Дмитрий Мясоедов
Муравей в пустыне

Время – ветер, память – песок,

Я – муравей в пустыне,

Куда бы я ни шел – не будет ничего

Вчерашнего сегодня в мире.

1.

Белый мир пуст. Я шел бесконечно долго, не замечая ничего, пока не наткнулся на пень сгоревшего дерева. Занесенный снегом, он был незаметен, и я с размаху ударился ногой. Я, словно проснулся от бесконечного сна. Вначале подумал, что это камень, но раскопав сугроб голыми руками, был сильно удивлен и обрадован черными углями. Взволнованный, огляделся, всматриваясь в белую пустоту.

Яркое солнце до боли слепило глаза, обычно неосмысленно скользящие по ряби сугробов, по их волнистой структуре тонких давно застывших снежных струек, взволнованных когда-то ветром. Когда-то порывистый, ветер вызывал у меня слезы. Это было невероятно давно. Теперь, ветра либо не было вовсе, либо он стал очень маленьким и тихим. Я всматривался то в снег, то в синее небо, пытаясь отыскать что-нибудь другого цвета, или формы. Впереди мне мерещились черные вертикальные линии. Я почти ослеп от белого света, бредя по нему целую вечность. Солнечные гало в моих глазах пульсировали и вращались. Я боялся, что черные пятна могут быть следствием усталости и прожженной сетчатки, но, все же, поворачивая голову в другие стороны, я убеждался, что там их нет.

У меня появилась надежда найти впереди обугленную рощу. Я быстро зашагал по белому полю. Шел я, постоянно оборачиваясь и фокусируя взгляд на чернеющей верхушке пня, боясь потерять ее, ведь это был первый не белый объект на Земле, замеченный мною на протяжении многих столетий, а то и тысячелетий.

Все случилось очень давно и осталось густым неясным туманом в моей памяти. Мир разделился на три: бело-синий – мир неба; белый – мир снега; черный – сгоревший мир прошлого, захороненный под бездонными сугробами. Высоко над новым миром все также светило Солнце, надев на себя девять венков радужного гало. Событие, разделившее До и После я не помню. До – сказочная рутина обычных забот, работы, людей. После – я, идущий без смысла и конца по белой пустыне. Я не умираю от голода и холода, но мучительно чувствую их. Мои ноги царапаются о твердый наст, но я иду босой. Мои глаза режет Солнце, отражаясь от снежного панциря… Просто надолго сомкнуть веки я не могу… Для меня остались два удовольствие, первое – давать отдых глазам, погружая их во мрак, например, закрывая руками или зарываясь в снег, второе – давать пищу скуке, находя что-то кроме белой пустыни. Второе удовольствие я не испытывал бесконечно давно…

В целом, жизнь представляется мне больше мукой, чем радостью. И одна из самых важных свобод – возможность умереть, отобрана у меня. Как я уже отметил, холод и голод не лишали меня жизни, а предметов, чтобы сделать это самому я не находил в снежной пустоте. Каждый шаг сближал меня с этим безликим миром, стирая оставшуюся краску с моего внутреннего космоса. Смерть же превращалась в несбыточную мечту.

Ничего в моем существовании не менялось, даже Солнце никогда не заходило. Его свет был белым, может быть, немного синим. Снег, покрыв и сравняв все вокруг больше не падал. Я шел и не отбрасывал тень. Иногда я видел на снежных барханах будто бы оплавленные гребни, и это наблюдение давала надежду, что снег может таить, открывая новые формы погребенного старого мира. Возможно это так, и торчащий из сугроба пень тому доказательство. А возможно – я просто да этого ходил кругами.

Бесконечно я двигался в поисках чего-то нового. И вот, кажется, я это нашел…

2.

Приближаясь к черным вертикальным линиям, я стал также замечать и горизонтальные полоски, словно объемные мазки черной масляной краски. Все четче и четче вырисовывался остов сгоревшего поселения. Оконтуривались фундаменты отдельных деревянных деревенских домов с торчащими вверх обугленными балками. Это было настолько необычно, что я остановился, не в силах поверить в это. Цвета, тускневшие в моем сознании, оживали под действием одного черного цвета, данного мне реальностью. И это было чудо.

Из неподвижного океана памяти неведомым чудовищем всплывал страх перед новым и неизведанным, волнение, словно я должен был выйти на сцену. А я уже и не надеялся, что испытаю какие-либо чувства, кроме тоски, боли и скуки.

Я стоял, рассматривая неподвижное пепелище. Ничто не выдавало присутствия движения и жизни. Снег лежал внутри домов и нигде не был оплавлен. Это означало, что деревня могла сгореть вместе, или еще до перерождения старого мира. Тут, в подвалах я мог найти древние артефакты, инструменты, а главное – карты. Если бы у меня была карта и компас, то голод моей скуки, может быть, меньше терзал меня.

Да, а если я вдруг найду нож, или ружье – то смогу перерезать вены, и узнать, течет ли в моих жилах кровь, или выстрелить себе в голову. Конечно, я не собираюсь делать это сразу, особенно теперь, после такой находки, но все же это даст мне свободу.

Я подходил к пожарищу, опасаясь сам не зная чего. Самое страшное, наверное, чего я боялся – встретиться с таким же, как я. Я еще страшнее – если он увяжется за мной. Я встречал как-то призрака на своем пути. Он обезумел, но в безумии делал то же, что и я – шел в поисках нового. Внутри его был только снег, и снаружи он был цвета снега и точно также отражал лучи солнца. Увидев меня, он не смог ничего выразить, кроме восторга от того, что ему интересно наблюдать за движением моего тела и глаз. Мы шли вместе несколько веков, прежде, чем я смог с ним расстаться. К тому моменту, мой спутник полностью перестал говорить и выражать эмоции. Он всегда шел сзади, и когда я поворачивался, то не всегда различал его на фоне снежной пустыни…

Если то место, где я сейчас оказался, действительно существует, то оно неизбежно притягивает к себе пилигримов. Это место должно быть святым, для всех кто бесконечно долго видит одну и ту же картину, двух полупространств, белого и синего под незаходящим светилом. И было бы большой удачей, найти его первым и быть здесь одному. Если, конечно, я вообще не один в этом мире.

3.

Обняв первый столб, я прислонился к нему лбом и долго-долго смотрел на черные чешуйки обгоревшего дерева. Как отдыхали в это время мои глаза! Как радовалась кожа прикосновению шершавых углей!

Я трогал пальцами неровную поверхность обугленной балки, во всех трещинах которой застыл иней, и радовался золе, покрывающей мои пальцы. Я увидел что-то новое! И эти новые предметы наполняли меня новыми мыслями. Я старался вспомнить: жил я в городе, или деревне. Вспомнить я не мог. Также как искал, и не мог найти в своей памяти ответ на вопрос: видел ли я огонь?

Первый раз за свою жизнь в новом мире я понимал, что не знаю, с чего начать. По привычке просто шел. Держа путь по остову деревни, я лишь смотрел по сторонам, разглядывая сгоревшие постройки, которые вызывали одинаковый интерес. И все же, я не давал себя волю подходить к ним, вначале решив осмотреть все.

Я насчитал около сорока домов, довольно широко расставленных друг от друга, раму грузовика и несколько кузовов легковых машин. Все в копоти и черное. Обожженное железо автомобилей было где-то даже рыжим. Я не сомневался, что большая часть деревни может быть скрыта под глубокими сугробами, а обнажается только часть, расположенная на возвышенности. Таким образом, если бы я нашел, например, лопату, то смог бы занять себя вековыми раскопками.

Рассматривая черные подошвы домов, в первую очередь, я думал о подвалах. Потом, если вдруг ничего не найду, – буду искать во дворах и вдоль улиц. Какая-нибудь лопата мне точно попадется. Или ведро в колодце, или таз, чашка, да что угодно, чем можно копать. В конце концов, могу оторвать лист железа от машины, или рыть обломком дерева. Возможность рыть даст мне возможность увидеть скрытые части деревни и увеличить шанс найти помещения, не погубленные огнем.

Я удивлялся сам себе: как быстро мои мысли возвращались от бесконечного затмения к мелочам, от неосязаемого – к обыденным предметам. Все что абстрактными образами крутилось в моем голове приобретало форму. «Ну, что же, пока начинать», – подумал я и направился к ближайшему дому.

Одиноко, немного в стороне от фундамента, стояло бетонное крыльцо, черное, лишенное крыши, но у основания – практически целое. От комнат его разделяла полоска снега. Я подошел туда, где-когда-то сени переходили в хату. Слова вспоминались, будто когда-то я жил в деревне. Балки дверного портала здесь, как и крыльцо, сохранились практически целыми, лишь обуглились снаружи. Слова, описывающие устройства дома и быть сами собой всплывали в памяти. Это было так естественно, и я начал взаправду верить, в то, что жил здесь, или в этих краях раньше.

Я с большой радостью заметил железные петли и торчащий из них длинный ржавый гвоздь. Я потянул и, практически без усилия, вынул его. Вслед за ним вниз посыпался пепел и коррозийный песок. Гвоздь, длиной с указательный палец. Я смотрел на него и не мог поверить, что теперь у меня есть вещь. Я понял, что могу носить его с собой, и это вызывало радость.

Идя по черному отпечатку дома, не съеденному пожаром, я представлял себе, как выглядели эти комнаты, когда стояли стены. Представлял, какая тут была мебель, видя обгоревшие днища шкафов и ножки стульев. Там, где, видимо, была кухня, я нашел осколки посуды и прогоревшие ложки, вилки и кухонные ножи. Когда я попытался взять их, то расслаиваясь, они рассыпались в прах. Это была ржавчина и зола.

В одной из комнат стояла черная от копоти железная кровать на пружинах. Тут должно быть, была спальня. Я лег на нее лицом вниз. Раздался скрежет. Пружины прогнулись, некоторые лопнули. Поза казалось и привычной и необычной. Сколько я шел, а не чувствую усталость? Деформированные пружины кое-где кололись, в тех местах, где видимо, не совсем истерлись мои нервы, и лежать долго я не мог.

Это была последняя комната в доме. Я пошел смотреть другие дома. Обойдя еще три, я понял, что кроме гвоздей ничего интересного не нахожу.

– Это деревня, и тут должны быть подвалы и инструмент. Наверное, они под слоем золы, – сказал я сам себе, – где бы я хранил топор в деревенском доме? Думаю, что на крыльце, в кладовке, или сарае.

Найдя комнату, похожую на кладовку, я заметил на полу толстый слой замерзшей трухи и копоти. Я отломал кусок доски от стены и начал ей скрести копоть, на полу, смерзшую со снегом в том месте, где она образовывала самый большой холмик. И действительно, вскоре я нашел два молотка без ручек и стамеску. Затем я продолжил поиски в тех местах, которые считал остовами сараев. Я нашел топоры, без топорищ, лопаты и тяпки без ручек. Самой большой удачей и самой ценной находкой стала кувалда, чей молот был сварен намертво с полой железной рукоятью. Она была немного тяжеловата для меня, но являлась полноценным инструментом. И оружием…

Все свои находки я не мог унести, поэтому стал их оставлять, где находил. При мне постоянно оставались только гвоздь, кувалда и, насаженная на ее ручку, чтобы было удобнее нести, штыковая лопата. Самое целое, из того, что я здесь откопал.

4.

Я не терял надежду найти полноценные целые вещи в подвале одного из домов. Вот только дверь в подземелье мне еще не встречалась. Я искал лазы в подвалы на месте кухонь, но как я ни копал – никаких отверстий вниз не находил. Только старый хлам и пыль под обугленными половицами. Кое-где я проламывал кувалдой пол, в надежде найти подвал, но в этом деле не достиг успеха. Тут я вспомнил, что в некоторых деревнях делают «выходы» – погреба, вынесенные из дома и вырытые глубоко в землю. Как правило, над ними формируют земляной вал.

Я осмотрелся. Справа, недалеко от меня, возвышался небольшой холм. Мне сопутствовала удача, потому что подойдя к нему, я заметил обгоревшую дверь. На ней висел ржавый и закопчённый амбарный замок. Скоба, которую он смыкал, еле держалась. Я без труда сбил ее вместе с замком одним ударом кувалды.

Стук от удара и железный звон, и замок упал вниз.

– Ну, что же? – сказал я себе и распахнул дверь.

Я открыл ее быстрым рывком, и она, слетая с петель, упала на снег, торцом разрезая белую массу. Впереди на лестницу давным-давно обвалилась крыша, и пройти дальше было нельзя. Темнота, томящаяся между обрушенных балок, была прекрасна и притягательна. Внутри пожар не коснулся погреба.

Казалось, что мрак за обвалом ожил. Это были неуловимые звуки, неуловимы движения, к которым я быстро привык. Лишь самое их начало, изменившее тишине и безжизненному покою осталось в памяти. Это подсознательно вызывало тревогу, но несмотря на это, я с удовольствием смотрел в темный проем, заполненный узорами разрухи. То ли пыль, то ли снег, спадая с потолка, немного искажали пространство у конца полосы света.

Это святое место, потому что глаза здесь отдыхают и им есть на что смотреть. Если я найду целый погреб, то он станет для меня, чем-то вроде клуатра, или часовни. Впрочем, когда до меня донесся запах, идущий снизу, я сразу перестал считать это место святым. Это был смрад веками немытого тела. Видимо аромат какой-то плесени, поселившейся во мраке и сырости. Плесень молча растет, может быть светится без движения…

– Пусть постоит открытым, надеюсь, немного проветрится, – прошептал я вслух.

И все-таки, мне все больше казалось, что гул, состоящий из бесконечного потока шуршания, нарастал. Я понимал, что он идет из темноты за завалом.

Солнце снова ослепило меня, когда я отошел от черного проема. С опущенной головой я ждал, пока девять его гало не уйдут из моих глаз. После я отправился искать такие выходы у соседних домов, уже издалека замечая маленькие холмики, покрытые снегом…

Бессвязный шум снова усилился, когда я подошел к двери следующего выхода.

– Что же это? Темнота так звенит в моих ушах?

Большой деревянный цилиндр подпирал эту дверь, она была не заперта. Этот рукотворный пень врос в сугроб, и я сразу не смог его сдвинуть. Стал бить кувалдой по бокам, чтобы расшатать. После десяти гулких ударов, эхом звеневших в морозном воздухе, он начал шататься. Я навалился всем телом, и отбросил его в сторону. Дверь приоткрылась. Одновременно усилился шум.

Я распахнул дверь – внизу в конце косой лестницы было заметно явное движение, одновременно где-то сбоку на железное ведро упала подкова. Акустика камерного пространства усилила удар. Мои уши отвыкли от любых звуков, кроме ветра, и слышать звуки бьющегося железа было все равно, что открыть глаза после сна. Я замер. Я растерялся, не в силах различить детали, потеряв привычку улавливать движущиеся объекты. Движение не прекращалось, а я всматривался в изменяющую форму темноту. Через звон стоявший в ушах мне стало казаться, что я слышу голоса.

Снизу что-то то вжималось во мрак, то обратно подползало к свету, словно не умещаясь внутри. Успокоившись, я стал различать человеческие руки и ноги. Их было много. Замерев, не в состоянии уйти, я наблюдал, как это нечто ощупывает лестницу. С огромным отвращением, я понимал, что двигалось множество человеческих тел. Слипшихся, или сросшихся, сплетенных между собой руками и ногами. Их головы были опущены вниз, и глаза тоже, я был рад этому, представляя искаженные муками грязные лица.

Потом я понял, что они говорят между собой. Похоже, им нравилось видеть свет, хотя он тоже ослеплял их. Им нравился поток свежего воздуха, спускающийся в их смрад. Я, почувствовав запах, восходящий вдоль лестницы – это был невыносимый запах векового пота, жира, испражнений, и я отпрянул от двери, словно задыхаясь. Непроизвольно я раскашлялся.

– Кто-то там есть! – послышались снизу голоса.

– Они пришли убить нас!

Сопровождаемый потоком подобных воплей, клубок человеческих тел все-таки скрылся во мраке. Когда я снова заглянул в проем двери, то внизу виднелись только грязные доски пола. Стало тише, но гул все равно оставался.

Я остался в дверном проеме. Я не решался спускаться, из-за страха перед неведомым монстром и был не в силах уйти, из-за страха перед возвращением к вечному белому полю. Если я уйду отсюда, то меня снова ждет забвение.

Кувалда придавала вес моей уверенности. Я спустился на три ступеньки. Стараясь привыкнуть к оглушающему запаху, остановился. На стене был крюк, державшийся на полугнилых досках, на котором висел мешок, пыльный и наполненный бечевками, рядом висели ножницы. Я взял и то и другое. Теперь у меня был мешок! Я мог складывать в него много мелочей.

Доски стен и опоры, удерживающие крышу, давно бы сгнили, если бы не холод, пробравшийся сюда. Иней, капельки и струйки льда, казалось пронизывали дерево насквозь. Стены и ступени когда-то были половинами крепких дубовых бревен.

Я сделал еще несколько шагов вниз. До меня стал доноситься шепот:

– Кто-то спускается сюда!

– Он идет добить нас!

– Нужно уходить отсюда!

– Кто здесь? – не выдержал я, – я не собираюсь нападать, если вы не будете агрессивны.

– Он говорит с нами!

– Он лжет!

– Он приносит холод и свет!

Я отметил про себя, что внизу было действительно теплее.

– Тише, он нас слышит и понимает, о чем мы говорим!

– Кто вы, живущие во мраке? Подойдите к краю лестницы, и посмотрим, давайте, друг на друга, – произнес я.

Вместо того, чтобы ответить мне, невидимый монстр стал двигаться прочь от лестницы, что я понял по быстрому топоту ног. Я слышал этот удаляющийся звук, и он казался несоразмерным с объемом погреба, который я представлял. Словно тут был не погреб для банок с соленьями и картошки, а целый авиационный ангар.

Я ждал довольно долго, пока звук совсем не затих. Затем набрался смелости и спустился по шаткой лестнице, опираясь на деревянные перила, прибитые к положенным дубовым балкам на вырубленные в земле ступени. Добрался до края, света. Дальше, куда солнце не заходило, была кромешная тьма. Не видно было ничего, и мне нечем было осветить этот мрак. Тут мне улыбнулась удача – у промерзлой деревянной стены стояли несколько заготовленных черенков то ли для лопаты, то ли для вил. Я протянул руку и выхватил один.

Стон ветра, уходящего вглубь черного пространства, терялся где-то в бесконечности. Я чувствовал, что стою на сквозняке. Передо мной был словно край дня, за которым такой же необъятный мир, как наверху.

Я замер, не чувствуя усталости, смотря на черную и несуществующую стену. Даже, если я шагну за нее, я не найду и не увижу ничего. Но здесь солнце не жгло мои глаза и снег не обжигал мои ноги. Это было счастьем. И здесь, в этой деревне, я снова чувствовал. Тревогу, надежду, а теперь и тоску. И я снова стал обожествлять это место.

5.

Зайти глубже во мрак я так и не решился. Большее чего боялся – стать частью этой сросшейся людской массы. Отдохнув, сидя на пару ступеней ниже входа, обдуваемый душным смрадом, но зато скрытый от прямых солнечных лучей, я вскоре поднялся наверх, чтобы продолжить осмотр деревни. Дверь решил оставить открытой, чтобы быть уверенным, что монстр не будет ждать меня сразу за ней, если я вернусь сюда еще раз.

Я осмотрел найденный в погребе черенок и, удивляясь, что дерево еще не потеряло прочность. Затем прикрепил с помощью закопченных гвоздей к нему свою лопату. Выглядело не очень надежно, однако лопата почти не шаталась.

Запретный плод сладок. Теперь, когда я нашел погреба, а они оказались недоступны для меня, мной овладело еще большее желание изучить их. Я выдохнул и окинул взором пожарище деревни. Черные угли как проталины на серебряном снегу. Даль белела. Солнце все также обжигало глаза. Подняв их на него, я видел все те же не меняющиеся гало.

Вечность, прошедшая до этого в бессмысленном пути, сейчас казалась одним мгновением. Я был полностью увлечен мыслями о подвале, монстре. Все это будоражило и давало неясную надежду. Наверное, надежду на перемены. Сложно сказать, где лучше провести остаток вечности, в чистом поле, где ничего нет, и ничего не беспокоит, или здесь, где есть многое. И это многое, я уверен, надоест мне лет через тысячу. Если говорить о вечной жизни – то лучше, чтобы это был лес и любовь. Только лес не снежный, а зеленый. С другой стороны, может быть лучше и закончить этот путь? Тем более что у меня есть теперь ножницы и гвозди.

Кругом этой деревни я видел лишь безмолвное белое поле. Оно молчало сегодня, и ветер не дул. А был ли вообще когда-нибудь ветер? Переставая дышать, я слышал все тот же неясный гул. Теперь я понимал – это переговариваются склеенные люди. Я брел вглубь деревни и слушал. То, что гул доносился с разных сторон и был слышен отовсюду, наводило на мысль, что под землей роится целая колония таких монстров.

У одного дома гул становился ощутимо сильнее. Стены тут были практически целыми, так как сложены они были из серого кирпича, сейчас покрытого слоем копоти. Судя по всему, дом был новее остальных, и в пристройке угадывался гараж. Крыша и, возможно, второй этаж обвалились, когда сгорели деревянные перекрытия.

Не выпуская из рук кувалду, я вошел внутрь, перешагнув обгорелый край стены. Внутри был настоящие баррикады: завалы из битого кирпича, палок и углей. Я старался двигаться тихо, чтобы не заявлять о своем присутствие подземному монстру. Пока я пробирался по дому, перелезая через груды камней, гул нарастал и достиг наибольшей силы у двери в гараж. Это была тяжелая металлическая глыба, лишь немного оплавленная после пожара. Я плавно нажал на ручку – дверь оказалась запертой на ключ.

Я вернулся назад и зашел в гараж через руины со стороны улицы. Тут стена сильно раскрошилась и ее можно было просто переступить. Идти бесшумно не получалось, потому что скрипел прессованный снег и то тут, то там, хрустел под ногами битый кирпич. В углу, у противоположной стены, там, где располагалась закрытая дверь, я заметил крышку люка, ведущего вниз. Медленно, стараясь не скрипеть по снегу и золе, я подошел к нему.

Шепот. Явный и бессвязный шепот. Отдельные слова казались различимыми, но их сочетания – бессмысленными. Это еще один обезумевший от вечности призрак?

Под слоем пепла я нащупал ручку люка – металлическую скобу. Аккуратно расчистил ее. Я оперся одной рукой на пол, сложенный когда-то из белого кафеля, при этом в этой же руке я не разжимал кувалды. Другой рукой взялся за ручку. Немного разжал ладонь, затем снова сжал, пытаясь привыкнуть к ее форме. Рывком, дернув люк, я, открывая его, одновременно встал. Я удивился, что люк открылся сразу, но, видимо мне помогли гидравлические пружины. Столб света упал вниз и на несколько секунд оглушил скопление тел внизу. Я успел рассмотреть позвоночники на спинах, влажные волосы на головах, смотрящих вниз.

Снова до меня донесся смрад и многоголосие:

– Они хотят убить нас. Они хотят снова сжечь нас!

– Снова! Сжечь! Снова!

Это было невыносимо.

–Я один! И я не собираюсь вас убивать! – заорал я.

Склеенные люди не слышали меня. Они, безобразно изгибая свои тела, пытались куда-то двигаться, но видимо им что-то мешало, скорее всего теснота. Они дергались в стороны и продолжали бессвязно бормотать о том, что я пришел их убить. Я не мог до них докричаться.

Вскоре, они начали уставать. Казалось, они застряли. В хаосе этих тел и суматохе, которой они были охвачены, я видел, что их движения не слажены, следовательно, они не обладали одним разумом. Они спорили между собой, доводы некоторых, казались мне здравыми. Тут были и мужчины и женщины. Вид последних, несмотря на ужас всей картины и стоящий вокруг запах, возбуждал во мне давно забытые чувства, которые вместе сливались в неясную симпатию.

Я сидел у края люка и просто ждал. Свет беспристрастно падал вниз, сломанная крыша ему не мешала. Счет времени я не вел, но с его течением они успокаивались и, наконец, затихли совсем. Остался только гул бессвязного бормотания.

– Я все еще здесь. Видите, я не тронул вас.

И их паника началась по новой…

Возможно, так бы продолжалось бесконечное число раз, но их настроение начало меняться – они начали замерзать.

– Может быть, попросить его закрыть дверь, – услышал я здравую мысль.

– Нет! Мы не будем его ни о чем просить.

– И, что? Так и замерзнем?

– Вы боитесь холода? – спросил я.

– Да, – ответили несколько голосов.

– Не отвечайте ему, – начало возражать большинство.

– Давайте, я сейчас закрою этот люк и вернусь позже. Давайте, когда я вернусь, попробуем поговорить.

Не надеясь услышать внятный ответ, я тут же захлопнул крышку люка.

Коротая время, я пошел бесцельно кружить по деревне…

Сгоревшие вечность назад дома сильно не отличались друг от друга. Они напоминали могилы на кладбище. Только родственники могут найти свою, а для остального различия кроются лишь в подписях. Размером и назначением выделялось два строения: одно, имевшее большой капитальный фундамент, из осыпающегося бетона, возможно – магазин; второе – кирпичная основа восьмиугольной формы, углубленная в землю, видимо остававшееся от водонапорной башни. Подойдя, я увидел остатки краснокирпичной стены и торчащую в центре трубу.

Башня располагалась на небольшой возвышенности. Я сел рядом с ней, и смотрел с болью вдаль, не опуская глаза и не веря, что целую вечность был наедине с белым полем. Машинально лопатой я раскапывал снег. Из снега показались ракушки, вероятно, привезенные сюда из какого-нибудь карьера для обсыпки башни. Их было бесчисленное множество, я начал считать их, чтобы как-то измерить ход времени.

Прошло десять тысяч ракушек. Тысячу из них я положил в свой мешок и отправился снова к люку…

6.

Мой страх все больше сменялся любопытством. Склонясь над закрытым люком, я спросил:

– Вы готовы разговаривать?

Я думал, что если молчание продлиться больше чем мои десять вдохов – то монстр ушел отсюда. Они ответили раньше:

– Да.

– Я открываю люк. Будьте готовы.

Сам я тоже был готов и сжимал рукоять кувалды.

Крышка поднялась. Меня снова обдала невыносимая смесь ароматов человеческих выделений. Сросшийся клубок людей внизу переместился так, чтобы некоторые могли видеть меня, поднимая голову. Лица многих их них были искажены, возможно, от боли и усталости. Некоторые лица были спокойны. Тут были и женщины и мужчины. В иллюминатор люка я видел около двадцати тел. Те, немногие, которые могли смотреть на меня, были одеты в солнечные очки. Это было даже хорошо, так как я боялся бы их глаз.

– Кто ты? – спросил худой старик, находящейся в центре той массы, что предстала предо мной. Голос его был твердый и спокойный, а рот, в котором, судя по всему, было еще достаточно зубов, непрерывно двигался.

– Я? Это сложный вопрос. Я – идущий вечность по белому снегу. Мне сложно сказать кто я, потому что я не был связан ни с чем, до того, как пришел сюда.

Сотни голосов начали перешептываться во мраке.

– Что там сейчас, в мире наверху? – снова спросил старик, – он говорил уверенным тоном, словно желаю подчеркнуть мне, что он и его люди хозяева этого места. Я же, разглядывая их, убеждался в их беззащитности. То, что они срослись между собой, не давало им никакого маневра. Думаю, что я без труда мог перебить их всех кувалдой.

– Я шел целую вечность и видел только снег и небо. И Солнце. Вдруг я очутился здесь, в вашей сгоревшей деревне.

– То есть, там наверху ничего нет? – удивился старик, произнося эти слова подавленным голосом, и гул шепота значительно вырос.

– Там есть снег. Бездонный снег. Да, еще есть призраки, я точно видел одного. Да, и пепелище вашей деревни, конечно.

Он молчал.

– А вы кто? – задал я свой вопрос.

– Мы люди. Я староста этой коммуны.

– Что с вами случилось? Почему вы живете таким клубком?

– Недавно, сложно сказать, насколько давно, кто-то с самолета поджег нашу деревню. Нам было дано указание прятаться в подвалы, колодцы, у кого, что было, и ждать там, пока огненная буря не кончиться. Это было настоящее пекло, а у нас в деревне тогда был полевой госпиталь. Нас было очень много, и держались мы очень плотно, наверное, поэтому и склеились от жары.

«Да уж, незавидная судьба», – подумал я с грустью.

Он говорил, а мне приходили видения роящихся в небе дронов и падающих бомб, видения, что я держу в руках электромагнитное ружье, напоминающие тубус с ручкой, направив его на один из дронов. Только я не был уверен, что это говорит моя память, а не мое воображение.

– Почему ты думаешь, что это было недавно? Я думаю, что с вами это могло произойти в самом начале нового мира. Много-много миллионов-триллионов лет назад.

– Мы не умерли от голода, вот почему. В такой темноте сложно оценить движение времени, но прошло не больше пары недель.

– Вы думаете, что чтобы срослись тела нужно всего несколько дней? И куда же делась ваша одежда? – усмехнулся я.

– Да, мы так думаем, а одежда истлела мгновенно от жары и влаги.

– А море снега? Откуда оно?

– Такие катаклизмы проходят стремительно. Впрочем, мы не уверены, что снега так уж и много.

Я не мог с ним согласиться. Видимо темнота, духота и ограниченное пространство сделали ограниченным ход их мыслей и представление о времени.

– Мне жаль вам говорить это, но прошла вечность, как вы заперты здесь. Вам нужно это осознать, как бы не было тяжело.

Они с новой силой начали спорить, перешептываясь и переговариваясь между собой.

– Почему ты считаешь, что прошла вечность? Ты сказал, что шел по белой пустыне, так как ты мерил время?

– Никак, я его просто чувствую.

– Ты видел горы, океаны на своем пути?

– Нет.

– Вот видишь, если бы ты шел, даже десять лет, то уперся в какие-нибудь скалы, или берега.

– Снег мог сравнять все это. Да и я мог идти кругами.

– Откуда на Земле столько воды, чтобы появилось столько снега? В этом снегу же должны утонуть Гималаи.

– Не знаю, но я уверен, в том, что говорю.

– А мы уверены в своей правоте. Ты шел по сугробам без одежды и без пищи, и выжил при этом в веках? Твои ноги не стерлись, а глаза не ослепли? Либо ты призрак, либо идешь гораздо меньше.

– Тогда, скорее, я действительно, призрак…

Разговор закончился. Мы молча смотрели друг на друга. Наконец, после все усиливающегося шепота многочисленных подсказок, староста произнес:

–Мы хотели тебя еще попросить закрыть те двери, которые ты открывал вчера. Нам нравится свежий воздух, но становится холодно.

– Хорошо, я закрою их.

– Приходи, как закроешь. У нас, кажется, осталось много тем для бесед…

7.

Я закрыл двери погребов. Ту, которая, упала с петель, прибил гвоздями к ветхому косяку. На удивление, она держалась. Не ясно, на долго ли. Когда я закончил, то понял, что мои глаза и ноги отдыхали. По крайней мере, ближайшие лет сто я готов был провести здесь. Вот только все самое интересное, я был уверен, находится во тьме подземелья, занятной этими тварями. Наверняка, там можно найти много полезного, в том числе и компасы и карты, о которых я не мог перестать думать.

– Может быть, они позволят мне спуститься вниз и осмотреть подвалы? Или вынесут то, что мне нужно наверх? – рассуждал я.

В общении с подземными монстрами меня пугало больше всего то, что я мог стать частью их, срастить вместе с ними.

– Такая жизнь хуже ада, – говорил себе я, – а что если сделать тут храм, или мавзолей для себя одного, вместо подвала для них многих? Только без света я их всех не перебью… Да и кто сказал, что моя жизнь ценнее их ограниченных жизней? Возможно, именно свобода делала меня живым. Мир не замыкается на этой деревне. Миллионы дорог позволяют надеяться на существование чего-то за гранью этого мира.

Мне пришла в голову очень обнадеживающая мысль: «через эту деревню же идут дороги! Они то и приведут меня к большим городам! Мне даже не нужны ни эти твари, ни их подземелья».

Может быть, действительно, как говорил старик, я ходил совсем недолго, а в городах еще есть жизнь? Мои щеки загорелись, сердце забилось чаще, а руки наполнились желанием копать, работать лопатой.

Улицы между прямоугольниками сгоревших жилищ казалось найти не сложно. Только какая из них выводила на большую дорогу, я понять сразу не мог. Я был уверен, что она там, где магазин, но на этом все нити обрывались. Вокруг была одна необъятная целина белого поля. Я пробовал капать у магазина – каменный, спрессованный снег скрывал лишь черную землю. И все же, тут я мог без особого труда дорыть до земли. Это была святая, черная земля, не отражающая неумолимое Солнце. Я мог бы копать вечно, найти все-таки дорогу, и двигаться, работая лопатой вдоль нее до конца времен. Но не было ли это хуже, чем бесконечная прогулка? И ведь мои вещи истлели, пусть не истлел я. Значит и любая лопата, сколько бы у меня их не было, сотрется о снежный наст…

– И все же – нужно действовать!

Я прокапал до бетонного фундамента здания, которое считал магазином. Затем принялся освобождать его от снега по периметру и нашел заветный участок асфальта. Видимо сюда подъезжали грузовики с товарами. Мне было интересно, выльется ли этот подъезд в большую дорогу, и я стал копать дальше. Расчистив от снега достаточно большой участок, я с удовольствием наблюдал рукотворную серую полосу, разбитую трещинами и окруженную черной землей.

После того, как я убедился, что это дорога, я стал копать только там, где заканчивался асфальт. У меня не было намерения дойти так до соседнего поселка, я хотел лишь увидеть, убедиться, что дорога выводит из деревни. Что есть путь, продолжение для новой главы моей жизни. Постепенно толщина сугробов росла, а дорога спускалась вниз. Я был на расстоянии около ста метров от начала асфальта. Вдруг моя лопата ударилось о что-то твердое, лежащее на дороге. Я машинально пустил ее второй раз и рассек предмет пополам, отрубив верхушку. Начав обкапывать предмет, я понял, что это ступня лежащего на спине человеческого тела, а я отсек от нее треть вместе с пальцами. Стало жутко.

– Окоченел бедняга, – вырвался у меня шепот.

Если бы тело лежало не на асфальте, я бы оставил его в покое, а так, пришлось капать дальше. Вырисовывалась нога, затем другая нога, судя по всему, женская, обвившая эту ногу. Затем еще множество рук и ног, переплетенных между собой. Там, где они соприкасались, их коже срослась. Я начал рыть быстрее, чтобы, наконец, увидеть полностью этого монстра. Освободив трупы от снега, я получил возможность наблюдать сплетение этих тел целиком. Тут было двадцать-двадцать пять человек. Мне неприятно было всматриваться и считать точно. Мужчины и женщины разных возрастов… Это был своеобразный «крысиный король», только сделанный из людей. Кожа их была обожжена. Немногие лица, которые не смотрели вниз, выражали муку и боль. Под тяжестью снежной массы, накрывавшей их, тела были словно сплющены, как брикет мороженой рыбы.

Один из мужчин, крупный, но коротконогий, стоявший во главе процессии, держал в руке плоскогубцы. Чтобы высвободить их из его хватки я использовал свои новые инструменты – ножницы и лопату…

Куда бежал этот монстр и откуда? Судя по расположению тел, он направлялся куда-то от магазина, а тот, чьи ноги я обнаружил первыми, двигался спиной вперед, изгибая дугой все тело.

Я продолжал копать, а сугроб становился все глубже. Скоро он уже нависал надо мной трехметровой стеной. Видимо, от того, что я находился в собственноручно вырытом колодце, и акустика здесь была лучше, я снова начал слышать гул мириад голосов. Я перестал копать и прислонил ухо к снежной стене. Голоса, голоса, голоса… Их было множество, столько, что я отпрянул. Мне показалось, что снег вокруг вскоре не выдержит давящей на него массы, и рухнет на меня, вместе с полчищами «крысиных королей».

– А вдруг и этот, откопанный жив, просто заморожен? – задал я вопрос в пустоту.

– Может быть… Да и что, собственно, я здесь ищу? – ответил я сам себе и быстро пошел назад…

8.

На этот раз со мной заговорила девушка, как мне казалось, довольно молодая и красивая, словно их коллективный разум специально выбрал ее. Она также была в черных очках и красиво собрала редкие пряди волос.

– Спасибо, что Вы закрыли двери, – обратилась она ко мне.

Приятный, немного тяжелый для женщины, бархатный голос. Я с удовольствием разглядывал ее влажные немного вьющиеся волосы и немного заостренный подбородок круглого лица:

– Вы не любите свежий воздух?

– Нет, наоборот, это большая радость для нас, как и белый свет. Духовная пища, если хотите. Только мы замерзаем. Мы не переносим холод, стоящий снаружи.

Я вспомнил мертвого «крысиного короля». Значит, им дано счастье смерти. Нужно просто выйти на свет и на холод. Может быть, мне тоже дано, нужно просто погрузиться во тьму и духоту?

Мне нравилось видеть красивые женские черты, и слышать приятный женский голос, несмотря на то, что она была частью их всех и грязь, пот и запах окружали ее. Ее лицо было бледным, его украшали обескровленные и нежные губы.

– Да, запах у вас крепкий, стоит иногда проветривать, – пошутил я.

– Здесь мы бессильны, – улыбнулась она, несмотря на недовольный гул, вырастающий в темноте, после моих слов. Она сказала это так, будто хотела подчеркнуть, что не является частью этой массы. В том положении, в котором мы находились, ее интонация звучало немного нелепо, и она, как будто засмущалась. Я продолжил:

– Насколько велик ваш подземный мир? У меня сложилось впечатление, что он огромен.

– Для нас он тесен, да и мы почти не двигаемся, заключенные в таком состоянии.

– Вы соединили между собой подвалы и погреба?

– Точно сложно сказать, может быть, кто-то знает, но я – нет.

– Тут было скрытое убежище. Его соорудили вместе с госпиталем, – вступил в разговор староста. Я не видел его в темноте, но узнал голос.

– Если тут был госпиталь, то у вас, наверное, есть оружие, или военные приборы?

– Нет, тут ничего нет. По крайней мере – мы не находили, – снова раздался его уверенный голос из темноты.

– А компас, есть ли у вас компас, или какие-нибудь карты?

– Компасы где-то были… А расскажите, Вы говорили, что встречали призрака, что Вы имели ввиду? – спросила девушка.

– Я не очень люблю это вспоминать, по правде говоря. Это был человек, такой же как я, и он шел, так же как я куда-то…

– Он тоже ничего не видел, кроме снежной пустыни на своем пути?

– Я не спрашивал, но думаю, что – да.

– А шли вы из разных мест?

– Да, мне кажется. Я его не знал в старом мире. Еще хотел спросить, у вас есть, веревки? Спички? Да, и Вы не ответили, есть ли тут карты?

Из моих потребностей, она поняла, что я не собираюсь быть здесь долго:

– Жаль, что Вы собираетесь уйти. Мы хотели сделать Вас привратником.

– В смысле?

– Вы могли бы открывать и закрывать двери, чтобы проветривать наше подземелье.

– Только мне это зачем?

– А еще, вы могли бы продолжить род наших женщин, чтобы они рожали полноценный детей, которым бы достался этот новый мир.

– Вы что, сумасшедшие? Представьте, как вы будете рожать? И что будет потом с детьми?

– Ты выходишь их. Дашь начало новому роду…

Я боялся даже прикасаться к ним, потому что боялся, что срастусь с ними, а ограниченность этого места не позволит мне долго находиться здесь. Голод скуки возобладает. Ожидание чей-то воли, еще хуже бесконечной дороги.

– Нет, я думаю, что я просто уйду, – я понял, что это мое окончательное решение.

– Мы можем найти Вам компас, если Вы будете делать это хотя бы полгода.

– Нет. Мы можем сделать по-другому. Вы дадите мне компас, а я вернусь, когда найду, как помочь вам.

– А как нам помочь? Только возобновить и сохранить жизнь.

Какая-то логика было в этих словах. Но я никогда не решился бы остаться с ними.

Я обратился лично к ней:

– Если снег действительно тает, то может быть, мы когда-нибудь вместе встретим весну. Если я найду рай, то вернусь за тобой. Я найду мех, чтобы укрыть тебя, и ты не замерзла, найду сани, найду лошадь, – я не мог стерпеть своих чувств после сказанного и встал, чтобы уйти.

Она сорвала с себя черные очки и бросила их мне свободной рукой, тут же закрыв ей лицо от света:

– Компаса у нас нет, да он тебе и не нужен. Компас больше не работает. Окна выходят на север, а на востоке будет город. Сорок километров отсюда, два дня пути. Город большой – не промазать. Если что, иди на север, будет полюс, а на юго-восток – горы. На юг – экватор. Ты и сам все понимаешь…

Под выросший гул монстр зашевелился и укрыл ее во мраке.

Я встал, смотря на снег, через темные стекла. Она дала мне черные очки и смысл пути.

– Конечно, я вернусь… И они не выйдут на свет, и я не спущусь к ним во тьму…

В очках глаза отдыхали, но бликовало не одно Солнце, а три и двадцать семь гало…

9.

Город, он же забытый, потусторонний мир, стал ближе и желанней. После вечного скитания, я нашел эту деревню и получил, казалось, невозможное. Теперь мне захотелось найти что-то еще более запредельное. И найти скорее. И, если раньше я шел, потому что мне невыносимо было стоять, то теперь я верил, что смогу обнаружить новые артефакты и, главное – жизнь, поделиться с кем-то своими мыслями, накопленными на просторах снежной вселенной.

Идти. Теперь идти и верить. Металл кувалды как весомый аргумент в пользу перемен. Казалось, ощущая ее в руках, я ощущал и новую для себя усталость, и прилив оживающих чувств. Да и лопата в другой руке. А в сумке еще ножницы, плоскогубцы, гвоздь и ракушки…

И все же, шаг за шагом снова потянулось невидимое время. Обгоревшие остовы балок давным-давно скрылись из вида, и меня стала тревожить мысль: смогу ли я вернуться.

– Нужно вернуться, – твердил я и наступал сильнее, вдавливая снег и оставляя глубокие отпечатки ступней.

Дул незаметный ветер, поднимая над снегом пыльцу. Был он раньше? Может и был, только я его мог и не чувствовать. Снежная пудра ложилась в следы. Безмятежно и медленно она заполняя все неровности. Почти незаметно, медленно, не непрерывно время стирало грани. Сглаживало, закругляло.

– Значит, по своим следам, я могу и не вернуться. Что же делать?

– Как минимум, держаться прямой линии.

Вернуться мне хотелось, и я это осознавал сильно и сразу. Вернуться и освободить ее из этого жуткого плена. Еще я понимал, что не смогу сейчас дать ей свободу, также, как и не смогу вечно сидеть у дверей в подземелья… Стараясь идти ровно, чтобы не начать блуждать по кругу, я, время от времени, останавливался, поднимал перед глазами черенок лопаты и смотрел на линию своих следов. На глаз она казалась идеально ровной. Вернее, ровной, как эта древняя палка. Серой вереницей тянулись отпечатки шагов, давая убежище маленьким треугольникам теней. Вновь и вновь, одинаковые, они вставали перед моим взглядом, когда я то и дело оборачивался назад.

Не имея больше возможности видеть черные огарки домов, я тут же перестал ориентироваться в пространстве и времени. Я перестал понимать, сколько часов, или дней иду, и, тем более, не мог определить расстояние, мною пройденное.

Я начал считать шаги. Насчитав более ста тысяч, стал сбиваться и путаться. Еще явственнее возникло новое чувство тяжести от веса кувалды, заставляющее время от времени останавливаться и отдыхать. Я взглянул на солнце через черные очки:

– Ладно, – сказал я себе, заодно проверяя, сплю я, или нет, – если город есть, то я наткнусь на него, а если нет – то… – я запнулся, – то что? Земля круглая и обогнешь ее через полюс?

Я сел на корточки и задумался. Представлял желанный город, текстуры его поверхностей. Сложные формы домов. Звуки. Человеческую речь. Калейдоскоп живого зрачка. Собрав свою волю, я встал и пошел дальше. Готовый делать так снова и снова, бесконечности раз.

– Придется считать. Здесь, наверное, километров от сорока до восьмидесяти. То есть, умножаем на тысячу, и умножаем на два, восемьдесят тысяч шагов. Сколько я прошел до этого? А, неважно, – я махнул кувалдой, шлепая ее о снег, – пройду еще сто тысяч, и тогда буду понимать точно, что города нет.

Я принялся лопатой отмечать на снегу каждую тысячу. Прошло пятьдесят тысяч. Тут я понял, что забыл смотреть на прямоту следа. От злости зарычал. Раздосадованный и разъярённый, я несколько раз возвращался к прямой линии и начинал идти от нее снова, множа одинаковые дорожки следов. Только до конца я не был уверен, что до этой, эталонной прямой не шел по дуге.

Злость была новым чувством, раньше ничто не выводило меня так из себя. Я стал думать: «Почему? Потому, что раньше у меня не было цели. Потому что раньше я думал, что нахожусь в чистилище, и спасения нет. А теперь я не один, я увидел путь к освобождению. Я увидел ее, и она заняла мои мысли. Так быстро мы расстались и снова на вечность. Я пытался вспомнить черты той девушки, но вспомнить не мог, лишь с трудом только расплывчатый образ. Она превратилась в яркий ореол чувств, словно внутреннее противопоставление гало на небе. Иногда всплывали в памяти ее губы, но тут же тонули в непроницаемом мраке. Как просто, из белой пелены возникла эта борьба и как просто она нарушила мой покой. До того, как найти деревню, я уже смирился. И вновь теперь обречен на муки надежды.

– Впрочем, я готов их принять.

А кроме нее были еще карты, инструменты, книги. Уже отсчитав новые семьдесят тысяч, я перестал верить, что найду город и обдумывал путь в направлении гор. Нужно отмерить от следа примерно сорок пять градусов. Ничего сложного. Нужно только решиться. Я несколько тысяч раз повторил «ничего сложного». И все-таки, убедил себя свернуть, только нацарапав на снегу отметку «100».

А сколько считать тут? Расстояние до гор я не представлял.

– Земля круглая, обогну ее через полюс, – повторил я свои же слова, стараясь придать себе уверенность.

Перед тем, как двинуться снова, я огляделся. Белая пустыня, и больше ничего. Белая тишина, один белый несуществующий запах снега.

– Иди, выход только в этом, – ободрив себя, я зашагал. Надеясь, что на юго-восток.

Шаги я больше не считал, лишь проверял направление пути. Я уставал считать и отдыхал, потом шел снова и снова. И чувствовал, что меня, словно магнитом, тянет назад.

Непроизвольно, я стал вести счет привалам… Я садился, пересчитывал ракушки и думал… Вот число остановок перевалило за тысячу… Вот за десять тысяч… А потом я понял, что привалы, мне в общем то и не нужны. Не такой уж и тяжелой казалась кувалда, и моя усталость, вероятно, выдумана. Где я сейчас и как далеко от обугленной деревни? Я стал сомневаться в правильности направления и, вообще, в том, что смогу найти горы. Да и если найду, чем они мне помогут? Параллельно моя уверенность в том, что я смогу спуститься во мрак и в одиночку победить жителей подземелья росла. Мысли роились, я не мог их привести в порядок, хотя обладал для этого бесконечным запасом времени.

– Так, может, повернешь назад? – я взглянул на цепочку следов. Горизонт вдали, как будто задирался вверх, словно мираж над раскаленной дорогой в жаркий день.

Я неловко поставил ногу в свежий след. Вдруг, пока я буду так плутать, деревня снова исчезнет в бесконечном снеге? Эта мысль, как заноза, тревожащая снова и снова, убедила меня идти назад.

Теперь мой путь точно приобрел конечную точку. И дорогой к ней являлась тонкая нить моих прошлых шагов. Я немного ругал себя, за непостоянство целей, но шел все уверенней, взвалив кувалду на плечо…

Я стал с ужасом замечать, что неглубокие следы ветер слизывает со снежного поля. Медленно, еле заметно, но они исчезали. Я запаниковал:

– Как мне вернуться? Где мне повернуть на запад, чтобы найти ее?

Я начал метаться. Несколько раз то поворачивал в сторону желанных гор, то шел обратно. Наконец, сел на снег.

– Ты все потерял… – сняв очки, я исступленно и с болью в отвыкших глазах смотрел на белые сугробы, – буду просто сидеть, сидеть на месте сколько смогу. И думать. Должен быть выход.

Выхода не было. Не было ориентиров. Не было направлений. Долго я не мог привести свои мысли в порядок и успокоился только когда медленно, перебирая аргументы, доказал себе, что ничего страшного не произошло. Заблудиться в бесконечном поле не конец жизни, тем более что я бродил до этого не одну жизнь.

Я вспомнил, что знаю, где примерно юго-восток, на него указывала линия моих следов. Только я уже не помнил, откуда шел. Одни отпечатки моих ног шли поверх других, в некоторых местах многократно. Я ругал себя за то, что забыл направление, когда стал сомневаться и ходить вперед-назад.

– Остается только одно – идти и прочесать весь мир. Пойду по этой линии, обогну землю кругом, затем возьму следующую линию на расстоянии тысячи шагов… Как я пойму, что обогнул землю, если сотрутся следы?

Я воткнул лопату в снег:

– Вот так и пойму.

Снова меряя прямоту пути, теперь уже кувалдой, я пошел по белой пустыне. И уже не ждал, что что-то произойдет скоро…

10.

Мысли и воспоминания говорили о течении времени. В их реальности я сомневался меньше, чем в неменяющейся белой пустыне. Даже воздух над полем вдалеке был белый. Впрочем, когда я напрягал глаза, то видел еле-еле пробивающийся голубой.

На отдыхе я пытался выуживать из бездонной памяти обрывки прошлого, того, что снилось мне до этой вечной зимы, но редко получал что-то большее, чем вспышки городов и зеленого леса и больше никаких видений бомб и дронов. Потом такая рыбалка стала мучительна, и я просто бесконечное число раз прокручивал воспоминания о последней встрече. Затем, решив, что такая зацикленность может убить мой разум, пытался совсем перестать думать…

Сев на снег во время одного из привалов, я почувствовал озарение. Я вспомнил кладбище, вспомнил, как я встаю со старой скамьи и иду вдоль крестов, заросших летней травой. Деревянные кресты с превратившейся в чешую, облупившейся краской, каменные надгробия. Вместе со мной с широко растопырившего ветви репья, взлетает маленькая птичка. Я явно помню тонкий ее щебет. Она летит немного впереди и в ярком солнечном дне мне трудно разглядеть ее. Она как будто светится, когда лучи солнца попадают ей под перья. Под воздействием воспоминания я посмотрел вверх, туда, где должна быть птица, и увидел яркий светящийся шарик. Он имел нечеткую форму, расплывающуюся на воздухе.

– Вот и первый мираж, – я произносил слова вслух, в надежде прогнать оцепенение, а шарик плавно двигался, паря в воздухе и покачиваясь, словно птица при взмахах крыльев.

Шарик тихо поплыл от моей тропы в бездну белого поля. Пусть этот мираж и не отбрасывал тень, я пошел за ним, не сомневаясь и не боясь, что потеряю последний ориентир.

Солнечные очки помогали мне следить за шариком, несмотря на яркий свет. Я преследовал его взглядом и шел, словно привязанный. Глаза уставали от постоянного напряжения, но я не отводил их, боясь потерять свое новое маленькое солнце. Не смотрел ни под ноги, ни вокруг. Постепенно, очень медленно белый фон за ним стал сменять серый и коричневый. Я стал видеть рельефную фактуру скалы. На какое-то время скала закрыла все небо впереди, а затем также плавно стала уменьшаться, будто стекала с неба. Я не совсем понял, как это случилось, ведь мой взгляд непрерывно был прикован птицей. Когда светящийся шар остановился на ее макушке, то высота вершины не превышала трех метров. Как она могла закрыть все небо?

Скала представляла собой хорошо отполированную снегом и дождем, судя по всему, макушку, горной гряды. В ее изгибах виднелись полустертые следы древнего зеленого мха и ярко-рыжего лишайника. Весь этот каменный массив, как кольцо, окружала темная проталина. У самой скалы тонкая щель между ней и снегом казалась бездонной. Тут и там сверкали небольшие лужицы воды и ледышки. Я дотронулся до пористого дна одной из луж и почувствовал знакомое ощущение влаги на пальцах. Я вспомнил слово «весна» и те чувства, которые она приносит. Эти чувства наполняли меня, придавая сил, освежая разум и сбивая ржавчину с моего желания познания…

Весь каменный массив пронизывали трещины, иногда залеченные кварцем или гематитом. В укрытых от солнечного света убежищах серел мочалкой мертвый лишайник. Это наводило на мысль, что скала не была очень высокой. Она напоминала наклоненный на бок зуб, гнилой и сточенный от старости. «Скала Гнилого зуба», – хмыкнул я. Скала наклонялась влево, если смотреть с той стороны, откуда я пришел.

Шарик сопровождал меня, обходящего скалу по кругу. Когда мы попадали с ним под ее нависающие части, то я видел внутри этого свечения птицу, напоминающую клеста.

Лежащая немного на боку скала создавая приятную тень. С другой стороны, у самой обнаженной для света части, тонкая щель между проталиной и скалой расширялась, огромная масса бездонного снега отступала, обнажала глубокий лаз вниз. Оттуда шел запах хвои. Я понимал, что могу пролезть в него, но волнуясь под массой впечатлений, сразу не решался спускаться. Внезапно вспомнив про бесконечную пустыню вокруг и отсутствие ориентиров, я пробежал обратно и сильно размахнувшись, оставил на камне отметину кувалдой. Отсюда я пришел…

Скала гудела от удара, а мне стало не по себе от мысли, что акустические волны на многие километры вглубь и в стороны оповестили мир о нашем с птицей присутствии. Воображение рисовало полчища крысиных королей расползающихся от корней горного массива. Замерев, представляя все это, я простоял довольно долго. Светящийся шарик безмятежно парил рядом.

Буря моих эмоций улеглась, позволив продолжить исследование. Первым делом я залез на самый верх, помогая себе ржавым гвоздем и плоскогубцами. Получилось не сразу, так как каменные бока скалы сгладило время, вода и снег. Но и я оттачивал свое упорство в веках, пыхтел и выжимал все свои силы и ловкость.

Нового сверху увидеть не удалось – все та же пустыня. Поднимаясь, я предполагал, что вырастут вдали другие скалы, но их не было. Ширина каменной вершины была примерно с арену цирка. Сверху скальник теплее, и сидеть приятно. Если бы не мои бесконечные скитания, то я сказал бы, что могу сидеть так вечно. Светящаяся птица следовала за мной.

Я спустился. Места, где нагретая теплом каменного массива, по проталине вглубь текла вода, превращались ниже в ледяные полости. Лед блестел голубым цветом, немного с еловым отливом. Витающий вокруг запах хвои, добавлял веры в то, что этот лаз может вести в другой, лучший мир.

Присев на четвереньки у одной из самых больших проталин, я заглянул внутрь. Синий, волшебный свет терялся в плотных рядах сосулек разного размера. Выдохнув, я полез вниз, расчищая путь среди этого частокола выставленной вперед кувалдой. Быстро становилось темнее, и ход сужался. Я попробовал копать фрагментами больших сосулек, но это оказалось тяжело, так как они легко ломались, а их форма не позволяла набирать много снега. Пришла мысль вернуться за лопатой:

– Очень далеко. Но вдруг повезет, и следы еще остались?

Перед тем, как снова отправиться в путь, я обкопал скалу, сильнее обнажая темный гладкий камень.

– Может быть, когда вернусь, она оттает еще?

Когда я лазил на вершину, то приметил трещину, на одном из немногих выступов. Теперь я забрался к нему и несколькими ударами кувалды сбил крупный кусок камня вниз на снег. Под своей тяжестью он наполовину ушел в снежный наст. Спустившись, я расколол его на более мелкие части. Один осколок с трудом протащил подальше от скалы и оставил лежать на вечном солнце. Мне было интересно, как быстро будет плавиться снег вокруг него. В свою сумку я положил несколько легких камней. Приобретенный опыт подсказывал, что нужно оставлять себе знаки…

Скала хранила отметину от кувалды – белую черту. Я провел по ней ладонью и пошел по старым следам. Снова снег захрустел под ногами. Сверху легкий и воздушный, потом – наст. Отойдя шагов на сто, я обернулся, птица летела за мной. Мне было интересно, как долго она будет сопровождать меня, и конечно, хотелось, чтобы мой новый спутник меня не покинул…

11.

Мы добрались до места встречи. Тут мои следы сворачивали с одной прямой линии на другую, и шагая сюда, я удивлялся, насколько ровно мы держали путь. Ведь когда я следовал за птицей к скале, то не использовал никаких инструментов, чтобы идти по прямой.

– Видимо вошло в привычку. Или ты летел так ровно? – обратился я к светящейся птице.

Снова я вспомнил кладбище, и снова удивился, четкости и детальности этого воспоминания.

– Может быть кладбище подо мной? – я бросил здесь один из своих камней. Потом, с той стороны, откуда только что пришел, бросил второй, побольше, чтобы обозначить направление к скале…

Я пытался вспоминать еще что-нибудь из прошлого, но никакие образы не входили целыми в память. Только мозаика бессвязных и быстро ускользающих видений. Я пытался уловить их, бегущих калейдоскопом, но не мог. Вместо этого, пришло воспоминание, как я раньше коротал время, или пытался заснуть, представляя, как отправляюсь в путешествие в далекие миры и страны, или восстанавливая детали прошлых своих походов с рюкзаком. Вот только сейчас я не мог ни представить, ни вспомнить ничего, только рюкзак, лезвие ножа и горящие спички…

Лопата торчала, воткнутая в наст, как я ее и оставил. С одной стороны ее лопасти накопилась кучка рассыпчатого снега, вернее – снежной пыли. Меня вдруг посетила мысль измерить направление ветра. Те новые особенности этого мира, которые я обнаруживал на своем пути, побуждали меня к его изучению. Я решил заняться изучением ветра, когда вернусь к скале.

Птица весь путь следовала за мной, чему я несказанно радовался. Она не издавала ни звука, а я иногда говорил ей короткие фразы, например: «может быть как-то подскажешь, сколько еще идти? Ты точно меня понимаешь?» Вместе мы благополучно вернулись к скале. Может быть, прошла неделя, а может быть, и несколько лет.

Камни, которые я оставлял на развилке, и камни, брошенные мною у скалы, утонули в снегу на пол ладони, оставив над собой воронки. Скала тоже оттаяла, примерно на локоть.

– Ну, что друг, пойдем, посмотрим на наш тоннель? – сказал я светящейся птице, вдохновленный ее компанией. Потом, взглянув на отметину на скале, вспомнил про деревню и девушку, – Я знаю, откуда я пришел. И дорог туда бесчисленное множество. Я смотрел на белое поле, словно поднимающееся вдалеке вверх к небу.

Одна из спаек скалы блеснула черным гематитом. Я выломал кусочек. Затем, сильно нажимая им на гладкий бок каменной глыбы, начертил ее портрет, начав с губ.

– Как умею… – я посмотрел на птицу, сидящую надо мной, – запомнишь? – она как будто кивнула.

12.

Не решаясь приступить к спуску, я, осматривая проталину у ее основания, еще раз обошел скалу по кругу. Низ оттаявшего участка темнел, еще сохраняя влагу. Действительно, самый большой, из открытых солнцу, лаз вниз был тот, который я уже приметил. Немного постоял у него и послушал тишину. Затем решился и забрался внутрь.

Снежная каверна по размерам достигала небольшой комнаты. В разные стороны, словно щупальца тянулись участки растаявшего снега, толщиной с человеческую голову. Кропотливо осмотрев полость проталины изнутри, и окончательно поняв, что глубоко по ней вниз не пролезу, я решил взяться за работу основательно и сделать лестницу. Бесконечную лестницу, выдолбленную в бесконечном снегу. Одна эта мысль оказалась для меня своеобразным прорывом в восприятии окружающего мира. Снег податливый материал, и имея неограниченное время, я мог создавать грандиозные сооружения…

Поначалу, я рыл быстро работая руками, еле протискиваясь на коленях в новообразованный ход и цепляя черенком стенки. Такая теснота скоро утомила. Я решил не спешить, и стал рыть просторный туннель выше своей головы и шириной по размаху рук.

Началась бесконечная работа. Первый пролет шел вдоль проталины, насчитывая сто ступеней, второй перпендикулярно ему уводил от скалы. Высоту ступеней я старался держать, равняясь на штык лопаты. Вырытый снег складывал вокруг скалы, строя своеобразный вал. Я не знал, зачем мне нужна такая стена, и от кого защищаться. С одной стороны насыпь снега выдавала присутствие здесь разума, с другой стороны, каменный массив и так был очень заметен, как и рукотворный спуск вниз.

Мне нравилось вытаскивать аккуратные снежные кирпичи и нравилось класть их ровно друг на друга. Такое созидание делало работу размеренной, и она ощущалась не столь однообразной. Солнечная птица не залетала внизу под снег, но снаружи постоянно находилась рядом. Иногда садилась в складки скалы и, может быть, отдыхала.

Свет, проникающий на лестницу, вернее только на ее начало, преломляясь в толще снега, отдавал голубым и все также зачаровывал. Иногда, устав копать, я садился на первом пролете за ступеней десять от выхода, расправляя плечи на серой плоскости камня. Я смотрел, как снег, превращаясь в капли воды, течет сквозь белый панцирь. Здесь бездонный сугроб немного таял, видимо от того, что скала нагревалась на солнце.

Сначала ничтожный, практически незаметный аромат соснового лесе набирал силу. Проникая сквозь толщу пористого снега насыщенный живой природой воздух стремился подняться наружу и раствориться в белой пустыне. Вскоре запах хвои, идущий снизу заполнял все пространство моей рукотворной пещеры. Делая рутинную работу, я мечтал, что вот-вот и откроются спящие ветви. В тенях и кавернах снега, мне грезились иголки и смола. Я рыл и рыл и складывал бесконечные кирпичи… И расстраивался, когда они ломались…

13.

Вскоре, мои слух начал улавливать вибрации, бродившие в скале. Неясный гул наполнял подземное пространство. Когда я прикладывал к каменному массиву ухо, они казались шорохами, а иногда и шепотами. Вниз сочилась влага, превращаясь где-то в лед, и, возможно, это был ее голос. Так однажды под этот убаюкивающий шум, схожий с шумом прибоя, мне захотелось закрыть глаза. Я сел, прислонившись к скале. Когда я это сделал, то стал различать еле слышный шепот: «спи, спи…». Я не спал уже вечность, а может быть, не спал никогда. Я не мог уснуть, и поэтому слушая эти слова, просто шел за ними во мрак скальных трещин. В глубине их плоскостей голос становился отчетливей, и добавлялось эхо: «спи, спи…». Я чувствовал, как заглядываю в тонкие трещины, чувствовал, что иду к основанию скалы. К чему-то расположенному в его центре. Не дойдя совсем немного я остановился. Там впереди кто-то есть. Он чувствует меня, он видит меня. Он разглядывает меня не только снаружи, но и изнутри. Я пытаюсь взять кувалду обеими руками, и тут понимаю, что спал…

– Что за наваждение, – я говорил шепотом, – неужели я уснул?

Вначале меня беспокоила только это мысль: «неужели я уснул?». Потом пришла тревога. Кто-то может наблюдать за мной здесь? Я вспомнил про птицу:

– Нет, это не может быть она.

Я снова прислушался. Текла вода. Немного хрустела снежная масса.

– Как бы меня тут не завалило. Наверно, многие погребены так. И если, они такие, как я, то многие до сих пор живы, – эта мысль показалась мне жуткой, – но ничего, проверим.

Я поднялся по вырубленным ступеням наружу, там заметил птицу, сидевшую в тени под небольшим карнизом скалы.

– Ты же что-то хочешь от меня, раз привела меня сюда? – птица спокойно смотрела мне в лицо черными глазами.

Я планировал продолжать начатое и делать по сто ступеней вниз параллельно проталине, затем небольшую площадку и сто ступеней перпендикулярно, в направлении от скалы. Так уже двести семнадцать ступеней. Работать становилось все темнее. Еще меня беспокоило полотно голой скалы на первом пролете. Когда я шел к ней спиной, то не оставляло чувство, что кто-то, существующий камне, наблюдает за мной.

Продолжая делать ступени, я, наконец, остался в полной темноте. Копать на ощупь не получалось. Вернее, не получалось копать быстро. Я всерьез обдумывал рыть широкий колодец, и круговую лестницу вдоль его жерла, но сперва, решил попробовать кое-что другое.

Снова поднявшись на свет, я позвал птицу:

– Друг, пойдем со мной? – лопатой показал ей на лестницу.

Она вспорхнула со скалы и села на первую ступень. Я прошел сто ступеней и встал на площадке. Друг спустился ко мне. Потом быстро пролетел вперед, во мрак. Казалось ему тоже не по вкусу голая скала.

Вместе мы принялись за работу. Время от времени Друг вылетал наверх, наверное, чтобы наполниться светом солнца. Делал он это только тогда, когда я тоже поднимался, и моя уверенность в том, что его беспокоит, или, даже, пугает каменная стена, росла. Меня она тоже тревожила, и я задавался мыслью: «почему птица сидит на ней спокойно наверху и почему, боится ее внизу?».

Я медленно подойдя к обнаженной скале, потер камень ручкой кувалды, внимательно рассматривая его структуру. Кроме влаги от тающего снега ничего не видел. Свет солнца также искажался, приобретая синий оттенок. Птица парила на лестнице на несколько ступеней выше от меня.

С некоторой опаской, я прикоснулся ладонью к базальтовой поверхности. Ничего не произошло. Я развел веером пальцы и поводил вправо-влево. Ничего. Потом я прислонился ухом. Миллионы вибраций усиливались, как миллионы волн, накатывающихся на берег. Это шептала вода, крадущаяся к подножью скалы. Я посмотрел вниз и заметил верхний край тонкой пустой трещины, теряющейся под толщей снега. Тут же пришла мысль: «почему мне снилось, что я иду по трещинам?». Присел к ней, поднес руку. Тяги воздуха не было, но ее неизмеримая глубина вызывала тревогу. Готовясь, если что сразу вскочить, я прилег к ней, подставляя ухо. Шум усилился, потом, словно выдох, на меня вышел поток воздуха. Я мне показалось, что снова среди шума воды и снега, я слышу шепот: «спи, спи…». Потом воздух задвигался, точно я почувствовал дыхание. Уже зная, что могу действительно уснуть, я сразу поднялся.

Друг в это время, подлетел близко ко мне, словно волнуясь. Я взглянул на птицу:

– Нам все равно придется с этим разобраться, – я улыбнулся, а сердце яростно билось, – вечность, и любопытство не дадут нам сидеть наверху.

Вспомнились раскрытые трещины снаружи, на открытой для солнца части скалы. Они были тоньше, туда даже не просунуть волос, а эта, судя по всему, расширялась к низу. Я решил сделать коридор к скале, когда вырублю еще один лестничный пролет и посмотреть, как развивается трещина вниз. А пока, принес большой камень и закрыл ее, желая перестать чувствовать чье-то навязчивое присутствие…

Действительно, после того, как бездну трещины прикрыл камень, моя тревожность спала. Впрочем, Друг, не изменяя себе, не покидал меня в туннеле ни на минуту.

14.

Третий пролет готов. Жаль, что никто не мог оценить моего творения – ровных стен и широких ступеней. Я вынес нарубленный снег и готовился провести коридор обратно к скале, чтобы изучить трещину. Третий пролет шел параллельно первому, на расстоянии сто ступеней дальше от скалы. Коридор я принялся рыть с основания третьего пролета. Начав его, я чувствовал, что невольно держусь настороже, и с каждым ударом лопаты мучительно жду звона удара о камень, а затем, зияющую сквозь снег, бездну трещины.

Вновь появились еле слышное движение текущей воды. На всякий случай в кулаке держал гвоздь. Не выпускал его из руки, чтобы уколоть себя, когда голос неизведанного заставит меня спать. Птица неустанно сопровождала меня.

Вспомнилась то истории про шахтеров и то, как они держали канареек, чтобы узнавать о просачивании газа, то истории про призраков, приходящих во сне. Я копал без устали, и знал, что вот вот упрусь в долгожданную стену. То и дела, чтобы занять свои мысли, я представлял зеленый мох, или бурый лишайник, каким будет покрыт обнаженный камень, представлял мозаику трещин, пронизывающих скалу.

Раздался долгожданный дребезг. Лопата проскрипела о камень. Всего на фалангу пальца лезвие утонуло в снегу. Я поскреб ею вбок, счищая поверхность скалы. Пока трещины не видно. Я быстро рубил наст, небрежно отбрасывая его за спину. Металл с жутким скрежетом царапал камень. В левой части моего тоннеля показалась расщелина. Она шла почти вертикально вниз. И стена тут выглядела почти отвесной. Я ускорился, расчищая ее. Трещина оказалось широкой, я, как мне виделось, мог просунуть туда руку. Снежная пыльца у ее краев то отлетала, то вновь притягивались к раскрытой трещине. Она словно дышала.

Через несколько мгновений послышалось знакомое: «спи…». Мне больше не хотелось двигаться. Я опустил лопату. Щель трещины плавно и медленно стала расширяться, так что я без труда шагнул во мрак. Тьма окутывала настолько густой пеленой, что я не видел стен. Я обернулся, Друг маленькой звездой светил далеко позади.

Ступая на ощупь, шаг за шагом, я шел во мрак. Поначалу ставить ногу было неудобно, стопа не умещалась, была шире трещины. Да и острые камни сильно кололи, впрочем, чем шире становился ход, тем ровнее был пол. Как мне казалось, я движусь к подножию скалы. Иногда я проваливался вниз, иногда, не находя ногой впереди опоры медленно спускался, цепляясь за невидимые во тьме выступы.

Окутывающая все кругом тьма, хотела проникнуть в меня, узнать, что у меня внутри. Я чувствовал это. Может быть, она уже и изучила мое тело, и теперь хотела проникнуть в разум. Я, не зная, видит ли она мои мысли, или нет, думал только о том, чтобы не упасть в очередную щель, падение, впрочем, не причиняло мне вреда, тогда, оказывшись на более-менее ровных участках, я начинал думать о том, как искал в пепле деревни артефакты, пережившие пожар.

Видимо, мой разум для мрака оставался недосягаем, и я стал слышать бессвязный шепот. Он начал говорить со мной, не словами, я скорее образами. Изменением тембра шепота и густоты мрака. Тьма этих трещин спрашивала у меня, пытаясь узнать, откуда я пришел. Этого я и сам не знал. Тьма становилась настойчивей, задавая один и тот же вопрос. Большее, что я мог ей сказать: «я пришел сверху, из снежной пустыни». Она не унималась, ей было недостаточно, и ее упрямство стало давить на меня, словно сжимались стены трещин.

Идти становилось тяжелее. Я вспомнил про гвоздь, он мешал мне спускаться вниз, постоянно зажатый в руке. Он цеплялся за сколы камня и застревал в узких местах, вставая в расщелинах, как кость в горле. Зачем мне он? Я резко вспомнил зачем, и, поняв, где нахожусь, ударил себя в бедро. Тут же очнулся, лежа лицом вниз у края трещины. Снежный коридор молчал. Птица вилась надо мной явно беспокоясь.

Я отполз назад, затем встал. Тут сила притяжения пустоты внутри скалы была гораздо больше, чем наверху. Был я там, или нет? Заходил я действительно внутрь, или лежал, спящий, здесь? Я знал, что найду способы проверить, только не хотел думать о них, рядом с зияющей дверью во мрак.

Поднявшись на несколько ступеней, я решил рыть четвертый пролет, оставляя путь к трещине в своеобразном аппендиксе. Тут же возобновив методичную работу, стал чувствовать, как болит нога, там, куда я бил гвоздем.

– А что будет, когда все мои инструменты сотрутся в пыль? Как я разбужу себя?..

15.

Работа над лестницей продолжилась. Планомерно спускаясь к подножию скалы, я строил и строил планы по ее изучению. Конечно, хотелось снять покров с окружающих тайн быстрее, но общение с вечностью научило меня терпению. Я боялся застрять в этой скале и остаться в ее теле навечно. Я боялся оказаться погребенным рухнувшим снегом внутри своих лестниц. Я боялся, что из снега покажутся искаженные и сдавленные весом белой толщи тела крысиных королей…

Я рассуждал, что когда попадаю внутрь скалы, то вещи связывают меня с реальным миром и помогают вернуться. Важным был вопрос: «проникает ли туда все мое существо, или только разум?». Второе намного страшнее, так как, при равной степени опасности для духа, тело остается без защиты. Я знал, как это можно проверить, достаточно либо что-то принести оттуда, либо что-то оставить там. Но пробуя еще несколько раз погружаться в мир мрака с зажатым в руке гвоздем, я пришел к выводу, что такой путь не подходит, так как, только вспомнив о гвозде, я просыпался не сделав и пары шагов…

Скоро случилось радостное событие. Сняв новый снежный слой лопатой, я заметил сосновые иголки, о которых столько мечтал. Зеленый пучок украшал ступень пятого пролета. Я стал копать интенсивней, несмотря на то, что лопата уже треснула, а черенок сломался.

Снег, попадая на лопату, обнажал душистую хвою. Дерево, как будто оставалось живым, и Друг радовался не меньше меня, бегая по освобожденным веткам и, клювом, отщипывая кусочки коры. Я хотел откопать дерево целиком и теперь, лестница шла вокруг него, оставляя сосну, как бы по центру колодца. Больше я не заботился о ступенях и пролетах, рыл просто и быстро.

По бокам лестницы торчали густые ветви других сосен, пихт и лиственниц, радуя глаз неповторимостью форм. Запах хвои доносился отчетливо до самой поверхности. Кое-где по стволу стекала смола, висели шишки. Они очень нравились Другу. Мне стало казаться, что все достижимо, что я могу выкопать себе весь мир.

Ноги коснулись земли! Я расчищал снег ботинками у подножия сосны, освобождая спрессованные мох и камни, желтые иголки. Я где-то в предгорье, но где? Алтай? Саяны? Гималаи? Анды?

И что делать теперь?

Раздумывая над последним вопросом, я начал раскапывать пещеру вокруг первой сосны так, чтобы все время касаться земли, уверяя себя, что плотный монолитный снег не рухнет мне на голову. Получилось что-то на подобии круглой юрты, радиусом примерно три шага, с выходом на винтовую лестницу в центре и лесом веток, торчащих из снежных стен.

16.

Путь с глыбами снега снизу вверх по всем моим лестницам занимал много времени. Я чувствовал, что этого промежутка достаточно, чтобы в мое отсутствие пещера могла обвалиться. Впрочем, я уже настраивал себя на то, что это поправимо – можно откопать, или вырыть заново, нужно только терпение. Кроме того, меня беспокоило возвращение вниз, потому что я ожидал увидеть, как из толщи снега вылезло что-то неведомое, а еще хуже – новый мышиный король… И поднимаясь наверх я волновался: вдруг выход окажется заваленным, Друг потухнет и настанет мрак. Или, пока я внизу, на черный обелиск скалы слетятся другие мотыльки. Поэтому, укладывая каждый новый снежный кирпич в свой крепостной вал, я поднимался на него и осматривал горизонт.

Так шли невидимые месяцы, а может быть и годы…

Гости пришли сверху. В очередной раз, поднимая снег наружу, я, взобравшись на снежный вал, заметил рой черных точек, стекающих с неба над горизонтом. Как рой мошек. Духовно я был готов. Я присмотрелся – они действительно двигались немного сверху, словно вдалеке, за горизонтом земля поднималась вверх. Может быть, там были снежные горы? Другие скалы, еще не оголившие свои вершины поднимали белый ковер?

Спустившись за стену, я нашел большую щель между верхних кирпичей и наблюдал. Друг тоже смотрел на гостей с высоты карниза скалы. Я насчитал девятнадцать больших точек и четыре поменьше. Те, что поменьше бежали, большие – как будто скользили. Неужели на лыжах?

Кроме их движения в белом мире ничего не менялось. Я, замерев, ждал, когда станут различимы силуэты. Фигуры становились отчетливей: действительно лыжи; неудивительно – люди. Шестнадцать человек и три повозки саней обоза скользили большими точками.

Природу маленьких бегущих я долго не мог понять. Вначале, по манере движения, я принял их за собак, размером с сенбернара с какими-то странными воротниками, или шлемами на головах. Наличие собак делало моих гостей очень опасными. В мире, где, кроме моего, нет никаких запахов, скрыться не получится. Мне не спрятаться ни в пещере, ни в снежном поле…

– Зачем им надели на головы воротники? – спросил я сам у себя.

– Чтобы не ослепли, смотря на снег, – догадывался я. Впрочем, оказался не прав.

Они приближались, я понял, что это не шлемы. Голова их напоминала приплюснутую голову акулы-молот. Густая белая шерсть отдавала голубым отливом, на спине они несли черные тюки поклажи. Лапы, широко расставленные и мощные, чтобы лучше бегать по снегу и рыть. Тело завершал короткий медвежий хвост.

Твари поначалу наводили ужас, но деваться было некуда:

– Какие-то собакулы. Нельзя бояться, – я усмехнулся, – спустимся вниз и примем бой на лестнице, если до этого дойдет… А, может быть, у них нет света, и мы просто переждем внизу? – сказал я Другу.

Птица умиротворенно парила рядом. Ее спокойствие придавало мне уверенности.

– С другой стороны оборонять скалу, может быть, проще. Да и собакулы туда может быть и не залезут. Только люди могут напасть с разных сторон. А, если они могут стрелять, то мне не спрятаться…

Я принял решение спускаться…

Раньше я носил везде с собой и лопату и кувалду, что существенно замедляло меня, особенно при переноске снега. Ломаясь, ветхая лопата теряла ценность, и я стал оставлять ее внизу. Сейчас я жалел, что не отломил сосновую ветку и не сделал новый черенок, так как второе оружие могло пригодиться…

Гости плавно приближались. Тела бегущих на лыжах покрывали одежды из шкур. На головы надвинуты капюшоны. «Значит, не призраки, раз мерзнут», – сразу посетила меня мысль. Каждый нес по несколько коротких копий. Видимо для метания. Люди не высокие, примерно мне по плечо. У собакулов снизу, под молотообразной головой торчали вперед два бивня, напоминающие лопаты, или резцы бобра. Начав различать их подбородки, выглядывающие из-под меха, и отвратительные морды тварей, я медленно сполз с вала и поспешил вглубь моих катакомб.

Спускаясь по ступеням, я обдумывал план действий:

– Удобнее всего будет встретить их на четвертом, или пятом пролете. Там без света не видно ничего с одной стороны, с другой – у меня еще останется путь к отступлению.

Я шел не спеша, вслушиваясь в шум, идущий сверху, продолжая размышлять:

– Если они носят шкуры, то боятся холода и не выдержат долгой осады. И, все равно, сначала нужно будет поговорить, – впрочем, я настолько отвык от общения, что надеялся обойтись даже без разговора. Вообще без встречи.

– А, если они видят в темноте, а я не вижу?

– Может быть, но навряд ли. Ты же не знаешь существ, которые живут при ярком солнце и одновременно видят в полном мраке? Обычно, либо день, либо ночь, – разговаривал я сам с собой.

На площадке между четвертым и пятым этажами будет мой рубеж обороны. Кувалда тяжелая и долго махать ею будет сложно, впрочем, я не уверен, в своей выносливости. Я не боролся ни с кем вечность и боялся, что просто уже не смогу. Чтобы проверить крепость рук, принялся ломать ступени выше перед собой. Пусть им будет неудобно. Вскоре ступени четвертого пролета были разбиты. Друг беспристрастно наблюдал из-за моего плеча.

Прислушался: пока тишина. Я вспомнил про лопату. Сбегал вниз и заменил черенок, выломав ветку длинной около метра и обтесав на скорую руку плоскогубцами. Короткой лопатой будет удобней рубить на узкой лестнице.

– Что же делать с их собаками? Как я сразу не додумался, надеюсь, есть еще время, – я в спешке принялся возводить стену из обломков ступеней.

17.

Друг оставался снаружи до последнего. Увидев мерцание, плывущее сверху, я застыл и прислушался: ничего. Вот появился мой спутник и завис где-то за правым плечом. Долго еще ни звука не было слышно, лишь мое дыхание. Потом стали доноситься обрывки, похожие на шуршание и жевание. Возможно, я слышал и речь, изгибы лестницы хорошо гасили и искажали звук.

Я изо всех сил напрягал уши. Старался тише дышать. Вдох за вдохом усиливалось сердцебиение. Вот уже тяжелым барабаном пульсировало в ушах. Нет, нужно расслабиться. Я опустил голову и закрыл глаза. Стал представлять, что мое дыхание – волны на тихом озере. Старался представить это озеро, окруженное прильнувшими к нему ветвями ив и кувшинками. Напряжение немного спало, но тревога разрушала мою фантазию. Тем не менее я боролся за изображение тихой воды, а время шло. Гроза зависла посередине озера, размыв противоположный берег, но до меня мутные волны почти не доходили. Ожидание тянулось вечность, но никто не спускался. Наконец, повернулся к птице:

– Наверное, они обследуют скалу.

Гости не могли не знать, что я здесь. Рукотворная насыпь и лестница. Свежие следы на валу и на ступенях. Потрет, нацарапанный на на скале. Вопрос времени, когда они спустятся сюда за мной.

Полностью расслабиться я не мог, понимая, что не знаю, способны ли гости, а главное – их твари, двигаться бесшумно. Опираясь на кувалду, ждал. Мощь этого железа делала весомее мои права на свободу и жизнь. Лопата воткнута в снег на шаг позади. Вспомнил про ракушки и стал перебирать их, опустив руку в сумку…

Звуки жевания резко усилились, к ним добавился ржавый кашель. С огромной скоростью что-то побежало, покинув мир солнца, ко мне. Я обхватил рукоять второй ладонью. Теперь замкнутое пространство лестницы усиливало каждый звук. Дыхание. Топот лап. Ржавое рычание. Я поднял кувалду над головой

Неожиданно нарастающий звук изменил скорость.

– Почему? Что с собакулом?

– Наверное, тварь свернула с лестницы, в коридор к скале.

Вскоре все стихло. Стихло надолго.

– Неужели, она попала в скалу? – как я не пытался, но не мог снять напряжение, как и не мог поверить в такую удачу.

Сверху кто-то крикнул, крик пришел ко мне смазанным гулом:

– Оу! – Потом послышалась неразборчивая речь. Они, видимо, стояли снаружи у начала лестницы.

Снова тишина.

Иногда скрипел снег, должно быть, когда кто-то проходит мимо входа. Иногда обрывки речи. Иногда жевание их тварей.

Я решался, пока была возможность, посмотреть на монстра, забежавшего в коридор.

– И все-таки – нет, – я прикинул скорость твари и сопоставил со своей, – если они пустят еще собакулов, я не успею вернуться на рубеж.

Время шло. Как сквозь сон, сквозь пустоту лестницы я стал различать осторожное движение. Как не старались невидимые мне люди двигаться бесшумно, хруст снега и акустика просторных пролетов усиливали их шепот и шаг.

– Кажется, они идут без тварей, – я обратился к Другу, – как они видят в темноте?

По плотности шума, я догадывался: их не много. Возможно, отправили группу разведчиков на поиски пропавшей скотины. Еще я ощущал слабое тепло, усиливающееся с их приближением. Может быть, у них есть факелы?

Спускающаяся группа, видимо, дошла до третьего пролета и заметила коридор. Они стали шепотом что-то обсуждать. Затем, судя по усилившейся громкости, спорить. Потом звуки, издаваемые ими, затихли. Это могло значить, что они пошли к скале, к трещине.

Наступила тишина. Мой слух не улавливал никаких следов жизни ни сверху, у начала лестницы, ни из коридора. Казалось, в ушах звенят, сливаясь в гул миллионы ледяных сосулек…

Сложно оценить, сколько я еще ждал, но терпение закончилось, и любопытство повело меня наверх. Тут я оставил лопату, прислонив свежий черенок к снежной стене. Двигался медленно, впрочем, понимая, что также создаю много звуков, как и спустившиеся сюда люди. Тем более, что до этого сам разворотил ступени. Друг, сильно потускневший, оставшись без солнца, парил позади на расстоянии пары шагов.

Выглянул на площадку третьего пролета. Слабый дымок улавливали ноздри. Он доносился из коридора. Держа двумя руками кувалду, и одновременно, прижимая к ее рукояти правой ладонью гвоздь, я пошел туда.

Друг остановился в самом начале. Его слабого света хватало, чтобы без деталей различать фигуры в противоположном конце. Там же чернела бездна трещины. Прямо у нее распласталась тварь, напоминающая собаку. Люди лежали рядом, их было трое. Подойдя, я заметил в руке одного из них потухший факел. Видимо человек проскреб им стену, когда опускался на пол.

Дыхание трещины тут почти не ощущалось. В то же время, как я мог наблюдать, его хватило, чтобы усыпить этих людей. Рискнув подойти еще ближе, я заметил, что их лица имеют монголоидные черты. По комплекции они схожи с чукчами, или алеутами. Это меня не удивляло. Они ведь должны быть приспособлены к суровому климату. Мои гости так и уснули, держа в руках копья, будто потеряли чувства, стоя на ногах. Ближайший к скале, словно вытягивал копье, взявшись за самый край. Наверное, чтобы кольнуть им собаку. Похоже, что каменные наконечники их копий крепились к древку на что-то похожее на клей, или смолу.

У одного я заметил широкий кожаный ремень, опоясывающий шубу из шкуры. На ремне висели ножны, и торчала ручка большого ножа, длиной с моих полторы ладони. Я захотел себе такой пояс. Он был бы очень удобен для меня. Пришла простая мысль: «просто взять». И все-таки, я не хотел выдавать еще свое присутствие, да и вдруг он проснется?

«А может убить их? Проломить им головы тут, и сократить число врагов на четверть?»

Я пытался прогнать эти мысли. Главным аргументом был интерес, желание поговорить с ними, узнать намерения этих людей, и откуда они взялись. В итоге, подавив в себе жажду мародерства, я подвел черту:

– Нет, никого я первым убивать не буду. Даже эту жуткую тварь.

Монстр лежал, касаясь головой щели. Он выглядел окоченевшим, вдобавок, я не замечал его дыхания. Низ его головы, развернутый ко мне, позволял увидеть пасть с множеством острых зубов, которая находилась между плоскими бивнями. Перед пастью, ближе к носу, зияло углубление, напоминающее ушную раковину. Я отошел назад.

18.

Свет Друга тускнел, вынуждая нас подниматься наверх. Я не знал ни свою силу, ни силу гостей, но теперь их было меньше. А ждать дальше – значит лишиться зрения. Только сперва я спустился за лопатой, затем мы снова пошли наверх.

Я старался идти тихо, чтобы услышать шаги навстречу, или чужое дыхание за углом. Никого не было. Перед тем, как свернуть на первый пролет, я надел очки, готовясь к бескомпромиссной белизне.

Белый прямоугольник разрезал мрак. Он медленно приближался, я шел, готовый стремительно броситься в атаку. Осталось несколько ступеней и моя голова будет заметна снаружи. Я пробежал их, оказавшись на поверхности. Огляделся. Никого.

Земля устлана бесчисленными следами. Серыми, черными, жёлтыми пятнами жизнедеятельности человека. Снова огляделся: никого. Посмотрел вверх на скол скалы: пусто.

Медленно немного сбоку-сзади выступил человек, направляя на меня дрожащее копье. На его азиатском лице я прочитал страх. Четвертый из моих гостей.

Я быстро, стремительным броском, зная рельеф скалы, забрался на небольшой выступ, готовый к обороне. Человек стоял один. Я забрался на скалу еще выше и огляделся. Никого не было. Наверное, остальная группа ушла.

Потом я заметил силуэт, бегущий вдаль от скалы, примерно в том направлении, откуда я когда-то пришел. Это был тот четвертый, которого я только что видел…

Пришло время осмотреться лучше. Под навесом скалы чернело пепелище. Они жгли костер. Они ели и оставляли после себя продукты своей трапезы. Я вспомнил о твари в коридоре: «Неужели, она, правда, там умерла? И также, вслед за ней, окоченеют те люди? Какое мне дело…»

– Для чего я боялся за свою жизнь? – я задал вопрос себе, обернувшись к другу, – для того, чтобы искать, узнавать, для того, чтобы вернуться к ней, той девушке. И вернусь к ней я светом…

Мы спустились вниз. Люди так и лежали, не изменив позы. А ведь они на верху, жгли огонь, ели и грелись. Здесь, наверное, уже могли окоченеть. Мне стало жаль их.

Я собрал копья и отложил их в сторону. Потом хотел достать нож, но вспомнив свое желание завладеть им, и стыдясь его, не стал этого делать.

Потащил из коридора первым обладателя ножа. Он вдруг резко проснулся. И, видимо почувствовав, что его волокут, начал орать. Голос его осип от долгого молчания, но имел достаточно мощи, чтобы разбудить других. Они зашевелились, я бросил кричащего.

Те двое, которые были в коридоре, наверное, с трудом понимали грань между мраком сна и мраком реальности, очень долго пробыв в лабиринтах трещин. Судя по всему, они ползли наощупь туда, откуда слышали крик.

Друг освещал лестничный пролет. Обладатель ножа смотрел сквозь меня обезумевшими глазами и продолжал орать, срывая связки.

– Ты видишь меня? – его ор уже начинал резать уши, двое других выползали сюда из коридора, –ты видишь меня? – уже с яростью повторил я.

Он безостановочно надрывал свое горло. Один из выползших посмотрел на меня и что-то пробубнил. Его глаза, казалось, разум не покинул. Я жестами показал ему, не возвращаться к трещине и подниматься наверх. Сам, не вынося безумные крики, пошел к выходу. Где-то внизу, срывая голос, обладатель ножа продолжал орать…

19.

Крик, слышался и снаружи. Он становился все невыносимей. Человек сорвал голос, но это его не останавливало. Я не мог больше ждать, пока люди в подземелье придут в себя, и решил пройти немного по их следам. Посмотреть, откуда они пришли, может быть их дом недалеко. После встречи лицом к лицу, гости не казались мне уже такими опасными.

Перед тем, как отправится в путь, я залез осмотреться на макушку скалы. Белая пустыня. Две вереницы следов, оставленных пришельцами и еле заметные бугорки пути, по которому пришел я. Все-таки этот мир меняется. Направление их пути не поменялось, после того, как на нем выросла скала. Значит не она являлась их целью. Это предположение давало мне надежду, что их дом, действительно рядом. Я перебрался через снежный вал и быстро зашагал по следу, уже не сомневаясь, что Друг летит за мной.

Привыкнув шагать по прямой, вскоре я заметил, что следы не выстроены в линию. Их змейка извивалась, иногда делая большие повороты и зигзаги. Я остановился.

– То есть, если ты не найдешь дорогу назад, мы заблудимся снова, – обратился я к Другу, значит, далеко не пойдем.

Обернувшись, спустя еще какое-то время, я увидел над горизонтом черную точку оттаявшей скалы, Кривого зуба.

– Будем идти, пока видна.

«Они ведь как-то шли, не боясь заблудиться», – думал я, двигаясь дальше, – «или они уже заблудились? Навряд ли, ведь часть отряда ушла. Неужели их псины привели ко мне? Может быть не ко мне, иначе, они нашли бы меня… К скале? Нет, навряд ли к скале, раз большая часть отряда ушла.»

Увлеченный такими мыслями, я шел все дальше. Постепенно меня одолевали новые страхи, заставляя оглядываться вокруг, всматриваться в текстуру белого поля. Я начинал бояться этих псов. Раз уж их приручили те люди, то такие же могут населять все пространство снежного мира. Я не встречал их раньше, но может быть, не бывал в этих краях… Или они появились позже…

– Далеко точно не пойдем, – птица висела над моей головой, – ты выше, Друг, если что увидишь – говори.

Такой формы страха у меня не было с тех пор, как я осознаю себя идущим в этом мире. «Страх нужно отбросить, иначе я навсегда стану пленником скалы. Вернусь, узнаю у гостей, кто они и откуда, тогда, может быть проще будет выбрать меньшее из двух зол и бесстрашно ему отдаться», – думал я.

Черная макушка Кривого зуба стала теряться в мутной серебряной дымке, поднявшись над горизонтом на угол, примерно десять градусов. Следы еще различались отчетливо, этому способствовала большая численность отряда и наличие у них саней. Надеясь, что смогу не сбиться с направления, я пошел дальше.

Вскоре впереди, витая над змейкой следов, начала прояснятся темная точка. Подходя к ней, я заметил, что гости шли через нее и стал догадываться – это их стоянка. Заинтересовавшись ею, я зашагал быстрее.

Посередине вытоптанной в снегу площадки сложено укрытие в пол человеческого роста из кирпичей снежного наста. Грубые плоские и широкие кирпичи являлись верхней коркой снежного сугроба. Их углы небрежно торчащие, словно шипы, снаружи, оказались ровно обтесаны изнутри. Шириной около шести шагов, постройка не была очень вместительной, видимо тут только готовили еду и ели, но не спали. Внутри – кострище и места посадки десяти человек. В кострище фрагменты костей неясного существа, судя по всему – употребляемого в пищу. Я представил жареную курицу, представил, как ее солоноватый запах проникает в мой нос. При мыслях о еде словно ожил желудок.

– Значит, вам нужно не только тепло, но и еда, – подумал я, – значит, вы пришли не так уж и издалека. И скоро ушедший отряд вернется к скале и узнает о моем существовании.

Стал разглядывать кости. Это точно птица, думаю размеров между курицей и голубем. Скорее всего она не летала, я не видел костей крыльев.

– Нужно будет посмотреть вокруг, может быть найдутся перья, если ее ощипывали тут.

Под крышей находится приятно, солнце тут не ослепляет, отдыхают глаза. При этом, тут не беспросветный мрак, как в моем подземелье. Наспех собранная снежная иглу, должно быть, ставится ими меньше чем за час. «Нужно взять себе на вооружение», я постарался запомнить конусообразную конструкцию, количество и ширину кирпичей.

Снаружи повсюду отпечатки широких лап и человеческих ног, обернутых в материю. Следы воткнутых в снег копий у входа в укрытие. Обойдя его по кругу, я заметил протоптанную змейку, отходящую от лагеря. На ее конце покоилось, присыпанное снегом отхожее место. Следов разделывание птицы нигде не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.