существования источника кандалов, того, кто сделал их такими? А разве сами они, по своей воле, не могли такими стать?

– Вы же знаете, что человек не может по своей воле подхватить вирус, которого он не искал специально для себя. Значит, есть нечто, независящее от человека, которое может на него влиять, и поделать с этим он не может ничего по своей воле, как только попытаться применить попытку излечения. И вот, он применил её, но она не помогла, и он умер. По своей ли воле он умер?

– С этим, конечно, не поспоришь, но тема эта неоднозначна. Определение, данное находящимся в своей скорлупе, которое не позволяет им выйти из неё, разве может быть следствием диктата вышестоящей инстанции? Так работает система законов и аксиом, которые не устанавливаются специально кем-то для чего-то. Это вообще вопрос риторический – кто есть бог, откуда он появился, и зачем существуем мы. Мы же не для этого встретились в коридоре. А хотите, я угощу вас чудесной настоечкой? Проходите, присаживайтесь, где угодно.

– Спасибо, я не люблю алкоголь, – Астрэя подошла к большому камину и заинтересовалась часами изысканной работы.

– Что вы, что вы, ни грамма спиртного. Эта настойка из цветов. Её научил меня делать ещё приснопамятный соседушка мой доктор Солар, – Хронон убежал в комнату справа, служившую ему спальной и, видимо, кухней одновременно, и уже оттуда продолжал кричать. – Цветы в засушенном виде ему приходили почтой бог весть откуда, а здесь он сам составлял рецепты и готовил настойки. Свои эксперименты он называл увлечением. Скажу больше, – он вышел из соседней комнаты с двумя одинаковыми на вид бокалами синего цвета, где на обоих красовались идентичные вензеля из двух наложенных друг на дружку букв греческого алфавита «Альфа» и «Омега» так, что первая находилась внутри последней, – оно было не единственным. И хотя основным его занятием была космофизика, или, как он её называл, метафизика, но это так, для посвящённых, оно, однако, не мешало ему иметь широкий круг интересов. Ну, вот, попробуйте. Не бойтесь, смешная вы, право, это не отрава и не наркотик. И попробуйте угадать, из чего сделано. Готов даже поспорить, что не угадаете.

– На что спорить предлагаете? – Астрэя взяла бокал в руки и слегка понюхала содержимое.

– Ого! Даже так? Слушайте, я вас уже начинаю бояться. Нет, ставки делать не будем, ни к чему нам эти плебейские замашки. Если угадаете, то для меня это будет большой честью находиться рядом с вами, как когда-то с Соларом.

– Хорошо, как скажете. Итак, первая, – она сделала вид, что вдохнула запах из бокала, – сирень.

– Да, – согласился Хронон.

– Вторая – облепиха.

– Верно.

– Третья – лаванда.

– Забавно.

– Четвёртый цвет… м-м… пусть будет адонис.

– Невероятно… и снова в точку.

– И, наконец, пятый… самый лёгкий – это ромашка.

Бокал выскользнул из рук доктора, но Астрэя успела его подхватить и даже ничего из него не пролить. Она медленно выпила свою порцию, не прерываясь, и вернула спасённую чашку её владельцу.

– Кактус мне в подушку! – ошеломлённый Хронон вытаращил на девушку расширенные глаза. – Но как, чёрт бы побрал учёную коллегию, как вы это сделали?! Простите.

– Совместила интуицию, логику и диалектику. Это всего лишь акроним, дорогой доктор. Видимо, вы так скучаете по своему пропавшему соседу, что уже четыре или пять месяцев пьёте одно и то же, что напоминает вам его.

– Да, действительно, не сложная задачка из бесхитростного набора цветов. Это его фирменная настойка, можно сказать, брендовая.

– Часы у вас интересные.

– Это его подарок на мой юбилей, – учёный выпил из своего бокала. – Мы с ним практически ровесники, но выглядел он гораздо моложе своей полсотни.

– Гравировка на часах совпадает с буквами на бокалах.

– Вы очень внимательны, ава Астрэя.

– Спасибо. Это же не случайность? Тот же вензель я видела на перстне профессора Нулуса.

– У каждого в этом доме есть какой-нибудь предмет с этим вензелем. Это всё дело рук старины Солара. Всем хоть что-то, но подарил. Морту, к примеру, всучил набор колбочек, Берментам вообще чайник с кастрюлей, шутник. И везде эти буквы. Бедолага Нулус носится со своей печаткой, как с писаной торбой, даже в ванной её не снимает, боится, что лишится благодати его светлейшества.

– Откуда вы знаете, что он и в ванной не снимает перстня?

– Во-первых, перстень – это слишком громко сказано, а во-вторых, я не имею привычки смотреть в замочную скважину. За столом профессор становится очень разговорчивым после бокала вина. Вы же видели, как это у него обычно бывает. Лично я помню, как он хвастался своим перстнем, который он любил рассматривать, нежась в ванной.

– А доктор Солар вам не говорил, что означает этот символ?

– Кажется, что-то, связанное с его родовой генеалогией. Но это так, фетиш. Не вижу здесь особой тайны, да и вообще… почему вас это так заинтересовало?

– Пока не знаю, что вам ответить, но мне почему-то очень знаком этот символ, может, видела где-то раньше.

– Ладно, будем считать, что проверку вы прошли и приняты в клуб имени доктора Солара.

– Это вы сейчас так пошутили? – серьёзно спросила Астрэя.

– Естественно, – ответил Хронон. – Ещё хотите?

– Нет, благодарю, хорошего понемногу.

– Так вот, дорогая моя соседка, разговор у меня к вам по одному важному вопросу. Дело в том, что незабвенный доктор наш, чьи апартаменты вы изволите ныне занимать, незадолго перед отбытием…

– Прошу прощения, вы сказали «перед отбытием»?

– Вы не ослышались, именно перед отбытием, так как он именно отбыл, о чём известно только мне. Остальные довольствуются версией внезапного исчезновения. Так вот, незадолго перед отбытием наш уважаемый доктор имел со мной сугубо конфиденциальный разговор. Давайте всё же присядем, а то как-то неловко становится.

Основная комната Хронона была просторнее спальной, как и у Астрэи, и здесь можно было чувствовать себя более свободной. Девушка выбрала кресло. Доктор подошёл к столу и достал из ящика некий предмет, похожий на небольшой то ли толстый конверт, то ли книгу. И с этим предметом доктор опустился на мягкий роскошный диван.

– Как вы думаете, ава Астрэя, что у меня сейчас в руках?

– Видимо то, что вы хотите мне передать от доктора Солара, – не особо задумываясь, сказала девушка.

– Поразительная интуиция. Это действительно книга, которую Солар велел мне передать человеку, который займёт его апартаменты после его же и отбытия.

– Могу ли я узнать, куда он отбыл, или об этом вы тоже не знаете, как и остальные, которые думают, что он исчез?

Доктор посмотрел на предмет, находящийся в его руках, повертел его немного и положил рядом.

– Он сказал мне следующее: «Дорогой мой друг, передай эту книгу тому, кто займёт моё место». Какое именно место должен занять некто, он не уточнил, на его кафедре или в этом доме. Но я понял это однозначно. В любом случае, это должен быть тот, кого поселят в комнате номер три. А теперь я хочу вас спросить, уважаемая ава Астрэя, какое вы имеете отношение к доктору Солару?

– Я не знаю, кто это. В университете мне только сказали, что это учёный, который по каким-то причинам внезапно покинул предоставляемое ему жилище, и поэтому мне выпала редкая удача поселиться в этом доме. Вопрос в другом, знал ли меня доктор Солар, или это его собственная прихоть по поводу передачи книги? В любом случае, эта книга имеет непосредственное отношение к самому доктору и в непонятной степени ко мне. А если бы не я заселилась сюда, а кто-нибудь другой, или в данном случае это неважно? Вы знаете его лучше меня, так как общались с ним сколько – четверть века?

– Когда я поселился здесь, он уже был. А живу я здесь пятнадцать лет. И куда он отбыл, мне неизвестно. По крайней мере, он меня об этом в известность не ставил.