Мария Алексеева
Общие дети с нарциссом. Как выжить и не сломать их

Введение

Дети нарциссических родителей растут в реальности, где главное – не они. Главная фигура – родитель, его чувства, его образ, его успех, его боль. Ребенок же получает роль декорации, обслуживающего персонала или виновника всех бед. При этом снаружи такая семья часто выглядит «благополучной»: ухоженные дети, достижения, улыбки на фотографиях. Именно поэтому детям нарциссов так сложно понять, что с ними происходит, а взрослым «общим детям» – признать масштаб нанесенного ущерба.

«Общие дети» – это дети, которых нарцисс использует как продолжение себя или как поле боя в отношениях с партнером. Они «общие» не в смысле заботы и сотрудничества двух взрослых, а в смысле собственности, предмета спора, способа самоутверждения. Их чувства, границы и потребности оказываются неважными или опасными – потому что мешают нарциссу чувствовать себя великим, правым, жертвой или спасителем.

В такой семье любовь почти всегда условна. Ребенок «хороший», если удобен: послушен, восхищается, не спорит, защищает родителя, разделяет его миф о себе и о мире. Стоит проявить самостоятельность, несогласие, слабость или злость – и на него обрушиваются холод, обесценивание, стыд, наказание или демонстративная обида. Со временем ребенок учится подстраиваться, угадывать настроение, исчезать со своими чувствами, чтобы выжить и «не расстраивать маму/папу».

Основная цель этой книги – помочь тем, кто живет или жил рядом с нарциссическим родителем или партнером, защитить детей:

понять, что именно происходит в семье, где один из взрослых – нарцисс;

увидеть невидимые формы насилия: эмоциональное, психологическое, иногда финансовое и социальное;

распознать, как дети приспосабливаются и какие «стратегии выживания» формируют – от угодничества до бунта и эмоционального онемения;

научиться выстраивать границы, не превращая ребенка в «своего союзника» против нарцисса;

минимизировать вред там, где полностью убрать нарциссического родителя из жизни невозможно (совместная опека, редкие встречи, давление семьи, страх суда и т.п.);

сохранить детям ощущение себя – право на чувства, на ошибки, на личную историю, отличную от родительского сценария.

Эта книга не о том, как «перевоспитать» нарцисса. Нарциссическое расстройство – не вопрос уговоров, логики или «правильных слов». Здесь не будет рекомендаций «как сделать так, чтобы он/она изменился ради детей». Основной фокус – на тех, кто готов взять ответственность за реальную защиту ребенка: втором родителе, родственнике, опекуне или взрослом «бывшем ребенке нарцисса», который хочет разорвать цикл.

Внутри темы будут рассмотрены ключевые механизмы нарциссического поведения в семье:

идеализация и обесценивание детей;

треугольники и «любимые/плохие» дети;

газлайтинг – когда ребенку объясняют, что он «не так помнит», «слишком чувствителен», «все выдумал»;

воспитание – когда ребенок становится эмоциональным партнером или «психотерапевтом» родителя;

использование стыда и вины как главных рычагов управления;

подмена реальной близости контролем, драмой и демонстративными жестами.

Отдельное внимание уделено тому, как не сломать детей, пытаясь их защитить. Уйти из отношений с нарциссом или выстроить дистанцию – только часть задачи. Важно не превратить ребенка:

в свидетеля взрослых разборок;

в судью и арбитра («с кем ты? со мной или с ним/ней?»);

в «маленького взрослого», который должен «понять» и «поддержать» страдания одного из родителей;

в инструмент мести или доказательства своей правоты.

Книга опирается на современные представления о нарциссическом расстройстве личности и нарциссических чертах, на данные исследователей привязанности и травмы развития, а также на живой опыт людей, выросших с нарциссическими матерями и отцами. Здесь будут примеры реальных семейных сценариев, типичные фразы, реакции детей разных возрастов и те последствия, которые проявляются спустя годы – в самооценке, выборе партнеров, стиле воспитания своих детей.

Основная задача – дать читателю опору и ясность:

назвать происходящее своими именами, чтобы уйти от самообвинений и стыда;

показать, что реакция ребенка на нарциссического родителя – не «капризы» и не «характер», а попытка сохранить себя;

предложить конкретные шаги, которые помогают детям чувствовать безопасность и устойчивость, даже если нарциссический взрослый по-прежнему рядом;

помочь взрослым «общим детям» перестать повторять знакомый сценарий – в отношениях, на работе, в своем родительстве.

Эта книга для тех, кто устал притворяться, что «все нормально», и хочет перестать за счет детей поддерживать чужую иллюзию. Для тех, кто понимает: да, полностью идеального детства уже не будет. Но можно сделать так, чтобы у ребенка появилась другая история – история человека, который смог выжить, не сломаться и однажды выбрать себя.

Глава 1. Кто такой нарцисс и почему с ним так тяжело в родительстве

1.1. Психологический портрет нарцисса: сверх-я и пустота внутри

Психологический портрет нарцисса строится вокруг двух ключевых внутренних фигур: искаженного, мучительного сверх-я и зияющей пустоты там, где должно было бы жить его подлинное Я. Внешне это часто блистательный, обаятельный, уверенный в себе человек, который умеет производить впечатление и быть «лучшим» в любой компании. Внутри – хроническое чувство дефектности, стыда и неполноценности, которое нарцисс не может вынести и потому прячет даже от самого себя. Чтобы не встречаться с этим ощущением внутренней «дыры», он выстраивает грандиозный образ, в который верит так же отчаянно, как требует веры от окружающих.

Сверх-я нарцисса – это суровый внутренний надзиратель, а не зрелая совесть. У здорового человека сверх-я постепенно наполняется реальными ценностями: уважением к другим, способностью чувствовать вину без саморазрушения, умением замечать свои ошибки и исправлять их. У нарцисса эта структура формируется из унижений, сравнений, обесценивания и нереалистичных ожиданий, когда-то звучавших от значимых взрослых. Его внутренний голос не говорит: «Подумай о последствиях», он говорит: «Ты ничто, если ты не лучший, если тобой не восхищаются, если ты слаб».

Такое сверх-я не регулирует, а терроризирует. Оно предъявляет нереализуемый идеал: будь безупречным, всегда правым, всегда успешным, всегда сильным. Любой сбой – ошибка, неудача, критика, отказ, даже естественная усталость – переживается как катастрофа, как разоблачение и символ личной никчемности. Легче отрицать реальность, обвинить других, разорвать отношения, чем признать, что он несовершенен. Поэтому нарцисс так болезненно реагирует на любую критику, даже завуалированную. Она попадает не просто в самолюбие, а в самое ядро внутреннего ужаса: «Если я не идеален, я не имею права существовать».

Вторая ключевая черта – внутренняя пустота. Психоаналитически это результат того, что в детстве подлинные потребности, чувства и спонтанные реакции ребенка не были замечены и признаны. Вместо эмоционального отклика он получал либо холод, либо критику, либо требование соответствовать родительским ожиданиям. Тогда ребенок научается одному: быть собой опасно и бессмысленно, выжить можно только становясь тем, кого хотят видеть. Постепенно живые части Я выталкиваются в тень, а наружу выходит «персонаж» – ложное Я, подогнанное под требования взрослых.

Ложное Я нарцисса – это не просто маска, это вся его доступная идентичность. Он отождествляет себя с образом: успешный, сильный, незаменимый, «особенный». Но образ нужно бесконечно подтверждать. Как только исчезают аплодисменты, признание, восхищенные взгляды, нарцисс проваливается в бездну внутренней пустоты, в мучительное чувство, что без внешней подпитки он «никто». Отсюда зависимость от нарциссического подкрепления – лайков, должностей, статусов, почтения, послушания, особого отношения. Эти знаки признания для него – не просто приятное дополнение, а жизненно необходимое топливо, поддерживающее хрупкую конструкцию Я.

Особенность его сверх-я в том, что оно работает по принципу «всё или ничего». Нет категории «достаточно хорош». Есть только «гениальный» или «ничтожный», «великий» или «опозоренный». Такая полярность раскалывает внутренний мир и не оставляет места для реальной человеческой сложности. Нарцисс живет в режиме качелей: сегодня он ощущает себя всемогущим, завтра – полностью разрушенным, но даже в состоянии внутреннего краха он будет отчаянно держаться за фасад контроля и превосходства, чтобы не выдать свою уязвимость.

Сверх-я нарцисса почти не направлено на заботу о других. Он может знать, «как правильно», говорить правильные слова о морали, воспитании, долге, но за этим часто нет подлинного чувства вины или ответственности. Если он причиняет боль, то страдает не о том, что ранил другого, а о том, что оказался в невыгодном свете, «выглядел плохо», «оказался неправым» в глазах значимых людей. Его стыд – это стыд разоблачения, а не раскаяние. Поэтому он так часто играет роль жертвы, даже будучи очевидным агрессором. Это способ снять с себя вину и сохранить образ хорошего, порядочного, великодушного человека, которого «неправильно поняли».

Пустота внутри нарцисса – не отсутствие эмоций, а отсутствие устойчивого, переживаемого изнутри «я есть». Он мало различает свои подлинные чувства: печаль, страх, зависть, растерянность, нежность. Эти состояния когда-то были слишком опасными: за слезы стыдили, за страх высмеивали, за зависимость наказывали, за радость критиковали. В результате любой сигнал живой уязвимости встречается внутренним приказом: «Замолчи. Возьми себя в руки. Стань сильным. Будь выше». Так внутри него закрепляется разрыв: одно Я чувствует, другое Я запрещает и презирает эти чувства.

Там, где у зрелого человека возникает диалог между желаниями, ценностями и реальностью, у нарцисса включается жесткий внутренний монолог сверх-я. Он не спрашивает себя «чего я хочу», он спрашивает «что сделает меня лучшим», «как не выглядеть слабым». Его выборы часто подчинены демонстрации, а не подлинному интересу и вкусу. Даже в интимных отношениях он может быть занят не близостью, а тем, насколько он желанен, восхищаем, незаменим. Партнер или ребенок превращаются в сцену, на которой он подтверждает свое превосходство или страдает от недооцененности.

В семейной системе нарцисс часто занимает позицию центральной фигуры, вокруг которой должны вращаться остальные. Его сверх-я транслируется в явных и скрытых посланиях: «Со мной так не разговаривают», «Ты должен уважать, слушаться, восхищаться», «Я заслуживаю особого отношения», «Без меня вы никто». За этим стоит не уверенность, а страх. Любой намек на автономию близких, на их право иметь отдельное мнение, потребности, границы, воспринимается как угроза. Подрыв его особого положения звучит внутри как приговор: «Ты не уникален, ты обычный, а значит – плохой».

Внутренняя пустота толкает его на постоянные эмоциональные захваты. Он захватывает внимание, тему разговора, пространство, решения, эмоции других. Ему трудно выдерживать паузы, тишину, отсутствие реакции. Без постоянного отражения он сталкивается с тем, что самого себя он почти не чувствует. Поэтому нарциссический человек может создавать вокруг себя много драм, конфликтов, громких жестов, резких разрывов, примирений, показных добрых дел. Это способ хоть как-то ощущать свою значимость.

При этом у нарцисса часто есть тонкая чувствительность к стыду и унижению, но направленная прежде всего на себя. Он быстро считывает малейшие намеки на несогласие, критику, сравнение не в его пользу и реагирует с избытком: яростью, презрением, сарказмом, холодом. Его сверх-я не позволяет признать: «Мне больно, я чувствую себя отвергнутым». Вместо этого включается защита: «Они тупые, неблагодарные, низкого уровня, недостойные». Обесценивание других – это попытка восстановить нарушенное превосходство и заглушить внутреннюю боль.

Такой внутренний мир становится особенно опасным, когда нарцисс становится родителем. Его сверх-я и пустота начинают определять не только его собственную жизнь, но и психическое пространство ребенка. Ребенок оказывается перед выбором, которого не осознает: оставаться собой и рисковать потерять любовь родителя или отказаться от себя, чтобы сохранить хотя бы иллюзию близости. В большинстве случаев ребенок выбирает второе.

Нарциссический родитель привлекает ребенка в орбиту своего искаженного сверх-я. Ребенку передается идея, что любить – значит соответствовать, восхищаться, не спорить, не огорчать. Любое проявление индивидуальности, которое не вписывается в родительский сценарий, запускает агрессию, обиду, холод, демонстративное страдание: «Ты меня разочаровал», «После всего, что я для тебя сделал», «Ты неблагодарный». По сути, сверх-я родителя начинает становиться сверх-я ребенка. Внутренний голос малыша со временем звучит теми же фразами: «Я подводжу», «Я не имею права на ошибку», «Если я не идеальный – я плохой».

Пустота нарциссического родителя лишает ребенка подлинной эмоциональной опоры. Снаружи может быть забота, дисциплина, требования, даже щедрость и гордость, но нет устойчивого, теплого, принимающего присутствия. Нарциссический родитель больше занят тем, каким он выглядит как отец или мать, чем реальными потребностями ребенка. Ему важно, чтобы ребенок подтверждал его как «особенного» родителя: успешными оценками, послушанием, красивым поведением, благодарностью, внешними достижениями. Ребенок становится не целью, а инструментом – способом укреплять грандиозный образ.

При этом теневая часть, от которой нарцисс отказывается в себе, часто передается ребенку. Агрессия, слабость, не успешность, «не идеальность» проецируются на сына или дочь. Ребенок слышит: «Ты ленивый, слабый, не такой, подводишь, позоришь, не тянешь», и постепенно принимает это как правду о себе, не подозревая, что в нем живет то, что родитель не смог выдержать в себе. Так пустота нарцисса частично заполняется – за счет разрушения самооценки ребенка. Внутренне родитель как бы говорит: «Это не я плохой, это ты плохой. Я – жертвующий герой, ты – источник проблем».

Для «общих детей с нарциссом» понимание психологического портрета такого родителя критически важно. Осознание того, что за его жесткостью, манипуляциями, драматизацией и холодом стоят мучительное сверх-я и не вынесенная пустота, позволяет перестать искать в себе «главный дефект», из-за которого с ними так обращаются. Взрослея, такие дети часто продолжают слышать в голове голос родительского сверх-я и путать его с собственной совестью: «Ты должен терпеть, благодарить, не жаловаться, подстраиваться».

Понимание структуры нарциссической личности не оправдывает причиненную ею боль, но помогает увидеть границы возможного. Нарцисс не может стать тем устойчивым, принимающим, эмоционально доступным родителем, о котором мечтает ребенок, потому что сам лишен внутренней опоры. Его сверх-я и пустота формируют замкнутый круг: чем больше он боится столкнуться с собственной слабостью, тем сильнее контролирует и ломает слабых рядом.

Книга «Общие дети с нарциссом: как выжить и не сломать их» опирается на этот психологический портрет, чтобы показать главную задачу взрослого, который хочет защитить ребенка: не пытаться заполнить пустоту нарцисса собой или ребенком и не подчиняться его жестокому сверх-я, а выстраивать собственные границы и становиться для ребенка альтернативным, более гуманным внутренним голосом. Ребенку нужен хотя бы один взрослый, чье сверх-я не разрушает, а удерживает, кто может сказать: «Ты имеешь право быть несовершенным, чувствовать, ошибаться и при этом оставаться достойным любви».

Такой взрослый помогает ребенку увидеть, что то, что происходило и происходит рядом с нарциссом, – это следствие внутреннего устройства самого нарцисса, а не доказательство детской никчемности. Разделение этих двух реальностей – ключевой шаг к тому, чтобы «общие дети с нарциссом» смогли выжить и не сломаться, вырастив в себе не пустоту и жестокого надзирателя, а живое Я и поддерживающее, человеческое сверх-я.

1.2. Нарциссический родитель: чем он отличается от «просто сложного»

Почти каждый взрослый, вспоминая свое детство, может рассказать о трудных моментах во взаимоотношениях с родителями. Кто-то сталкивался с криками и наказаниями, кто-то с холодом, кто-то с непониманием и критикой. Родители устают, срываются, ошибаются, бывают несправедливы – это часть человеческой реальности. «Просто сложный» родитель может быть резким, тревожным, авторитарным, эмоционально нестабильным, но при этом его внутренний вектор в итоге направлен на ребенка: он способен хотя бы иногда видеть перед собой отдельного человека со своими чувствами и потребностями и хоть как-то на них откликаться. Нарциссический родитель устроен иначе. Его ключевая особенность – хроническая неспособность искренне воспринимать ребенка как самостоятельное существо, а не как продолжение себя, инструмент, зеркало или декорацию собственной жизни.

За внешним сходством – требовательность, критика, вспышки гнева, обесценивание, эмоциональная холодность – стоит разное внутреннее основание. «Сложный» родитель может быть жестким, но в нем есть хоть какое-то сомнение в собственной правоте, периодические угрызения совести, моменты, когда он пытается понять, что чувствует ребенок. Он может извиниться, пересмотреть свои решения, признать, что перегнул палку. Его сверх-я, каким бы суровым ни было, все же допускает идею, что ребенок – не обязан быть продолжением его Я, что у ребенка может быть своя правда и своя боль.

У нарциссического родителя сверх-я устроено вертикально иерархично: наверху всегда он, внизу – все остальные, включая детей. Эта внутренняя иерархия не пересматривается даже при очевидном вреде. Он искренне воспринимает себя мерилом реальности: если я так чувствую – значит, это правда; если меня задело – значит, меня оскорбили; если мне плохо – значит, виноват кто-то снаружи, в том числе ребенок. Поэтому с нарциссическим родителем невозможно вести равный диалог. Любая попытка обсудить ситуацию как между двумя людьми превращается в борьбу за выживание его грандиозного Я: он автоматически занимает позицию того, кто знает, прав, понимает, а другой – заблуждается, манипулирует, преувеличивает, «делает из мухи слона».

Главное отличие – в направленности внимания. «Просто сложный» родитель может быть эгоцентричным, но в кризисных моментах он иногда выходит за пределы своих чувств и задается вопросом: «Что сейчас с ребенком? Как ему? Чем я могу помочь, даже если злюсь или устал?» Нарциссический родитель почти всегда задает другой вопрос: «Что это значит для меня? Как это на меня отражается? Что я теряю? Как это выглядит со стороны?» Даже испытывая нежность или заботу, он внутренне остается в центре сцены. Ребенок нужен ему, чтобы поддерживать нужное самовосприятие: «я хороший отец», «я лучшая мать», «я жертвую собой», «я сильный, правый, справедливый».

Еще один критерий – отношение к границам ребенка. «Сложный» родитель может не всегда их замечать, но столкнувшись с явным сопротивлением или страданием, периодически отступает, сомневается, хотя бы частично признает, что зашел далеко. Нарциссический родитель воспринимает любые границы ребенка как личное оскорбление, предательство или неблагодарность. Отказ, возражение, несогласие, попытка защитить свое – все это попадает в тот же внутренний ящик, где лежат угрозы его особости: «Ты не уважаешь», «Ты меня не ценишь», «Ты против меня», «Ты хочешь меня разрушить». Реакция редко бывает гибкой – это либо ярость и нападение, либо холод и демонстративное отвержение.

С «просто сложным» родителем возможен хоть какой-то рост отношений. Он может прочитать книгу, пойти к психологу, задуматься о том, что его ребенок страдает, и хотя бы частично изменить поведение. Не идеально, не сразу, но ему доступна идея: «я тоже могу быть источником боли, я не Бог». Для нарциссического родителя признание собственной виновности равносильно внутреннему крушению. Его и без того хрупкое Я держится на мысли о собственной правоте, важности и исключительности. Поэтому, даже если он иногда произносит слова извинения, чаще это часть управления ситуацией: «я извиняюсь, чтобы ты успокоился и снова был удобным», а не признание реальной ответственности.

Важно различать, может ли родитель выдержать точку зрения ребенка хотя бы на несколько минут, не обесценивая и не перекраивая ее под себя. «Сложный» родитель может возмутиться, а потом, спустя время, сказать: «Я понял, что тебе было страшно. Я не имел права так на тебя давить». Нарциссический родитель в подобной ситуации чаще скажет: «Ты все выдумываешь, тебе было не так уж плохо, ты слишком чувствительный, тебе кажется». Он не просто не слышит ребенка – он систематично подменяет его субъективную реальность своей интерпретацией, как будто ребенок не имеет права быть свидетелем собственной жизни.

Еще одно важное различие – устойчивость к обратной связи. «Сложный» родитель может раздражаться, защищаться, отрицать, но иногда его все-таки пробивает: он может быть тронут болевыми темами, его могут зацепить чужие истории или страдания собственного ребенка. Нарциссический родитель почти всегда ставит себя вне влияния: «Я знаю, как правильно», «Меня не нужно учить», «Вы все преувеличиваете». В глубине он слишком раним, чтобы допустить, что что-то делает плохо; поэтому он защищается тотальным отрицанием, агрессивной рационализацией и обвинением других.

На уровне повседневной жизни различия проявляются в том, кому в семье психологически служат дети. В семье с «просто сложным» родителем дети часто вынуждены подстраиваться под его настроение, но при этом родитель хотя бы иногда подстраивается под них: меняет планы ради болезни ребенка, жертвует удобством ради его интереса, соглашается выслушать, когда ему самому тяжело. В семье с нарциссическим родителем баланс резко смещен: ребенок по умолчанию – обслуживающий персонал для взрослого. Он должен быть удобным слушателем, поддержкой, источником восхищения, подтверждением успеха и правоты родителя. Любое отклонение от этой функции воспринимается как нарушение «естественного порядка».

«Просто сложный» родитель может быть авторитарным, но его контроль чаще всего связан со страхом за ребенка, с тревогой, с убеждениями о безопасности и социальной адаптации. Это тоже может быть травматично, но внутри есть (пусть и криво реализованная) идея: «я так делаю ради тебя». У нарциссического родителя контроль, как правило, связан не с заботой, а с сохранением своих привилегий и образа. Он контролирует, чтобы не потерять власть, не столкнуться с автономией ребенка, которая покажет: ребенок – отдельное существо, а значит, он сам не всемогущ. Его тревога – не столько о ребенке, сколько о собственном статусе: «Что скажут обо мне, если ты будешь таким?»

Критика – еще один показательный маркер. «Сложный» родитель может критиковать действия: «Ты сделал глупость», «Мне не нравится, как ты себя ведешь», иногда переходя границы, но при этом у него периодически проскакивает признание ценности ребенка в целом: «Я злюсь, но я тебя люблю», «Ты важен для меня, я просто боюсь за тебя». Нарциссический родитель чаще критикует личность целиком: «Ты ничему не учишься», «Из тебя ничего не выйдет», «Ты позоришь семью», «С тобой невозможно иметь дело». Он атакует не конкретный поступок, а саму основу самоощущения ребенка. Это не столько обратная связь, сколько попытка установить иерархию: «Я – выше, ты – ниже».

Важный критерий – реакция на слабость ребенка. «Просто сложный» родитель может раздражаться на слезы, уставать от жалоб, но иногда он все равно проявляет сочувствие, смягчается, прижимает к себе, соглашается помочь. Нарциссический родитель слабость часто не выносит принципиально. Слезы, страх, растерянность, неуверенность ребенка он воспринимает как упрек себе или как манипуляцию: «Не надо меня этим шантажировать», «Перестань себя жалеть», «Соберись, не позорь меня». За этим стоит его собственный запрет на уязвимость: он не выдерживает чужой слабости, потому что она резонирует с его собственной вытесненной уязвимостью.

Таким образом, «просто сложный» родитель может травмировать ребенка, но при этом в нем остается живым внутренний объект ребенка: он хотя бы иногда видит и чувствует его реальность. У нарциссического родителя ребенок существует главным образом как функция – источник статуса, смысла, подтверждения значимости, инструмент снятия внутреннего напряжения. Там, где у одного родителя встает вопрос «что с моим ребенком», у другого почти всегда звучит «как это отражается на мне».

Для «общих детей с нарциссом» это различие – не академический нюанс, а ориентир для собственной реабилитации. Если ваш родитель был «просто сложным», но мог признавать ошибки, проявлять эмпатию, хотя бы эпизодически признавал вашу отдельность, это создает основу для внутренних точек опоры, с которыми можно работать и опираться на них. Если же родитель был нарциссическим, то многие травмы связаны не с отдельными эпизодами насилия или несправедливости, а с системным игнорированием вашей субъектности как таковой.

Отсюда вытекает практическое следствие для книги «Общие дети с нарциссом: как выжить и не сломать их». Взаимодействуя с нарциссическим родителем, бессмысленно ждать того, что возможно от «просто сложного»: искреннего признания вины, устойчивого интереса к внутреннему миру ребенка, стабильного, не зависящего от внешних условий принятия. Стратегия выживания здесь строится не на попытках «достучаться до сердца» нарцисса, а на защите психики ребенка от его хронической неспособности видеть в нем отдельного человека.

Важно уметь назвать вещи своими именами: понять, что вы или ваш ребенок не «слишком чувствительны», не «неблагодарны», не «испорчены» тем, что вам больно рядом с этим взрослым. Больно потому, что вы сталкиваетесь не с просто трудным характером, а с личностью, в которой ребенок по умолчанию стоит на службе у родительского Я. И задача другого взрослого – увидеть и удержать ребенка как отдельную фигуру, даже если нарциссический родитель будет всеми силами это отрицать. Именно здесь начинается линия «как выжить и не сломать их» – с трезвого различения: перед нами сложный человек или тот, для кого ребенок навсегда останется лишь отражением его собственной, никогда не насыщающейся, внутренней пустоты.

1.3. Как нарцисс видит партнёра и ребёнка: объекты подтверждения собственной ценности

Для понимания того, что происходит с «общими детьми с нарциссом», важно ясно увидеть: в его внутреннем мире рядом с ним нет полноценных Других. Есть объекты, функции, роли, но не отдельные субъекты со своей реальностью. Партнёр и ребёнок – ключевые элементы этой системы. Они нужны, чтобы постоянно подтверждать нарциссу его особенность, правоту, привлекательность, силу, значимость. Как только кто-то перестаёт справляться с этой функцией, его ценность резко падает, а в ход идут обесценивание, дистанция или агрессия.

В начале отношений нарцисс часто воспринимает партнёра как «идеальный объект»: он выбирает того, кто усиливает его образ. Это может быть яркий, успешный, социально значимый человек или, наоборот, тихий, самоотверженный, восхищённый им спутник, который готов ставить его в центр мира. Важно не то, кто этот человек по сути, а то, как он «работает» на нарциссическое Я. Здесь уже проявляется объектное отношение: партнёр – как трофей, статусный знак, живая витрина его привлекательности и побед.

На этом этапе партнёру часто кажется, что его видят, ценят, обожают: нарцисс может быть внимательным, щедрым, впечатляющим. Но на самом деле он влюблён главным образом в собственное отражение в глазах другого. Его трогает не столько внутренний мир партнёра, сколько то восхищение и особое отношение, которое он от него получает. Если партнёр в чём-то неудобен, но при этом даёт сильное ощущение значимости, нарцисс будет терпеть и внутренне переделывать: «Ты будешь таким, как мне нужно».

Видение партнёра у нарцисса почти всегда полярно. Пока партнёр «поддерживает систему» – восхищается, соглашается, подстраивается, отражает грандиозность, – он идеализирован. Как только партнёр показывает отдельность – несогласие, критику, усталость, право на свои границы, – начинается обесценивание. Всё, что раньше казалось восхитительным, может быть объявлено «переоценённым», «незначительным», «недостойным». Нарцисс словно говорит: «Если ты не подтверждаешь мою особость, ты мне больше не нужен как объект, а значит, в тебе вообще нет ценности».

Поэтому с нарциссическим человеком рядом почти невозможно оставаться собой. Его устройство таково, что любое проявление автономии партнёра он переживает как атаку на собственное Я. Часто это выражается в типичных фразах и реакциях: «Ты меня не уважаешь», «Ты всегда всё портишь», «После всего, что я для тебя сделал», «Ты неблагодарная», «Ты не на моей стороне». За ними скрыт один и тот же смысл: «Ты перестала быть удобным зеркалом, а значит, нарушаешь порядок, в котором Я – центр».

Партнёр в этой системе выполняет несколько основных функций. Первая – зеркало: отражать, восхищаться, подтверждать. Вторая – оправдание: показывать миру, какой нарцисс «хороший муж», «замечательная жена», «самоотверженный семьянин». Третья – контейнер: вбирать в себя его стыд, раздражение, неудачи, бессилие, которые сам нарцисс не выносит. Чем более гибок и терпелив партнёр, тем глубже он оказывается втянут в эту роль.

Нарцисс часто искренне уверен, что его партнёр «должен» выполнять эти функции. Его искажённое сверх-я диктует внутреннюю норму: «Мне положено восхищение, мне должны особое отношение, меня нельзя критиковать, со мной должны считаться больше, чем с другими». Поэтому он переживает разочарование и сопротивление партнёра не как естественную динамику отношений двух живых людей, а как несправедливость и предательство. Отсюда постоянные сцены, обвинения, игра в жертву: «Я столько отдал, а ты…», «Ты разрушила наше счастье», «Все проблемы из-за тебя».

Переходя к ребёнку, важно понять: он изначально входит в жизнь нарцисса не как автономная фигура, а как часть его сценария. Ребёнок – это продолжение, «проект», вложение, декорация, носитель статуса («у меня есть дети, значит, я полноценный»), носитель фантазий («мой сын/моя дочь добьётся того, чего не смог я»). Отдельность ребёнка как субъекта с собственным внутренним миром для нарцисса почти невыносима, особенно если она вступает в противоречие с его представлениями о себе.

Нарциссический родитель может быть очень вовлечённым снаружи: он активно занимается развитием ребёнка, гордится его достижениями, вкладывает деньги, время, усилия. Но при этом эти вложения нередко имеют скрытое условие: «ты должен оправдать мои ожидания и сделать меня гордым». Ребёнок здесь – как долгосрочный проект самоутверждения. Пока ребёнок соответствует – старательный, удобный, социально успешный, лояльный – он является «правильным объектом». Как только ребёнок начинает отстаивать себя, проявлять другие интересы, слабость или протест, его ценность в глазах родителя резко падает.

Такой родитель видит в ребёнке, прежде всего, отражение себя. Хочет ли ребёнок этого, тянет ли он, счастлив ли – оказывается второстепенным или вовсе несущественным. Важнее, как ребёнок выглядит, чего достигает, что о нём скажут другие. Ребёнок в этой системе – живой рекламный щит качества родителя: «Смотрите, какой он молодец, значит, я хороший родитель». Неуспех, болезнь, особенности развития, протест, эмоциональные трудности ребёнка переживаются как личное оскорбление и стыд: «Что люди подумают обо мне».

Для подтверждения собственной ценности нарциссу нужны два типа детей. Первый – «золотой ребёнок»: успешный, «идеальный», удобный, выполняющий в основном функцию восхищения и гордости. Второй – «козёл отпущения»: тот, на кого можно свалить всё, что мешает нарциссу видеть себя идеальным. Часто эти роли могут меняться или сочетаться, но сама логика остаётся: какой-то ребёнок используется для наращивания грандиозности, какой-то – для сброса стыда и вины.

«Золотому ребёнку» дают понять: «ты особенный, ты лучше других, ты не имеешь права подводить меня». Его достижения присваиваются родителем: «мы выиграли», «мы поступили», «мы добились». При этом реальный внутренний мир ребёнка – страхи, усталость, сомнения – игнорируется. Важно, чтобы он продолжал хорошо «играть роль». Попытка такого ребёнка сказать «мне тяжело», «я не хочу» может вызывать ярость («после всего, что я для тебя сделал») или обесценивание («другие тянут, а ты ноешь»).

«Козлу отпущения» транслируется: «из-за тебя всё плохо», «ты источник проблем», «ты портишь картинку», «если бы не ты, всё было бы прекрасно». Через этого ребёнка нарцисс сбрасывает собственный внутренний стыд и ощущение дефектности. Всё, что он не может вынести в себе – слабость, неуспех, агрессию, «плохость», – он как бы видит в ребёнке. Так формируется разрушительный сценарий: родитель чувствует себя «хорошим» на фоне «плохого» ребёнка. Ценность этого ребёнка как субъекта почти обнуляется: он важен только как полигон для разыгрывания проекций родителя.

Внутри такого устройства нарцисс видит и ведёт себя с ребёнком, исходя из трёх негласных установок. Первая: «ты существуешь, чтобы подтверждать, что я хороший». Вторая: «ты виноват в том, что мне плохо». Третья: «без меня ты никто, а я без тебя всё равно буду кем-то». Эти установки не всегда произносятся вслух, но проявляются в интонациях, реакциях, тоне, в постоянной расстановке сил «сверху-вниз».

Ребёнок очень рано учится считывать, что именно нужно родителю, чтобы тот оставался «довольным» и предсказуемым. Для выживания и сохранения хоть какой-то связи ребёнок начинает подстраивать своё поведение, чувства и даже мышление под этот внутренний закон. «Если я буду радовать – меня будут замечать», «если я буду удобным – меня не будут уничтожать», «если я соглашусь, что я плохой – родитель успокоится». Так внутренний мир ребёнка постепенно колонизируется нарциссическим взглядом.

Партнёр в этой системе часто становится «старшим ребёнком» – таким же объектом подтверждения ценности, только с большим набором функций. На него возлагается обязанность быть одновременно поклонником, помощником, оправданием, мишенью для слива агрессии и тем, кто «держит систему». Если партнёр начинает сопротивляться, отстаивать ребёнка, замечать несправедливость, нарцисс переживает это как утрату контроля над обоими своими объектами. Тогда он нередко раскалывает систему: противопоставляет детей партнёру, раздаёт роли «хороших» и «плохих», чтобы восстановить ощущение власти и центровости.

Важно увидеть: и партнёр, и ребёнок в нарциссической системе нужны не сами по себе, а как зеркала и сосуды. Нарциссический человек практически не выдерживает отношений, в которых его не ставят в особое положение. Он плохо понимает идею, что другой тоже имеет равноценные потребности и право на своё «я». В лучшем случае он имитирует это понимание, чтобы не потерять объект, но в критических ситуациях всё равно возвращается к привычному режиму: «я – центр, вы – функция».

Для книги «Общие дети с нарциссом: как выжить и не сломать их» это видение критично по двум причинам. Первая – оно помогает партнёру или другому взрослому перестать искать в себе вину за то, что нарциссическая фигура постоянно недовольна, обесценивает, обвиняет. Проблема не в «недостаточной любви» или «неидеальности» партнёра и ребёнка, а в том, что они не могут бесконечно обслуживать потребность нарцисса в подтверждении собственной значимости. Вторая – оно позволяет выстроить стратегию защиты ребёнка. Понимая, что для нарцисса ребёнок – прежде всего объект подтверждения и слива стыда, другой взрослый может сознательно становиться тем, кто возвращает ребёнку статус субъекта: кто спрашивает «что ты чувствуешь», «чего ты хочешь», «как это для тебя», а не только «как ты выглядишь» и «что ты должен».

Ребёнку жизненно важно услышать и пережить: он ценен не потому, что делает родителя великим, и не виноват в том, что родителю плохо. Он не зеркало и не мусорный бак для чужого стыда. Чем яснее это понимает второй взрослый, тем больше у ребёнка шансов вырасти человеком, который видит в себе не объект обслуживания чужого Я, а отдельное, живое, имеющее право на свои чувства и границы существо. Именно с этого различения начинается реальное «как выжить и не сломать их».

1.4. Почему разрыв с нарциссом не заканчивает насилие, если есть общие дети

Разрыв с нарциссическим партнёром часто переживается как последняя надежда: вот сейчас всё закончится, я перестану ходить по минному полю, смогу дышать, ребёнок будет в безопасности. Но если есть общие дети, насилие почти никогда не обрывается просто потому, что вы больше не живёте вместе. Оно меняет форму, каналы, интенсивность, но продолжает происходить – через ребёнка, через юридические механизмы, через эмоциональные крючки, через внешнюю «витрину» благополучного родителя. И именно это делает ситуацию особенно опасной и изматывающей.

Ключевой момент: для нарцисса разрыв не является естественным завершением отношений. В его внутренней картине мира партнёр и дети – не отдельные люди, которые имеют право уйти, а объекты, которые должны оставаться в орбите его влияния. Потеря контроля воспринимается как унижение, разоблачение, удар по грандиозному Я. Поэтому там, где другой человек проживает горе, боль, растерянность и постепенно строит новую жизнь, нарцисс часто включает режим «реванша» и борьбы за сохранение власти.

Общие дети становятся главным каналом, через который он может продолжать подтверждать свою значимость и наказывать партнёра за «предательство». Формально он «просто остаётся отцом/матерью», но внутренне это нередко битва за статус, влияние, образ в глазах окружающих и самого себя. Он не может позволить себе признать: меня оставили, со мной было плохо, я причинил боль. Его сверх-я не выдерживает такого удара. Проще и психологически безопаснее сделать из бывшего партнёра «виновника всего», а из себя – жертву и героя, который «несмотря ни на что остаётся прекрасным родителем».

Отсюда вырастают типичные формы продолжающегося насилия после разрыва.

Во‑первых, использование ребёнка как инструмента контроля. Встречи, звонки, обмен информацией о ребёнке становятся поводом для постоянного вторжения в жизнь бывшего партнёра. Нарцисс тянет одеяло коммуникации на себя: требует отчётов, меняет договорённости в последний момент, затягивает решения, устраивает сцены при ребёнке, опаздывает или внезапно «забывает» о встречах, обвиняя другого в конфликтности, если тот возмущается. Любой формальный повод – прививка, школа, кружки, одежда, режим – может использоваться как средство удержания эмоциональной связи и запуска стыда и вины у бывшего партнёра.

Во‑вторых, эмоциональное и психологическое давление через роль «идеального родителя». Нарцисс часто активно формирует вокруг себя образ жертвенного, любящего, более компетентного отца или матери, чем тот, кто ушёл. Для окружающих он может выглядеть образцово: водит ребёнка по кружкам, покупает подарки, выкладывает трогательные фото, рассказывает о том, как страдает из‑за разлуки. Параллельно в частных разговорах подтачивает репутацию бывшего партнёра: «она нестабильна», «он эгоист», «она манипулирует ребёнком», «он разрушил семью». Такая стратегия выполняет две задачи одновременно: защищает грандиозный образ и усиливает контроль над ребёнком и над тем, как его видят.

В‑третьих, продолжение психологического насилия через ребёнка как через «почтальона». Сообщения, которые раньше вы произносили друг другу напрямую, теперь передаются через ребёнка: «Скажи маме, что она всё разрушила», «Передай папе, что он ни копейки не даёт», «Если бы не твоя мать, мы жили бы вместе», «Если бы не твой отец, у нас было бы всё хорошо». Ребёнок оказывается в роли носителя чужого стыда, вины и агрессии. Его психика не справляется с таким объёмом противоречивых посланий, но нарцисс не видит в этом проблемы: для него ребёнок – удобный канал выражения того, что он не может вынести напрямую.

В‑четвёртых, подрыв авторитета и эмоциональной связи ребёнка с другим родителем. Нарцисс не переносит конкуренции за любовь и лояльность. Он может неосознанно вести «борьбу за территорию»: кто важнее, чьё слово главнее, у кого лучше, с кем интереснее. Он сравнивает, обесценивает, высмеивает, вбрасывает токсичные намёки: «Мама всегда занята», «Папа думает только о себе», «Со мной у тебя будет лучше», «Там о тебе не заботятся», «Я единственный, кто тебя по‑настоящему любит». При этом открытое очернение может чередоваться с мягкими, якобы «объективными» комментариями, чтобы сохранить для себя имидж адекватного и честного человека.

Так формируется разделённая лояльность: ребёнок чувствует, что любой его выбор – быть ближе к одному или другому – оборачивается угрозой потерять любовь второго. Это состояние – тяжёлое, хроническое насилие над психикой ребёнка. Но нарцисс его не видит: он озабочен тем, чтобы не оказаться «вторым», отвергнутым, незначимым. Его страх стыда и заброшенности управляет поведением сильнее, чем забота о внутреннем состоянии ребёнка.

В‑пятых, юридические и административные войны. Суды, бесконечные иски, жалобы в службы опеки, манипуляция алиментами, давящие требования «официальных» соглашений при полном игнорировании их сути. Для нарцисса юридическое поле – ещё один театр, на котором можно доказать свою правоту, унизить второго родителя, зафиксировать формальные преимущества. Он может то угрожать «отобрать ребёнка», то демонстративно отказываться от участия в расходах, чтобы потом обвинить вас в корысти. Сама возможность держать другого в состоянии постоянного напряжения – уже форма контроля и продолжения насилия.

В‑шестых, непредсказуемость и эмоциональные качели. После разрыва нарцисс может какое‑то время быть «идеальным» – пунктуальным, щедрым, понимающим – а затем внезапно исчезнуть, сорвать договорённости, устроить сцену. Сегодня он говорит ребёнку: «я тебя обожаю, мы всё наверстаем», завтра – не приходит на встречу и не отвечает на звонки. Для ребёнка это создает травматическую модель: любовь непредсказуема, близкий взрослый то идеален, то исчезает, причины неясны, виноват, скорее всего, он сам. Для бывшего партнёра это продолжение того же старого цикла: надежда – разочарование – самообвинение – попытка «сгладить», чтобы не страдал ребёнок.

Почему всё это не прекращается автоматически после разрыва? Потому что базовая потребность нарцисса – в подтверждении собственной ценности – никуда не девается. Развод или расставание не лечит раннего стыда, не создаёт вдруг внутреннюю опору и сострадательное сверх-я. Наоборот, сам факт, что его «оставили», чаще всего усиливает внутренний конфликт и запускает ещё более мощные защиты. Чем сильнее чувствуется внутреннее поражение, тем сильнее требуется внешняя «победа» – выигранный суд, захваченная лояльность ребёнка, разрушенная репутация бывшего партнёра.

Ещё один важный аспект – искажение представления о границах после разрыва. Для человека с относительно здоровой психикой разрыв означает признание: теперь у нас разные жизни, и мы взаимодействуем только по необходимым вопросам, прежде всего – по делам ребёнка. Для нарцисса эта схема почти невыносима. Граница воспринимается как нападение: «ты отрезала меня», «ты разрушил семью», «ты лишила меня права быть отцом/матерью». Он не различает чёткую границу и тотальное отвержение. Поэтому любые ваши попытки ограничить контакты до необходимого минимума интерпретируются им как личное издевательство и повод к ответной атаке.

Кроме того, нарцисс после разрыва часто переживает утрату привычного «объекта для слива» – человека, на которого можно было ежедневно проецировать свой стыд, вину и агрессию. Эта функция частично переходит на ребёнка и на вас в новом статусе «бывшего». То, что раньше выражалось в бытовом контроле, придирках и эмоциональном насилии внутри одной семьи, теперь может разворачиваться в более социальной плоскости: через общих знакомых, родственников, судебных представителей, специалистов. Смена формы не означает исчезновения самой динамики.

Именно поэтому так опасно строить план защиты ребёнка на надежде, что «время всё вылечит» и «когда страсти улягутся, он/она станет нормальным родителем». Возможно лишь частичное смягчение, если у нарцисса есть хоть какая‑то способность к саморефлексии и страх потерять публичную репутацию хорошего родителя. Но базовая структура – потребность в особом статусе, нетерпимость к критике, использование других как объектов подтверждения – остаётся. Если есть общие дети, это означает долгосрочную необходимость иметь дело с этим устройством, а не иллюзию, что оно «само пройдёт».

Для «общих детей с нарциссом» это значит, что разрыв родителей – не магическая граница, после которой всё автоматически становится безопасным. Риски меняют форму, но не исчезают. И задача другого взрослого – не только уйти из прямого насилия, но и увидеть, как оно продолжается в новых декорациях. Понять, что: насилие может происходить даже при внешне «идеальной» заботе второго родителя; лояльность ребёнка к нарциссу не равна его эмоциональной защищённости рядом с ним; ваша вина и стыд часто являются результатом манипуляций, а не реальной неадекватности.

Отсюда вытекают практические следствия, вокруг которых будет строиться вся дальнейшая книга. Нужны чёткие, продуманные стратегии: как минимизировать каналы, через которые нарцисс может использовать ребёнка для давления на вас; как выстраивать общение так, чтобы ребёнок не был «почтальоном» и «судьёй» между родителями; как защищать внутреннюю картину мира ребёнка от постоянного подрыва и манипуляций; как опираться на юридические механизмы, не втягиваясь в бесконечные разрушительные войны; и главное – как оставаться для ребёнка устойчивым, надёжным, предсказуемым взрослым, который признаёт реальность происходящего, но не позволяет ей уничтожить ни его, ни себя.

Разрыв с нарциссом – важный шаг к безопасности, но не финал истории. Пока у вас есть общие дети, у вас в каком‑то смысле остаётся «общая территория», на которой нарцисс будет продолжать отстаивать своё особое положение. Принять это – болезненно, но необходимо. Не для того, чтобы смириться с насилием, а чтобы трезво его видеть, не идеализировать возможности изменений и осознанно строить систему защиты ребёнка и собственной психики. Именно с такого реалистичного взгляда начинается путь «как выжить и не сломать их».

Глава 2. Динамика отношений: от влюблённости до войны за ребёнка

2.1. Ловушка идеализации: как вы попадаете в отношения с нарциссом

Отношения с нарциссом почти никогда не начинаются с очевидного насилия. Наоборот, старт часто выглядит как исполнение мечты: вас будто «узнали», «увидели», «выбрали» из всех. И именно этот первый этап – фаза идеализации – становится ловушкой, которая потом долго не даёт поверить, что происходящее с вами и ребёнком – не «сложный характер» и не «кризис», а системная деструктивная динамика.

Нарциссический человек на старте отношений редко производит впечатление хищника. Чаще он кажется либо ярким, сильным, уверенным, либо ранимым, непонятым, «особенным» человеком, которого хочется спасти, поддержать, понять до конца. В обоих вариантах запускается одна и та же механика: вы становитесь главным объектом его внимания, а он – тем, кто внезапно наполняет вашу жизнь смыслом, эмоциями, ощущением исключительности.

Ловушка идеализации строится на нескольких слоях.

Первый – внезапная интенсивность. Там, где более здоровый человек движется постепенно, тестирует реальность, присматривается, нарцисс практически сразу «прибавляет скорость». Быстрое эмоциональное сближение, откровенные разговоры, чувство сильной близости, как будто вы знакомы сто лет, предложение «серьёзности» и планов на будущее раньше, чем успевают сформироваться устойчивые доверительные отношения. Это ощущается как редкий, драгоценный шанс: «такого со мной ещё не было».

Второй слой – зеркалирование. Нарцисс внимательно и интуитивно считывает ваши потребности, раны, ценности – не для того, чтобы бережно обращаться с ними, а чтобы стать вашим идеальным ответом. Если вы устали быть «никем», он видит в вас «самого особенного человека». Если вас всю жизнь критиковали, он говорит, что вы «уникальны» и «никто не понимал вас так, как он». Если вы привыкли заботиться, он становится тем, кому «как никому нужна ваша забота», при этом подчеркивая, как вы его спасаете, поддерживаете, лечите душу.

Вы слышите не просто приятные слова, а реплики, попадающие прямо в старые детские дефициты: «ты не такая, как все», «с тобой я настоящий», «я никому не мог доверять, а тебе могу», «только с тобой я чувствую себя живым». Это производит мощный эффект узнавания и присвоения: «наконец-то меня видят». Но на самом деле вас видят так, как удобно нарциссу, а не так, как вы есть. Он собирает ваш «портрет» как инструкцию: что вам сказать и показать, чтобы вы открылись максимально быстро.

Третий слой – грандиозность и щедрость. Нарцисс редко ограничивается маленькими жестами. Он может делать роскошные подарки, совершать эффектные поступки, устраивать «чудеса» ради вас: ночные поездки, сюрпризы, спонтанные признания, демонстративные шаги, которые показывают, что вы для него в приоритете. Всё это создаёт впечатление, что вы, наконец, встретили человека, готового на многое ради любви. Под этим есть скрытое послание: «я особенный, и если я выбрал тебя, ты тоже особенная – не подведи».

Четвёртый слой – особый статус. Нарцисс часто показывает, что вы заняли в его мире «место номер один». Он делится тем, о чём «никому не рассказывал», посвящает в свои «самые сокровенные» переживания, жалуется на прошлых партнёров, «которые его не ценили», на несправедливый мир, который «его не понимает». Вы становитесь одновременно спасателем и свидетельством того, что он всё-таки не ошибся в людях. Это включает сильную эмпатию и желание оправдать доверие: «раз он открылся мне, я должна быть рядом, не предать, не повторить ошибок других».

Пятый слой – совпадения и «знаки судьбы». Чтобы усилить ощущение уникальности связи, нарцисс подчёркивает сходства: вкусы, взгляды, боль, мечты. Вы вдруг обнаруживаете, что у вас «одинаковое детство», «похожие травмы», что вы оба любите одни и те же книги, фильмы, города. Часть из этого правда, часть – умелая подстройка и акцентирование нужного. На выходе вы получаете ощущение: «мы словно созданы друг для друга». Это оправдывает и скорость, и глубину вовлечения: если это судьба, зачем тянуть?

Эти уровни складываются в мощный коктейль. Вы ощущаете прилив живости, нужности, смысла. Вместе с тем активируется старая, часто неосознанная надежда: «наконец-то со мной будут обращаться так, как я всегда заслуживал(а)». Идеализация работает не односторонне: не только нарцисс идеализирует вас, но и вы идеализируете его. Вы видите в нём либо совершенного партнёра, либо раненого гения/художника/особенного человека, которого «никто не смог любить по-настоящему, а я смогу».

Здесь важно понять: вы попадаете не потому, что вы «слабый» или «глупый», а потому, что нарциссическая идеализация прекрасно встраивается в ваши собственные травмы и дефициты. Она находит то место внутри, которое осталось голодным после детства: недополученную безусловную любовь, признание, защиту, ощущение особой связи. Нарцисс как будто приносит вам это в концентрированном виде. Ваш организм отвечает благодарностью и привязанностью. Это нормально и закономерно. Именно поэтому так трудно потом от этого отказаться, даже когда начнутся первые тревожные сигналы.

После фазы идеализации почти всегда наступает скрытый переломный момент. Он может выглядеть как мелкая критика, резкая шутка, внезапная холодность, странная ложь, игнорирование важной для вас просьбы. Вы чувствуете лёгкий шок: «как это сочетается с прежним?». Но к этому моменту вы уже глубоко эмоционально вовлечены, а в памяти зафиксированы многочисленные доказательства его «особой любви». Лояльность, эмпатия, желание сохранить чудо заставляют вас объяснять происходящее в его пользу.

Начинается второй этап ловушки: самозапудривание. Вы начинаете: искать оправдания («у него тяжёлое прошлое», «он просто устал», «я спровоцировала», «всем бывает плохо»); опираться на «светлые» периоды и обесценивать тревожные эпизоды («но ведь он может быть таким тёплым», «он столько для меня сделал»); подстраиваться ещё сильнее, чтобы вернуть идеальную фазу («если я буду внимательнее, мягче, мудрее, всё снова станет, как вначале»).

Здесь включается и ваш собственный страх потери: потерять не только человека, но и надежду, историю, в которую вы уже вложили себя, и образ, который он вам подарил: «любимая», «особенная», «единственная, кто его понимает». Признать, что это может быть ложной картинкой, – слишком больно. Гораздо легче признать «свою вину» и попытаться «исправиться».

Нарциссическая динамика поддерживается тем, что идеализация сменяется не сразу явным насилием, а сначала тонкими «коррекциями». Нарцисс начинает постепенно проверять, насколько вы готовы отказываться от своих границ, интересов, контактов. Он может вносить сомнение: «твои друзья на тебя плохо влияют», «твоя семья тебя не ценит», «эта работа тебе не подходит», «этот психолог тебя накручивает». Под видом заботы и «особого понимания» он изолирует вас от источников альтернативной точки зрения и опоры.

Со временем вы всё больше ориентируетесь на его оценку: что правильно, что неправильно, что «подлинно», а что «фальшиво». Идеальный образ партнёра внутри вас продолжает жить, даже когда реальный человек всё чаще проявляет холод, агрессию, обесценивание. Вы словно живёте с двумя версиями человека: тем, кого вы «встретили», и тем, с кем вы сейчас. Надежда, что первая версия вернётся, держит вас в системе. Это и есть суть ловушки: вы боретесь не за реальные отношения, а за восстановление первоначальной идеализации.

Когда в этой системе появляются общие дети, всё становится ещё более закреплённым. К уже имеющимся крючкам добавляются: чувство ответственности: «ребёнку нужен отец/мать», «я не имею права разрушить семью»; страх повторить собственное детство (если вы росли в неполной или конфликтной семье); социальное давление: «надо терпеть ради детей», «все семьи сложные»; иллюзия, что ребёнок «исправит» нарцисса, пробудит в нём настоящую любовь и заботу.

Нарцисс прекрасно использует эти ваши установки. Он может говорить правильные слова о семье, детях, долге, жертве, демонстрировать трогательные моменты с ребёнком, чтобы удерживать вас в системе: «Посмотри, какой я отец», «я же стараюсь», «ради ребёнка мы должны быть вместе». Идеализация, начавшаяся в паре, плавно переносится на образ «особенного родителя», который якобы не может быть по-настоящему опасным.

Ловушка усиливается тем, что нарцисс сам верит в свою «особость» и в то, что его вспышки, жестокость, манипуляции – это «реакция на вашу неблагодарность», «последствия стресса», «ошибки, которые вы провоцируете». Он может искренне говорить: «я хочу, чтобы у ребёнка была полная семья», «я делаю всё, что могу», «я борюсь за вас». Это подкупает и сбивает с толку: вы видите не только агрессора, но и человека, который, как вам кажется, «тоже страдает и старается». Так вы снова и снова входите в круг: вспышка – оправдания – надежда – попытка приспособиться.

Чтобы выйти из этой ловушки или хотя бы начать её осознавать, важно увидеть несколько вещей.

Во‑первых, начальная фаза идеализации – не доказательство «глубокой сущности» нарцисса, а часть его защитного устройства. Он действительно может в этот момент верить в свои чувства, но это чувства зависят не от реального контакта с вами, а от того, как вы обслуживаете его грандиозный образ. Как только вы перестаёте быть идеально совпадающим зеркалом, его отношение меняется. Это не ваша вина и не показатель того, что вы «недостаточно любите» или «не умеете держать отношения».

Во‑вторых, то, что вы поддались идеализации, говорит скорее о вашей живости и способности глубоко чувствовать, чем о слабости. Вы хотели любви, признания, безопасности. Вы увидели их там, где вам их интенсивно показывали. Это человеческая реакция, а не дефект. Но именно это делает вас уязвимыми, и потому важно понимать механизмы, которыми вас удерживают.

В‑третьих, наличие детей не превращает нарцисса автоматически в более зрелого человека. Он может выполнять родительские функции, но его базовая потребность в подтверждении собственной ценности никуда не девается. Идеализация в отношении ребёнка – «мой особенный», «лучший», «не такой, как все» – со временем может смениться обесцениванием и жестокостью так же, как произошло с вами. Надежда, что «ради ребёнка он изменится», – ещё одна ловушка.

Осознание ловушки идеализации – шаг не к тому, чтобы ненавидеть себя за прошлый выбор, а к тому, чтобы понять: система была сильнее, чем ваша подготовленность. Нарциссическая привлекательность построена на точном попадании в человеческие уязвимости. Когда вы начинаете видеть закономерности – скорость сближения, грандиозность, зеркалирование, резкие качели от идеализации к обесцениванию, – у вас появляется шанс перестать объяснять происходящее через «я недостаточно» и начать видеть: «это динамика, а не моя личная катастрофа».

Для «общих детей с нарциссом» это понимание особенно важно. Пока вы верите, что всё плохое – это «сбои хорошего человека», вы склонны бесконечно снижать планку безопасности для себя и ребёнка. Когда вы начинаете видеть идеализацию как часть насилия – мягкую, красиво упакованную, но всё же насилие над вашей реальностью, – у вас появляется возможность выстраивать границы иначе, выбирать стратегии защиты ребёнка не из вины и надежды «вернуть того прежнего», а из трезвого понимания, с кем именно вы имеете дело.

2.2. Девальвация и контроль: когда партнёр превращается во врага

После фазы идеализации в отношениях с нарциссом почти неизбежно наступает другой этап – систематическая девальвация и всё более жёсткий контроль. Это не «случайный кризис» и не «усталость от быта», а закономерный поворот динамики. Как только вы перестаёте идеально обслуживать грандиозное Я нарцисса, он начинает воспринимать вас не как источник восхищения, а как угрозу, конкурента, врага. Особенно ярко это проявляется, когда в паре появляются дети: теперь вы не просто партнёр, вы ещё и фигура, от которой зависит лояльность и образ ребёнка.

Внутренне у нарцисса работает простая, но жёсткая логика: «кто не за меня – тот против меня». Никаких полутонов. Пока вы полностью на его стороне, разделяете его картину мира, подстраиваетесь, восхищаетесь – вы «свои». Как только вы проявляете автономию – не соглашаетесь, критикуете, защищаете ребёнка, отказываете, – вы автоматически записываетесь в разряд «угрожающих». И тогда запускается та самая фаза девальвации и усиления контроля.

Девальвация – это систематическое обесценивание вашей личности, чувств, достижений, потребностей. Она редко начинается с тяжёлых оскорблений; чаще всё стартует с «лёгкой» иронии, шуток, намёков, «заботливых» комментариев. «Да кто тебя там вообще воспринимает всерьёз», «Ну конечно, ты у нас специалист», «Успокойся, ты всё всегда драматизируешь», «Кому ты нужна со своими тараканами». На этом этапе многие партнёры ещё считают это особенностями характера, сарказмом, «взрывным темпераментом».

Но постепенно тон меняется. К шуткам добавляются прямые заявления: «ты ничего не понимаешь», «у тебя нет вкуса», «ты без меня никто», «если я уйду, ты пропадёшь». Параллельно ходит скрытое послание: «твои чувства и восприятие реальности – ненадёжные, неправильные, не заслуживают серьёзного отношения». В психике партнёра начинает разрушаться внутренний ориентир: всё, что вы думаете и чувствуете, нужно сверять с ним, иначе вы будто бы ошибаетесь по определению.

Девальвация жизненно важна для нарцисса, потому что ваше сохранённое достоинство и самостоятельность напоминают ему о его собственной уязвимости. Если рядом с ним человек, который может обойтись без него, не боится не согласиться, не стыдится своих чувств, – это подрывает иллюзию его исключительности и власти. Чтобы сохранить грандиозный образ, он должен «сделать вас меньше» – в своих глазах, в ваших глазах, в глазах окружающих и детей.

Контроль – вторая сторона этой динамики. Пока вы идеализированы, контроль воспринимается как забота и «особая связь»: «я хочу знать, где ты, потому что переживаю», «я ревную, потому что сильно люблю», «я не могу без тебя, поэтому хочу быть с тобой постоянно». Но по мере того, как вы становитесь «неудобными», тот же контроль меняет знак. Теперь это не защита, а закрепление власти: «ты должна отчитываться, потому что не вызываешь доверия», «я имею право проверять, ты всё делаешь неправильно», «если ты не подчиняешься, ты против семьи».

Контроль может быть явным – проверки телефона, социальных сетей, финансов, рабочих контактов, установление жёстких правил общения с друзьями и родственниками, запреты на хобби, учёбу, работу. А может быть скрытым – через обиды, молчаливые наказания, обвинения в нелояльности, навязчивые вопросы, которые заставляют вас заранее «фильтровать» каждый свой шаг. Вы всё меньше делаете спонтанно и всё больше живёте, оглядываясь: «Как он/она на это отреагирует? Сколько мне это потом будет стоить?»

Когда в этой системе появляются дети, девальвация и контроль получают новый ресурс – родительскую роль. Нарцисс может начинать девальвировать вас именно как мать или отца: «ты не умеешь воспитывать», «ты всё портишь», «ты психически нестабилен(на)», «ребёнку с тобой плохо». Эти фразы ранят особенно сильно, потому что ударяют в базовую зону ответственности и любви.

Чем больше вы сомневаетесь в себе как в родителе, тем легче вами управлять. Вы готовы уступать, закрывать глаза, отказываться от своих границ, лишь бы «не навредить ребёнку» и не услышать очередное обвинение в собственной несостоятельности. Нарцисс отлично это чувствует и усиливает давление: «Если ты не соглашаешься на мои условия, значит, тебе плевать на ребёнка», «нормальная мать/нормальный отец так бы не поступил(а)».

Девальвация вас как родителя часто сочетается с возвеличиванием себя: «я один(одна) думаю о его будущем», «без меня он ничего не добьётся», «я вынужден(а) компенсировать твои провалы». При ребёнке это подаётся в более завуалированном виде, но посыл считывается: один родитель – «настоящий», другой – «проблемный». Так формируется треугольник, в котором ребёнок вынужден выбирать сторону, а вы автоматически снимаетесь с позиции равного взрослого и всё чаще оказываетесь в обороне.

На уровне повседневной жизни девальвация проявляется в сотнях мелочей. Вы рассказываете о своей удаче на работе – в ответ слышите: «Ну и что, это ерунда», или вас игнорируют, тут же переводя разговор на свои достижения. Вы предлагаете способ решения семейной проблемы – он либо снижается («опять ты со своими глупостями»), либо присваивается («это я всё придумал»). Вы говорите о своей усталости – вам объясняют, что вы «просто ленитесь» и «не знаете настоящих проблем».

Постепенно вы начинаете меньше делиться, меньше проявляться, меньше инициировать. Это и есть цель контроля: сделать так, чтобы вы сами отказались от своей субъектности. Тогда сопротивление минимально – не потому, что вы согласны, а потому, что вы перестаёте верить в право на своё мнение и жизнь.

Контроль над вашими внешними связями – ещё один ключевой механизм. Люди, которые могли бы стать источником поддержки и альтернативного взгляда, воспринимаются нарциссом как угроза. Поэтому он: очерняет ваших друзей: «они тебе завидуют», «они тебя используют», «это не те люди»; настраивает вас против родственников: «твоя мать разрушает наш брак», «твой отец всегда тебя подавлял», «они лезут не в своё дело»; создаёт конфликты там, где их раньше не было, чтобы вам было проще «выбрать сторону» и замкнуться только на нём и семье.

С детьми этот механизм приобретает особую остроту. Нарцисс может: запрещать вам общаться с определёнными взрослыми при ребёнке; обесценивать значимых для ребёнка людей, если они поддерживают вас; преподносить вашу социальную изоляцию как доказательство вашей «неадекватности»: «видишь, с ней никто не хочет общаться», «он ни с кем не ладит, кроме меня».

Так ребёнок получает искажённую картину мира: один родитель – всё более изолированная, «проблемная» фигура, второй – «центральный», сильный, правый.

Внутри вас в это время идёт другой процесс. Девальвация и контроль подтачивают самоуважение. Вы начинаете сомневаться, действительно ли всё так страшно, не преувеличиваете ли вы, не провоцируете ли сами. Вы ловите себя на том, что заранее оправдываетесь, сглаживаете острые углы, подстраиваетесь, только бы не сталкиваться с очередным обрушением критики.

На этом этапе многие партнёры нарциссов говорят в кабинете терапевта: «Я уже не понимаю, нормальна я или нет», «Может быть, правда, проблема во мне», «Я стала какой-то глупой, слабой, истеричной». Это не случайно. Девальвация и контроль – инструмент не только управления текущим поведением, но и переписывания вашей внутренней истории. Вам как бы предлагают новую версию вас самих: «ты слабая, зависимая, неумная, проблемная». Если вы её принимаете, сопротивляться становится почти невозможно: кто вы такой(ая), чтобы спорить?

Особенно коварно, что периоды жёсткого контроля и обесценивания могут чередоваться с краткими вспышками старой идеализации: подарки, «раскаяния», признания в любви, бурный секс, обещания «начать всё сначала». Это сбивает ориентиры: вы цепляетесь за эти «светлые» мгновения как за доказательство того, что «в глубине он хороший, просто ему тяжело». Так цикл «идеализация – девальвация – контроль» закрепляется, превращаясь в эмоциональные качели, от которых трудно слезть.

Когда партнёр внутри этой динамики начинает защищать ребёнка – не позволяет кричать на него, унижать, принуждать к тому, что травмирует, – нарциссический человек чаще всего воспринимает это не как заботу о ребёнке, а как личную атаку. В его логике происходит смещение: «ты встаёшь не на мою сторону, значит, ты против меня».

С этого момента партнёр окончательно превращается во врага. Его родительские действия интерпретируются как саботаж, манипуляции, «настройка ребёнка против меня». Любой ваш шаг, направленный на защиту психики ребёнка, может вызывать встречный удар: юридический (угрозы суда, опеки, «отобрать ребёнка»); социальный (чёрный пиар среди родственников, учителей, врачей: «она нестабильна», «он агрессивен»); эмоциональный (шантаже: «если ты уйдёшь/если ты не согласишься, ребёнок останется без…»).

Таким образом, в фазе девальвации и контроля вы оказываетесь не просто в тяжёлых отношениях, а в поле перманентной войны, в которой ваш образ – внутри семьи и вне её – целенаправленно разрушается.

Для книги «Общие дети с нарциссом: как выжить и не сломать их» понимание этой фазы критично по нескольким причинам.

Во‑первых, чтобы вы перестали объяснять происходящее исключительно через «я стала хуже», «я разочаровала», «он/она устал(а)». Девальвация и контроль – структурная часть нарциссической динамики, а не ваш личный провал. Никакая «идеальность» не защитила бы от этого этапа: он запускается самим фактом вашей субъективности и отдельности.

Во‑вторых, чтобы вы увидели, как под ударами оказывается именно ваша родительская роль. Нарциссу нужно лишить вас уверенности в себе как в опоре для ребёнка, иначе вы будете способными сопротивляться его влиянию. Поэтому работа по восстановлению самоценности – не роскошь, а базовая мера безопасности для ребёнка. Если вы не верите себе, вы будете сдавать свои решения и интуицию каждый раз, когда возникнет конфликт о том, «что полезно ребёнку».

В‑третьих, чтобы вы распознали, что момент, когда вы в глазах нарцисса превращаетесь во врага, – не повод отказываться от защиты ребёнка, а сигнал к тому, что нужно выстраивать более жёсткие внешние и внутренние границы. Внешние – через документы, фиксацию договорённостей, продуманную коммуникацию, юридическую поддержку. Внутренние – через отказ принимать на веру девальвирующие послания, обучение различать свои чувства и навязанное чувство «вины и никчёмности».

Невозможно сделать так, чтобы нарцисс перестал вас девальвировать и контролировать силой вашей правильности, любви или терпения. Но возможно сделать так, чтобы его девальвация перестала быть для вас истиной, а контроль – единственным сценарием. И в этом ключевой ресурс для того, чтобы «общие дети с нарциссом» видели рядом не сломанного, вечно оправдывающегося взрослого, а живого человека, который, несмотря на давление, остаётся субъектом и учит их тому же.

2.3. Беременность и рождение ребёнка: усиление нарциссической ярости и ревности

Беременность и рождение ребёнка в здоровых отношениях становятся временем перестройки, взросления, поисков новых ролей. В отношениях с нарциссом этот период почти неизбежно обнажает и усиливает все его нарушения, раненные места и защитные реакции. То, что снаружи выглядит как «акт любви» и «семейное счастье», внутри его психики часто переживается как удар по центру: вы перестаёте принадлежать ему полностью, появляется третий, который отбирает внимание, время, тело, чувства. Именно поэтому в этот период резко нарастает нарциссическая ярость и ревность – к вам, к ребёнку, к самому факту, что вы становитесь не только партнёром, но и матерью или отцом.

Беременность для нарцисса – не просто новая жизненная ситуация. Это серьёзное испытание его главной установки: «я в центре». До беременности в фокусе были вы и он, ваша пара, ваша служебная роль по отношению к его Я. Беременность смещает точку сборки: теперь многое подчинено ребёнку, телесным и эмоциональным процессам, медицинским решениям, ограничениям. Ваши желания и потребности частично подменяются потребностями ребёнка и тела, а значит, вы становитесь менее управляемы и предсказуемы для нарцисса. Уже этого достаточно, чтобы запустить привычные защиты.

Наружу это может выходить по-разному.

Одна линия – демонстративная «идеальность». Нарцисс может активно играть роль заботливого партнёра: сопровождать к врачу, обсуждать имена, выбирать коляску, писать трогательные посты, рассказывать всем, как он «гордится будущим отцовством/материнством». Но при этом реальная эмпатия к вашему состоянию и ограничениям минимальна. Как только ваши беременные потребности выходят за рамки его удобства, начинается раздражение: «сколько можно капризничать», «это всё гормоны», «ты стала невыносимой», «я так ждал ребёнка, а ты всё портишь».

Другая линия – открытая враждебность и отстранение. Беременность может активировать в нарциссе собственные ранние травмы: опыт отвергнутости, конкуренции с братьями/сёстрами, материнскую холодность или наоборот удушающую опеку. Тогда на физические изменения и вашу сосредоточенность на ребёнке он реагирует мрачно и агрессивно: отшучивается грубо, исчезает, заводит роман, провоцирует конфликты. Внешне он может говорить: «я не готов», «я не хотел так рано», «я не знаю, что чувствую», но фактически показывает одно: появление ребёнка воспринимается как посягательство на его территорию.

Особое место занимает нарциссическая ревность. Она направлена не только на возможных соперников, а прежде всего на ребёнка, который ещё даже не родился. Беременность делает вас менее доступной: вы устаете, вам становится важнее сон, режим, здоровье, а не его потребности и настроение. Нарциссу это трудно вынести. Он может реагировать: обесцениванием вашей уязвимости: «миллионы рожали и ничего»; отказом учитывать ограничения: настаивает на сексуальной активности, поездках, нагрузках, которые вам тяжело перенести; переводом внимания на себя: любые разговоры о вашем состоянии сводятся к тому, как ему тяжело, страшно, одиноко; ревностью к врачам, подругам, родственникам, которые поддерживают вас и тем самым уменьшают его монополию на ваше внимание.

Его внутреннее послание: «ты должна быть беременной так, чтобы мне было комфортно и чтобы я оставался главным объектом твоей жизни». Любое ваше «нет», продиктованное заботой о себе и ребёнке, воспринимается не как естественное ограничение, а как личное отвержение. Это и рождает нарциссическую ярость – интенсивную, непропорциональную вспышку злости, обиды, мести в ответ на объективно разумные границы.

Ярость в этот период может проявляться не только в прямых криках и унижениях. Часто она принимает форму пассивной агрессии: молчание, игнорирование, демонстративное отсутствие, сарказм, опоздания на важные приёмы, «забывание» о договорённостях, резкие перемены настроения. Вы в положении максимальной уязвимости – физической, эмоциональной, социальной – и именно в этот момент можете столкнуться с тем, что раньше прикрывалось конфетно-букетной фазой: с его неспособностью выдерживать чужую слабость и нецентровость.

Рождение ребёнка усиливает этот конфликт во много раз. Появляется реальный третий, который отнимает у вас почти всё: силы, сон, тело, слова, прикосновения. В более здоровой динамике партнёр понимает: это временно, ребёнок нуждается в вас, а его роль – поддерживать, защищать, организовывать быт. Для нарцисса это нередко звучит как приговор: «меня заменили», «я больше не главный», «меня используют, а всю любовь отдаёт ребёнку».

Отсюда – следующая волна ревности и ярости. Он может: соревноваться с ребёнком за ваше внимание: устраивать сцены, когда вы кормите, укачиваете, заняты уходом; обижаться на любое ваше «не могу сейчас»; требовать прежнего уровня сексуальной и эмоциональной включённости, игнорируя послеродовое состояние; упрекать: «раньше ты была другой», «теперь всё у тебя только о ребёнке», «ни тебе, ни ему я не нужен».

В глазах нарцисса ребёнок превращается в соперника за ресурс – ваш. Чтобы выдержать это внутренне, ему необходимо либо подчинить вас сильнее, либо обесценить вас и ребёнка. Часто он делает и то, и другое.

Подчинение в послеродовой период опирается на вашу объективную зависимость. Вы физически слабы, психологически истощены, часто материально уязвимы. Нарцисс может: контролировать финансы, лишая вас возможности самостоятельно принимать решения; диктовать свои правила ухода за ребёнком, игнорируя рекомендации специалистов, если они противоречат его мнению; налагать запреты: на визиты родственников, помощь подруг, выезд к бабушке – под видом заботы о ребёнке, а на деле изолируя вас; объявлять вас «несостоятельной матерью», если вы делаете что-то не по его сценарию.

Его контроль получает моральное оправдание: «я лучше знаю, как правильно», «ты слабая, я должен взять всё в свои руки», «если бы не я, вы бы не справились». При этом любая ваша попытка защитить себя и ребёнка воспринимается как неблагодарность и атака: «я для вас всё, а вы…».

Параллельно усиливается девальвация. Всё, что связано с материнством (или отцовством, если нарцисс – мать и ревнует к ребёнку и отцу), становится поводом для критики. Не так кормишь, не так держишь, не так одеваешь, не то читаешь, не тем занимаешься. Вы устали – значит, вы «размазня». Вы в слезах – «истеричка». Вы просите о помощи – «манипулируете». На этом фоне легко формируется чувство, что вы действительно «не справляетесь», что ребёнку с вами опасно, что без нарцисса вы не выживете.

Отдельная линия – отношение к ребёнку как к объекту нарциссического расширения. Для части нарциссов появление ребёнка – шанс доказать миру и себе, что они «особенные родители». Они могут демонстративно вовлекаться: выкладывать фото, хвастаться успехами ребёнка, покупать дорогие вещи, называть его «особенным», «талантливым», «самым умным». Но за этим нередко нет чуткого контакта с реальными потребностями малыша. Ребёнок с первых дней превращается в проект, витрину, продолжение. Если он «спокойный», «красивый», «развивается по норме», это поднимает самооценку нарцисса. Если нет – запускается стыд и агрессия: «что-то с ним не так», «ты всё испортила беременностью/родами/уходом», «меня подставили».

Нарциссическая ярость может направляться прямо на ребёнка уже в раннем возрасте. Это не обязательно физическое насилие. Чаще – раздражённые прикосновения, крики при плаче, гримасы отвращения, фразы вроде: «заткнись уже», «как же ты меня достал», сказанные «в шутку», но с настоящей злостью. Младенец не понимает слов, но чувствует тон. Его нервная система регистрирует: рядом взрослый, который не выдерживает его базовых потребностей. Вы, наблюдая за этим, инстинктивно начинаете защищать ребёнка – и тем самым ещё сильнее вызываете ревность и ярость партнёра.

В этот период особенно отчётливо проявляется нарциссический конфликт о границах. Любая ваша попытка обозначить «нет» в сфере ухода за ребёнком, безопасности, режима – переживается как посягательство на его власть. Он может говорить: «это и мой ребёнок», но под этим часто подразумевается: «я имею право делать, что хочу, а твоя задача – не мешать». Для него трудно переварить, что в теме ребёнка существуют объективные критерии (медицина, возрастные потребности, психическое здоровье), а не только его желание. Поэтому он часто вступает в скрытую или открытую войну с врачами, психологами, педагогами, которые поддерживают вас.

Беременность и рождение ребёнка обостряют и его отношение к своим собственным родителям. У многих нарциссов в этом месте есть неосознаваемая боль: обесценивание, использование, холодность, насилие. Столкновение с младенцем внутри поднимает эти пласты. Вместо того чтобы осознанно проживать свою историю, нарцисс зачастую делает двояко: идеализирует своих родителей («они были святые, я просто был сложным») и одновременно повторяет по отношению к вам и ребёнку то же насилие, которого сам когда-то не вынес. Это усиливает его внутреннюю напряжённость и, соответственно, ярость при любых попытках выстроить другие, более бережные сценарии.

Для вас этот период оказывается одним из самых опасных и травматичных. Вы одновременно: физически ограничены; эмоционально истощены; зависимы от помощи и ресурсов; ответственны за жизнь и психику другого, полностью беспомощного существа.

На этом фоне нарциссическая динамика воспринимается особенно мучительно. Любая вспышка ярости бьёт не только по вам, но и по ребёнку – прямо или косвенно. Любое проявление ревности к ребёнку окрашивает вашу радость материнства/отцовства в вину и страх. Вы можете ловить себя на мысли: «лучше бы я не беременела», «лучше бы мы не заводили ребёнка», «я разрушила ему жизнь», «я разрушила ребёнку семью». Это не ваши истинные мысли – это результат постоянного давления и подмены реальности.

Важный момент: многие нарциссы в период беременности и раннего материнства/отцовства усиливают контроль над тем, что вы рассказываете другим. «Не выноси сор из избы», «нас никто не поймёт», «ты выставляешь меня монстром», «ты сама истеришь, а потом всем жалуешься». Страх потерять образ «хорошего отца/матери» и «идеальной семьи» заставляет их запрещать вам обращаться за помощью: к подругам, родственникам, специалистам. Нарушение этого запрета часто карается ещё большей яростью. В результате вы остаетесь один на один с двойной задачей – выжить самой и не сломать ребёнка – без внешних опор.

Понимание того, что происходит, – первый шаг к тому, чтобы хоть немного снизить уровень самообвинения. Усиление ярости и ревности в период беременности и рождения ребёнка – не реакция на вашу «плохость», не следствие того, что вы «слишком много требуете», «стали некрасивой», «перестали быть интересной». Это закономерное обострение нарциссической динамики в ситуации, где: вы вынужденно меньше обслуживаете его Я; появляется третий объект любви и заботы; социальные ожидания от него как от родителя вступают в конфликт с его внутренней незрелостью.

Для книги «Общие дети с нарциссом» этот период ключевой по двум причинам.

Первая – именно здесь часто формируется исходная матрица: как нарциссический родитель относится к ребёнку, какие роли распределяются, насколько другой взрослый осознаёт происходящее и успевает поставить хоть какие-то границы. То, что сейчас кажется «мелочами» – крик у люльки, саркастическая фраза про «орущего комка», демонстративный уход из комнаты, когда ребёнок плачет, – через годы может превратиться в устойчивый паттерн насилия и эмоционального пренебрежения.

Вторая – именно здесь у вас есть шанс начать строить систему защиты. Пусть минимальную, пусть несовершенную, но свою. Это может означать: поиск хотя бы одного внешнего взрослого, которому вы можете довериться и который признает вашу реальность; фиксацию эпизодов агрессии и пренебрежения (дневник, переписки, аудио) – не для мести, а для того, чтобы позже вам самой не пришлось сомневаться, «не придумала ли я»; обращение к специалистам, поддерживающим вас как родителя, а не оценивающим вас с позиции «надо сохранять семью любой ценой»; маленькие, но реальные границы: не позволять крикам при ребёнке, уходить с ним в другую комнату, если партнёр в ярости, не оставлять младенца один на один с человеком, который не контролирует агрессию.

Беременность и рождение ребёнка с нарциссом – это не время, когда всё «само наладится». Напротив, это период, когда становится особенно ясно, с какой структурой личности вы имеете дело. Чем честнее вы посмотрите на эти проявления, тем больше у вас шансов в будущем не обесценить свою интуицию и не заглушить первые сигналы того, что ребёнку рядом с этим взрослым небезопасно – даже если снаружи он выглядит «идеальным родителем». Именно признание этой правды становится фундаментом для того, чтобы выжить самим и не сломать их.

2.4. Разрыв отношений: почему нарцисс продолжает войну через детей

Разрыв с нарциссом почти никогда не означает конца истории. Для вас расставание – это попытка выйти из насилия, защитить себя и ребёнка, перестать жить в постоянном напряжении. Для нарцисса разрыв – унижение, потеря контроля, свидетельство того, что кто‑то посмел отказаться от его «особенности». Его психика почти не выдерживает идеи, что вы сами приняли решение уйти. Поэтому вместо внутренней работы запускается внешняя война. А если есть общие дети, они становятся главным полем боя и главным инструментом продолжения насилия.

Важно понять: нарциссический человек не воспринимает разрыв как естественное завершение отношений двух взрослых. В его внутренней картине мира он не может быть оставлен. Оставленные – слабые, неудачники, «лох», тот, «кого бросили». Признать это – слишком стыдно и разрушительно для его грандиозного образа. Значит, нужно сделать всё, чтобы переписать историю: не «меня бросили», а «я борюсь», «я защищаю ребёнка», «я разоблачаю её ненормальность», «я борюсь с его токсичностью». Дети в этой схеме – идеальный повод и прикрытие.

Через детей нарцисс решает сразу несколько задач.

Первая – сохранить власть над вами. Формально вы больше не пара. Но пока есть ребёнок, есть поводы для общения: встречи, деньги, решения по школе, лечению, отдыху, документации. Нарцисс использует это как каналы для контроля и вторжения. Он может: внезапно менять договорённости; опаздывать или не приходить, не предупреждая; отменять встречи в последний момент; выдвигать новые требования; создавать постоянную неопределённость.

При этом он нередко обвиняет именно вас: «ты не идёшь на компромисс», «ты мешаешь мне видеть ребёнка», «ты манипулируешь». Ваши попытки структурировать график и соблюдать режим подаются как жёсткость и «жажда контроля», а его хаотичность – как доказательство «глубоких чувств». Фактически это продолжение старого цикла: он управляет вашим эмоциональным состоянием, используя ребёнка как повод.

Вторая задача – восстановить своё чувство значимости и правоты. Через детей и тему родительства нарцисс строит новый образ: «идеальный отец/мать, которому мешают». Он активно рассказывает всем, как он «любил семью», «всё делал ради них», а вы «разрушили», «увели ребёнка», «запретили общаться». Там, где вы видите попытку очертить границы (например, не позволять ночёвки у него, если он небезопасен), он преподносит это как жестокость и месть.

Чем больше ему удаётся убедить окружающих, тем легче ему самому не сталкиваться с правдой: что в отношениях была жестокость, насилие, разрушение, и именно это стало причиной разрыва. Легче поверить, что вы «истеричка», «психически нестабильны», «жадны», «настроили ребёнка». Тогда не нужно видеть своё участие, не нужно меняться.

Третья задача – наказать вас за «предательство». Разрыв в нарциссическом переживании почти всегда интерпретируется как предательство: вы не просто ушли, вы «поставили под сомнение его ценность». Непереносимый стыд и уязвимость трансформируются в ярость: «я заставлю тебя пожалеть», «я покажу всем, кто ты есть», «я заберу у тебя самое ценное». А самое ценное после разрыва – ребёнок. Даже если раньше он мало участвовал в уходе, после разрыва он может внезапно стать «борцом за родительские права» – не потому, что внезапно полюбил ребёнка, а потому что ребёнок стал рычагом давления на вас.

Четвёртая задача – поддерживать внутреннюю иллюзию контроля и всемогущества. Разрыв обнажает то, что нарцисс ненавидит – факт, что есть зоны, которые он не контролирует: ваши чувства, ваше решение уйти, ваш новый путь. Через детей он как будто возвращает себе ощущение влияния: «всё равно без меня ты не сможешь», «всё равно мы связаны», «я могу вмешаться, когда захочу». Даже если он ведёт себя хаотично, даже если месяцами не появляется – сама возможность внезапно появиться и всё перевернуть для него ценна.

Отсюда вытекают типичные формы «войны через детей».

Родитель как поле для дискредитации

Нарцисс активно разрушает ваш образ в глазах ребёнка. Это не всегда прямые оскорбления. Часто это: полунамёки («ну, мама опять перегнула», «папа у нас такой… своеобразный»); сравнения («со мной тебе спокойно, а там что?», «у меня ты можешь быть собой, а там всё время придираются»); сомнения («ты уверен, что мама права?», «тебе правда там хорошо?»); жалобы («мама не даёт нам быть вместе», «папа всё время придирается ко мне»).

Цель – посеять недоверие, подорвать вашу значимость, заставить ребёнка сомневаться в вашей адекватности. Тогда контролировать его легче: если вы в его представлении «слишком строгий», «неразбериха в голове», «несправедливый», он охотнее пойдёт навстречу нарциссу, особенно когда тот предлагает «легко и весело».

Ребёнок как заложник

Ребёнок становится инструментом давления. Это может выглядеть так: угрозы «отобрать» ребёнка; шантаж отказом от алиментов («не хочешь по‑хорошему – не получишь ничего»); отказ отдавать ребёнка в оговорённое время; искусственные задержки («мы застряли в пробке», «он не хочет возвращаться»); условия: «я заплачу за кружок, только если ты…», «я приеду на утренник, если ты…».

Фактически вам предлагают сделки, где благополучие ребёнка становится валютой. Если вы не соглашаетесь, вы оказываетесь «виноваты» в том, что «лишили ребёнка чего‑то». Это создаёт у вас постоянный внутренний конфликт: защищать свои и его границы или уступать, чтобы он получил желаемое.

Ребёнок как «почтальон» и «шпион»

Нарцисс избегает прямой коммуникации с вами, но использует ребёнка как посредника: «Передай маме, что она…» «Скажи папе, что он…» «Спроси у неё, почему она так делает».

Или задаёт ребёнку вопросы про вашу жизнь: «Кто у мамы бывает?» «Что папа говорит обо мне?» «Сколько мама зарабатывает?»

Ребёнок оказывается между двух огней: с одной стороны, его вовлекают во взрослые конфликты, с другой – ему намекают, что он должен хранить «секреты» одного родителя от другого. Это разрушает его чувство безопасности, формирует ложную взрослость и хроническое чувство вины.

Лояльность как трофей

Нарцисс воспринимает любовь и привязанность ребёнка как подтверждение своей ценности. Поэтому он начинает борьбу за его лояльность. Это может выражаться в: подарках и «аттракционах щедрости», недоступных вам; отсутствии правил («у меня можно всё», «со мной нет запретов»); подрыве ваших требований («ну ладно, пусть мама ругается, со мной можно»); создании образа «весёлого, свободного» родителя в противовес «скучному, строгому».

Ребёнок попадает в ловушку: чтобы не потерять любовь одного, он будто должен предать другого. Любой его выбор интерпретируется как «за кого ты» – даже если он просто хочет побыть с каждым по‑своему.

Юридические войны

Через суды, опеку, жалобы нарцисс отстаивает не столько реальные интересы ребёнка, сколько свой нарциссический статус. Он может:

подавать иски об определении места жительства ребёнка;

требовать «равных прав», не неся реальной ответственности;

жаловаться на вас в органы опеки, преувеличивая или выдумывая проблемы;

использовать любую вашу ошибку как повод для масштабной кампании.

Суды становятся ареной, где он доказывает свою правоту и вашу «неадекватность». Ребёнок при этом превращается в объект споров и экспертиз, а не в живого человека с чувствами. Нарцисс легко может идти на то, чтобы травмировать ребёнка разбирательствами, лишь бы выиграть «битву» или не проиграть её очевидно.

Почему эта война продолжается так долго?

Потому что базовые нарциссические механизмы после разрыва не исчезают, а усиливаются. Стыд отвержения, страх оказаться «никем», зависть к вашей возможной новой жизни, ревность к вашей связи с ребёнком – всё это подпитывает агрессию. Вместо того, чтобы переживать утрату и строить зрелые родительские отношения, нарцисс часто начинает жить в режиме постоянного противостояния: «я против неё/него». Это становится частью его идентичности: «я тот, кто борется», «я жертва», «я герой, которого лишили ребёнка».

Кроме того, дети – это долговременная связь. Пока ребёнок не вырастет, у нарцисса сохраняется формальный повод приходить в вашу жизнь. Даже потом, во взрослости, он может использовать значимые события (выпускные, свадьбы, рождение внуков) как сцены для продолжения старых сценариев. Поэтому надежда «он успокоится, когда ребёнок подрастёт» сбывается далеко не всегда. Иногда наоборот: чем старше ребёнок, тем больше инструментов для манипуляций – через выбор профессии, партнёра, места жительства.

Важно также, что нарцисс редко видит свою роль. В его субъективной реальности он либо жертва (вы отняли семью, настроили ребёнка), либо герой (он борется, не сдаётся, «не даёт вам спуску»), либо спасатель (защищает ребёнка от вас). Признать себя агрессором, увидеть, что он использует ребёнка как оружие, – почти невозможно без глубокой терапии, на которую большинство нарциссов не идут или используют её для укрепления образа «я пытался, а она/он…».

Для вас осознание этой логики критично по нескольким причинам.

Во‑первых, чтобы перестать ждать от нарцисса поведения, основанного на общих ценностях: «мы оба любим ребёнка, значит, найдём компромисс». Его мотивация устроена иначе: ценность ребёнка смешана с ценностью собственной репутации, власти и контроля. Это не значит, что он вообще не любит ребёнка. Но его любовь переплетена с собственными болезненными потребностями настолько, что часто именно они оказываются важнее реального блага ребёнка.

Во‑вторых, чтобы не обесценивать своё ощущение насилия только потому, что «он же ничего не делает напрямую ребёнку». Война через детей – это насилие: психологическое, эмоциональное, иногда и физическое. Даже если удары направлены по вам, ребёнок находится в эпицентре. Он слышит крики, чувствует напряжение, становится свидетелем визитов полиции, судебных повесток, скандалов при передаче. Его нервная система живёт в режиме неопределённости и страха. Это травма, даже если нет «классических» сцен побоев и прямых оскорблений ребёнка.

В‑третьих, чтобы перестать объяснять его поведение исключительно своей «плохостью» или «ошибками»: «если бы я была мягче», «если бы я уступала», «если бы не давила на алименты…». Разрыв с нарциссом почти всегда приводит к попытке восстановить контроль, и дети при этом используются. Ваши тактики влияния могут усиливать или ослаблять конфликт, но не вы являетесь его причиной.

Из этого понимания вытекают практические выводы, которые будут дальше подробно разбираться в книге: вам нужна система минимизации контактов и защиты ребёнка, а не вера в то, что «когда‑нибудь он поймёт»; каждый шаг по защите границ будет восприниматься им как атака – и к этому нужно быть внутренне готовы; ваша устойчивость, а не его изменение, – главный ресурс безопасности ребёнка; поддержка извне (юристы, психологи, хотя бы один надёжный взрослый рядом) – не слабость, а необходимость.

Нарцисс продолжает войну через детей не потому, что вы делаете что‑то особенно неправильное, а потому, что сама ситуация утраты власти и статуса для него невыносима. Он не умеет переживать боль по‑взрослому и поэтому превращает её в борьбу. Вы не можете изменить его устройство, но вы можете перестать объяснять эту войну своей «недостаточностью» и начать выстраивать стратегию: как прожить годы общего родительства так, чтобы ребёнок видел не только разрушение и месть, но и пример другого взрослого – того, кто бережёт, держит границы и не использует его как оружие.

Глава 3. Как нарцисс воздействует на детей

3.1. Ребёнок как витрина: демонстрация идеальной семьи и «успеха»

В нарциссической системе ребёнок почти никогда не остаётся просто ребёнком – живым, противоречивым, со своими темпами и потребностями. Его превращают в витрину: на нём демонстрируют «правильность» семьи, состоятельность родителя, высокие стандарты, необычность, исключительность. Это не всегда происходит осознанно и не всегда выглядит грубо. Но если внимательно всмотреться, станет заметно: реальный ребёнок со временем подменяется образом, которым удобно пользоваться.

Для нарцисса ребёнок – один из главных источников нарциссического ресурса. Это тот, через кого можно: показать миру «я нормальный/я лучший родитель»; подтвердить свою успешность («посмотрите, какого ребёнка я вырастил(а)»); восстановить грандиозное чувство собственной значимости («он/она – моя копия, моё продолжение»); закрепить за собой роль «идеальной семьи» в глазах окружения.

Именно поэтому внешняя картинка становится важнее внутренней реальности. То, как ребёнок выглядит, ведёт себя, учится, выступает, превращается в проект – в совокупность показателей, которые служат доказательством: «со мной всё в порядке», «я лучше других», «наша семья образцовая».

На бытовом уровне это может выглядеть вполне безобидно: красивые фото в социальных сетях, тщательный выбор одежды, участие в концертах и олимпиадах. Разница в мотивации. Для относительно здорового родителя это – радость, интерес, желание поддержать ребёнка. Для нарциссического – инвестиция в собственный имидж. И если ребёнок по каким-то параметрам не дотягивает, это переживается не как естественная неоднородность развития, а как угроза образу.

Ребёнок как витрина должен: выглядеть определённым образом (опрятно, стильно, «не стыдно показать»); вести себя «правильно» (быть вежливым, улыбчивым, удобным на людях); соответствовать ожиданиям (оценки, достижения, послушание); не «портить картинку» своими «неуместными» чувствами и проявлениями.

Если младенец много плачет, это воспринимается как «проблемный ребёнок», «не такой, как нужно», и вызывает стыд и раздражение. Если дошкольник боится незнакомцев, стесняется, не хочет обниматься с чужими, – он «позорит», «делает вид», «портит впечатление». Если школьник приносит четвёрки вместо пятёрок, не выигрывает конкурсы, не стремится быть первым, – он «не оправдывает», «подводит», «не старается».

Внутри нарцисса в такие моменты поднимается мощная смесь чувств: стыд («на меня посмотрят и подумают, что я плохой родитель»), злость («как ты смеешь портить мой образ»), зависть к другим родителям и детям («у них всё лучше»), страх разоблачения («увидят, что у нас не всё идеально»). Чтобы с этим справиться, нарцисс почти автоматически направляет агрессию не на систему ожиданий, а на ребёнка: «это ты меня позоришь», «это ты недостаточно стараешься», «это ты всё портишь».

Так ребёнок постепенно усваивает опасное послание: «я нужен/нужна, только когда я украшаю». Любое несовершенство, ошибка, усталость, медлительность, особенности характера, болезни – то, с чем обычным детям помогают справляться, – здесь превращаются в угрозу базовой принадлежности. Любое «не дотянул» = «подвёл родителя», «испортил ему жизнь», «подмочил репутацию». Это формирует мощный слой токсического стыда и страха быть собой.

Важная особенность витринного отношения – резкая разница между «на людях» и «дома». Снаружи нарциссический родитель может выглядеть образцом: участвует в родительских собраниях, активно общается с педагогами, делает щедрые подарки, выкладывает фото с мероприятий, говорит правильные слова о любви и заботе. Взрослые вокруг часто восхищаются: «Вот это отец/мать! Столько для ребёнка делает, везде успевает».

Но дома ребёнок сталкивается с другой стороной: жёсткая критика за малейшую несоответствующую картинке деталь; игнорирование его чувств и потребностей, если они мешают планам; обесценивание: «что это за ерунда», «меня позорить не будешь», «мне стыдно за тебя»; условная любовь: поглаживания и доброта только в периоды «успеха».

Например, ребёнок выступает на утреннике, путает слова и краснеет. После мероприятия нарциссический родитель может улыбаться учительнице, говорить: «Ничего, в следующий раз будет лучше», а в машине зашипеть: «Ты хоть раз можешь сделать нормально?», «Все дети как дети, одна ты…», «Зря только время тратили». Для внешнего наблюдателя – семья чуть ли не идеал, для ребёнка – постоянное напряжение и страх следующего «проверочного» выхода.

Ребёнок как витрина часто перегружен активностями. Нарциссический родитель записывает его на множество кружков, секций, олимпиад: языки, спорт, музыка, театральная студия. На первый взгляд – великолепная забота о развитии. На деле критерий выбора простой: где больше возможностей блеснуть? Там, где можно показать дипломы, медали, сцены, там, где есть публика. Ребёнок – инструмент для демонстрации: «Посмотрите, какой у меня талантливый».

Если ребёнок устал, не хочет больше ходить, выгорел, – его потребность не воспринимается всерьёз: «ленишься», «позоришь», «ты не понимаешь, какое будущее я тебе делаю». Решения принимаются, не исходя из его психической выгоды, а из нарциссической: как это будет выглядеть снаружи.

Ещё один аспект витринного использования – контроль внешнего поведения. Ребёнку как будто выдают невидимый сценарий: как нужно говорить, как улыбаться, как здороваться, как седеть за столом, что можно, а что нельзя говорить другим. Не потому, что «так принято» или «так безопаснее», а потому, что «что люди подумают обо мне».

Внутреннее послание: «ты представляешь меня, ты визитка, ты не имеешь права на спонтанность, на плохое настроение, на ступор, на страх, на слёзы, потому что через тебя судят обо мне». Ребёнок теряет ощущение, что он имеет право быть несовершенным, слабым, «не в форме». Это может привести к тому, что он становится: либо сверх контролирующим (всё время следит за собой, за каждым словом, боится оступиться); либо бунтующим (специально «портит картинку», чтобы хоть как-то заявить о себе и своей боли).

В первом случае в будущем часто формируется тревожно‑перфекционистская личность: взрослый, который делает всё «на отлично», живёт в вечном страхе опозориться и почти никогда не ощущает радости от своих успехов – только облегчение, что «пронесло». Во втором – травмированный подросток и взрослый, который может разрушать себя (алкоголь, рискованное поведение, саморазрушающие отношения), как бы говоря: «Если я всё равно навсегда плохой в твоих глазах, я хотя бы буду принадлежать себе».

Отдельная линия – сравнение. Витринный ребёнок почти всегда существует в постоянном сравнении с другими: «у Петровых сын уже…», «дочь моей подруги учится…», «в твоём возрасте я…». Но главное – сравнение внутри семьи: «я для тебя столько делаю, а ты…». Всё, что родители вкладывают (деньги, время, статус, связи), преподносится как долг, который ребёнок должен постоянно отрабатывать своими успехами и лояльностью.

Вместо ощущения: «мне помогли, потому что я ребёнок, и это нормально», формируется установка: «я навечно в долгу, я должен оправдывать, отрабатывать, я не имею права отказать, я не имею права быть другим».

Нарциссический родитель также часто присваивает успехи ребёнка. На уровне слов это звучит как: «Это всё благодаря мне»; «Если бы я тебя не отвёл(а)…»; «Если бы я не настоял(а)…»; «Я столько вложил(а), поэтому естественно…».

В социальных сетях это проявляется в бесконечных «отчётах»: диплом на фото – но текст весь про родителя, его усилия, его гордость, его идеи. Сам ребёнок превращается в аксессуар к этой истории, в картинку. Когда он подрастает, такие посты он читает как подтверждение того, что в его успехе ему отводится минимум места: «я – функция чужого величия».

Сложность для второго родителя (того, кто менее нарциссичен или не нарциссен совсем) в том, что противостоять витринному сценарию социально затруднительно. Любая попытка сказать: «Ребёнку тяжело», «нам нужно снизить нагрузки», «давай не будем выкладывать каждую его победу в сеть», – встречает сопротивление: «ты не хочешь ему лучшего», «ты ленивая/завидуешь/ничего не понимаешь», «ты портишь его будущее». Окружение чаще встаёт на сторону витринного родителя: «Он столько для ребёнка делает, а она всё недовольна», «Она толкает его вперёд, а он говорит – пусть играет».

В результате второй родитель может сам начать сомневаться: может, и правда «надо давить», «надо вкладываться», «в наше время тянули, а они нежные». Очень легко незаметно присоединиться к витринной логике и стать её частью, особенно если на кону стоит ощущение «давать ребёнку лучшее». Но цена – всё та же: ребёнок продолжает жить не как субъект, а как проект.

Важно уловить отличие: развивать ребёнка, поддерживать, поощрять его интересы – это не про витрину. Витрина – когда развитие подстраивается под картинку, а не под ребёнка. Когда цель – не «ему было лучше», а «про нас подумали хорошо».

Признаки витринного сценария можно коротко обозначить так: про ребёнка много говорят, показывают, хвалятся – но мало действительно слушают; при неудачах доминирует не печаль и поддержка, а стыд и злость; детские потребности (отдых, игра, спонтанность, безопасность) регулярно приносятся в жертву «важным возможностям»; границы ребёнка (не хочу фотографироваться, не хочу обниматься, не хочу выступать) не признаются значимыми; любовь и принятие в явном или скрытом виде ставятся в зависимость от успехов.

Часто дети, растущие в роли витрины, с детства умеют «переключать маски». Они прекрасно понимают, когда нужно быть «правильным» – с учителями, с родственниками, со знакомыми родителей. Они отыгрывают сценарий так, что взрослые умиляются: «Какой воспитанный», «какая умница», «какая звёздочка». Но дома (или в контакте с более безопасным взрослым) эта маска может спадать – и тогда проявляются: истерики «без причины»; агрессия на братьев/сестёр и животных; замкнутость, отказ от общения; соматические симптомы (живот болит перед школой, тошнота перед выступлениями, тики, бессонница).

Это не «неблагодарность» и не «испорченность». Это цена постоянной игры в персонажа, который нужен другим. Нервная система не выдерживает вечной готовности соответствовать.

Как это связано с темой книги – «как выжить и не сломать их»?

Во‑первых, нужно признать: если другой родитель нарциссен, ребёнок почти неизбежно будет частично превращён им в витрину. Вы не можете полностью отменить это влияние. Нельзя запретить нарциссу гордиться ребёнком, выкладывать фото, рассказывать о его успехах, записывать на кружки. И нельзя переубедить его в том, что критерии «успеха» должны строиться вокруг внутреннего благополучия ребёнка, а не вокруг чужих оценок.

Но вы можете стать для ребёнка другим пространством – тем, где он не витрина. Это не означает полного отказа от развития и достижений; это означает другой фокус: интерес к его чувствам, а не только к результатам; поддержка при неудачах, а не стыд; уважение его отказов («я не хочу выступать/я не хочу фотографироваться») там, где это не угрожает реальной безопасности; разрешение быть «обычным», «никаким», скучным, усталым, ошибающимся.

Во‑вторых, важно не поддаться на социальное давление. Да, нарциссический родитель в глазах многих будет выглядеть «героем» и «двигателем». Да, на его фоне ваша более мягкая, на первый взгляд менее амбициозная позиция может казаться «слабостью», «потакающим стилем». Но если вы видите, что ребёнку тяжело, что он увязает в роли витрины, ваша задача – не становиться ещё одним режиссёром в этом спектакле, а предложить ему выход хотя бы на одной сцене.

Это особенно критично в переходные возрастные периоды (7–8 лет, 11–13, подростковый кризис), когда ребёнок остро ищет ответ на вопрос «кто я?» и «для чего меня любят?». Если единственный голос, который он слышит, говорит: «тебя любят за успех, за соответствие, за картинку», – вероятность самоненависти и разрушительных сценариев резко возрастает. Если рядом есть другой голос: «ты имеешь ценность вне оценок», «мне важно, как ты себя чувствуешь», – у него появляется шанс построить внутри опору, не зависящую целиком от витрины.

В‑третьих, стоит быть внимательнее к себе. Витринная логика заразительна. Легко начать сравнивать своего ребёнка с детьми нарциссического родителя, ловить зависть («он же столько всего умеет»), стыд («мой не такой активный»), и из этого стыда – толкать своего в те же гонки. Важно различать: где вы действительно поддерживаете ребёнка в его собственных интересах, а где – бессознательно используете его для компенсации своих ран и конкуренции с нарциссом.

Способ проверить себя простой: задайте себе вопрос «что я буду чувствовать, если он/она бросит это и никогда не станет в этом лучшим/лучшей?». Если ответ: «Сначала будет жалко вклад и возможности, но я переварю, главное – чтобы он был жив и здоров» – вы, скорее всего, в контакте с ребёнком. Если ответ: «Это будет катастрофа, так нельзя, я этого не выдержу» – велика вероятность, что ребёнок уже частично стал вашей собственной витриной.

Ребёнок как витрина – это не только про собранные букеты и аплодисменты. Это про фундаментальное искажение его места в семье. Вместо того чтобы быть тем, о ком заботятся ради него самого, он становится тем, кто должен заботиться о чувствительности и имидже взрослых, прежде всего нарциссического родителя. Задача второго взрослого – увидеть это и хотя бы в одной части жизни ребенка вернуть ему право быть не витриной, а человеком. Даже если мир вокруг будет аплодировать витрине и не замечать того, что происходит за стеклом.

3.2. Ребёнок как мишень: критика, стыд и эмоциональное насилие

В нарциссической семье ребёнок может быть не только витриной, но и мишенью. Это две стороны одной медали: пока он украшает родителя и поддерживает его грандиозное Я, он «гордость» и «смысл жизни». Как только ребёнок своим поведением, чувствами, особенностями напоминает нарциссу о его собственной слабости, стыде и не идеальности, он становится объектом нападения. Тогда запускаются критика, стыжение и эмоциональное насилие – системное, многолетнее, часто невидимое со стороны.

Для нарцисса ребёнок – самый доступный адресат внутренней агрессии. Взрослых критиковать опасно: они могут ответить, уйти, отзеркалить правду. Ребёнок же зависим, слаб, нуждается в любви и защите. Он не уйдёт, не перекроет ресурсы, не подаст в суд, не скажет: «Со мной так нельзя». Именно поэтому в нарциссическом поле дети часто становятся теми, на ком «отрабатываются» все внутренние невыносимые чувства родителя: стыд, зависть, чувство собственной никчёмности, злость на мир, на собственных родителей, на бывшего партнёра.

Критика в такой системе не про развитие и помощь, а про разрушение и контроль. Снаружи она может выглядеть как «строгая требовательность», «воспитание характерa», «желание лучшего». Но если прислушаться, станет заметно несколько характерных признаков:

– она касается не действий, а личности ребёнка («ты ленивый», «ты тупой», «ты испорченная»); – она обесценивает любые успехи («ну и что, это не достижение», «любой бы смог»); – она не соразмерна ситуации (мелкая ошибка вызывает лавину обвинений); – она не признаёт возраст и ограничения («в твоём возрасте я…», «другие могут, а ты…»).

Ребёнок живёт как на экзамене: любое слово, любой взгляд, любая спонтанность могут стать поводом для «разноса». Критика становится фоном: «не так сидишь», «не так ешь», «не так говоришь», «не так смотришь», «не так думаешь», «не так чувствуешь».

Особенно разрушителен переход от конкретного поведения к тотальным выводам: «ты всегда всё портишь», «с тобой всегда проблемы», «из тебя ничего не выйдет». Внутри психики ребёнка формируется образ себя как изначально «не того». Тогда любое исправление конкретного поведения уже не даёт облегчения: если ты сам «плохой», как ни старайся, хорошим не станешь.

Стыжение – главный инструмент такой критики. Ребёнка не просто поправляют, ему дают почувствовать, что с ним «что‑то не так» в самой основе. Это делается: словами: «мне стыдно, что ты мой сын/моя дочь», «ты позор семьи», «из‑за тебя на меня смотрят, как на…»; интонациями: презрительная усмешка, закатывание глаз, тяжёлое вздохи вместо прямого диалога; сравнением: «посмотри на других», «посмотри на ребёнка моей подруги», «на тебя неприятно смотреть рядом с ними»; публичностью: выволочки при посторонних, «шутки» над ребёнком за столом, рассказы о его «косяках» друзьям, родственникам, учителям.

Для нарцисса стыд – самое невыносимое чувство. Он сам не может его пережить и «сбрасывает» на ребёнка. «Мне стыдно» незаметно превращается в «ты должен стыдиться себя», «ты источник моего стыда». Но ребёнок не может отделить: где про родителя, а где про него самого. Он внутренне соглашается: «Если мама/папа так чувствует, значит, я действительно стыдный». Так формируется яд токсического стыда – не за конкретный поступок, а за сам факт своего существования.

Эмоциональное насилие здесь – не отдельные вспышки, а стиль взаимодействия. Оно включает:

– постоянное обесценивание («никто не захочет с тобой дружить», «ты никому не будешь нужен», «кто тебя вообще терпеть станет»); – игнорирование чувств («перестань реветь», «тебе не больно», «ничего страшного», «не придумывай»); – переписывание реальности («ничего такого не было», «ты всё не так понял», «тебе показалось»); – угрозы: прямые («отдам в интернат», «выгоню из дома», «перестану оплачивать, и посмотрим, как запоёшь») и завуалированные («вот уйду я – посмотрим, что ты будешь делать»); – эмоциональный холод и отвержение («не подходи ко мне», «я не хочу с тобой разговаривать», «ты мне всё испортил»).

Особенно токсична комбинация: вспышка ярости + игнорирование. Сначала ребёнка «разносят», потом лишают контакта. Для зависимости от родителя это двойной удар: «я плохой и в то же время я один, никто меня не выдерживает». Чтобы вернуть хоть какую‑то связь, ребёнок часто готов взять на себя ещё больше вины: «я сам виноват, я действительно ужасный».

В нарциссической системе ребёнок может стать мишенью по нескольким причинам.

Он «не подходит под картинку»

Если ребёнок отличается от того образа, который родитель хочет демонстрировать (по характеру, внешности, способностям, здоровью), он провоцирует стыд. Например:

– тихий, застенчивый ребёнок в семье, где ценится яркость и «лидерство»; – ребёнок с особенностями развития или здоровья; – ребёнок, который не демонстрирует ранних достижений; – ребёнок, физически не похожий на родителя, особенно если это напоминает о «ненавистном» бывшем партнёре.

Тогда критика маскируется под «подгонку к норме»: «перестань стесняться, на тебя смотреть противно», «что ты как овощ», «соберись, ты же не инвалид», «ты как твой… (презрительно)». Внутренняя логика родителя: «если я переделаю ребёнка, я избавлюсь от своего стыда». На деле он только глубже вживляет этот стыд в психику ребёнка.

Он слишком хорошо отражает правду

Наиболее опасной мишенью часто становится ребёнок, который видит и называет вещи своими именами. Тот, кто говорит: «ты кричишь», «ты меня пугаешь», «ты обещал и не сделал», «это нечестно». Для нарцисса прямое отражение его поведения невыносимо: оно разбивает иллюзию безупречности. Такой ребёнок превращается во «врага» – его нужно «сломать», чтобы он перестал свидетельствовать о правде.

В адрес этого ребёнка чаще всего звучат фразы: «ты слишком чувствительный», «ты всё придумал», «ты манипулируешь», «ты меня провоцируешь», «из‑за тебя мне приходится…». Его заставляют сомневаться в себе до тех пор, пока он либо перестаёт верить своим глазам и чувствам, либо начинает бунтовать так, что его можно легко обесценить как «проблемного подростка».

Он «выбран» как козёл отпущения

В некоторых нарциссических семьях распределение ролей жёстко: один ребёнок – «золотой» (витрина, гордость), другой – «плохой» (мишень, источник всех бед). Плохому приписывают всё, что не устраивает родителей: «это из‑за тебя у нас скандалы», «если бы не ты, мы бы жили спокойно», «ты всё время что‑то ломаешь», «ты испортил мне жизнь».

Через такого ребёнка семья сбрасывает напряжение: на него можно кричать, его можно обвинять, им можно стыдить друг друга («смотри, чему ты его научил(а)»). Он становится контейнером для всего того, с чем родителям самим невыносимо иметь дело. Парадокс в том, что ребёнок, «назначенный» виноватым, часто особенно чувствителен и лоялен. Он будет стараться ещё больше, чтобы заслужить любовь, и тем глубже застрянет в роли мишени.

Эмоциональное насилие над ребёнком в нарциссической системе имеет несколько типичных форм.

«Воспитательная» жестокость

Крики, унижения, оскорбления подаются как необходимая строгость: «иначе он сядет на шею», «иначе вырастет никем». Родитель может говорить: «меня били – человеком вырос» и тем оправдывать словесные избиения и холод. На самом деле это трансляция собственной непрожитой травмы: быть униженным и не иметь права на защиту.

Фразы в этом регистре часто звучат так: «ты никто», «из тебя вырастет алкаш/шлюха», «тебя все будут использовать», «ты как твой тупой отец/твоя тупая мать». Интонация – презрительная, отталкивающая. Задача – «придавить» ребёнка настолько, чтобы он перестал проявляться как отдельный субъект.

«Шутки» и сарказм

Открытое насилие в обществе всё чаще осуждается, поэтому часть критики и стыда переезжает в «юмор». Над ребёнком постоянно подшучивают: про его тело, способности, страхи, ошибки. «Ну да, у нас тут звезда», «ты у нас чемпион по…», «главное – чтобы голова была, а ты носись дальше».

Когда ребёнок плачет или обижается, ему говорят: «что ты, не понимаешь шуток?», «обидчивый какой», «чувство юмора развивай». Таким образом его лишают права говорить: «мне больно». Он учится сомневаться в собственной реакции – и в будущем становится удобным объектом для людей, которые причиняют боль под соусом «юмора».

Молчаливое наказание

Одна из самых болезненных форм – лишение эмоционального контакта. Родитель может на дни и недели переставать разговаривать с ребёнком, смотреть на него, отвечать на вопросы. Формально всё «прилично»: нет криков, нет ударов. Но атмосфера – ледяная. Ребёнок ощущает: «я как будто не существую».

Для зависимости от родителя это почти невыносимо. Ребёнок готов на всё, чтобы вернуть хоть какой‑то отклик – даже если это будет крик. Внутренне он делает вывод: «чтобы меня не бросили, я должен быть удобным». Это глубоко укореняет страх отвержения и формирует в будущем склонность терпеть холод и пренебрежение от значимых людей.

Газлайтинг

Газлайтинг – это систематическое отрицание реальности ребёнка. Он говорит: «ты кричал на меня» – в ответ слышит: «я разговаривал нормально, это ты истеришь». Говорит: «мне страшно» – «не выдумывай». Рассказывает о боли – «ничего не было». Его воспоминания искажают: «ты всегда был проблемным», «в детстве ты нас мучил(а)», хотя факты говорят обратное.

Цель газлайтинга – разрушить доверие ребёнка к себе. Если он не верит своим ощущениям и памяти, им легко управлять. Нарциссический родитель выигрывает: «если ребёнок сомневается в себе, он примет мою версию за правду». Внутренний голос ребёнка глохнет, его место занимает голос родителя: «со мной что‑то не так, я всё воспринимаю неправильно».

Манипуляции любовью

Любовь подаётся как награда за правильное поведение и полное соответствие ожиданиям. Сегодня ребёнка обнимают, хвалят, проводят с ним время. Завтра за то же самое поведение его игнорируют или унижают – потому что у родителя другое настроение или он почувствовал себя оскорблённым. Ребёнок в смятении: «что я сделал не так?», «как мне сохранить эту любовь?».

Формируется навык постоянного сканирования родителя: «в каком он настроении?», «что ему сегодня нужно от меня?», «как мне не разозлить?». Это отнимает огромный ресурс и не оставляет сил на собственные желания и развитие. Личность ребёнка подстраивается под эмоциональные качели взрослого. Так вырастает человек, который во взрослом возрасте почти не знает своих потребностей, но идеально настроен на чужие.

Почему ребёнок остаётся в этой роли мишени?

Потому что у него нет альтернативы. Он не может выбрать других родителей. Он не может сказать: «так со мной нельзя». От того, любит ли его родитель и признаёт ли, зависит его базовое чувство безопасности. Поэтому, сталкиваясь с постоянной критикой и стыдом, он почти всегда делает один и тот же вывод: «дело во мне». Так легче выжить: если дело во мне, значит, я могу измениться, стать лучше и тогда, возможно, меня полюбят.

Второй родитель (если он менее нарциссен или вообще не нарциссен) часто сам ходит по краю. С одной стороны, он видит, как ребёнка ранят. С другой – находится под давлением: «ты ничего не понимаешь», «ты настраиваешь ребёнка против меня», «ты делаешь из него тряпку», «ты манипулируешь его чувствами». Плюс общество нередко встаёт на сторону «строгого» родителя: «надо же как‑то воспитывать», «в наше время никто с нами не нянчился – и нормальными выросли».

В результате второй родитель может:

– занижать серьёзность происходящего («ну да, он вспыльчивый, но не бьёт же», «ну да, кричит, но любит»); – сам подключаться к критике, чтобы «не провоцировать» нарцисса и «не разрушать семью»; – уходить во внутреннюю эмиграцию, оставляя ребёнка один на один с агрессором.

Для ребёнка это выглядит как подтверждение: «со мной и правда что‑то не так, раз оба так считают/молчат».

Что можно сделать в такой ситуации, если полностью изолировать ребёнка от нарциссического родителя невозможно?

Во‑первых, нужно назвать вещи своими именами внутри себя. Да, это эмоциональное насилие. Да, систематический стыд и критика разрушают ребёнка. От того, что нет синяков, это не становится «меньшим» насилием. Признание реальности – первый шаг к тому, чтобы вы перестали объяснять происходящее «характером», «менталитетом», «строгостью» и начали видеть цену.

Во‑вторых, ваша задача – стать для ребёнка тем взрослым, который:

– признаёт его чувства («я вижу, тебе больно», «я услышала, что он на тебя накричал»); – не обесценивает его опыт («ты не придумываешь», «то, что ты чувствуешь, важно»); – отделяет его личность от поведения («ты не плохой, ты сделал ошибку», «ты не ленивый, ты сейчас устал»); – даёт другой язык для происходящего («то, что он так говорит, неправильно, даже если он взрослый»).

Вы не сможете полностью отменить слова и действия нарцисса. Но вы можете добавить в мир ребёнка ещё один голос – ваш, в котором нет тотального стыда и уничтожения. Дети, у которых есть хотя бы один такой взрослый, гораздо легче справляются с последствиями эмоционального насилия.

В‑третьих, важно не становиться зеркальной противоположностью, движимой только чувством вины. Иногда, видя, через что проходит ребёнок, второй родитель начинает всё позволять, не устанавливать границ, бояться сказать «нет». Это понятно, но тоже небезопасно. Ребёнку нужны границы, только не разрушительные, а бережные и предсказуемые.

Разница такова:

– нарциссический родитель ограничивает из стыда и злости («ты меня позоришь»); – вы ограничиваете из заботы и ответственности («я не могу позволить, чтобы ты… потому что это опасно/разрушительно»).

Ребёнок очень чувствует разницу в тоне и мотивации. Ваша твёрдость может стать для него опорой, если она не переходит в стыд и угрозы.

В‑четвёртых, по возможности фиксируйте эпизоды эмоционального насилия: для себя, иногда – для специалистов. Записи фраз, описания ситуаций, реакции ребёнка помогут вам не сомневаться в собственном восприятии и при необходимости станут аргументами в общении с психологами, юристами, педагогами. Часто жертвы газлайтинга (и взрослые, и дети) со временем начинают сомневаться: «может, я преувеличиваю». Фиксация реальности возвращает опору.

И, наконец, важно помнить: ребёнок, который сегодня кажется «трудным», «агрессивным», «замкнутым», может быть тем самым ребёнком‑мишенью, который несёт в себе колоссальный запас боли и невыраженного протеста. Если рядом с ним будет хотя бы один взрослый, готовый видеть не только «поведение», но и рану, у него есть шанс вырасти человеком, который не повторит этот сценарий по отношению к своим детям.

Книга о «общих детях с нарциссом» именно об этом: вы не можете переписать характер нарциссического родителя, но вы можете перестать быть слепым свидетелем того, как ребёнка превращают в мишень. Ваша внимательность, названные словами вещи, маленькие, но последовательные акты защиты – это уже не «мелочи», а реальный вклад в то, чтобы он выжил и не сломался.

3.3. Ребёнок как союзник: треугольник «родитель – родитель – ребёнок»

В нарциссической семье ребёнок почти никогда не остаётся просто ребёнком. Его втягивают во взрослые отношения, заставляют выбирать сторону, делать «правильный» выбор лояльности. Так рождается устойчивый треугольник: родитель – родитель – ребёнок. В нём один взрослый (чаще нарциссический) использует ребёнка как союзника против другого родителя. Второй взрослый оказывается либо вытеснен, либо поставлен в позицию «врага». Сам ребёнок расплачивается тревогой, виной, путается в границах и ролях.

Для нарцисса союз с ребёнком – удобный способ решить сразу несколько задач: поддержать грандиозное Я («ребёнок на моей стороне, значит, я прав»); сохранить контроль над семьёй после разрыва или конфликта; подтвердить свою правоту в глазах окружающих («даже ребёнок понимает, кто хороший»); наказать и обесценить второго родителя.

При этом нарцисс почти никогда не признаёт, что вовлекает ребёнка во взрослый конфликт. Снаружи это подаётся как: «мы с ним всегда были особенно близки»; «он сам всё видит»; «она сама тянется ко мне, я же не запрещу ей любить»; «я просто честен(честна) с ребёнком».

Внутри же ребёнку переводят очень простое, но разрушительное послание: «если ты любишь меня, ты должен быть на моей стороне против него/неё». Так любовь превращается в оружие.

Треугольник может формироваться в разных контекстах – в браке, при разрыве, после развода, даже при редких встречах. Но везде просматриваются три опорные фигуры: «избранный» родитель (обычно нарциссический), «отодвинутый» родитель (часто менее нарциссический, более чувствительный) и ребёнок как связующее звено, которым манипулируют.

Типичные сценарии вовлечения ребёнка как союзника:

Эмоциональный супруг/супруга

Ребёнка ставят в позицию «маленького партнёра», с которым делятся тем, чем взрослому следовало бы делиться со сверстниками или терапевтом. Ему рассказывают: какой ужасный, жестокий, «психически нездоровый» другой родитель; как тяжело «мне с твоей мамой/твоим папой»; как «я один/одна всё тяну»; как «я терплю ради тебя».

Это сопровождается слезами, тяжёлыми вздохами, жалобами, иногда – совсем интимными подробностями. Ребёнок становится эмоциональным контейнером: на него сливают боль, обиду, злость, ощущение жертвы. Он чувствует: «если я сейчас не буду поддерживать, родитель разрушится». Так формируется ранняя псевдо взрослость – и мощная лояльность: «я должен его/её спасать».

«Напарник» в борьбе

Ребёнку поручают роль свидетеля и участника в борьбе с другим родителем. Его просят: следить и докладывать («посмотри, с кем мама разговаривает», «расскажи мне, что папа говорит обо мне»); высказывать «своё мнение» в ситуациях, явно не по возрасту («ты же видишь, как он с нами поступает?», «скажи судье, с кем хочешь жить»); поддерживать нарцисса при ссорах («скажи ему, что так нельзя со мной», «подтверди, что ты тоже так считаешь»).

По сути, ребёнка делают соучастником агрессии против другого родителя. Отказ воспринимается как предательство.

«Особое понимание»

Нарциссический родитель может формировать с ребёнком псевдо интимный микро союз против «глупого», «строгого», «нечуткого» другого взрослого: «Только ты меня понимаешь»; «Мы с тобой одна команда, а он/она против нас»; «Ты у меня единственный нормальный в этой семье».

Ребёнку обещают особый статус, делятся «секретами», дают привилегии: разрешают то, что запрещает другой родитель, закрывают глаза на нарушения, вместе высмеивают или критикуют «того». Для ребёнка это и лестно, и страшно: потерять это «особое» значит снова оказаться один.

Юридический и социальный союзник

После развода ребёнка втягивают в суды, разборки с опекой, разговоры с учителями и родственниками: «Скажи, как на самом деле мама на тебя кричит»; «Расскажи психологу, как папа орал, не бойся»; «Скажи бабушке, с кем ты хочешь жить и почему»;

Нарцисс формирует «дело» против второго родителя, а ребёнка использует как ключевого свидетеля. При этом его позиция заранее задаётся, сомнения не допускаются, ответы подсказываются. Ребёнок учится говорить не то, что чувствует, а то, что «нужно маме/папе, чтобы выиграть».

Почему ребёнку так трудно не стать союзником?

Потому что он зависим и лоялен. Любовь к родителю – сильнейшая внутренняя сила. Когда родитель говорит: «я без тебя не справлюсь», «ты единственный, кто у меня есть», «если ты меня предашь, я умру» – это для ребёнка не фигура речи. Он реально боится, что его любовь – вопрос жизни и смерти взрослого. Особенно если до этого он уже видел суицидальные угрозы, вспышки ярости, состояния глубокого отчаяния.

Кроме того, ребёнок видит власть родителя: тот решает, где он живёт, что ест, с кем общается, доступны ли ему кружки, подарки, базовые вещи. Внутреннее соображение: «если я буду не с ним, он отомстит, уйдёт, сделает больно мне или другому родителю». Лояльность становится формой самосохранения.

Роль союзника даёт и вторичную выгоду – ощущение значимости. «Я не просто ребёнок, я его опора, со мной считаются, у меня спрашивают, я влияю на решения». Для психики, которой в другом случае не дают права голоса, это наркотик. Цена приходит позже: собственное «я» сплющивается, границы стираются, чувство вины растёт.

Треугольник «родитель – родитель – ребёнок» в нарциссической динамике имеет несколько устойчивых форм.

Классический треугольник Карпмана

Роли: Жертва – Преследователь – Спасатель.

Нарцисс чаще всего позиционирует себя как Жертву («меня унижают, меня бросили, меня обворовали»). Другого родителя объявляет Преследователем («агрессор», «абьюзер», «манипулятор», «алкоголик», «псих»). Ребёнку отводится роль Спасателя: «ты единственный, кто может мне помочь», «спаси меня, выбрав меня», «защити меня перед судом/опекой/роднёй».

Но роли могут и меняться. Когда ребёнок не выполняет ожиданий, нарцисс превращает его в Преследователя («ты меня предал», «ты меня уничтожаешь»), а себя – в Жертву. Тогда ребёнок, чтобы вернуть любовь, пытается снова стать Спасателем: делает то, что требует родитель, даже если это разрушает его связь с другим взрослым.

«Хороший – плохой родитель»

Нарцисс делит семейную систему на «свет» и «тьму». Себя – в свет: «я любящий, свободный, понимающий, весёлый, справедливый». Другого родителя – во тьму: «он/она строгий, истеричный, псих, скучный, жадный, холодный».

Ребёнку предлагают простой выбор: «с кем ты?»

При этом «хороший» родитель устраивает «оазис свободы»: сладости, гаджеты, отсутствие правил, минимум ответственности. На этом фоне «плохой» родитель, который действительно занимается бытом, учёбой, режимом и безопасностью, выглядит занудой и тираном. Лояльность покупается комфортом и снятием ограничений.

Ребёнок внутренне раскалывается: один взрослый олицетворяет удовольствие, другой – безопасность и структуру. Если в нём много неутолённой жажды признания от «хорошего», он легко становится на его сторону против того, кто вынужден говорить «нет».

Треугольник через тайны

Нарциссический родитель формирует с ребёнком союз на тайнe: «Только ты знаешь, как мне плохо»; «Только нам двоим известно, какой он/она на самом деле»; «Не говори маме/папе, что я тебе это купил/разрешил/показал»; «Если расскажешь – я обижусь/со мной случится что‑то плохое».

Тайна создаёт иллюзию особой близости: «мы – команда». А заодно изолирует ребёнка от второго родителя: он больше не может честно рассказывать, что с ним происходит. Любой его порыв поделиться встречает внутренний страх: «я предам». Таким образом нарцисс закрепляет контроль: информация о том, как он обращается с ребёнком, не выходит наружу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.