# Между нами

Стейси Гарсия

В нашем мире люди находят свои родственные души через видения будущего – достаточно одного прикосновения, чтобы увидеть, что вас ждёт вместе. Мои родители нашли свои родственные души ещё подростками, их видения будущего были ясны и красивы. Я всегда думала, что пойму свою судьбу так же легко.

И тогда случилось одно случайное прикосновение – и я увидела настоящее будущее, которое перевернуло всё, что я знала о любви, доверии и судьбе. Теперь мне предстоит решить, куда ведёт сердце: к удобной иллюзии или к тому, кто был рядом всё это время, даже если я не замечала его раньше.

## Глава 1 – «Тени между чашками: город, который знает мои секреты»

Я просыпаюсь до того, как город окончательно встанет: в комнате ещё сумрачный серый, как будто небеса забыли включить свет. Дождь стучит по стеклу не как раздражитель, а как ритм, к которому я непроизвольно подстроилась – тихий метроном, который ведёт меня за собой. Лёгкий шарф, брошенный на спинку кресла, пахнет кофе прошлой смены; в квартире звучит моё дыхание и шорохом – шуршание газетных страниц, которые я оставила на столе.

Кофеварку включаю автоматически, как старого знакомого: один нажатие – и вода идёт по трубкам, пар поднимается, кофейный аромат заполняет кухню, мягко вытесняя утреннюю сырость. Мне нравится этот ритуал: мерить ложки, чувствовать тепло металлического фильтра, видеть, как крепкий цвет стекает в стеклянную колбу. В этот момент всё кажется под контролем. В этих вещах – порядок, расчёт, гарантия: мои кофейни, штат, графики – всё это моё. Это часть меня, которую я знаю до костей.

Но как только кружка оказывается в моих руках, где-то глубже, под ритмом и порядком, щемит пустота. Это не боль, не скорбь – скорее пространство, которое не хочет заполняться. Майкл постоянно говорит о будущем так, будто оно уже куплено и перепаковано: «Я видел нас», «Наш дом будет таким», «Мы будем…». Его слова рассыпаны по дому, как мраморные плитки, и он настаивает, что одна только его уверенность может выстроить мост между нами. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю что-то мягкое. Но когда он говорит о видении, внутри – тишина, холодная и равнодушная, без искры.

Я всегда думала, что наш мир делится на «до» и «после». Не в религиозном смысле, не в трагедийном. Просто… у нас так устроено всё.

До встречи с родственной душой – ты живёшь, как можешь: работаешь, влюбляешься, ошибаешься, надеешься.

После – всё меняется одним касанием. Одной вспышкой. Одним дыханием, которое захватывает тебя, будто в лёгкие вдруг влили новое будущее.

Так говорят.

Так учили.

Так живут мои родители – и они редкое напоминание о том, что эта система действительно работает.

Они прикоснулись друг к другу на студенческой вечеринке. Папа рассказывал, что тогда случайно уронил на маму лимонад. Она протянула руки, чтобы помочь ему подняться – их пальцы соприкоснулись, и обоих накрыло ослепительное, пророческое видение их жизни. Дом. Свадьба. Дети. Улыбки. Папа иногда шутит, что уже тогда увидел, как будет ругаться со мной за то, что я уехала из их дома раньше, чем он был готов отпустить. Мама говорит, что никогда не испугалась этой вспышки – будто сердце знало, что ждёт её именно такая любовь.

Я росла среди этой ясности.

Тепла.

Уверенности, которая будто встроена в стены их дома.

И всё же… мир, где каждый живёт в ожидании касания, оказывается странно пустым для тех, кто ничего не видел.

Когда я впервые коснулась Майкла, ничего не произошло. Ни вспышки, ни картин, ни тех обещанных мгновений будущего. Он утверждает обратное. Уверяет, что видел всё за нас двоих, будто мое молчание – лишь каприз судьбы, а не трещина, которая под моими ребрами не зарастает.

Я долго думала, что со мной что-то не так. Что я сломанная. Неправильная. Неподходящая.

Но потом поняла, что тишина – это тоже ответ.

И моя жизнь «до» продолжается. Тянется. Тянет меня за собой, как этот утренний дождь за стеклом. И всё равно – иногда я думаю, что, возможно, чудо просто ещё не вышло ко мне навстречу.

Мир до – ещё держится.

Но откуда-то издалека, как глухой отклик, уже тянется мир после.

Завтрашние дела кофейни выглядят честнее. Сегодня у нас встреча с поставщиками – обсуждать новый контракт на зерно и пакеты, решать, кто закроет смену в пятницу. Такие вещи не предсказывают судьбы; они разрешают проблемы. Мне приятнее думать о размерах помещения на Вест-лейн, о новом шрифте на меню, о том, как улыбнётся бариста, если я принесу ему горячий шоколад. Это близко. Это реально.

Я собираю сумку: планшет с отчетами, блокнот с пометками, ключи от офиса и ключи от квартиры – маленький ритуал закрытия одной части дня и перехода в другую. Перед выходом задерживаюсь у окна: город тонет в лёгком тумане, неон отражается в мокром асфальте, и кажется, что улицы Сиэтла выдыхают медленно, задумчиво. Машины бегут, люди поджаты к себе зонтами – и в этом движении есть какое-то спокойное единство, которого мне не хватает внутри.

Я надеваю пальто, причесываю волосы, которые с утра выглядят как будто позолотились – светло-каштановые пряди играют бликами. В зеркале вижу не только лицо, но и ту привычную решимость: короткая, ровная чёлка, глаза – голубые, спокойные, и под ними – лёгкая усталость. Закрываю дверь, слышу щелчок замка – звук, который всегда немного утешает. Машина Майкла уже под подъездом; он машет мне рукой. Его улыбка ровная, уверенная. Я улыбаюсь в ответ, но улыбка – это вещь, которую я сегодня выдала по расписанию.

По дороге он говорит о пустяках: предстоящая вечеринка, новый ресторан в центре, политические споры, которые его раздражают. Я слушаю, отвечаю фразами, которыми уже давно снабдила себя – «конечно», «подумай», «да, интересно».

Я не понимаю его. Или не хочу понимать себя. Мой кофе остыл за время пути, и я чувствую, что этот вечер – обычный как поход в бар, но уже в голове начинает робко мерцать мысль, что обычное вдруг может оказаться началом чего-то другого. Я глотаю последний холодный глоток, собираю в себе тёплую маску вежливости и выхожу в дождь – в шум, в свет.

***

Я вошла в кофейню, и запах свежемолотого кофе мгновенно успокоил меня. Томас, мой менеджер, стоял у прилавка, листая бумаги.

– Айслин, у нас задержка с поставкой зерна из Колумбии, – сказал он с лёгкой тревогой в голосе.

– Опять? – я усмехнулась, привычно беря блокнот. – Проверь у Пакера в логистике. Пусть за сегодня найдут альтернативу. Мы не можем ждать. Клиенты не будут терпеливыми.

– Он говорит, что грузовик сломался, – Томас пожал плечами.

– Точно. Тогда ставим план Б. Скажи ему, чтобы связался с другими поставщиками. Репутация важнее, чем привычка ждать.

Я прошла между столиками, проверяя полки с сиропами, мельком глянув на заметки о заказах. Каждый шаг, каждый жест здесь – мой ритуал контроля. И в такие моменты я чувствую себя уверенной, словно мир подчиняется логике: кофе, числа, графики, довольные лица клиентов.

Но стоит мне задержаться у окна и посмотреть на дождливые улицы Сиэтла – как привычная уверенность начинает трещать. Мысли о Майкле, его настойчивости и словах «Мы видели наше видение», возвращаются, тяжелые и непреложные. Я молчу, потому что правда внутри меня тяжелее, чем любой мокрый камень, что когда-либо лежал на сердце.

Я молчу. Тяжесть правды давит на грудь, будто мокрый камень. Моя уверенность здесь – временная иллюзия, пока его слова тихо не напоминают о пустоте внутри.

– Айслин, всё проверила с поставкой? – Томас снова вернул меня к реальности.

– Да, всё под контролем. Но держи связь с логистикой. Я не хочу сюрпризов, – отвечаю я и стараюсь сосредоточиться на цифрах, на кофе, на мелочах, которые мне подчиняются.

И всё же, глядя на дождь за стеклом, я понимаю, что мой внутренний мир делится на «до» и «после». До встречи с родственной душой – обычная жизнь, привычная и безопасная. После… я пока не знаю, что будет.

И вот тогда мысли сами собой уходят к дому родителей. Папа управляет крупным холдингом, каждое его решение – часть большой системы. Мама – душа семьи, их любовь с отцом всегда казалась мне вечной и непоколебимой. Кайл, мой старший брат, уверенный, всегда рядом, когда нужно. И я? Я стою здесь, среди своих кофеен, своей квартиры, своих дел. Всё идеально… и всё же пусто.

Мир делится на «до» и «после». До встречи с родственной душой – привычная, безопасная жизнь, где есть семья, работа, уют и порядок. После… я пока не знаю, что будет. И это ощущение пустоты, как тихий дождь за стеклом, не отпускает, проникая в каждый уголок моего сознания.

Я снова повернулась к стойке, глядя на клиентов, их улыбки, лёгкую суету. И всё, что я чувствовала, – это желание удержаться за хоть что-то реальное, за то, что под моим контролем, потому что в сердце пустота, о которой нельзя говорить.

***

Я шла между столиками, проверяя чистоту и порядок. Каждый уголок кофейни должен был быть идеальным – от полок с зерном до подсвечников на столах.

– Томас, – позвала я, заметив, что на складе не уложены новые поставки. – Эти коробки надо разместить по сортам и датам. Никаких «потом». Клиенты и бариста должны видеть только то, что готово к использованию.

– Да, Айслин, я уже. – Томас кивнул.

Я подошла к бариста, которая нервно пыталась справиться с большим заказом.

– Лана, смотри на подачу: латте с рисунком аккуратно, без пятен на краях. Мы не просто продаём кофе, мы создаём впечатление. Ты понимаешь?

– Да, Айслин, поняла. – Лана выдохнула, а я похвалила её лёгким кивком.

В этот момент к офису подошёл поставщик, опоздавший на встречу. Он явно ожидал лёгкого согласия на перенос, но я подняла бровь.

– Джейсон, нам нельзя ждать. Клиенты – это наше всё. Найди способ доставить сегодня. И никакой отсрочки, понимаешь?

Он кивнул, слегка удивлённый моей настойчивостью, и убежал звонить водителю.

Я прошла к окну, разглядывая улицу и серые капли дождя, а мысли всё равно возвращались к Майклу. Его уверенность в их «видении» звенела пустотой в моей груди. Я не могла сказать ему правду. Я молчала, потому что была уверена в себе здесь, в своих кофейнях, среди поставок, заказов и бариста, а вот там, в его мире, моё место было неясным.

– Айслин, – Томас заговорил снова, – все сотрудники ждут твоей инструкции по новой акции.

Я улыбнулась, чуть напряжённо, но уверенно.

– Давай так: пробуем с этим новым сиропом. И не просто продаём – создаём атмосферу. Каждый посетитель должен почувствовать, что ему приготовили что-то особенное.

В такие моменты я чувствую себя живой. Я главный здесь. Мир подчиняется моим решениям. И даже если где-то в сердце пустота, здесь она не властна надо мной.

***

Вечер близился к концу, хотя день ещё держался за меня в сумеречных серых оттенках Сиэтла. Улицы мокрые от дождя, отражая неоновые вывески и фары машин, а в воздухе витала привычная суета города. Я заканчивала обход кофейни, проверяя, что все полки на месте, и вдруг почувствовала лёгкое беспокойство, будто сама улица шептала, что сегодня что-то изменится.

Каждый шаг отдавался в груди, и в голове мелькали мысли о том, как странно всё сложилось: работа под контролем, семья рядом, но пустота от Майкла всё ещё оставалась. Сердце подсказывало, что вечер не будет обычным.

Я только что проверила последние поставки, расставила коробки на складе и собралась идти к бариста, когда телефон в офисе завибрировал. Экран показал имя Майкл.

– Привет, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ровно.

– Айслин, – его голос был лёгким, почти игривым, как будто он уже жил в нашем совместном будущем, – наши друзья собираются сегодня вечером в баре. Ты идёшь?

Я почувствовала, как сердце неохотно дёрнулось, и на мгновение я хотела отказаться. Но вместо этого улыбнулась голосом, чуть слышимой, не отражая настоящего чувства.

– Да, Майкл, я буду. – Слова вылетели легко, но внутри меня что-то ёкнуло.

Он засмеялся, лёгко и уверенно, не подозревая, что я храню тайну – я не видела никакого видения, никакой картины их будущего. Пустота внутри меня была слишком тяжелой, чтобы делиться ею с ним.

– Отлично! – продолжил он. – Заеду через двадцать минут. Это будет весело.

Я кивнула сама себе, хотя он этого не видел, и положила трубку. Дрожь тревоги пробежала по спине, но я собралась. Внутри была пустота, но снаружи я всё так же уверена – я контролирую каждую деталь своей кофейни, каждый заказ, каждый взгляд сотрудников.

Я посмотрела на своих бариста, на Томаса, на идеально расставленные коробки и полки, и мысленно напомнила себе: «Здесь я сильная. Здесь всё под моим контролем».

И всё же дрожь не отпускала. Слова «бар» и «друзья» застряло в груди как лёгкая, но настойчивая тревога. Что-то подсказывало мне, что этот вечер не будет таким обычным, как все остальные.

***

Я села в машину Майкла, пристегнув ремень, и на мгновение вдохнула запах его духов, смешанный с сыростью дождливого вечера. Дорога перед нами блестела под светом фонарей, отражая каждый фонарь и прохожего как неровное зеркало.

– Сегодня неплохой день для встречи с друзьями, – начал он, словно заполняя тишину, – я только что закончил встречу по новому проекту, представляешь, сколько бумаг… и потом футбол, матч сегодня просто огонь!

Я кивала, улыбалась, смеялась там, где нужно, и ловила себя на том, что мысли ускользают куда-то внутрь, туда, где пустота от Майкла давит сильнее, чем его слова. Я пыталась сконцентрироваться на дороге и на свете фонарей, но в голове продолжала крутиться одна мысль: «Что-то в этом вечере будет не так».

И вдруг он небрежно бросил:

– А, кстати, будет Зейн. Мой старый друг. Представляешь, он вообще не верит в родственные души!

Я сдержала вздох. Имя ударило сильнее, чем следовало. Не любопытство, а странное, непостижимое предчувствие пронзило грудь. Зейн. Имя застряло в ребрах, словно невидимая заноза, и в голове вспыхнуло чувство, которого я ещё не понимала.

Я посмотрела на Майкла, его улыбающееся лицо, и сделала вид, что ничего не заметила. Никаких эмоций, только лёгкое поддакивание:

– Ах да? Ну, будет интересно.

Внутри же что-то шевельнулось и застучало странным ритмом, который нельзя было игнорировать. Я не знала, кто этот Зейн, не знала, что он сделает с моим вечером… и с тем, что я ещё не готова признать самой себе.

– Ты выглядишь уставшим. – кивнула я, стараясь поддерживать лёгкий тон.

– Эх, да, но зато после можно расслабиться. Ты как провела день? Всё с кофе успела?

– Да, всё под контролем, – ответила я, следя за каплями дождя на стекле. – Лана хорошо справилась с заказами, поставки проверила, Томас немного нервничал, но это ничего.

– Ну, главное, что ты не сгорела на работе, – усмехнулся он, глядя на меня через зеркало. – Иногда мне кажется, твоя кофейня – это как маленькая империя.

Я улыбнулась только губами, чувствуя, как привычная уверенность слегка трясётся внутри. – Империя, да… но она подчиняется мне. И это приятно.

***

Я задержалась на пороге дольше, чем нужно – будто сама дверь пыталась удержать меня в привычном мире света и порядка. Снаружи дождь ещё шёл, а внутри бар открывал свои тёплые объятия: неоновые вывески угадывали силуэты, музыка мягко толкала сердце в такт, а воздух пах буквально всем – паром разогретого пива, цитрусом коктейлей, чем-то сладким и табачным, смешавшимся с сырым духом города.

Майкл уже растворился в своей компании: жесты, смех, быстрые шутки – он всегда умел занимать пространство, как будто оно по праву его. Я шла за ним и чувствовала, как внимание стекает с меня, оставляя кожу тоньше обычного. Люди вокруг казались идеально расставленными фигурами на шахматной доске: кто-то смеётся громко, кто-то молчит в углу, кто-то говорит так, будто репетирует важные слова. Бар был сценой, где каждый устроил свою пьесу – и сегодня чей-то спектакль должен был столкнуться с моим.

Я оглядывалась: знакомые лица – друзья Майкла, несколько новых, которых я ещё не запомнила, бармен с татуировкой на плече, которая выглядела как карта, и столики, заставленные бокалами. Свет падал пятнами, отбрасывал тени, и в этих тенях всё выглядело одновременно и ближе, и отдалённее, чем в дневном свете.

Я пыталась поймать ритм: улыбка на входе, приветственный кивок, лёгкое касание руки у прохода – всё то, что делают люди, чтобы сказать «я с тобой», не произнося ни слова. Но внутри меня было другое: попытка удержать тот холод, который живёт в груди, когда Майкл повторяет о видении. Я разговаривала, отвечала, смеялась, и каждое моё движение было отточено привычкой – привычкой держать лицо, когда внутри буря.

И в то же мгновение, когда музыка захлёстывала очередной припев, я заметила его. Только на секунду: тёмная фигура у окна, профиль, который вырезался на фоне неона. Это был Зейн – не имя, а ощущение: отстранённый, как камень, сложенный в другую постройку. Он сидел немного в стороне, не бросался в шумную толпу, но как будто слушал её насквозь. Взгляд его был направлен не на людей вокруг, а внутрь чего-то невидимого, словно он читал чужие мысли, как открытую страницу.

Мне показалось, что от этой фигуры отходит другой свет – не тот, что из ламп, а другой, тихий и настойчивый. Я не успела понять, почему кровь вдруг застывает на долю секунды, потому что в тот же миг кто-то толкнул стол, и стакан, стоявший на краю, накренился. Шум разбегающегося стекла – и мир, который я знала, как будто треснул вдоль тонкой линии.

Но это уже другая сцена. Сейчас я только стою среди громких голосов и неоновой дымки, и знаю, что что-то важное началось: бар пах будущим – но вопрос, чье это будет будущее, остается висеть в воздухе, сладким и тревожным, как первый глоток слишком крепкого вина.

## Глава 2 – «Барный свет и удар судьбы»

Вход в бар огрызается неоном и запахом влажного асфальта. Свет рассыпается на мокрой брусчатке и прыгает по стеклу, музыка бьёт по ушам волнами – не громко, но достаточно, чтобы заглушить каждую мысль, если только ты не держишь её намеренно. Друзья Майкла уже стоят у стойки, их смех как вибрация проходит через всё тело, заполняя пространство вокруг меня чужой уверенностью.

Я шагаю за ним и сразу чувствую этот тяжёлый эффект сцены: я – декорация, он – действие. Майкл растворяется в компании – жесты, быстрые шутки, лёгкое подмигивание кому-то в углу. Мне остаётся только улыбаться в нужные моменты, вставлять короткие реплики, которые давно выучила: «Да, точно», «Вот это да», «Ну и как?». Слова выходят из меня будто по расписанию, гладко и немного натянуто, как улыбка на открытке.

Где-то под улыбкой таится мысль, которая упирается в горло: я здесь, но словно прозрачная. Они все смеются, а я… я просто наблюдаю. Как будто мой мир замер, а этот – идёт без меня. Я вижу их со стороны, будто читаю чей-то диалог в телефоне: плотное, тёплое, включающее. Моё чувство принадлежности – отдалённое эхо.

Я вслушиваюсь в собственное дыхание: оно плотнее, чем обычно, будто я держу внутри воздух, который боюсь выпустить. Сердце бьётся не в такт музыке, а как будто пытается найти дорогу обратно к дому, к тому месту, где всё было понятно и просто. В таких мгновениях мне кажется, что естественность – это навык, которым я когда-то утрачивала, а сейчас пытаюсь вспомнить.

Кто-то заводит разговор о недавней поездке, кто-то кричит комплимент в сторону бармена – и я машинально смеюсь в нужном месте. Но голос мой звучит чуждо, как запись: интонация есть, а ритм чужой. Внутри – пустота, холодная и ровная; снаружи – улыбка и галантность, укрывающие трещину. Я стараюсь не смотреть слишком долго на Майкла: его уверенность в себе, его лёгкая убеждённость, что всё уже распланировано и предсказуемо. Это убеждённость, которая словно подталкивает меня принять то, чего я не чувствую.

Я делаю следующий шаг в разговоре, вставляю фразу, которую выучила заранее, и слышу, как она выходит из меня чужим звуком. Это маленькая трагедия – не громкая, не драматичная, скорее тихая и изматывающая: я умею управлять миром вокруг чашек и эспрессо-паров, но здесь, в этой комнате, я – как тонкое стекло, через которое всё видно, но через которое не войдёшь.

Я скользила взглядом по компании, как по страницам знакомой книги – только тут каждая страница была исписана чужими шутками и ссылками на общие истории, которых у меня не было.

Маркус рассмеялся громко, хлопнув Майкла по плечу; Сэм рассказывал свою старую историю про то, как они провалили ночную смену в колледже; Элли подтрунивала кого-то за неудачное фото в инстаграме. Их жесты – ложки, которыми они мешают свой уютный суп воспоминаний, – были так естественны, что я ощущала себя лишней при этом столе.

– Помнишь, как в том году мы… – начал Маркус, и зал снова наполнился общим смехом.

– Ох, да, это был позор, – подхватила Элли с таким видом, будто это было лучшее, что с ними случилось.

Я улыбнулась автоматически; улыбка выдавала нужную эмоцию, но внутри была пустота, которую ничто не могло заполнить. Я слушала их, словно транслировала чужую волну: звучание понятное, но не своё.

– Айс, ты совсем отвлечённая сегодня, – заметил Майкл, опустив к моему уху голос мягкий и почти игривый. – Ты как будто в другом мире.

– Да просто день был длинный, – сказала я, поднимая бокал, чтобы сделать вид, что все в порядке. – Много работы.

– Правильно, – сказал Сэм. – А ещё сегодня будет интересно. Зейн, говорят, ты полный скептик по части родственных душ. Представляете?

Все повернулись к Майклу. Он усмехнулся, гордо, как тот, кто держит правду в кармане. Его уверенность в «видении» у него в голосе – тёплая, как привычный плед. Мне захотелось сказать что-то маленькое и точное, разрядить напряжение собственной пустоты, но язык будто прилип к небу рта.

– Ну да, – произнёс он легко, – я видел нас тогда. Всё было ясно, как на ладони. Дом, дети, летние утра… Ты помнишь.

– Я помню, – вставил кто-то с уверенной ноткой, – он рассказывал. Было мило.

– Милее всего, – подхватила Элли, – когда кто-то получает такие видения и не мёрзнет от страха, а просто идёт дальше.

И тогда это снова: смех, шутка, общий взгляд – и меня как будто не пригласили в эту картину. Я понимала всю социальную динамику: они делят историю, и она становится их собственностью. Моя же молчаливая правда – будто чёткая трещина – лежала под моей грудью, тяжёлая и холодная.

Внутри меня развернулась беседа, которую я не могла произнести вслух: Почему я ничего не видела? Почему именно у него – вот эти все картинки и убеждённость – а я стою тут и чувствую тишину? Это была не пустота в бытовом смысле, не скука. Это был провал, тишина, которая звучала громче любой музыки в баре.

– Айс? – Майкл тронул мою руку. Голос его был мягким, почти обескураживающим в своей уверенности. – Ты правда не хочешь рассказать, как это было у тебя?

Я улыбнулась в ответ и ответила тем, что, по моему мнению, должно было звучать правдиво:

– Я… я не помню ярких образов. Но это не значит, что ничего не было. Может, я просто чувствовала по-другому.

Они приняли это как объяснение. Маркус пожал плечами и переключился на другую тему, Сэм налил ещё по кругу. Все вновь погрузились в привычный ритм, а я осталась с этим невысказанным грузом. Внутренний конфликт только усиливался: с одной стороны – работа и дом, с другой – ощущение, что меня держат в запасе, как книгу на полке, которую читают лишь глазами. Я пыталась убедить себя, что молчание – это защитный ход, что не каждая вещь должна быть озвучена, но в груди шевелилось беспокойство, которое едва не превратилось в паник-рывок: «Если это правда, почему меня в том видении не было?»

Я смотрела на Майкла и видела, как расслаблено он держит свою уверенность, как она сидит в нём крепче, чем в любом доме. И в этом – острый, холодный укол: наша общая история для него уже натянута и распланирована, а для меня она выглядит незавершённой, как черновик, который никто не собирается перечитывать.

Разговор вокруг продолжался, но каждый его звук теперь был фильтром через мою тревогу. Я знала, что не могу сказать правду. Знала, что молчание – тоже действие. И в этот момент чуждость, как тонкая корка льда, надломилась в моём сознании и стала задавать вопрос: а если мир, который обещали, вообще не мой?

Стол дернулся неожиданно – кто-то локтем зацепил ребро, и я услышала тот ясный, низкий звон, который всегда предвещает мелкую катастрофу: стакан покатился по краю, скользнул, задел подставку, и мир вокруг как будто на секунду потерял прежние масштабы. Музыка продолжала играть, голоса не умолкали, но звук падающего стекла пробил их, как холодный ключ в замке.

– Ой! – кто-то выкрикнул, и смех, тянущийся по столу, тут же превратился в поток извинений и нервного кудахтанья.

– Всё в порядке, – пробормотал Маркус, хватаясь за стакан, который уже замедлил бег.

Я не думала – рука среагировала сама, как рефлекс. И в ту же самую секунду другая рука тоже потянулась к стеклу; пальцы – его и мои – стремились к одной и той же точке, как два магнита, которые долго стояли в стороне друг от друга и наконец нашли общий полюс.

Я увидела его руку не сразу. Сначала – движение, потом край рубашки, затем тень, и только потом – кожа. Пальцы Зейна были длинные, немного холодные на вид, с тонким шрамом у основания одного ногтя, как будто жизнь оставила на них отметину и не спрашивала разрешения. Его ладонь пришла снизу, моя сверху; мы тянулись, и воздух между кончиками наших пальцев стал плотнее, как будто его можно было разрезать ножом.

Время растянулось. Музыка смазалась в фон, смех стал далёким эхом. Я почувствовала, как в ушах зазвенело – не от падающего стекла, а от собственного ускоренного сердца. Кусочек льда пробежал по позвоночнику и остановился у основания шеи. Это была не тревога – это было что-то старое и знакомое, словно ключ к запертому ящику в памяти, который я никогда не открывала.

– Аккуратно, аккуратно, – услышала я чей-то голос сбоку, и в мир вернулась хрупкая динамика: стакан застывал на месте, чьи-то пальцы уже касались его до нас, кто-то сгребал салфетки. Люди разговаривали, кто-то шутили, но между мной и ним всё ещё висело нечто тонкое и почти невидимое – напряжённый купол ожидания.

Мы не отдернули руки. Может, потому что сначала никто не понял; может, потому что та часть меня, что привыкала держать всё под контролем, хотела знать, что произойдёт, если допустить малейшее нарушение. Я чувствовала его взгляд, но он не смотрел прямо на меня – скорее на точку, где могли встретиться наши пальцы, как будто сам считал, что это место обладает значением.

Его прикосновение обещало что-то простое и опасное одновременно: тепло чужой кожи, знакомство с незнакомцем и – без лишних слов – приглашение войти в пространство, которое до этого всегда было закрыто. Я знала, что любое касание может изменить многое, и в тот момент мне казалось, что даже мелкий дрожащий контакт способен сдвинуть мир с привычной оси.

Стакан замер. Пальцы соприкоснулись. И весь бар, весь шум, вся жизнь вокруг перестали иметь значение на долю секунды, в которой мир принял форму вопроса – и ждал ответа.

***

Пальцы соприкоснулись – и мир выдохнул. Время перестало течь, как будто кто-то повернул кран, и всё, что было вокруг, сгустилось в одной точке: звук музыки ушёл в даль, неон расплылся в акварель, голоса превратились в однотонный гул. Я помню только тепло его кожи под моим, и вдруг – свет.

Он не был внешним светом: он жил внутри меня и в нём одновременно, как будто кто-то внезапно включил лампу в комнате, которую я никогда не замечала. В голове взорвались кадры – не абстракция, а сцены, в которых я узнаю себя до костей. Не чьё-то представление о нас, а моя жизнь, разложенная в линиях и цветах.

Мы стоим в квартире с большими окнами, через которые льётся серое сиэтлское утро, но в доме тепло: чашки на столе, на полке – растрёпанные книги, где-то звучит тихая пластинка. Он готовит кофе, наливает не в спешке, а так, будто каждое движение – часть разговора. Его рука в моей – привычно, уверенно, и я чувствую, как его пальцы сплетаются с моими точно так же, как шнуры на нашей кофеварке – незаметно, но намеренно.

Я вижу нас под дождём: мы шмыгаем вниз по узкой улице, зонты сложены, руки между нами – натянутая нить, которая не даёт пройти мимо. Мы смеёмся, потому что промокли, и это смех, от которого в груди распахивается окно.

Мы ссоримся – не из злобы, а потому что живём, и в ссорах потом – примирение, когда слова становятся мягче, когда одна фраза гасит обиду.

Вижу подарки, которые друг другу не покупаем по случаю, а по прихоти.

Вижу обычные вечера: телевизор, который мы выключаем на полпути, чтобы не пересмотреть фильм, пока готовится ужин.

Там есть и большие вещи: поездки, которых мы будто ждали всю жизнь; ночи, когда лежим под чужим небом и считаем созвездия; гости, которые приходят и остаются дольше, чем собирались; лица родителей за общим столом, знакомые и новые – их смех, их мягкие замечания, те маленькие ритуалы, которые делают дом домашним.

Боль тоже присутствует: моменты, когда я держу его за руку в больничном коридоре или когда мы теряем что-то важное. Но за каждой тенью тянется рука, которая берёт мою – и это не уменьшает горе, а делает его переносимым.

Я ощущаю одновременно странное тепло и электричество, как если бы под кожей загорелась и искра, и печь. Сердце прыгает, горло сжимается, и в этом сжатии – удивительная ясность: это моё будущее. Не чужое видение, не чужая фантазия, а картина, которая принадлежит мне и к которой я отношусь как к единственному возможному ответу на вопрос «куда идти дальше».

И в этой вспышке он – не просто фигура. Он – тот, к кому я тянусь, тот, кому я принадлежу, как будто какая-то давняя деталь, потерянная в сложной машине, вдруг оказалась на своём месте. Это ощущение принадлежности не похоже на ярлык или на приказ судьбы: оно мягкое и не требует объяснений. Но оно переворачивает всё, что я думала о себе до этого момента.

***

Пальцы ещё тёплые от его кожи, а я будто упала в колодец – сердце сжалось, потом рвануло в самое дно, где воздух тонкий и острый. Вокруг снова вернулся звук бара, но он не проникал внутрь; он стучал по стенкам клетки, которую мне только что кто-то закрыл на ключ. Дыхание стало коротким, каждый вдох приходился слишком резко, как будто я пыталась втянуть в лёгкие не воздух, а смысл того, что случилось.

Это… это невозможно. Но я видела всё. Моё будущее – не картинка на чужом экране, не чья-то красивая легенда, а мои – с запахами, шорохами, повседневностью, с легкими ударами, которые делает человек, когда ставит чашку на стол. Моё сердце, моя жизнь, она там, с ним. С ним – рядом, держится за мои пальцы так, будто не умеет иначе.

Я не сразу поняла, где кончается видение и начинается реальность. Остатки света ещё плясали перед глазами, как после яркого солнца. Я видела кухонную раковину и смешанное нами тесто, слышала его смех в прихожей и мой собственный возглас раздражения во время ссоры – и одновременно сидела на пластиковом табурете в баре, между пустыми салфетками и разлетевшимся льдом.

Чувства – как будто их несколько: страх, который шипит в висках; трепет, тёплый и липкий, как пар от кофе на ладонях; неверие, которое кричит, что я ошибаюсь; и примитивная, голая радость, которая врывается без спроса и путает все счёты. Они наслаиваются друг на друга, и я не понимаю, кому отдавать приоритет.

– Всё в порядке? – чей-то голос рядом; Майкл, наверное, тянет меня за локоть, но звук его слов доходит до меня через вату. Я слышу его, и одновременно не слышу. Я хочу ответить, удостовериться сама перед собой, но язык будто не слушается. Мои пальцы всё ещё помнят тепло чужой руки и будто сопротивляются отводу.

Я пытаюсь вспомнить, как дышать ровно. Сжимая стакан, я чувствую в ладони лёгкую дрожь. Вкус в рту – металлический, как предвестник перемен. Я не хочу, чтобы кто-то увидел это: не хочу, чтобы они подумали, будто я театр, будто мои колебания – спектакль. Но как объяснить себе самой то, что объяснить нельзя? Как сказать: «Только что я прожила кусочек своей жизни, и в нём – он»?

Лучше – молчать. Молчание – простой доспех, которым я оборачиваю себя. Оно закрывает глаза другим и даёт время душе попытаться сложить разбросанные куски. Я вижу, как Зейн отступил на шаг, будто испугавшись не только меня, но и того, что произошло между нами. В его взгляде – столько же шока, сколько и в моём: глаза расширены, как окна, и в них горит вопрос, ответа на который он сам, кажется, не знает.

Я ощущаю, как мир переворачивается: не в глобальном смысле, а внутренне, по шву, по тому тонкому месту, где хранится вера в чинность жизни. Всё, что было привычно – завтрашние планы, устоявшиеся роли, уверенность Майкла – вдруг стало зыбким. И рядом – образ руки, которая тихо обнимает мою повседневность, делая её чужой и в то же время найденной.

Страх и трепет сидят рядом в моей груди, как два соседних человека, которые никак не договорятся. Я не знаю, куда наступить дальше. И в этой неопределённости, которая растекается и холодит, есть странное чувство – будто мир только что открыл новую дверь, и за ней либо дом, либо бездна.

Зейн отпустил мои пальцы первым, как будто именно в этот момент решил, что прикосновение было лишним. Я почувствовала, как тепло исчезает – оставив после себя только глухую пустоту, где ещё минуту назад горела вспышка света. Его глаза встретились с моими – они были широкими, как если бы в них кто-то внезапно включил лампу, и в этом свете я прочла и удивление, и испуг, и что-то, похожее на вину.

Он выглядел так, будто только что увидел собственную тень и не ожидал, что она может быть живее него. Взгляд его скользил по мне быстро, как по карте, которую он пытался понять за шаг. Я пыталась поймать в этом взгляде объяснение— хоть одну линию, которая объясняла бы, почему он уходит. Но вместо слов в его губах застыло тихое извинение:

– Прости… – сказал он, так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать.

Этот «прости» не был обращён ко мне в обычном смысле. Это было скорее извинение перед самим собой—за то, что он почувствовал, за то, что внутри него вспыхнуло нечто, чего он не готов вынести. Он отпустил руку и отдёрнул её, словно контакт обжёг. Его пальцы дрожали немного. Я видела, как в его горле боролось слово, которое не появилось.

Я хотела сказать ему что-то – чтобы взять его за руку снова, спросить, что именно он увидел, держится ли это за меня так же, как я держусь за него в голове. Но голос не пришёл. Вместо этого в груди развернулась пустота и холод, и я почувствовала, как всё вокруг постепенно возвращается в движение: кто-то смеётся, кто-то поднимает стакан, бармен меняет бит на пластинке. Шум восстанавливал свою власть над пространством, и в этом звуке мои слова тонут.

Он повернулся, быстро и решительно, как человек, который не хочет слушать собственных сомнений. Его шаги эхом отразились от стола. Я наблюдала, как он проходит мимо, его силуэт едва выделялся в сумраке, и на мгновение мне казалось, что он держит плечом напряжение какого-то большого груза. Затем он растворился в толпе у выхода – и с ним ушла та часть реальности, которую я только что увидела.

Я стояла, ощущая пустоту, и вдруг всё вокруг показалось странно нелепым: салфетки, смешные истории, неловкие шутки друзей. Они продолжали говорить, не замечая, что у меня внутри случилось землетрясение. Майкл хлопнул меня по плечу и спросил, всё ли в порядке; я улыбнулась, и улыбка была тоньше прежней, как если бы кто-то аккуратно срезал слой с поверхности. Мне казалось, что если я сейчас издам звук, то он будет слишком громким и разобьёт ту тонкую нитку, что ещё держала меня на месте.

Я следила за дверью, которой он вышел, пока не почувствовала, что нужно сесть. Мир вокруг вновь стал плотным и шумным, но для меня он уже разделился на «до» и «после». Его шаги уходили где-то далеко, а в моей голове всё ещё крутились те кадры – наша квартира, руки, которые держат друг друга в темноте. И я знала, что он ушёл не просто прочь из бара: он ушёл из общей картинки, которую мы вдруг оба увидели – и теперь кто-то из нас должен будет собрать её заново.

Бар вокруг продолжал жить своей жизнью: смех, разговоры, звон бокалов, музыка, бьющая по ушам. Всё это казалось отдалённым, как будто происходило где-то за стеклом. Я стояла, замерев, с рукой, ещё ощущавшей тепло его прикосновения.

Сердце стучало так, что казалось, оно собирается выскочить из груди. Дрожь пробегала по всему телу, словно электрический ток, оставляя после себя странное ощущение пустоты и одновременного возбуждения. Я слышала всё вокруг, но каждое слово, каждый смех растворялся в тишине внутри меня.

«Кто он? Что это было? Почему именно сейчас?» – мысли крутились, будто не желая подчиняться логике.

«Почему моё сердце вдруг знает то, чего я ещё не понимаю?»

Я пыталась сосредоточиться на музыке, на огнях, на людях, но взгляд снова и снова возвращался к нему. Зейн уходил. Его силуэт постепенно растворялся в сумерках бара, а в моём сознании осталась только одна мысль: его имя. Оно не выходило из головы, повторялось тихим эхо, и с каждым ударом сердца становилось громче.

Я стояла одна, среди смеха и разговоров, и ощущение нового мира – мира, который появился в одно мгновение – прочно въелось в мою грудь. Всё было иначе, всё было живым, и я понимала, что этот вечер изменил что-то навсегда.

Мир вокруг продолжал двигаться, но внутри меня застыло мгновение, когда я впервые увидела будущее – и оно принадлежало нам.

## Глава 3 – «Пустота в ладони»

Я сидела за столом, и мир вокруг казался будто за аквариумным стеклом: музыка, смех, звон бокалов – всё это двигалось и мерцало, но не касалось меня. Голоса друзей Майкла шли то рядом, то далеко, как если бы их произнесло радио в другой комнате. Я пыталась ловить нити разговора, но слова скользили по мне, не цепляясь.

– Айслин, ты что-то задумалась? – Майкл наклонился ко мне, на лице мягкая улыбка, в голосе привычная забота. Он был такой по умолчанию: уверенный, лёгкий, как будто держит мир в ладони. Его рука задела мою внизу стола, лёгкое прикосновение, которое раньше согревало. Сейчас оно проходило мимо, как тёплый ветер, который не согревает.

– Нет, всё хорошо, – ответила я, и улыбка вышла ровная, как по рецепту. Слова звучали, но внутри они были пусты, и мне даже стало страшно от этой пустоты: будто я согласилась быть актрисой в чужой пьесе, где мой текст выверен заранее.

Маркус пересказал что-то про их давнюю историю, смех поднялся, Элли подколола Сэма за нелепое селфи, и вокруг снова разгорелась привычная буря общих воспоминаний. Я кивала, вставляла реплики в нужных местах, даже засмеялась там, где было положено, – моё тело делало всё, что от него требовали. Но в груди была другая мелодия, низкая, тянущаяся, как звук далёкого поезда: кадры, которые ещё мерцали в голове, тёплая ладонь, чьи-то пальцы рядом с моими, и ощущение, что ничего больше не будет как прежде.

– Ты в порядке? – Майкл уже более серьёзно, чуть хмурится, и я вижу, как он пытается понять, но не слишком настойчиво – он верит в то «видение», и для него всё логично. Его уверенность – это рамка, в которую он пытается поместить и меня. Мне хотелось сказать «я видела», вырвать слово, чтобы оно высветило всё, но горло будто сжало невидимое кольцо. Сказать было опасно. Признание могло разрушить то, что он так бережно выстроил.

Я искала опору в мелочах: теплый край бокала, узор на столе, трещину в лацкане его пиджака, – всё, чтобы не провалиться в ту пропасть, где ещё жили кадры будущего. Сердце стучало редко и громко, и я понимала, как другие видят только внешность – спокойную, уверенную – но не содержимое. Они не прочтут эту пустоту даже если захотят; она прячется под слоями шуток и разговоров, под ежедневной маской.

– Может, выпьем чего-нибудь спокойного? – предложил Сэм, и кто-то за столом загоготал.

Я улыбнулась в ответ, и улыбка казалась мне чужой, потому что в ней не было вкуса – ни горчинки тревоги, ни сладости радости. Только форма. Я взяла бокал, сделала глоток, и вкус алкоголя отозвался холодком на языке, как напоминание, что я ещё могу чувствовать тело, если не чувствую смысл.

Когда Майкл снова засмеялся, я посмотрела ему в глаза, и там была та же лёгкая решимость, которой он живёт: всё разложено по полочкам, всё имеет название. Я поняла, что теперь между нами выросла стена, тонкая и прозрачная, но непроходимая: он продолжает жить в картине, которую уже видел, а я – в результате одного прикосновения – стою на пороге другой жизни, ещё не принятой и не проговорённой. Я скрыла эту мысль под новой улыбкой и позволила себе снова кивнуть, потому что пока молчание – мой единственный щит.

Я слушаю, как Майкл рассказывает историю, и слова его плывут мимо – то ли потому что я их уже слышала раньше тысячу раз, то ли потому что сейчас у них нет веса. Он живёт в этой легкости – шутит, размахивает руками, добавляет драму в каждую деталь, и друзья реагируют так, будто слушают лучшее выступление вечера.

– Ты видела, как Джек чуть не уронил весь поднос? – смеётся Майкл, показывая ладонью жест, который должен был быть смешным.

– Да, это было страшно, – тихо соглашаюсь я, и мой голос вырывается тонкой струйкой среди общего гула. Сердце колотится так, что кажется, сейчас его стук услышат даже в соседней комнате. Руки слегка дрожат, и я крепче сжимаю бокал, будто через стекло можно удержать себя от расползания.

Вокруг – смех, хлопки по спине, обмен шутками; кто-то заказывает ещё одну порцию пива, кто-то пересказывает старую байку. Всё это – привычный фон их жизни. Для них этот вечер – очередной эпизод, который завтра станет анекдотом. Для меня – обломки только что увиденной картины, которая никак не вписывается в привычную рутину.

Я пытаюсь вернуть себе реальность: фокусирую взгляд на том, как падает свет с лампы на поверхность стола, на маленькой трещинке в краю моих ногтей, на складке ткани на рукаве Майкла. В этих мелочах – якоря, которые должны удержать меня от падения в то новое пространство, что вспыхнуло в голове. Но мысли ускользают: снова кухни с солнечным светом, снова его рука в моей, снова ночные прогулки под дождём – и они мелькают, не давая сосредоточиться.

– Ты в порядке? – Майкл склоняет голову ближе, и в его взгляде – настоящее, простое беспокойство.

– Да, – отвечаю, и снова улыбаюсь, но улыбка тает быстро, как сахар в чае. «Как будто я здесь, но уже не принадлежу этому миру», – шепчет внутренний голос, и это утверждение звучит громче любого смеха вокруг.

Я понимаю, что могу играть роль, которую от меня ожидают: поддерживать светскую беседу, кивать, поддакивать, вставлять фразы в нужных местах. Но игра – временная защита; она не лечит того ощущения, что моё место сместилось. Внутри всё дрожит от нового знания, которое не поддаётся объяснению и которое, тем не менее, ощущается более реальным, чем любой из этих разговоров.

Майкл смеётся снова, ведёт диалог дальше, и я ловлю себя на том, что отвечаю мысленно, будто подслушивая разговор чужой: «Да, да, хорошая шутка», – а в голове вместо этого рифмуются образы: его профиль в сумерках, её смех в пустой кухне, их пальцы, сцепленные в привычном тоне. Я делаю глубокий вдох и стараюсь вернуть себе ритм: слушать, отвечать, смеяться там, где нужно. Но пустота внутри меня – не безмолвие, а плотная, электрическая пауза, которая мешает жить обычной ночью так, как жили все эти годы.

***

Я села в машину и на мгновение позволила себе забыть о звуках бара – только чтобы тут же понять, что забыть нельзя: они ушли со мной, как эхо. Дождь бил по стеклу ровной дробью, фары машин размазывались по мокрому асфальту, и город казался вытянутой по нитке гирляндой огней. В кабине пахло его курткой и прошлым вечером – свежий кожаный запах, кофе и тонка его одеколона.

Майкл включил музыку, ту самую лёгкую, которая всегда играет у него на фоне, когда он хочет создать настроение. Он говорил легко, уверенно, выделывая театральные интонации, как будто рассказывал историю, которую уже рассказывал сто раз и которую ждал рассказать снова.

– Так, а завтра у нас встреча с командой. Ты будешь? – спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

– Да, конечно, – кивнула я, и это было правдивое, но пустое «да»: слова выходили ровно, по расписанию, не цепляясь ни за что внутри.

Он улыбнулся в зеркало, добавив пару шуток про отчёт по продажам, и я слушала его, словно голос выбирал в моём нутре те места, которые ещё могли выдержать звук. Но где-то в центре всего этого разговора стоял образ: его рука в моей, его лицо в той квартире, которую я увидела в голове; и каждый раз, когда я пыталась сосредоточиться на том, что он говорит, тот образ вырывался вперёд, как занавес, который внезапно распахнули.

– И ещё, думаю, на выходных можно съездить к родителям. Ты как? – голос Майкла был мягкий, уютный, полный привычной заботы. В нём было столько уверенности, будто будущие семейные выходные – деталь, уже подписанная и упакованная.

– Хорошо, – ответила я тихо. Голос был чужим, словно звучал под аккомпанемент далёкого мотора. Мне хотелось сказать «да» по-настоящему, хотелось представить этот дом, смех мамы, серьёзные шутки отца, брата Кайла, его широкую спину, но в голове всё время стояла другая квартира – та, что мелькнула в видении, и в которой смеялся человек, чьё имя стало отравлять и исцелять одновременно.

Я держала руку на дверной панели, ощущая холодный металл, и по ладони скользила странная дрожь – не от холода, а от того, что внутри возникало новое, которое требовало места. Проезжая мимо знакомых витрин, я пыталась поймать своё отражение в темном стекле; там было моё лицо, тусклое и удивлённое, и где-то за ним – отблеск чужой руки.

– Ты будто не в себе, – продолжал он, будто заметив моё молчание, но не желая настаивать. – Всё в порядке?

Я улыбнулась. Улыбка была тонка, почти бутафорская, и я знала, что могу сделать вид, что всё под контролем. Но в тот момент понимала и другое: нельзя вернуть назад то, что уже засветилось перед глазами. Какой бы крепкой ни была стенка рутины, в ней появилась трещина.

Мы ехали дальше по сырому Сиэтлу, и каждая лампа, пробегающая мимо, казалась вопросом: «Что ты выберешь?» Я молчала, потому что слов не было. Внутри – буря из образов и тихая, но требовательная уверенность: тот образ оказался настоящим, даже если я ещё не могла произнести его имя вслух.

Когда машина остановилась у моего дома, я не сразу вышла. Дождь сбрызнул лобовое стекло, и город казался мягким и далеким одновременно. Я выдохнула медленно, словно стараясь выпустить часть того, что ворвалось в меня. Майкл поцеловал меня в щёку, сказал что-нибудь тёплое о том, как хорошо провести вечер, и вышел в ночь. Я осталась в кресле, держа в ладони тепло от его прикосновения и холод от собственных мыслей, и на долю секунды мне показалось, что вся моя жизнь, как тот отражённый в окне город, разделилась на до и после, а граница между ними – одно прикосновение.

***

Я закрыла дверь за собой, и щёлканье замка прозвучало громче, чем обычно. На мгновение прислонилась к холодной ручке, глубоко вздохнув. В квартире тихо: знакомый запах кофе с утра смешивался с лёгкой сыростью от дождя, мягкий свет настольной лампы отражался на полированном полу, батареи медленно отдавали тепло. Всё казалось уютным, привычным, но внутри меня была пустота, которая росла с каждой секундой.

Я медленно подошла к дивану и опустилась на него, обхватив подушку руками. Напряжение дня ещё держалось в плечах, но совсем другое чувство – как будто кто-то вырвал из груди кусок моей уверенности – тянуло меня вниз. Сердце стучало слишком быстро, будто напоминая о себе, а руки слегка дрожали, словно сама ткань реальности вокруг меня была нарушена.

Взгляд устремился на окно. За стеклом дождливый Сиэтл переливался огнями фонарей и отражениями неона. Но теперь этот город казался мне одновременно знакомым и чужим. Каждая улица, каждый блик света – как сигнал о том будущем, которое я только что увидела. Внутри меня мелькали образы: смех, рука в руке, их квартира, ночные прогулки, ссоры и примирения – всё это казалось настоящим, но так далеко.

«Я видела жизнь, которая могла быть моей. И она там, с ним… А я… здесь», – думала я, ощущая странную смесь трепета, боли и удивления. Каждая мысль о Зейне вызывала лёгкую дрожь по спине, и я поймала себя на том, что ищу в квартире его образ – и не нахожу.

Я обвела взглядом комнаты: стол, где я готовлю кофе, книжные полки, знакомые фотографии родителей и брата, светлое кресло у окна – всё это раньше давало чувство контроля и уверенности. Теперь оно казалось… недостаточным. Как будто реальность вокруг меня продолжала жить обычной жизнью, а моё сердце уже перевернулось.

Я сжала подушку сильнее, пытаясь удержать хоть часть того, что ворвалось в мою жизнь за несколько мгновений. Электрический след от контакта с Зейном всё ещё тянулся по венам, и я понимала: с этого момента всё будет иначе.

Каждое движение, каждый звук казались слишком тихими, слишком далёкими. Мягкий скрип пола, лёгкий шум дождя по стеклу, тихий гул города – всё это словно пыталось успокоить, но я знала: ничего не вернёт прежнюю гармонию. Мир внутри меня уже не такой, как раньше.

Я закрыла глаза на мгновение, позволяя воспоминаниям о вспышке будущего вновь пробежать по сознанию. Страх и трепет переплетались так тесно, что я едва могла дышать. А потом, открыв глаза, снова посмотрела на окно, где дождливый Сиэтл отражался в лампах, и поняла: всё изменилось. И назад дороги нет.