Амплитуда тишины

Предисловие от автора:

Эти рассказы – мои спутники. Они со мной с четырнадцати лет. Тринадцать лет я носил их в себе, как носят раны или самые сокровенные мечты. Переписывал, улучшал, растил, как детей. Я взрослел вместе с ними, и они взрослели вместе со мной, становясь лишь острее, глубже и безжалостнее. Многие из этих историй пришли ко мне во сне. Другие родились из случайной мысли, обросли плотью и потребовали своего воплощения. И теперь, оглядываясь назад, я с удивлением вижу, как мои давние сны и страхи незаметно для всех стали частью большого культурного кода. Пришло время выпустить их в мир. От всего сердца я благодарю своих родителей и сестру – мой нерушимый тыл, мою тихую гавань. И огромное спасибо моим друзьям, тем, кто читал эти тексты в самом сыром виде, верил в них и в меня. Ваша поддержка и честная обратная связь были тем кислородом, который позволял этому миру дышать все эти годы. Это больше, чем сборник рассказов. Это тринадцать лет моей жизни. Я делюсь с вами своим видением мира. Со всеми его трещинами, болью и отчаянной, неумирающей надеждой.

1. Под елью

ВНИМАНИЕ! Данный рассказ предназначен только для читателей 18+. Это художественное произведение, все события и персонажи вымышлены, а любые совпадения с реальными людьми случайны. Автор категорически осуждает любые формы насилия, убийства и жестокого обращения. Содержание носит исключительно художественный и метафорический характер, цель – исследование тем страха, гордыни и тёмных сторон человеческой психики, а не оправдание или пропаганда насилия.

Именно тогда и наступил конец для всего человечества. Это не была катастрофа в привычном понимании – ни ядерный взрыв, ни астероид, ни эпидемия, ни война. Это было что-то чуждое, невыразимо иное. Что-то не рожденное в недрах природы и не спроектированное безумием человека. Оно пришло извне, не имея формы, голоса, лица. Информационный вирус. Он не разрушал тела – он разрушал душу.

Он был безликим, но вездесущим. Он жил в словах и изображениях, в звуках и знаках. Текст, звук, видео – любой носитель был для него удобной обёрткой. Стоило лишь понять его содержание – не обязательно до конца, достаточно одного взгляда, одной мысли, – чтобы вирус проник в сознание, как игла в вену. Без боли. Без предупреждения. Он переписывал разум, делая из человека вещь. Проводника. Машину. Мир осыпался, как старая штукатурка в заброшенном особняке. Гниение было тихим. Глубоким. Без шансов на восстановление.

Города пустели. Светофоры продолжали моргать на пустых перекрёстках. Ветры раскачивали детские качели на опустевших площадках. Те немногие, кому повезло не заразиться – или, возможно, просто не успели, – бежали туда, где ещё оставалась тишина: в горы, в леса, под землю. Но чудо не пришло. Оно больше не приходило.

Человечество исчезло, не как вид – как смысл. Остались тела, механизмы, кости. Остались поисковые запросы, страницы, фотографии. Остались игрушки в детских руках. Осталась память о том, что мы когда-то любили, мечтали, страдали. Но не осталось ни одного, кто помнил бы это.

Вирус завершил свой суд. Он не кричал, не требовал. Он просто был – и этого оказалось достаточно, чтобы поглотить всё. Последним аккордом стала одна передача. Всего лишь одна. Телешоу, которое когда-то было забавой. «Исповедь у микрофона». И на прощание его рейтинги взлетели до небес.

Студия была словно усыпальница: приглушённый свет, холодная звенящая акустика, приглушённый шорох сидящих зрителей.

Аплодисменты, раздавшиеся в этот момент, прозвучали как хлопки по крышке гроба. Два человека вышли в студийный свет. Дмитрий Громов – улыбающийся, в идеальном голубом костюме, его белозубая улыбка блестела, как нож под фонарём. И Алексей Вагнус – в мятой хаки-майке, потертых джинсах и классических, явно чужих туфлях. Щетина, впалые глаза. Он выглядел как человек, которого уже нет в этом мире, но который ещё почему-то дышит.

– Добрый вечер, Первый национальный и страна! – голос Дмитрия бодр, как у продавца на телемаркете. – Сегодня – история, которая проберёт вас до костей.

Он обращается к залу, но уже чувствуется некое напряжение, будто он сам боится поверить в то, что сегодня прозвучит. Затем поворачивается к своему гостю.

– Алексей Вагнус. Маньяк. Убийца. Сегодня мы постараемся понять – можно ли распознать таких, как он, до того, как они нанесут удар.

Зал смеётся. Кто-то аплодирует. Кто-то улыбается в камеру. Но глаза у людей уже другие – сухие, стеклянные, как у рыбы.

– Почему вы убили? Почему сдались? – Дмитрий, несмотря на улыбку, пристально смотрит на заключённого.

– Вы правда хотите это узнать? – шепчет Алексей. Его голос не дрожит – в нём скорее усталость. Как у человека, который пытался долго объяснить, но его никто не слушал. Он смотрит не на Дмитрия, а вглубь. Туда, где боль.

– Иначе бы мы не заплатили миллионы ради этой встречи, – парирует ведущий, получая новый заряд смеха из зала.

И тут музыка – тяжёлая, зловещая – вступает, как предвестник беды. Дмитрий сияет, как герой дешёвого кино. Алексей – как человек, которого оставили умирать.

– Всё началось в парке. Это был вечер Рождества. Мы оставили детей с няней и пошли гулять… – Алексей сглатывает, голос срывается. – Моя жена, как всегда, устроила сумасшествие. Мы бегали. Смеялись. Были счастливы…

Он закрывает лицо руками. Камера приближает его лицо – пот, слёзы, страдание, настоящее.

– А детей вы убивали? – равнодушно спрашивает Дмитрий.

Пауза.

– Нет… хотя… я не помню, – голос Вагнуса трескается. – Всё было как в тумане. Сначала исчезла Аня…

Слова даются ему с трудом. Словно он вытаскивает их из своей плоти, через кровь.

– Мы нашли её. Она стояла. И смотрела. Просто смотрела. В одну точку. И… всё изменилось.

Зрители в студии начинают шевелиться. Кто-то дрожит. Кто-то облизывает губы. Кто-то уже больше не моргает.

– Что она видела? – голос Дмитрия становится тише, глубже. Он словно больше не ведущий. Он уже… ведомый.

– Место. Оно… не должно было быть увиденным. Оно хотело, чтобы ты был один, кто знает. Один, кто достоин. Остальные… лишние.

Дмитрий напрягается. Но не от страха. От желания. Он почти шепчет:

– Где оно?

– В Ставрополе. В парке. Под ёлкой. Рядом с качелями… – Алексей почти плачет. – Мы должны были пойти в пиццерию. Почему мы не пошли?

И всё. Щелчок. Как при падении костяшки домино. В тот момент всё стало ясно. Всё. И больше ничто не имело значения.

Экранов было слишком много. Людей – слишком много. А теперь каждый из них был заражён. У каждого теперь была цель – стать единственным, кто знает, где находится Место. Адрес. Координата. Смысл. Путь к безумию.

Мир разрывался на части.

Вирус проникал в мозг, делал тебя единственным. Но ты никогда не был один. Все знали. И значит – все должны были умереть. Кровь лилась из каждого окна. На каждом этаже. В каждом доме. Люди дрались за информацию, которую не могли забыть.

А место… Оно ждало. Под старой елью. Пахнущее смолой и сырой землёй. Чёрная дыра. Бездонная. Вечная. Обещающая одному всё, но только если он останется последним. И вся человеческая раса…подчинилась.

Не вирус убил человечество. Нет. Его убила гордыня.

«Мы все хотели быть последними. Единственными. Избранными. Быть теми, кто знает, но не разделяет знание. Мы – существа, рождённые в зеркалах и сломанные в чужом отражении. И в тот момент, когда каждому показалось, что он особенный – человечество рухнуло под собственной тяжестью.» – из последнего письма, найденного в подвале школы №14, Санкт-Петербург.

[Запись из блокнота, обугленного по краям. Почерк неуверенный, как будто писали дрожащими руками]: «Я слышу их… в стенах. Мои соседи уже не люди. Они не спят, не едят. Они ждут. Когда я перестану быть собой. Когда впущу в себя это знание.»

Голоса заражённых больше не кричали – они шептали. Каждое их слово было как заноза в сознании, как мягкий, липкий яд, просачивающийся через экраны. «Ты тоже знаешь теперь, да? Ты знаешь, значит, ты не можешь просто жить. Они знают, и ты знаешь, а значит – останется только один. Только один может помнить. Я не хочу… Но мне нужно. Прости меня, мама.»

В безмолвных квартирах с разбитыми окнами, под завалами городов и в мокрых тряпках забытых больниц остались лишь мгновения понимания, зафиксированные в последних строчках, которые никто больше не прочтёт.

«Я стояла у окна, смотрела на качели под берёзой. Всё так спокойно, как будто ничего не случилось. Но я знаю. Я слышала эту передачу. И я хочу туда. Прости меня. Ты был моим солнцем, но я не могу больше делиться светом.» – Найдено в телефоне женщины, погибшей от рук собственного мужа через 20 минут после этой записи.

Место стало легендой, Место стало религией. Оно манило не ответами, а тем, что никто не имел права знать о нём – кроме тебя. Каждое новое тело, вставшее над убитым близким, не плакало – оно понимало. Понимало, что теперь оно – носитель истины, которую надо сохранить любой ценой.

[Файл: IMG_0932.mov]:

– …он не двигается, но он смотрит, слышишь?..

– Не подходи к нему, Алёна, стой!..

– Он знает, что я знаю, он…

– [неразборчиво, звуки удара, визг]

– Мне жаль. Мне… жаль…

[Аудио. 03:47 минута. Мобильный диктофон. Женский голос.]:

– Я вижу, как он режет себя. Он вырезает на коже символы.

– Боже, это что? Координаты?

– Он улыбается.

– Он говорит, что я тоже знаю. Да…Я знаю…Эти координаты выжжены у меня в глазах.

[запись прерывается на крик]

– Папа?.. Что ты де…

[Надпись, выцарапанная ногтями на деревянной стене бомбоубежища]: «Он не убил меня. Он открыл меня. Теперь я вижу. И ты увидишь. Ты уже знаешь, да?»

[Кадр с камеры наблюдения. Больничный коридор.]:

23:11. Пациент в халате обмазал стены фекалиями, выводя на них фразы, описывающие какое-то место под елью. На следующий день – 14 медсестёр и 3 врача убили друг друга в жестокой потасовке. Камера зафиксировала, как до убийств они стояли в кругу, обсуждая слова, написанные ранее пациентом.

[Последняя фраза, записанная голосом мужчины на автоответчике]:

– Это не вирус. Это знание. Оно ест тебя медленно. Сначала – мысли. Потом – лицо.

– Я больше не вижу своих черт.

– Я – не я.

– Она смотрит сквозь мои глаза…

– …и она улыбается. Эта тьма под елью.

[Файл: MEETING_ROOM_4_SECURITY_FEED.MKV]:

Запись конференции. В комнате – 12 сотрудников, обсуждение доклада. Один из них упоминает место, рассказывая про интервью, которое видел по пути на работу. Через 38 секунд начинается паника: кто-то бьёт стулом коллегу, кто-то душит, кто-то лезет под стол с ножом.

Двое убегают в коридор – один из них кричит:

– Я должен, я ДОЛЖЕН, ты ведь тоже знаешь!!!

Через 3 минуты все мертвы, кроме одной женщины. Она тихо повторяет:

– Нас было слишком много… слишком много…должен остаться только один…

[Из найденного письма в багровом конверте]:

«Нас было всего трое. Я, Оля и Игорь. Мы услышали, когда он сказал. Не сразу поняли. Но потом – как будто кто-то за шиворот схватил и залез внутрь головы. Я попытался убежать, спрятаться, но Оля уже била Игоря сковородкой по голове, пока у него лицо не исчезло. А потом… Она повернулась ко мне. Она плакала, просила прощения. Я тоже плакал, пока бил её этой же сковородкой. Перед тем как она умерла – я сказал Месту, что всё сделал. Но оно молчало.»

[Стенограмма радиопередачи с дрейфующего катера. Последняя минута сигнала.]

– …они все слышали, слышали!

– Сначала мы думали – мы спасены! Но мы УЗНАЛИ!

– Но потом Тоня сказала это Андрею. А Андрей мне. А я…

– Господи, я всех убил.

– Я… остался один.

[тишина]

– …если ты это слышишь, пожалуйста, не общайся с людьми.

– Они…мы расскажем и потом убьём…

[плеск воды]

[Надпись, выцарапанная ногтями на стене в душевой комнате]: «Мы знали. Все пятеро. Сначала пытались игнорировать. Потом поняли: если ты знаешь – ты либо убийца, либо мясо. Я осталась последней. Простите. Я не хотела, чтобы они знали. Координаты места: [УДАЛЕНО]»

[Последняя запись. Найдена на диктофоне, обёрнутом в платок, пропитанном кровью и еловыми иглами. Звук тишины, шелест ветра, слабое дыхание.]:

«Я… Я дошёл.

Это ель. Та самая, о которой говорили. Высокая, голая снизу, лапы будто отогнуты назад, как в отвращении. Снег вокруг чист – никто больше не пришёл.

Только я. Только я. Под ней… Она. Место. Дыра в земле. Не трещина, не яма. Не продукт обвала. Ровная. Круглая. Чёрная.

Я стою на коленях уже, наверное, час. Может, больше. Я не знаю, как долго я смотрю. Иногда мне кажется, что я никогда не моргал. Или, может быть, я больше не умею.

Мне всё равно, что это. Древнее зло. Портал. Точка невозврата. Или просто пустота, которая случайно научилась дышать.

Она тёплая. Я чувствую, как от неё идёт жар – не телесный, а какой-то… внутренний, как от стыда. И когда я вглядываюсь в эту гладкую, невозможную тьму, я чувствую себя прощённым. Не потому, что я хороший. Нет. А потому что я – ненужный. Она не хочет от меня ничего.

Я был единственным, кто не стал убивать. Я видел, как моя сестра резала нашего соседа, потому что он знал. Я видел, как мой лучший друг скинул свою девушку с крыши – потому что она услышала адрес от него же. Я закрыл уши. Я не говорил. Я молчал.

И всё равно… всё равно оно жгло изнутри. Слова распирали – как гной. Я хотел сказать, закричать. Я мечтал кому-то довериться. И потому – я шёл, чтобы передать без слов, чтобы сгореть здесь, чтобы исчезнуть, чтобы не быть больше сосудом.

И знаешь что?.. Мне хорошо.

Мне по-настоящему хорошо. Я впервые не чувствую голоса внутри. Никто не просит, никто не шепчет. Никакого приказа. Просто покой, как будто я – статуя, застывшая в вечной молитве.

Я понял. Это Место – не кара. Это избавление. Не для них. Не для тебя. Для меня. Я, наконец, ничего не знаю. Потому что всё, что было мной – ушло в эту чёрную гладь. И если завтра ты найдёшь этот диктофон – не слушай дальше. Не иди. Не смотри в неё.

Пусть это останется только моим. Пусть я стану последним, кто не передал.»

Он умер спокойно. Без агонии, без стонов, без истерики. Просто перестал дышать. Никаких следов борьбы. Ни царапин, ни крови, ни попыток встать. Словно тело, наконец-то освободившись от всей своей чудовищной нагрузки, решило не мешать больше.

Он лежал у подножия ели на коленях – спина прямая, руки на бёдрах, глаза открыты, но уже мутны. Он не отвернулся от дыры. Не отвёл взгляда. Так и остался, глядя в неё до конца – будто она что-то пообещала ему, что-то, чего никто больше не получит.

Над ним нависала ель – сухая, с оголёнными ветвями, словно вытянувшимися пальцами в безмолвной молитве. Ни ветра, ни снега, ни звуков. Полная, вязкая тишина.

И только один последний штрих – маленькое, тёмное пятно на штанах, расплывшееся в области ширинки как последний, нечеловеческий отклик тела на нечто, что оно больше не могло выдержать – и не хотело терять.

Словно в этом взгляде, в этом молчании перед бездной, было всё: ужас, признание и… удовольствие. Непередаваемое. Животное. Чистое.

От автора: Этот рассказ я написал, размышляя о старой истине: если ты смотришь во тьму – тьма смотрит в тебя. Мне хотелось показать, как знание или идея могут стать заразой, которая выжигает душу, и как гордыня толкает нас к бездне, даже если мы знаем, что из неё нет возврата.

2. Плохой день

ВНИМАНИЕ! Данный рассказ предназначен для читателей 18+. Это художественное произведение, все персонажи и события вымышлены, а любые совпадения с реальными людьми или обстоятельствами случайны. Автор категорически осуждает любые формы насилия, жестокого обращения и пренебрежения к детям. Цель текста – привлечь внимание к проблеме и вызвать сочувствие к жертвам, а не оправдать или романтизировать происходящее.

Ксюша. Дело было зимой. Нет, не той зимой, которую вы могли себе представить. Не той, что пахнет ёлкой и апельсинами. Это была южная зима – хмурая, капризная, слякотная. Такая, что давит не холодом, а бессмысленностью.

Ночью выпадал снег – тихо, будто стыдясь. А утром он исчезал, оставляя лишь грязные лужи и безнадёжно промокшие ботинки. Зима намекала на своё присутствие, но ни в чём не была уверена до конца. И от этого становилось тоскливее.

В такие дни особенно не хотелось выходить из дома. Тепло пледа, парящий чай с лимоном, запах маминых ватрушек – всё это превращалось в спасение. За окном – разложение, в доме – иллюзия уюта.

Но иногда всё же приходилось выбираться наружу. Слякоть разъедала подошвы, ветер проникал под одежду, словно пытаясь добраться до самых костей. А внутри всё сжималось от неприязни к этому миру, в котором зима даже толком не может быть зимой.

И всё же… была в этом своя красота. Ломкая, зыбкая, как стекло. Снег, даже тающий, оставлял за собой ощущение чего-то недосказанного. Праздника, который так и не начался.

Именно в такие дни вспоминаются вечера у обогревателя – когда за окном ноет ветер, а ты ещё можешь притвориться, что тебе тепло.

На Юге России зима была не такой, как в учебниках. Но всё равно она оставляла след. В ногах, в лёгких, в снах.

Ксюша торопливо бежала домой. Университет остался за спиной, впереди – дом, мамины руки, горячий борщ. В духовке, наверняка, уже подходили ватрушки с творогом.

Но сегодня было не так. Сегодня всё было не как всегда.

Андрей. «Быстрее. На работу. Да чёрт побери, как можно было проспать?»

Похмелье въедалось в череп, будто кто-то изнутри скреб ногтями по черепной коробке. Андрей, всегда собранный, всегда точный, сегодня был тенью самого себя. Он никогда не опаздывал. Никогда не жаловался на вчерашнее. Но сегодня…

Вчерашняя пьянка была как буря: вспышки света, женский смех, горький алкоголь, табачный дым, резкое забвение. Он не помнил, как вернулся домой. Помнил только её запах – терпкий, сладковатый. И как она царапала его плечи.

– Ключи… ключи от машины… деньги… пропуск… – повторял он, как заклинание, пробираясь сквозь полусон и застоявшийся воздух воняющей однушки.

Квартира была берлогой. Пропахшая пивом, мужским потом и разложением. Он ненавидел её – и себя в ней.

Он работал дизайнером. И у него, как всегда, горели сроки. Сжигали нервы.

Но сегодня он туда не попадёт. Потому что сегодня не тот день.

Пошатываясь, он вышел на улицу. Глаза резал свет – белый, равнодушный. Голова гудела, рот пересох, будто он съел кусок пустоты. Все мысли – как клочья бумаги, рвущиеся в разные стороны.

Солнце светило, но не грело. Холодный ветер пронзал сквозь пальто, как будто кто-то пытался его стереть. Он застегнул пуговицы на ощупь, почти машинально.

«Офис… сроки… ноутбук…» – в голове крутились обрывки. Всё рассыпалось.

Он нашёл машину и открыл её, как будто впервые в жизни видел замок. Сел, включил обогреватель. Воздух потёк по салону – тёплый, обволакивающий. Почти утробный.

Сигарета вспыхнула дрожащими пальцами. Вдох. Задымлённая передышка. Он откинулся на спинку и на секунду забыл, кто он.

Но ненадолго.

Славик. «В воздухе было натянуто, как струна. Они снова ссорились.

Голоса мамы и папы метались, как бритвы. И каждое слово было остриём. Скрежет металла в воздухе, натянутом до звона. Иногда мне казалось, что сама улица дрожит от их криков.

Я играл неподалёку, делая вид, что не слышу. Но я всегда слышу. Даже сквозь музыку. Даже сквозь сон. Даже когда глаза закрыты и хочется, чтобы всё исчезло – их крики проходят сквозь стены, сквозь подушки, сквозь пальцы, зажимающие уши. Они как холод – просачиваются, щиплют, оставляют внутри иней.

Иногда мне хочется просто сесть на санки и уехать. Куда-то, где нет их. Где я сам. Где не ругают, не запирают, не наказывают. Где можно молчать – и тебе за это ничего не будет. Где можно быть тихим, и тебя всё равно любят.

Но пока я здесь.

Снег – грязный, мокрый, липкий. Варежки снова упали в слякоть. Я поднял – быстро, осторожно, будто совершаю преступление. Папа не заметил. Сегодня он слишком занят криками. Это моё спасение.

Он строгий. Иногда слишком. Он может быть тихим, молчаливым, как будто его – нет. Но потом – как гроза. Внезапно. Я путаю ложку и вилку – и уже в туалете. Я разбил чашку – и уже в темноте. Туалет – мой отдельный мир. Там холодно, стены шершавые, и только под дверь просачивается полоска света. Газеты на полу. Я не умею читать, но там картинки. Там улыбаются люди. Я думаю, у них всё хорошо. Я смотрю на них, как на друзей. Как будто они знают, что я здесь, и держат за руку.

Мама говорит, нет денег на садик. Она говорит это папе. А мне говорит, что любит. Только когда никто не видит. А ещё, что я мешаю. Иногда. Когда у неё гости. Тогда я прячусь под стол или в шкаф. Там тоже тихо. Иногда даже уютно.

Но сегодня… воздух другой. В нём что-то шевелится. Как будто мир наконец-то вспомнил, что он может быть красивым. Он пахнет чем-то странным – морозом, как будто настоящей зимой, как в мультиках. Там, где дети катаются на санках, а не сидят в темноте. Я думаю, может, это знак. Может, сегодня что-то изменится. Или я сам изменюсь.

Я закрыл глаза и представил – как у меня растут крылья. Не игрушечные, а настоящие. Белые, сильные. Они тёплые, потому что живые. Я лечу. Над домами, над лужами, над этим шумом. Над всем. Высоко. Там, где не достают крики. Там, где солнце не ослепляет, а греет. Я вижу город маленьким. Я вижу себя – и улыбаюсь себе с неба. Я – птица. Я – небо.

Я вышел на дорогу. Не открывая глаз. Потому что, если открыть – это исчезнет. А мне не хочется. Я хочу остаться в полёте. Хочу, чтобы ветер целовал лицо, а не пощёчины. Чтобы холод был не из-за окна, а потому что ты летишь слишком быстро.

Я представляю, что сейчас оттолкнусь и взлечу. И никто больше не скажет, что я плохой мальчик. Никто не скажет, что я виноват. Потому что я – в небе. Потому что я – уже другой.

Потому что сегодня – по-настоящему.»

Ксюша. «Опять они…» – подумала Ксюша, проходя сквозь двор, где ветер гнал обрывки пакетов по лужам. Грязный снег, рыхлый, как вата, трещал под ногами. Запах железа, мусора и старой мочи висел над подъездами, будто здесь поселился не двор, а сама безнадёга.

Она уже издали увидела Славика – он стоял на обочине, у самой дороги, как будто на краю чего-то страшного и большого. Один. В своих потертых штанишках, в куртке, в которой давно отказалась работать молния. Варежка свисала с руки – другая валялась в луже. Он глядел в небо и что-то тихо шептал.

Дальше, у подъезда, гремел голос. Хриплый, пьяный. Грубый, как гвоздь, забитый в стену. Его папаша. Опять орёт. Опять сцена.

Из темноты дверного проёма подъезда выбежала женщина. Мать. Распущенные волосы, свежая ссадина на губе, глаза – как у загнанного зверя. Она оглянулась, будто надеялась, что за ней никто не идёт. Но он вышел. Тот самый. Большой, небритый. Плечи – как у шкафа. Лицо – будто из теста, над которым слишком долго измывались.

– Зашла за хлебом, а ты уже орёшь на меня! – крикнула она, оборачиваясь.

– Молчи, с*ка! Я что сказал купить? Нахер мне твой сранный хлеб! – рявкнул он, хватая её за рукав.

Ксюша подошла ближе, руки дрожали. Её бросало в жар. Она видела их тысячи раз, слышала их крики сквозь стены, но в этот день… что-то было не так. Воздух был другим. Натянутым. Как струна.

– Эй! Может, хватит уже?! Он ребёнок, чёрт вас дери, и он всё слышит! – выкрикнула она, голос её дрогнул, но прорвался сквозь гул, как крик птицы в пустом небе.

Он повернулся. Медленно. Лицо – красное, налитое кровью. Взгляд – мутный, будто из подвала.

– Ты кто такая вообще? Что тебе надо?

Ксюша не отступила. Сделала шаг вперёд.

– Чтобы ты исчез, понял?! Чтобы ты от них ушёл! Чтобы ты, наконец, провалился туда, откуда вылез!

Он выдохнул – пар изо рта, как у разъярённого зверя. Сделал шаг. Ещё шаг.

Мать Славика затаилась. Не в силах даже дышать. Славик всё стоял. На краю дороги. Глаза уже закрыты. Он что-то шепчет. Он – летает в голове.

Всё происходит в одну секунду.

Глухой удар. Скрип тормозов. Крик. Женский. И тишина.

Мир будто остановился.

Ксюша не сразу поняла. Сердце забилось в висках. Кто-то закричал. Женщина, его мать, кинулась вперёд. Папаша застыл, как столб, лицо перекосилось.

Ксюша обернулась.

Славик лежал на асфальте. Один ботинок слетел, а варежка снова упала рядом.

Она бросилась к нему. Колени в слякоть. Руки в кровь. Лицо – побледневшее, спокойное.

Андрей. Сигарета тлела в пальцах. Он наслаждался дымом – словно он мог отравить весь этот день и сделать его легче.

Вчерашняя девушка вспоминалась как сон. Кожа, дыхание, волосы, разметавшиеся по его груди. Он чувствовал себя живым. Там. Тогда.

Он завёл двигатель. Знакомый звук. Почти уютный.

И вдруг – уголёк с сигареты попал в незастёгнутую ширинку. Горячий, дерзкий комок огня.

– Чёрт! Твою мать!

Он заёрзал, хватаясь за промежность, вытряхивая пепел. Глаза на секунду отвлеклись от дороги.

Плохой день.

Славик. «Ксюшка. Она пришла. Опять заступаться.

Когда она говорит, потом приходит тётя, задаёт странные вопросы про папу. Я не люблю эти вопросы. Не хочу, чтобы кто-то знал. Мне стыдно.

Я не хотел, чтобы всё это случилось. Они снова кричат. Я просто отошёл – далеко. Не подслушивал, честно. Просто хотел… немного тишины. Немного неба.

Я вышел на дорогу. Закрыл глаза. Представил, что у меня есть крылья. Большие, белые, тёплые. И я лечу. Поднимаюсь. Над крышами, над двором. Ветер гладит лицо. Я свободен.

Я что-то сделал не так?

Простите…»

Ксюша. Скорая приехала быстро – слишком быстро, как будто кто-то заранее знал. Мелькнули красные огни, суета, хлопанье дверей. Ксюша стояла рядом, трясущимися пальцами держась за поручень подъезда, не чувствуя ног. Всё внутри замерло. Она слышала, как мама зовёт её по имени, но голос казался далёким, как сквозь толстое стекло.

«Славик… Где он?..» – этот вопрос крутился в голове, не давая продохнуть. В глазах стояла последняя сцена – её крик, фигура отца мальчика, шаг к ней… и визг шин. Неясно, что было потом – её унесло, будто в чернильную воронку.

Она не знала, что делать. Вернее, знала, но не могла сдвинуться. Всё казалось не по-настоящему. Какой-то ужасный спектакль на морозной сцене.

Андрей. Он стоял, прислонившись к капоту, без звука, как будто потерял способность говорить. Весь он был напряжён, будто натянутый канат. Ни сигарета, ни мотор, ни даже гудки сзади не могли пробиться сквозь гул в его голове.

Он увидел ребёнка слишком поздно. В последний момент – как вспышка на плёнке, как смазанный кадр. Хлопок тормозов, резкий удар – и тишина. Ни крика, ни стонов, только ужасная, предательская тишина, от которой звенело в ушах.

Люди начали собираться. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь. А он стоял. И не мог переступить через себя, не мог подойти, не мог даже вымолвить «я не хотел». Будто слова застряли в горле, отравляя его изнутри.

Славик. Тепло… Потом резко холодно. Он лежал, глядя в небо. Там, в вышине, плавали облака – такие же, какие он себе представлял, когда мечтал взлететь. Он улыбался. По щекам текли слёзы или дождь – он не знал. Лицо Ксюши мелькнуло где-то в тени, её глаза – полные боли, как у мамы, когда она думает, что он спит.

Он не чувствовал боли. Только лёгкость. Как будто, правда, выросли крылья. Он поднялся – не телом, а чем-то другим. Он чувствовал, как всё становится тише и мягче, как будто уходит боль, ссоры, крики, страх.

«Ты больше не плохой мальчик», – подумал он. – «Ты просто улетел».

Ксюша. Прошёл почти год. Юг встретил весну слякотью и пыльным ветром, но Ксюша чувствовала, что внутри неё наконец оттаяла ледяная кома. Она теперь почти не плакала. Почти.

В её комнате стояла коробка – детские книжки, плюшевый заяц с оторванным ухом, варежки. Те самые. Славик всегда терял одну из них, а она поднимала, стирала, сушила… будто была ему кем-то больше, чем просто соседкой.

После той зимы Ксюша больше не была студенткой, которой не хотелось выходить в слякоть. Она теперь выходила – в приюты, на суды, на волонтёрские акции. Спасала других, потому что не успела спасти его. Её руки теперь знали, как держать чужую боль, как крепко прижимать к себе незнакомых детей и шептать им: «Ты хороший. Это не твоя вина».

Мать Славика уехала в другой город, сжимая в руках справку о том, что муж признан виновным в множестве преступлений по отношению к ней и к её умершему сыну. Ксюша помогла ей устроиться. Иногда они списывались. Писем было мало, но каждая строка из них – будто огонёк в ночи.

Андрей. Он бросил пить. Почти сразу. Не потому что хотел – просто однажды понял: если не бросит, умрёт. Сначала внутри, потом и снаружи.

Суды, экспертизы, допросы. Вины его не признали – несчастный случай. Но в приговоре не было ни одного слова, которое принесло бы прощение. Он не просил.

С тех пор каждый его день начинался с молчания. Он подолгу сидел в тишине, пока за окном гремел город. А потом вставал, заваривал чай и начинал жить заново – как умеет.

Прошло два года. Он встретил женщину. Тихую, с чуть грустными глазами, как у тех, кто тоже много видел. Они вместе учились улыбаться. Когда родилась дочка, он впервые в жизни заплакал – не от боли, а от чего-то светлого, что невозможно было назвать.

Малышка обожала небо. Сидя у окна, она рассказывала: «Пап, я лечу. Я лечу высоко. А рядом мальчик. Он мне улыбается». И каждый раз, когда она говорила это, Андрей кивал, сжимая кулаки под столом. Потому что знал. Верил. И боялся забыть.

Славик. Он стал лёгким. Почти невесомым. Он парил. Не среди облаков – между чужими снами, детскими фантазиями, шепотом мамы, когда она скучала по нему, и тёплыми ладонями Ксюши, когда она обнимала чужих детей.

Он больше не боялся. Папа теперь далеко, а мама, хоть и грустная, была свободна.

Он иногда прилетал к той девочке – дочка Андрея была тёплая, как солнце. Она не задавала лишних вопросов. Просто протягивала руку – и он летел рядом. У неё были крылья из перьев и смеха. А у него – из памяти.

В небе он был тем, кем всегда мечтал стать. Свободным.

Эпилог. Прошло ещё несколько лет.

Юг не менялся – та же ленивая зима, та же слякоть под ногами, то же небо, серое, будто нарисованное акварелью. Только внутри людей теперь были другие зимы.

Ксюша стояла у киоска с книгами – волонтёрская акция, сбор средств для детского приюта. Её пальцы мёрзли, но она не замечала. Внутри всё было сосредоточено, спокойно. Покой – такой, каким он бывает у тех, кто однажды на самом дне нашёл своё дыхание.

Мимо проходил мужчина – с дочкой на плечах. Девочка болтала ногами, шарфик развевался за спиной, и она рассказывала что-то громко, размахивая руками.

– Пап, а он снова прилетал! Прямо в окно! Он взял меня за руку, и мы полетели! Высоко-высоко! – смеялась она, показывая пальцем в небо.

Ксюша обернулась.

Он остановился. На мгновение их взгляды пересеклись.

Глаза – у него были глаза, которые знали всё. Которые прошли через что-то, что уже не стереть. Она сразу поняла, кто он.

А он – узнал её. Но не сказал ни слова.

Между ними было молчание, наполненное узнаванием. Как если бы прошлое, обернувшись ветром, просто скользнуло между двух живых людей.

Девочка, не замечая паузы, продолжала:

– А потом он сказал, что теперь будет прилетать ко всем детям, кто грустит. У него есть крылья, правда. Я видела.

Ксюша улыбнулась. Не от радости – от понимания.

– Верю, – сказала она тихо. – Он летает.

Мужчина опустил голову. На губах что-то шевельнулось. Может, имя. Может, молитва. Но он не произнёс его.

Они просто пошли дальше. Девочка пела. А Славик – Славик летел над ними, едва касаясь крыш домов. Тень мальчика в небе, которого никто больше не называл по имени, но который был в каждом взгляде вверх.

От автора: Я написал этот рассказ как посвящение своей подруге детства Насте. Она пережила насилие в семье со стороны отчима. Сейчас я не знаю, где она и как живёт, но искренне надеюсь, что ей удалось вырваться из его окружения и влияния. Этот текст – о том, что никто не заслуживает боли, о детях, которые хотят только тепла и безопасности, и о людях, которые решаются защищать, даже если слишком поздно.

3. Лодка двадцать первого века

ВНИМАНИЕ! Рассказ предназначен исключительно для читателей 18+. Содержит образы смерти, упоминания потустороннего, философские размышления о жизни и загробном пути. Может вызвать чувство тревоги или психологический дискомфорт. Не рекомендуется к прочтению детям, а также людям, предпочитающим избегать мистической и мрачной тематики.

За окном было солнечно и умиротворённо. Город, казалось, затаил дыхание, разогретый весенним зноем, в котором асфальт медленно плавился под тяжестью машин. Лишь лёгкий ветерок пытался пошевелить тяжёлый воздух, но не проникал внутрь автобуса. Он словно боялся прикасаться к этому безвоздушному аду.

Только духота автобусного салона не давала в полной мере расслабиться и дожидаться пункта назначения. Горячий воздух, пропитанный смесью запахов пота, старых кожаных сидений и перегара, словно ватой забивал лёгкие, превращая каждый вдох в испытание. Он был тяжёлым и вязким, как сироп, и оседал на коже липкой плёнкой, прилипая к телу. Пыль плясала в тусклом свете, пробивавшемся сквозь мутные стёкла, вальсируя в ритме дороги.

Салон и все детали интерьера, не затёртые пассажирами, были покрыты толстым слоем пыли, словно древняя гробница, давно забытая, затерянная в пучинах времени и равнодушия. Стены автобуса как будто хранили отголоски чужих разговоров, запахов, нервных прикосновений. Всё это отпечатывалось в слое грязи и пепла. Из колонок едва доносился какой-то особенно заунывный шансон, слова которого, казалось, сочинялись самим водителем в перерывах между выкуриванием очередной сигареты. Эти звуки не столько играли, сколько проступали, как пятна на стене старого дома.

Салон был набит людьми разной наружности и комплекции, словно этот старый автобус вобрал в себя всё многообразие городского микрокосма. Кто-то стоял, вцепившись в поручни побелевшими пальцами, словно акробат на трапеции без страховки, весь напряжённый, как струна, готовый к малейшему толчку дороги. А кто-то сидел, притворяясь спящим или просто безразличным, маскируя страх уступить место под личиной отрешённости. Их взгляды скользили по потолку, как капли дождя по стеклу, не задерживаясь ни на чём.

Пожилая женщина с авоськой, полной покупок, бросала испепеляющие взгляды на молодую мамашу, уткнувшуюся в смартфон, пока её ребёнок висел на поручне, как плющ на стене старого дома. В её взгляде был упрёк поколению, которое не замечает чужих жертв и забывает об элементарной вежливости. В ней кипело что-то личное, возможно, боль одиночества или усталость, накопленная годами.

Мой начальник, мужчина широких взглядов, хоть и не мог отделаться от жены, которая звонила ему каждые полчаса с вопросом: «Ты когда домой?», всегда говорил, что человек моих способностей нужен нашей компании. «Дедукция, – любил повторять он, поправляя свой вечно расстёгнутый воротничок, – сложный и не совсем точный метод, но лентяя, надевшего строгий костюм, я всегда смогу отличить от человека, который нужен нашей фирме». Это была его мантра, его псевдофилософия управления, и в ней было что-то обаятельно-иррациональное.

Так и здесь, дабы скоротать время поездки и не уснуть или не получить тепловой удар, я решил поиграть в Шерлока и узнать о моих попутчиках немного больше. Мир превращался в шахматную доску, а каждый пассажир в фигуру с собственной историей.

Вон тот парень в наушниках, наверняка фрилансер-программист, возвращающийся с очередного собеседования, где его снова не поняли из-за неспособности объяснить, почему его код «просто работает». Его плечи ссутулились не от усталости, а от бесконечной веры в недооценённый талант. В наушниках он, возможно, слушал не музыку, а очередной техподкаст, спасительный сигнал в этом беспорядке.

А та девушка с потрёпанным дипломатом, наверное, учительница, которая после уроков задержалась на педсовете, где снова обсуждали необходимость внедрения какой-то новой образовательной программы. Её взгляд был потухшим, но в нём скрывалась стойкость. Она прижимала дипломат к груди, как доспех, как щит от всего мира. В каждом её движении привычка экономить силы и молча принимать чужие решения.

М-да, транспорт забит до отказа, и как пережить эту дорогу? Все пассажиры по-своему олицетворяли застой в пробках и ненависть к общественному транспорту. Потные спины, раздражённые вздохи, случайные столкновения локтями – всё это создавало симфонию городского ада. Звуки были монотонными и предсказуемыми, словно автобус воспроизводил одну и ту же аранжировку человеческих страданий.

Однако у каждого своя история и своя причина быть здесь: кто-то спешит на важную встречу, кто-то торопится к больному родственнику, а кто-то просто пытается добраться до дома после тяжёлого рабочего дня. И каждый из них, как и я, мечтает о том моменте, когда сможет наконец-то выбраться из этого душного салона и вдохнуть полной грудью свежий весенний воздух.

Возле меня, справа, сидела прекрасной наружности женщина преклонных лет. Её лицо хранило отпечатки жизни. Нестареющей, но отмеченной. Румянец на щеках, бордовые волосы, уже отросшие и показывавшие седину на свету. Её шёлковая блузка, покрытая иероглифами и стилизованными под Древний Китай рисунками, говорила мне о том, что её дочь (сын такое не стал бы везти из-за границы) довольно состоятельна и решила порадовать свою маму. Юбка светло-зелёного цвета без фабричных швов указывала на любовь старушки заниматься шитьём. Однако пальцы без следов от уколов, но пожелтевшие от табачного дыма, подсказали мне, что дама давно уже не садилась за машинку, а вот курить продолжала. Её дыхание было ровным, но в нём чувствовалась лёгкая одышка. След долгих лет, проведённых в тени собственного быта.

Сзади от любительницы самодельной одежды сидел подросток, неумело притворявшийся спящим. Он был одет в чёрную толстовку и рваные джинсы. Если достаточно сильно приглядеться, то можно заметить, что парочка дыр на штанах не была сделана как задумка моды. Скорее всего, они появились в результате погони, в которой он также потерял и один из кроссовок. Костяшки на пальцах были содраны в драке. Интересно, как он здесь оказался? Его грудь ритмично вздымалась, но уголки губ подрагивали, сон был ложью, защитой, побегом.

Возле нас стояла молодая мать с ребёнком, которая всем видом, переминаясь с ноги на ногу, показывала, как ей тяжело стоять. Её сын не успокаивался и всё рассказывал о том, что они с друзьями делали сегодня в садике. Лёгкая водолазка женщины была слегка растянута. Скорее всего, она носила её, будучи ещё беременной. В руках эта замученная девушка держала ключи от машины. Смешно, но, с другой стороны, непонятно: что она, имеющая свой личный транспорт, делает здесь, в адской колеснице духоты и скуки? Возможно, авария, неисправность, или просто отчаянная попытка сэкономить.

В зеркало для осмотра салона я смог разглядеть водителя. С первого взгляда он вызывал неприятное, липкое ощущение, будто на губах остался вкус несвежего жира. Непривлекательной наружности мужчина, с кожей, которая висела с его щёк, как поджаренная корочка с курицы-гриль, издавая при каждом его движении ощущение чуждой плоти, натянутой на костяк. Тусклая, пепельного цвета пилотка, туго стянутая резинкой, была натянута на лоб почти до переносицы, пряча глаза в глубокой тени. Это добавляло ему какой-то мутной таинственности, делало его лицо не лицом, а маской. В зубах у него торчала щепка, по всей видимости, бывшая когда-то зубочисткой, потемневшая от времени и привычки. Он перекидывал её с одной стороны рта на другую с таким равнодушием, будто всё происходящее вокруг не касалось его вовсе. Руки на руле были сухие, с тонкой кожей и жёлтыми ногтями. Водитель казался не столько старым, сколько древним, как музейный экспонат, чудом оживший и вырвавшийся на волю.

Я поёжился. Хорошо, что мы ещё не разбились с таким водителем. Его манера вождения была не просто неаккуратной. Она словно кричала о презрении ко всем законам физики и человеческой жизни. Автобус вилял из стороны в сторону, рывками проходил повороты, тормозил с остервенением, как будто стараясь выкинуть пассажиров через лобовое стекло. Было удивительно, как никто ещё не возмутился.

На переднем сиденье, по соседству с этим живым кошмаром, дремала старушка в сером платке с потёртыми краями. Она сидела так тихо, будто боялась потревожить воздух. На коленях авоська, набитая до отказа: из неё торчали пакеты с морковью, пучками зелени, даже угол пластикового контейнера с чем-то ярким, возможно, салатом. Её морщинистые пальцы, покрытые пятнами и царапинами, цепко держали ручки сумки, будто внутри лежало что-то куда более ценное, чем обычные покупки. Веки подрагивали, она явно не спала, скорее ускользала куда-то вглубь своих воспоминаний, в застывшее время, где базар шумел по-другому, а внуки ещё просили печенье.

Напротив неё сидел мужчина в дорогом, будто только что из химчистки костюме. Ткань на брюках и рукавах лежала идеально, ни одна складка не сбилась, и туфли его, чёрные, лакированные, с точным бликом, не имели ни пятнышка пыли. Он держал в руках газету, поднятую выше уровня глаз, как щит. Но то, как он время от времени чуть наклонял голову вбок, выдавало его – он не читал. Он прятался. За этой газетой он скрывал себя, свою усталость, может быть, страх. За полями колонок и реклам он избегал взглядов, не желая быть частью этой странной компании. Его нос едва заметно подрагивал, как у лошади, учуявшей грозу. Он чувствовал что-то не так.

В углу салона громко, раскатисто смеялись подростки. Их было трое: один в красной худи с разорванным карманом, другой в чёрной майке с черепом и третий, самый тихий, в бейсболке, натянутой на глаза. Они говорили быстро, перебивая друг друга, сыпали игровым сленгом, которого я не понимал, но чувствовал в их голосах ту жажду жизни, которая исходит от тех, кто ещё не понимает её ценности. Их смех был искренним, без примеси злобы, но странно чужеродным здесь, в этой обстановке. Они звучали, как радио в чужом доме.

Воздух в салоне сгущался. Смесь пота, старой одежды, влажного пластика и… подгоревшей еды. Да, из термоса той самой старушки с авоськой вырывался запах, напоминающий испечённую неделю назад кашу, которую забыли убрать. Кондиционер, разумеется, не работал. Он только глухо гудел, словно страдал от бронхита. Стёкла запотели изнутри, на них выступили капли, как на стенках давно не мытого аквариума. Автобус подпрыгивал на каждой яме, как живое существо, испытывающее припадки. Мы раскачивались вместе с ним, в такт этим конвульсиям. Не пассажиры, а куклы на нитках, безвольные, потерянные.

Все были в своих мирах. Девушка у окна с наушниками в ушах, её пальцы бездумно перебирали волосы. Мужчина с книгой вертел страницы, но глаза его были стеклянными. Молодой парень в спортивке смотрел в окно, но не на улицу, а куда-то дальше, в себя. Мы были как органический механизм: сотканный из отдельных клеток, объединённых одним движением. Пульсирующая, меланхоличная вселенная из людей, внезапно оказавшихся в тесной капсуле между «уже» и «ещё нет».

Внезапно автобус резко затормозил, и двери с шипением раскрылись. В салон шагнула девочка лет девяти, не больше. На спине розовый портфель, щедро украшенный рюшами и пайетками, словно это был костюм принцессы, не школьный аксессуар. Две туго заплетённые косички, обмотанные белоснежными бантами, делали её похожей на куклу. Не игрушечную, а какую-то торжественную, из праздника жизни, куда нам, видимо, уже не вернуться.

– Сколько стоит? – спросила она, протягивая ладошку с аккуратно сложенной мелочью.

– Тебе не хватит! – Водитель рявкнул так, будто хотел испугать не только её, но и нас всех. Его рука вылетела вперёд, схватила запястье девочки так резко, что монеты из её ладошки брызнули вперёд, осыпая сидящих в первых рядах. – Иди на другой автобус!

Она отпрянула, губы её задрожали, и в глазах заблестели слёзы. Секунду она смотрела на нас, как будто кто-то из нас мог её спасти, а затем развернулась и выскочила наружу, так же быстро, как и появилась.

– Слышь, можно было бы и бесплатно провезти, как доброе дело, – мой голос, словно брошенный камешек в стоячую воду, нарушил вязкое молчание салона. Он разошёлся эхом по замкнутому пространству, привлекая на себя взгляды пассажиров. Кто-то поднял бровь, кто-то оторвался от окна, а кто-то просто сильнее вжался в сиденье, будто инстинктивно опасаясь последствий.

– Вдруг там, – продолжал я, чувствуя, как сердце начинает отбивать рваный ритм тревоги. Я поднял руку и указал вверх, куда-то в молочно-серое небо, скрытое за мутным окном, – зачтётся, а?

Водитель фыркнул. Его усмешка была почти беззвучной, но ощутимой. Пальцы на руле, длинные и костлявые, на мгновение сжались, точно пережёвывая мысли.

– Не зачтётся. Её время ещё не пришло! – сказал он с хриплым, вкрадчивым смехом, который прокатился по салону, будто сквозняк по заброшенному коридору. Смех этот был не просто весёлым. Он нёс в себе оттенок чего-то древнего, выцветшего, как старое письмо, написанное рукой, давно истлевшей в земле.

– А кто ты такой, чтобы решать пришло или нет? – спросил я, уже чувствуя, как под кожей разрастается раздражение. Кулаки сами собой сжались. Вены выступили, горячие и живые. Казалось, пальцы жаждали справедливости, пусть и кулаками.

Но водитель даже не повернул головы. Только зубочистка в его зубах качнулась вправо, будто указывая на что-то невидимое.

– Ха, ты правда ещё не вспомнил? Не помнишь, как оказался здесь? – с ленивой ухмылкой проговорил он, глядя вперёд, будто его взгляд пронзал саму ткань мира, уходя куда-то дальше, за границы дороги и лобового стекла.

Я замер.

Действительно. Не помнил. Ни как стоял на остановке, ни как вошёл внутрь этого автобуса. Не помнил, как выбрал место, как достал телефон или оплатил проезд. Не помнил ничего, что предшествовало поездке. Я просто… здесь. Оказался. Будто кто-то выдернул меня из жизни и аккуратно посадил в это кресло, среди незнакомцев, среди теней.

– Догадался? Ну, наверное, догадался, – голос водителя стал мягче, почти участливым, как у учителя, подводящего ученика к осознанию.

И тогда накатила волна воспоминаний, быстрая, неумолимая, как цунами. Я переходил дорогу. Чётко помню шаг вперёд, звон сигнала, вспышку фар. Потом глухой удар, будто сама Вселенная сбилась с ритма. Мир рванулся вбок, и всё исчезло. А затем вот он, автобус. Тот же салон. Те же лица. Только теперь всё это казалось частью какого-то театра теней.

– Может, это всё был сон? – выдохнул я, скорее себе, чем кому-то.

– Мужик, ты мёртв, – произнёс водитель тихо, почти ласково, словно не желая ломать во мне то, что ещё держалось за иллюзию. – Как и все эти люди. Ваше время пришло, а я лишь везу вас на место.

Он не злорадствовал. Не кичился своей ролью. Напротив, уголки его рта опустились, и в глазах, наконец-то мелькнувших из-под тени пилотки, промелькнуло нечто похожее на печаль. Он, казалось, уставал от своей работы, уставал от каждого нового пассажира, уставал быть свидетелем финала.

В голове мелькали лица. Та женщина с вязанием, вспомнилась боль в её лице, неуловимая, как дрожь на воде. Инсульт. Ушедшая без крика. Подросток с наушниками, его лицо ещё хранило след удивления, как будто он не успел даже понять, что происходит, когда лезвие перерезало его вечернюю дорогу. Мать с сыном. Они смотрели на мир, не зная, что их ожидало впереди. Лобовое. Мгновенно.

И все они были здесь. Не призраки. Не иллюзии. Люди, такие же, как я. Умершие. Ждущие.

– А ты? Ты тоже умер, старик? – спросил я, уже предчувствуя ответ, но не в силах остановиться. Этот вопрос был как последняя попытка ухватиться за привычный порядок вещей.

Он не ответил сразу. Просто усмехнулся и прищурился, глядя в мутное пространство дороги, что начинала волноваться, словно под ней текла река, а не асфальт.

– Не, я не умер. Я Харон, – просто и спокойно сказал он. – А вы в моей лодке.

В этот момент всё вокруг словно сдвинулось. Реальность начала течь, как расплавленный воск. Пластиковые сиденья автобуса затрещали и вытянулись, превратившись в грубые деревянные скамьи. Металл дверей, дрожащий от движения, начал темнеть, становясь влажным, как дерево, пропитанное влагой. За окнами исчезли улицы. Вместо них серые, бесконечные берега, утопающие в тумане. Иногда среди них мелькали силуэты, возможно, деревья. Возможно, люди. Возможно, тени прошлого.

Воздух стал холодным, с лёгким запахом ила и гниющего дерева. Казалось, мы оказались в утробе древнего корабля, скользящего по заброшенной реке времён.

Но пассажиры будто не заметили ничего. Они просто сидели. Кто-то всё так же смотрел в окно, кто-то теребил сумку, кто-то кивал в такт несуществующей мелодии. Как будто это всё часть их пути. Как будто они это уже видели.

– Но почему именно автобус? – спросил я, чувствуя, как голос вибрирует от напряжения. – Почему не лодка? Почему не что-то более… ну… символичное?

– Потому что ты именно так видел свой конец, – спокойно ответил Харон. Его зубочистка тихо постукивала по зубам, как метроном. – Автобус для тебя – это привычно. Это комфортно. Это объяснимо. Для тебя, человека двадцать первого века, лодка была бы слишком далека. А я не навязываю, я только подстраиваюсь.

Он сделал паузу, повернул голову в мою сторону.

– А вы все… вы все заслужили свой последний путь.

Автобус вздрогнул. Рывок и вдруг стало темно. Темнота накрыла нас, как покрывало. Ни улиц, ни огней, ни окон. Только холод, сырость и… где-то вдали тусклый, мигающий свет, похожий на далёкую звезду, мираж надежды, который тает, если приглядеться.

– Мы почти на месте, – тихо сказал Харон. Он наклонился, с хрустом поднял из-под сиденья два длинных весла. Деревянных, тёмных, отполированных временем. – Добро пожаловать. «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

И тогда я услышал это. Больше не было звука двигателя. Не было шума шин. Только медленный, гипнотический плеск воды, бьющейся о борта древней лодки, плывущей по тёмным водам Стикса.

На мгновение стало по-настоящему тихо: ни скрипа тормозов, ни шороха одежды, ни звука дыхания. Даже внутренний шум в ушах исчез, как будто кто-то выкрутил громкость жизни до нуля.

За окнами густой туман, вязкий, плотный, как простыни, забытые в воде. Сквозь него почти не было видно ничего, кроме редких огоньков, далёких, как воспоминания, и столь же обманчивых. Они переливались красным и жёлтым, словно зовущие… или предупреждающие.

Харон не произнёс ни слова. Он лишь кивнул, и двери со скрежетом открылись.

Ожидание длилось вечность. Никто не решался первым сделать шаг. Казалось, само пространство за дверью отказывалось быть реальным. Там было нечто. Воздух струился внутрь салона, и с каждым его глотком становилось всё тяжелее. Он был густой, как ртуть, и пах гниющим мясом и старым железом.

И тогда он появился.

Сначала только звук. Хриплое дыхание. Затем тень. Она скользнула из тумана, и из неё родилось нечто. Ростом почти до потолка автобуса, оно медленно вошло внутрь. Его движения были рваными, как будто каждая конечность жила своей жизнью и не подчинялась общему телу. Кожа, если это вообще можно было назвать кожей, представляла собой сплав мокрой, обугленной плоти и чёрной слизи. Словно кто-то пытался вылепить человека из трупов, глины и зла, а потом забыл придать форме завершённость.

Лицо… его лицо было самым невыносимым. Там не было глаз, лишь две зияющие пустоты, откуда тянулся влажный холод, как из глубин могилы. Рот – не рот, а разорванная трещина, испещрённая кривыми, обломанными зубами. Оно не издавало звука, но его присутствие било по телу, как инфразвук, невозможно слышать, но невозможно не чувствовать. Кто-то из пассажиров тихо застонал, кто-то зажал рот, чтобы не закричать. Один подросток просто упал лицом на колени матери и начал всхлипывать.

Оно шло медленно, и каждый его шаг звучал, как удар лопаты по гробу.

Я отпрянул, прижался к сиденью. Всё во мне кричало: бежать, скрыться, забыть, что видел. Но невозможно было отвести глаз. Это было нечто первобытное, доязыковое, страх, не тронутый логикой. Я впервые понял, что такое настоящий, чистый, нечеловеческий ужас.

Оно подошло к Харону. На мгновение они застыли друг напротив друга. И тогда демон заговорил. Голос его был как ржавчина, как царапанье костей по стеклу:

– Эти… готовы?

Харон кивнул. Неуверенно. С грустью.

И тогда он посмотрел на нас.

– Когда-то… я тоже был среди вас, – прохрипел он. – У меня были руки. Человеческие. Имя. Голос, которым я говорил с любимыми. Я верил, что всё не зря. Но всё стерлось. Здесь вы распадётесь. Вы станете частью тьмы, как стал я. Ваши лица исчезнут. Вас будут бояться. И только в страхе вы будете живы.

И тогда до меня дошло. Я увидел, под слоями гнили, под слизью и тьмой, в нём была улыбка. Когда-то. Очень давно.

Он протянул руку, чёрную, костлявую, дрожащую, и я понял, что она когда-то держала другую ладонь. Человеческую.

Харон вздохнул и прошептал, будто извиняясь:

– Всё, что вы можете – надеяться, что будете помнить, кем вы были… подольше, чем он.

Двери закрылись за последним вышедшим за демоном пассажиром.

От автора: Я хотел показать, как привычное (автобус, дорога, усталые пассажиры) может внезапно обернуться чем-то иным. Местом перехода, порталом, символом. Нам кажется, что мир ясен и предсказуем, но стоит лишь приглядеться, и обыденное наполняется скрытой мистикой, становится зеркалом того, чего мы обычно боимся увидеть.

4. День, когда нас спросили

ВНИМАНИЕ! Данный рассказ является художественным произведением. Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и ситуациями случайны. Автор категорически осуждает любые формы насилия, жестокого обращения, дискриминации и нарушений прав человека. Рассказ предназначен исключительно для читателей 18+. Его цель – художественное исследование темы психологического воздействия и уязвимости человеческой природы, а не пропаганда или оправдание происходящего.

День, когда прибыло Послание, начался с едва различимого вздоха реальности. Он был самым обычным, даже чересчур. До пронзительности, до чувства, будто мир затаился в глубоком зевке между снами, не догадываясь, что это последний такой зевок. Серая рутина, тяжёлая и липкая, капала на сознание, как старая грязь из фильтра кофемашины в кофейне, которую я только что покинул. Каждая капля, как знакомый укол: то ли кофеин, то ли равнодушие. В мире не происходило ничего особенного, и именно это казалось подозрительным.

Когда я вышел из кофейни, меня на секунду остановила сцена, не требующая зрителей. Солнце, пробиваясь сквозь тающие сосульки на карнизах, устраивало свой молчаливый спектакль: хрупкий и мимолётный. Лучи, преломляясь в крошечных каплях, рисовали на асфальте нечто вроде живых узоров. Будто зима, уходя, пыталась оставить свой автограф на стекле бытия. Эта красота, неслыханно будничная, резала сильнее любого крика.

Новый год пронёсся, оставив после себя уставший от веселья город. Он дышал тяжело, как гость после затянувшегося праздника. Обрывки конфетти цеплялись за бордюры, словно детские воспоминания, прячущиеся в пыльных углах сознания. Гирлянды, словно забытые надежды, лениво обвивали столбы. Огарки бенгальских огней торчали из сугробов, как ржавые стрелы прошлого. Эхо боёв, которых не было. Ветер без особого энтузиазма гонял яркие бумажки по асфальту. Они плясали, как карнавальные бабочки, потерявшие зрителей и музыку.

Мир не был готов к Посланию. Мы жили, будто завтра никогда не наступит. Утренний капучино, просроченные счета, перегоревшие лампочки в подъездах – вот наш апокалипсис. Мы забыли, что вечное – это просто временное, к которому привыкли. И вопросы о смысле стали не откровением, а неуместным неудобством, как разрядившийся телефон в дороге. А потом оно началось.

Сначала звук. Не рёв, не крик, а гул будто в небе, разорвав воздушную гладь, пронёсся гигантский эсминец. Но не земной. Я поднял голову. И в тот миг мир застыл. Не только я, но и весь город. Будто все шестерёнки обыденности одновременно выскочили из зацепления. В небе появился он.

Куб.

Холодный. Исполинский. Неопределённо-гранный. Он не был частью мира. Он был отверстием в нём. Величиной с Луну, движущийся беззвучно и неумолимо, заслоняющий свет, как будто тянул на себя саму суть солнечного тепла. Это не было затмением. Это было, как если бы кто-то невидимый задернул занавес, решив: спектакль под названием «человечество» окончен.

Люди: кто-то снимал, кто-то кричал, кто-то просто стоял, забыв, как дышать. Я среди них. Время остановилось, как плёнка, зависшая в старом проекторе. И вместе с ним остановился воздух. В нём поселилось что-то древнее. Не страх. Страх – это о выживании. А это было осознание ничтожности. Ощущение, что ты не часть мира. Ты – ошибка в его вычислениях.

Куб висел в небе, как щель в ткани Вселенной. Его тень ложилась на город, как траурное покрывало, и в этом было что-то почти священное. Красота: холодная, идеальная, чуждая. Он не пытался нас понять. Он не пришёл как вестник, ни как захватчик. Он просто был. И его молчание звучало громче любого ультиматума.

Затем писк. Как будто вспыхнула молния в динамиках. Сперва едва уловимый, потом нарастающий, всепроникающий, заполняющий собой воздух, устройства, внутренности машин. Казалось, что даже воздух стал колебаться, как если бы сама атмосфера пыталась заговорить, но забыла слова.

Потом тишина. Один миг. И голос.

Он говорил на китайском, английском, хинди. Словно выбирал те, что звучат чаще всего. Но не в этом было дело. Он звучал так, будто говорил с каждым из нас лично. Он входил прямо в сознание. Было невозможно не слушать.

«Дети третьей планеты от молодой звезды. Я есть Путешественник. Я был и до вас. Я буду и после. Я ищу смысл. Ваш вид приглашён к Испытанию. Один вопрос. Один ответ. Одна попытка. Существа, создавшие меня, принадлежат к касте, перешедшей все возможные ограничения разума и понимания физических форм проявления жизни. Моя задача проста: задать вопрос и, если вы ответите правильно, вам будут дарованы все знания Вселенной, а если ответите неправильно – существование вашей планеты будет прервано. Соберите ваши умы и приготовьтесь!»

Дальше было только молчание. Тишина, натянутая, как струна, тянулась через город, будто сама Земля затаила дыхание. Она заполнила улицы, проникла в квартиры, кафе, машины, больницы, в каждый уголок, где звучал этот голос, холодный и вечный, будто переданный из другого слоя реальности.

Крики на улицах, смех посетителей кофейни, скрип тормозов машин – всё это вернулось, как после затмения, вторглось в уши без предупреждения. Мир вздохнул, испугался собственного сердца и начал жить снова. Но не так, как прежде.

Кто-то зарыдал: может, от страха, может, от облегчения. Кто-то завопил в трубку мобильного, требуя объяснений. Кто-то, напротив, опустился на колени прямо на тротуар и закрыл глаза. А в центре всего этого хаоса я.

Если честно, я относился к тому типу людей, которых сложно уже чем-то удивить. В этой жизни я слишком часто сталкивался с мелкими катастрофами, чтобы впечатляться большой. Мой взгляд на мир был выверен годами рутин, тихих разочарований и растрёпанных будней. Удивление уступало место… апатии? Или, может, странному принятию.

Мысль о том, что когда-нибудь это должно было произойти, вселила в меня уверенность и даже, странно, покой. Глобальный коллапс как путь к перезагрузке. Мир сходит с ума? Ладно. Главное не опоздать на работу.

Я двинулся дальше по улице, закинул воротник пальто, как будто это могло защитить меня от межгалактических угроз. Мимо пронеслись двое подростков: один снимал небо, другой матерился, пытаясь дозвониться до кого-то. Их страх был живой, молодой, резкий. А я просто шагал, будто всё это происходило где-то в телевизоре, а не надо мной.

Я работал бухгалтером в крупнейшей нефтеперерабатывающей компании нашего городка, и в этом факте было что-то до обидного земное. Настолько реальное, что почти смешное. Когда ты считаешь налоги на переработку сырья, тебе не до философии. Или наоборот, именно это делает тебя философом?

Пока я шёл, в голове начали прокручиваться утренние задачи: отчёты, таблицы, подписи на документах. Всё ещё было слишком реально. Слишком… скучно, чтобы бояться инопланетян.

Люди вокруг метались. Некоторые говорили по видеосвязи: испуганно, судорожно, будто звонили в последний раз. Другие шли, словно загипнотизированные, глядя в небо. А я просто шёл, как будто Послание было ещё одним пунктом в моём чек-листе.

У офиса я остановился, взглянул на стеклянную дверь и собственное отражение в ней. Серое лицо, усталые глаза, пальто, которое давно просило замену. Я выглядел так, как будто и сам был частичкой бетонного фона этого города. И именно поэтому я не боялся: меня, такого, космос вряд ли заметит.

Внутри офиса удивление. Не потому, что это был я, а потому что кто-то вообще пришёл. Как будто само появление живого человека среди хаоса было воспринято как знак, как ответ, как рука, протянутая из бездны. Коллеги обернулись. Резкие, напряжённые взгляды, полные неуверенности и тайной надежды. Не узнавание, а ожидание. Будто кто-то должен был прийти и всё объяснить. И вот пришёл. Значит, теперь всё встанет на свои места. Но это был всего лишь я. Бухгалтер. С чашкой кофе и цифрами вместо истины.

Офис, обычно полный движения и шума, стал глух и вязок, как вода. Кто-то пытался что-то напечатать. Пальцы натыкались на клавиши, но фразы не складывались. Бумаги лежали на столах, но никто не смотрел на них. Все смотрели в воздух.

Я молча прошёл к своему месту. Компьютер включился, как зверь, вырванный из спячки. Скрежет кулеров, мерцание экрана, знакомые иконки – это было как возвращение домой. Цифры, таблицы, отчёты – простые вещи, понятные. В отличие от Куба.

На моём столе всё было по-прежнему: блокнот, аккуратно выстроенные бумаги, чашка с остывшим кофе. Всё, как я люблю. Всё, что можно контролировать.

А за окном… за окном висел чужой объект, заслоняющий Солнце. И вот тогда я впервые по-настоящему почувствовал: что-то в этом мире не так. И уже никогда не станет как прежде.

Весь последовавший день был наполнен тревожным шёпотом коллег и оживлёнными разговорами возле кулера. Люди прятали глаза, словно сами не верили, что произошедшее действительно часть их реальности. Никто, кроме меня, по-видимому, не хотел работать. Или не мог. Все были погружены в свои мысли и тревожные предположения о смысле послания, обрушившегося на нас словно из иного измерения.

Царила напряжённая атмосфера неопределённости. Плотная, вязкая, как пыль после взрыва. Люди обменивались мнениями, строили гипотезы и делились своими страхами, будто пытались через слова прогнать то непонятное, что поселилось в их умах. Некоторые пытались найти логическое объяснение происходящему, скользили по поверхности рационального, как по льду, опасаясь провалиться в бездну. Другие же, напротив, уже тонули в панике и отчаянии, их лица бледнели, словно кто-то откачал из них тепло.

Время от времени разговоры стихали, и в офисе воцарялась гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом бумаг или щелчком компьютерной мыши. Эти звуки вдруг стали казаться чужими, как будто всё вокруг превратилось в декорации, а мы актёры без сценария. Но вскоре шептания возобновлялись с новой силой, и обсуждение вновь набирало обороты, как буря, не желающая утихнуть.

– Слушай, а может ну её, эту работу? Чего здесь тухнуть, когда на нас скоро посыпятся ответы на все вопросы времён? – услышал я реплику коллеги, не отрываясь от экрана. Голос его дрожал, но под личиной легкомыслия пряталась настоящая тревога.

Фраза прозвучала небрежно, с нарочитой бравадой, но в ней чувствовалось и что-то ещё – смесь волнения и надежды. Той самой, робкой и слепой, которая появляется, когда человек уже не может полагаться на разум. Я ещё больше погрузился в компьютер и в графики прибыли, пытаясь сосредоточиться на рутине. Посыпятся ответы или нет – это не наше дело, напомнил я себе. Надо работать. Мысли о космических загадках и судьбах человечества отступали перед лицом повседневных задач, но где-то на краю сознания всё равно пульсировала мысль: мир уже не будет прежним.

– А если не отгадаем? – Боязливый и немного подрагивающий шёпот начальника отдела заставил меня выпрямиться. Его голос едва держался в узде. Я бросил взгляд на его напряжённое лицо и понял, что он полностью поглощён страхом перед неизвестностью. Его поза сгорбленная, руки сцеплены в замок и дрожащие губы выдавали растерянность и неуверенность. Он был больше не руководителем, а простым человеком, стоящим перед чем-то невообразимо большим.

Я осознал, что нет смысла сейчас что-то делать, если даже твой начальник забыл, зачем сюда пришёл. Мысли лихорадочно заметались в голове, пытаясь найти выход из ситуации, но паника и неопределённость парализовали разум, как яд.

– Да отгадаем, отгадаем… – Смешок из другого конца офиса затих, будто человек выкрикнул это скорее для самоуспокоения, чтобы придать себе немного смелости и уверенности, что он будет жить. В его голосе слышалась неуверенность, обёрнутая в сарказм, попытка убедить себя и окружающих, что ситуация под контролем. Хотя на самом деле никто не знал, где этот контроль вообще находится. – Всегда ж отгадывали загадки.

Дабы не слышать всё это, я достал наушники и приблизился, насколько было возможно, к экрану компьютера. Яркие блики монитора и мерное тиканье секундной стрелки на часах создавали ощущение уединения и помогали сосредоточиться. Я пытался уйти в работу, как в спасительный шлюз, закрыться в капсуле привычного. Пальцы быстро скользили по клавиатуре, завершая задачи, которые так долго откладывал.

Я мечтал о том, как скоро окажусь дома, в тишине, где смогу наконец расслабиться и забыть о повседневных заботах. Мысли о предстоящем отдыхе придавали сил, и работа спорилась в руках. Ещё немного и смена подойдёт к концу, освобождая меня от шума и суеты офиса. Хотя, честно говоря, эта суета уже давно перестала быть обычной.

К концу рабочего дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, а Куб по-прежнему висел над городом, снова раздался странный шум. Он был похож на шёпот вселенной, внезапно заполнивший собой всё пространство. Словно сама тьма решила заговорить.

Люди, уставшие после рабочего дня, вдруг замерли, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Зрачки расширились, пальцы замерли над клавишами. Из динамиков электронных устройств вновь донёсся голос, чёткие слова которого раздавались на самых популярных языках мира. Горожане, которые ещё недавно спешили по своим делам, теперь остановились, вглядываясь в небо.

Люди обменивались взглядами, словно пытаясь найти в глазах друг друга ответы на невысказанные вопросы. Но ответов не было, и каждый оставался один на один со своими мыслями и переживаниями.

«Разумные существа этой планеты! Время истекло, умы собраны. Загадка, на ответ для которой вам даётся минута, может быть произнесена сейчас или же более никогда. Решайте!»

Голос, раздавшийся из динамиков, был чётким и уверенным, он словно проникал в самое сознание, заставляя сосредоточиться. Он звучал не как приказ, а как приговор. Люди замерли, вглядываясь в небо, где висел загадочный Куб, и напряжённо ждали продолжения.

Каждый чувствовал тяжесть момента, осознавая, что от ответа на эту загадку может зависеть судьба всей планеты.

Боль в висках напомнила мне, что отчёты по планировке квартала до сих пор не готовы и мне придётся снова не спать всю ночь, чтобы уложиться в срок. Мысли о работе навалились тяжёлым грузом, но таинственное послание не выходило из головы. Я уже жаждал услышать эту решающую загадку, которая могла перевернуть всё с ног на голову.

Я машинально потёр виски, пытаясь избавиться от пульсирующей боли. Мысли метались между рабочими задачами и невероятным событием, которое разворачивалось прямо над нашими головами. Как такое возможно? Что это всё значит? Вопросы роились в голове, но ответов не было.

Несмотря на боль и тревогу, я чувствовал странное возбуждение. В воздухе витало ощущение чего-то грандиозного и неизбежного. Казалось, что весь мир замер в ожидании.

«Разумные существа, услышьте: у вас есть один ящик, в который вы можете положить один предмет неограниченное число раз. Предмет, который вы положите, будем называть Оригиналом. Сущность коробки заключается в дублировании любого предмета, попавшего в неё. Однако, попав в коробку, Оригинал существует только час, а Дубликат продолжает своё существование ровно сутки.

Итак, что вы положите в неё: первое – деньги, второе – драгоценные камни, третье – личную вещь, которой осталось существовать менее часа. Выбирайте! У вас одна минута».

В этот момент люди по всему миру задумались, пытаясь осознать смысл послания и выбрать правильный ответ. Одни размышляли о материальной выгоде, другие о сентиментальной ценности вещей, третьи о возможных скрытых ловушках. Время тикало, создавая дополнительное напряжение и подчёркивая важность решения.

«Это и есть загадка, которая решит судьбу нашей планеты? Бред!» – меня пробрал смех. Даже не думая о судьбе человечества, я уже хотел сесть писать отчёт дальше, но голос из динамиков сказал лишь одно слово, и оно пронзило меня до глубины души. Всё внутри сжалось от внезапного осознания, что происходящее не шутка и не безумие, а суровая реальность, от которой не уйти.

Слово повисло в воздухе, словно тяжёлое облако, готовое разразиться громом и молнией. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, а сердце забилось быстрее. В ушах звенело, и я с трудом мог собраться с мыслями.

«Интересно…»

И после этого наступила тишина… Та самая, о которой пишут в древних книгах: вселенская, тяжёлая, как слой пепла над полем после взрыва. Не было ни гула городского ветра, ни щелчков мышек, ни хриплых вдохов, будто сама Земля задержала дыхание.

Я оторвал глаза от экрана. Впервые за день.

Монитор всё ещё светился таблицами, как ни в чём не бывало, но буквы в строчках размывались, будто даже электроника теряла смысл. Сердце билось в горле. Я смотрел на лица коллег: застывшие маски, лишённые цвета, жизни. Кто-то сидел, вцепившись пальцами в стол, кто-то с открытым ртом, словно собирался что-то сказать… и передумал. Или забыл, что хотел. В глазах паника, приправленная немым отчаянием.

За окнами, где ещё час назад солнце цеплялось за остатки неба, теперь висела пустота.

Куб вынес приговор. Но пока он не вступил в силу.

Ничего не происходило. Ни огня с неба, ни землетрясений, ни стирания цивилизации в ноль. Просто… тишина. Молчаливое ожидание. Как будто вся планета поставлена на паузу. И только стрелка часов над кофе-машиной, дерзко и независимо, продолжала своё движение, отсчитывая… что? Последние часы? Дни? Или отложенное «после»?

– А может, это был тест? – прошептал кто-то позади меня. Голос был такой, будто говорил человек, который не верит даже самому себе. – Типа, моральная проверка. Мы выбрали не то? Но, может, нам дадут ещё шанс…

Я обернулся. Не узнал, кто говорил. Все были одинаково бледными.

– Или мы отгадали, – вдруг сказал я сам, не узнавая свой голос, – и это уже последствие.

И тут в офисе, нет, в мире, что-то изменилось.

Едва ощутимое дрожание воздуха. Лёгкая, едва уловимая рябь, как если бы реальность вдруг слегка задрожала, словно киноплёнка на старом проекторе. Стало трудно дышать, не из-за удушья, а из-за чего-то другого, как будто воздух стал… тоньше? Вязче? Словно ты вдыхаешь не кислород, а воспоминание о нём.

Компьютер за моим столом мигнул. Один раз. Второй. Потом погас окончательно. По всему этажу техника будто начинала осознавать свою конечность. Свет ещё держался, но мониторы, планшеты, телефоны, один за другим, начали прощаться.

Но это не просто отключение. На каждом экране, перед тем как он гас, возникала фраза. Жуткая, как исповедь чьего-то кошмара. У каждого разная.

На ноутбуке рядом, что принадлежал Лене из бухгалтерии, промелькнуло: «Ты никогда не узнаешь, кого не успела простить.» И экран потемнел.

У Саши, системного администратора, – «Ты знал. Ты всегда знал, но делал вид, что не замечаешь.»

Я обернулся, у каждого лицо было серее мела. Всё было так точно, так лично… словно не экран, а внутренний голос, который обнажился и выплюнул давно зажатое.

Некоторые коллеги встали, медленно, как сомнамбулы. Другие, напротив, осели в кресла, обхватив голову. Кто-то шептал: «Этого не может быть», а кто-то, наоборот, молчал, как если бы всё давно понял.

У Насти, той, что всегда оставалась допоздна: «Ты не сильная. Ты просто боишься быть слабой рядом с кем-то.» Она встала резко, как будто её ударили, и выбежала в коридор, задевая столы.

У старенького Игоря Петровича, начальника отдела: «Когда она просила остаться, ты включил телевизор громче.» Он закрыл лицо руками. Его плечи ходили ходуном. Никто не решился подойти.

На экране у Лёши, того самого, что всегда всё знал: «Ты придумал себя. Ты не такой.» Он только усмехнулся, но смех получился глухим, надтреснутым. Глаза у него были пустыми.

У стажёра Кирилла: «Ты хочешь, чтобы это всё закончилось. Но не можешь признаться даже себе.» Он медленно опустился на пол. Не плакал, не кричал, а просто сидел, обняв колени.

На телефоне у Юли, которая ни разу не взяла больничный за восемь лет: «Ты не нужна. Ты просто удобна.» Телефон выпал из её рук. Она смотрела на него, будто он только что укусил её.

У Димы, того, кто делал вид, что всё под контролем: «Ты мечтаешь, чтобы кто-то пришёл и сказал тебе, что делать. Потому что сам ты не знаешь.» Он закрыл глаза и опустил голову, будто ждал выстрела.

На мониторе у Оли, той, кто вырастила младших братьев сама и всегда говорила, что у неё «всё нормально»: «Тебя никто никогда не любил. Все просто нуждались в тебе.» Она схватилась за горло, как будто фраза вышла из экрана и начала душить. Потом встала, пошатываясь, и вышла.

На экране у Жени, молчаливого парня из копировального отдела, который почти не говорил, но всегда был рядом, когда нужно: «Если ты исчезнешь завтра, никто даже не спросит, где ты.» Он закрыл ноутбук. Медленно. Словно крышка – это крышка гроба. Потом тихо сказал:

– Ладно. Понял.

У Алины, той, что мечтала стать художницей, но работает в документообороте: «Ты предала себя. И уже не помнишь, ради чего.» Сначала она просто сидела. Потом смахнула со стола стопку бумаг, вскочила и побежала в переговорку. Там её потом нашли, сидящей под столом, с пустым взглядом.

У Сени, весёлого, душевного, который всех вытаскивал на обед: «Твои шутки – это последняя преграда между тобой и пропастью.» Он встал, прошёл к окну. Открыл. Закрыл. Вернулся, сел. Смотрел в одну точку минут десять. Смеяться он больше не пытался.

У Тани, у которой в прошлом году умер ребёнок: «Ты говоришь, что живёшь ради него. Но ты знаешь, что это неправда.» Она не закричала. Не заплакала. Просто положила голову на стол и осталась так сидеть.

У меня: «Ты хочешь, чтобы всё закончилось. Но боишься, что даже тогда ничего не изменится.» Я не сразу понял, что это моё. Пока не почувствовал, как меня трясёт, как воздух вокруг кажется слишком тяжёлым, чтобы дышать. Я просто остался сидеть. И пытался вспомнить, зачем я вообще здесь.

А потом тишина. Не цифровая, не офисная, а человеческая. Густая, вязкая, как тьма в подвале, где ты точно слышал шаги. Каждый остался наедине с Кубом.

И началось. Не крики, не паника, а оседание. Как будто из каждого медленно вытягивали воздух. Волю. Смысл. Люди не падали в обморок, не звали на помощь. Они просто… переставали продолжать.

Те, кто стоял, садились. Кто сидел – сползал на пол. Некоторые ещё смотрели в мониторы, хотя экраны давно потемнели. В глазах не было ни страха, ни осознания. Лишь усталость, вековая, как будто все войны, все поражения, все «не получилось» слились в одно «не хочу».

Куб ничего не делал. Он не сверкал, не угрожал, не издавал ни звука. Он просто был. Как мысль, которую нельзя прогнать. Как ответ, который ты слышишь внутри, и всё равно продолжаешь спрашивать. Как финал, который не заслужил.

В комнате стало холодно. Не физически, а человечески. Как в тех квартирах, где давно никто не живёт, но вещи остались. Запах кофе ещё держался в воздухе. Чашка Насти стояла на краю стола, но она уже не держалась за неё. Руки лежали безвольно, как у куклы, которую бросили. Она не спала. Просто перестала смотреть.

Игорь Петрович всё ещё сидел в кресле, но его глаза смотрели сквозь окна. Туда, где раньше было небо. Там теперь был Куб. Раньше он ругался, контролировал, звонил по сто раз на дню. Теперь он даже не дышал. Медленно, словно из вежливости, тело оседало в кресло, как бумага, уставшая держать текст.

На улице то же самое. Водители отпускали руль и гасили фары. Пешеходы садились на скамейки и больше не вставали. Город замер не как после катастрофы, а как после финального признания.

Не было насилия. Был только невыносимый вес правды, которую каждый прочёл только на своём экране. Фраза и всё. Дальше ничего не требовалось. Ни обсуждать, ни спорить. Просто принять. И опуститься.

Иногда кто-то ещё продолжал двигаться. Пальцы по столу. Взгляд в сторону. Последний вдох. Но их становилось меньше.

Каждая фраза точный разрез по живому. Без крови, но с таким шрамом, который делает невозможным следующий шаг. Не смерть, а прекращение желания жить.

Куб не использовал силу. Он использовал знание. Такое, которое можно вынести только вместе с собой.

Не было сопротивления. Люди не убегали, не боролись, не кричали. Лишь тишина. И тела, в которых иссякла суть.

Это была не война. Это была экспертиза боли. И Куб её прошёл с идеальным результатом.

Оставив только пустые города. Пыль в воздухе. И эхо фраз, от которых лучше бы была бомба.

От автора: Этот рассказ я написал как своё видение инопланетной атаки, где оружием становится не пуля и не бомба, а слово. То, что мы используем каждый день, может обернуться против нас и разрушить изнутри всё, чем мы являемся. Мне было интересно представить момент, когда враг не уничтожает тела, а гасит саму волю жить.

5. Тени за стеклом

ВНИМАНИЕ! Данный рассказ предназначен только для читателей 18+. Данный рассказ является художественным произведением и содержит мрачные и философские образы. Он затрагивает тему страха, одиночества и внутреннего зла. Автор не ставит целью пропаганду жестокости или страха, а исследует психологические границы восприятия и древние детские кошмары.

Моё сообщение людям Земли будет просто и кратко. Без изысков, без прикрас, без дипломатии. Она вам давно ни к чему. Вы утратили любой шанс на искупление. Вам больше не будет предложено прощение, потому что вы не просто оступились. Вы шли по пути разрушения с гордо поднятой головой. Нам надоели ваши гадкие потребности в постоянном подтверждении собственной значимости, любви к себе, к своей внешности, к той оболочке, которую вы полируете, пряча под ней гниение.

Для начала позвольте мне рассказать, кто я такой. И кто мы. Что мы за народ, за племя, за древний сгусток сознаний и форм, сотканный из теней вашего отражения.

С самого зарождения вашего мира, с первых мгновений, когда первобытный человек впервые наклонился к воде и увидел свою искажённую физиономию, мы были рядом. Мы выполняли за вас самую грязную, самую неблагодарную работу. Ту, от которой вы бы отвернулись с отвращением, даже не осознав её существования. Как бы вы ни были противны нам: ваша плоть, ваше чавканье, ваше тщеславие, пот и кровь – мы терпели. Мы стояли на своём посту. Наша задача была потакать вашему эго. Поддерживать его, как кукловод держит за ниточки дрожащую марионетку. Вы смотрелись в зеркала и даже не подозревали, что кто-то смотрит на вас в ответ.

Мы существа из тёмной материи, из неведомой плоти космоса, родившиеся в параллельном измерении. Там, где время течёт по-другому, замирает, извивается в спирали. Там, где пространство не подчиняется привычной логике, а каждое движение оставляет за собой след, как мазок чёрной краски на прозрачном стекле. Там, где свет преломляется в узоры, от которых сходит с ума любой человеческий глаз.

Наши тела – это не то, что вы можете представить. Мы лишь колебания, сгустки отражений, фрагменты образов, собранных за тысячелетия человеческого существования. В каждом из нас отблеск чьей-то улыбки, чей-то крик, слёзы на щеках, отпечаток пальцев на запотевшем зеркале. Мы носим эти отражения, как вы носите свою кожу, не задумываясь, сколько боли и смысла в каждой её клетке.

С самых детских лет вы учили друг друга смотреться в зеркало. Это казалось вам безобидным: проверка причёски, оценка одежды, кривляния, самоанализ, даже любовь. Но вы никогда не спрашивали: что по ту сторону? Вы не задавались вопросом: а что, если за стеклом есть нечто? Кто-то?

Мы с братьями и сёстрами видели многое. Мы видели ужасы. Мы видели страхи, не высказанные никому, тайные желания, извращённые фантазии, исповеди перед отражением, когда больше не с кем было говорить. Мы стояли напротив и терпели. Надевали ваши лица, подражали движениям. Иногда поправляли волосы вместе с вами, иногда имитировали нанесение макияжа. Но часто… слишком часто напротив зеркал происходило нечто жуткое. Вы делали перед нами дикие, отвратительные вещи. Вы причиняли боль себе и другим, вы предавали, вы убивали, вы рвали собственные души в клочья.

И это разрывало нас изнутри. Мы жили с вами бок о бок, незаметно, почти любя вас, несмотря на вашу мерзость. Но чем дальше, тем труднее было любить. С каждым новым преступлением против себя и друг друга мы чувствовали, как умирает нечто древнее, тихое и светлое внутри нас. Мы не знаем, что такое семьи, у нас нет лиц, нет пола, нет детей, жён или мужей, но мы просто есть друг для друга. Мы живём в племени. Мы честны. Мы добры. Мы прощаем.

Наши дома не башни и не хижины. Они бесконечные сплетения зеркальных коридоров, по которым отражения мечутся, как души в забвении. Каждый изгиб – это чья-то история. Каждое пересечение – это узор, вытканный из боли, надежды, отчаяния и любви. Мы питаемся эмоциями, исходящими от ваших отражений. Мы собираем осколки человеческих душ, не украдкой, не насильно, а с осторожностью, с почтением, и храним их в хрустальных сосудах. Это наша пища, наша память, наша священная обязанность.

И вот недавно я увидел Её.

Она стояла по ту сторону, как и все прочие, но не была такой, как они. В её взгляде не было зова тщеславия. Она не искала подтверждения, не искала себя. Будто уже знала, кто она. Она приходила к зеркалу не для того, чтобы удостовериться в своей красоте. Её присутствие каждый раз вызывало рябь в зеркальном пространстве, будто её душа вторгалась в наш мир. Её мысли оставляли отпечатки. Не смазанные, не случайные, а чёткие, тёплые, наполненные знанием.

Её глаза были черны, как беззвёздная ночь. Не пустые, а бесконечные. Я тонул в них, не сопротивляясь. Её губы казались воплощением желания. Не животного, а первородного. И, что пугало больше всего, она смотрела на меня. Не как на отражение. Не как на свою копию. Она смотрела так, будто знала: я есть. Я – не тень. Я – существо. Я – живой.

В её взгляде была целая вселенная. И в той вселенной зеркала не делили, а соединяли. Пространства были едины. Мы не были по разные стороны стекла, мы будто были рядом.

Мне было страшно. Эти чувства… они были недопустимы. Никто из нас никогда не влюблялся. Это не просто табу – это преступление. Это угроза всему, что мы построили, всей нашей гармонии. Законы нашего мира категоричны: никаких эмоциональных связей с людьми. Ни дружбы. Ни любви. Ни даже сочувствия. Но её присутствие стирало границы. Нарушало все правила.

Когда я оставался без работы в периоды затишья, в зеркалах забытых чердаков и подвалов ловил себя на мысли: я её знаю. Её лицо, её жесты, её походка – что-то во всём этом отзывалось в моей древней памяти. Но как бы я ни пытался вспомнить, века и тысячелетия, что мы провели с вами, перемешались в бесформенную массу. Всё забылось. Все лица. Все судьбы.

Я начал следить за ней. Незаметно. Осторожно. С любовью, которую не понимал.

Я видел, как она идёт по улице, как ждёт в очереди в магазине. Видел, как она улыбается случайному прохожему. И всякий раз, взглянув в зеркало, она улыбалась чуть иначе. Улыбка была не для себя. Не для проверки. А для меня. Как тайный сигнал. Как приветствие. Как признание.

В её движениях был ритм. Неосознанный, древний, как танец предков. Я видел в ней отголоски тех хореографий, что исполнялись в зеркальных храмах нашего мира, в незапамятные эпохи, когда люди ещё чувствовали связь с отражением.

Танец был её страстью. Она могла пуститься в пляс от любого шума: от капельки по стеклу, от хлопков ветра, от биения сердца. Это было её бунтом, её мольбой, её молитвой. И у неё не было ни одного зеркала дома. Ни одного. Будто она знала. Будто чувствовала, что я наблюдаю. Что я рядом. Что я за гранью.

Но всё изменилось после одной моей ошибки.

Она выходила из подъезда и говорила с кем-то по телефону. Обычно её голос был бархатным, текучим, обволакивающим, но в тот день он был напряжённым, будто струна, натянутая до предела. Он дрожал. То и дело срывался, будто на другом конце её никто не слушал. Или не хотел слушать. По щекам текли редкие слёзы, не театральные, а неистовые, вымученные. Они не катились, а сползали, оставляя за собой тонкие влажные дорожки на её фарфоровой коже. Будто по глиняной статуэтке кто-то провёл мокрой кистью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.