Стейси Гарсия
Между нами

Глава 1 – «Тени между чашками: город, который знает мои секреты»

Я просыпаюсь до того, как город окончательно встанет: в комнате ещё сумрачный серый, как будто небеса забыли включить свет. Дождь стучит по стеклу не как раздражитель, а как ритм, к которому я непроизвольно подстроилась – тихий метроном, который ведёт меня за собой. Лёгкий шарф, брошенный на спинку кресла, пахнет кофе прошлой смены; в квартире звучит моё дыхание и шорохом – шуршание газетных страниц, которые я оставила на столе.

Кофеварку включаю автоматически, как старого знакомого: один нажатие – и вода идёт по трубкам, пар поднимается, кофейный аромат заполняет кухню, мягко вытесняя утреннюю сырость. Мне нравится этот ритуал: мерить ложки, чувствовать тепло металлического фильтра, видеть, как крепкий цвет стекает в стеклянную колбу. В этот момент всё кажется под контролем. В этих вещах – порядок, расчёт, гарантия: мои кофейни, штат, графики – всё это моё. Это часть меня, которую я знаю до костей.

Но как только кружка оказывается в моих руках, где-то глубже, под ритмом и порядком, щемит пустота. Это не боль, не скорбь – скорее пространство, которое не хочет заполняться. Майкл постоянно говорит о будущем так, будто оно уже куплено и перепаковано: «Я видел нас», «Наш дом будет таким», «Мы будем…». Его слова рассыпаны по дому, как мраморные плитки, и он настаивает, что одна только его уверенность может выстроить мост между нами. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю что-то мягкое. Но когда он говорит о видении, внутри – тишина, холодная и равнодушная, без искры.

Я всегда думала, что наш мир делится на «до» и «после». Не в религиозном смысле, не в трагедийном. Просто… у нас так устроено всё.

До встречи с родственной душой – ты живёшь, как можешь: работаешь, влюбляешься, ошибаешься, надеешься.

После – всё меняется одним касанием. Одной вспышкой. Одним дыханием, которое захватывает тебя, будто в лёгкие вдруг влили новое будущее.

Так говорят.

Так учили.

Так живут мои родители – и они редкое напоминание о том, что эта система действительно работает.

Они прикоснулись друг к другу на студенческой вечеринке. Папа рассказывал, что тогда случайно уронил на маму лимонад. Она протянула руки, чтобы помочь ему подняться – их пальцы соприкоснулись, и обоих накрыло ослепительное, пророческое видение их жизни. Дом. Свадьба. Дети. Улыбки. Папа иногда шутит, что уже тогда увидел, как будет ругаться со мной за то, что я уехала из их дома раньше, чем он был готов отпустить. Мама говорит, что никогда не испугалась этой вспышки – будто сердце знало, что ждёт её именно такая любовь.

Я росла среди этой ясности.

Тепла.

Уверенности, которая будто встроена в стены их дома.

И всё же… мир, где каждый живёт в ожидании касания, оказывается странно пустым для тех, кто ничего не видел.

Когда я впервые коснулась Майкла, ничего не произошло. Ни вспышки, ни картин, ни тех обещанных мгновений будущего. Он утверждает обратное. Уверяет, что видел всё за нас двоих, будто мое молчание – лишь каприз судьбы, а не трещина, которая под моими ребрами не зарастает.

Я долго думала, что со мной что-то не так. Что я сломанная. Неправильная. Неподходящая.

Но потом поняла, что тишина – это тоже ответ.

И моя жизнь «до» продолжается. Тянется. Тянет меня за собой, как этот утренний дождь за стеклом. И всё равно – иногда я думаю, что, возможно, чудо просто ещё не вышло ко мне навстречу.

Мир до – ещё держится.

Но откуда-то издалека, как глухой отклик, уже тянется мир после.

Завтрашние дела кофейни выглядят честнее. Сегодня у нас встреча с поставщиками – обсуждать новый контракт на зерно и пакеты, решать, кто закроет смену в пятницу. Такие вещи не предсказывают судьбы; они разрешают проблемы. Мне приятнее думать о размерах помещения на Вест-лейн, о новом шрифте на меню, о том, как улыбнётся бариста, если я принесу ему горячий шоколад. Это близко. Это реально.

Я собираю сумку: планшет с отчетами, блокнот с пометками, ключи от офиса и ключи от квартиры – маленький ритуал закрытия одной части дня и перехода в другую. Перед выходом задерживаюсь у окна: город тонет в лёгком тумане, неон отражается в мокром асфальте, и кажется, что улицы Сиэтла выдыхают медленно, задумчиво. Машины бегут, люди поджаты к себе зонтами – и в этом движении есть какое-то спокойное единство, которого мне не хватает внутри.

Я надеваю пальто, причесываю волосы, которые с утра выглядят как будто позолотились – светло-каштановые пряди играют бликами. В зеркале вижу не только лицо, но и ту привычную решимость: короткая, ровная чёлка, глаза – голубые, спокойные, и под ними – лёгкая усталость. Закрываю дверь, слышу щелчок замка – звук, который всегда немного утешает. Машина Майкла уже под подъездом; он машет мне рукой. Его улыбка ровная, уверенная. Я улыбаюсь в ответ, но улыбка – это вещь, которую я сегодня выдала по расписанию.

По дороге он говорит о пустяках: предстоящая вечеринка, новый ресторан в центре, политические споры, которые его раздражают. Я слушаю, отвечаю фразами, которыми уже давно снабдила себя – «конечно», «подумай», «да, интересно».

Я не понимаю его. Или не хочу понимать себя. Мой кофе остыл за время пути, и я чувствую, что этот вечер – обычный как поход в бар, но уже в голове начинает робко мерцать мысль, что обычное вдруг может оказаться началом чего-то другого. Я глотаю последний холодный глоток, собираю в себе тёплую маску вежливости и выхожу в дождь – в шум, в свет.

***

Я вошла в кофейню, и запах свежемолотого кофе мгновенно успокоил меня. Томас, мой менеджер, стоял у прилавка, листая бумаги.

– Айслин, у нас задержка с поставкой зерна из Колумбии, – сказал он с лёгкой тревогой в голосе.

– Опять? – я усмехнулась, привычно беря блокнот. – Проверь у Пакера в логистике. Пусть за сегодня найдут альтернативу. Мы не можем ждать. Клиенты не будут терпеливыми.

– Он говорит, что грузовик сломался, – Томас пожал плечами.

– Точно. Тогда ставим план Б. Скажи ему, чтобы связался с другими поставщиками. Репутация важнее, чем привычка ждать.

Я прошла между столиками, проверяя полки с сиропами, мельком глянув на заметки о заказах. Каждый шаг, каждый жест здесь – мой ритуал контроля. И в такие моменты я чувствую себя уверенной, словно мир подчиняется логике: кофе, числа, графики, довольные лица клиентов.

Но стоит мне задержаться у окна и посмотреть на дождливые улицы Сиэтла – как привычная уверенность начинает трещать. Мысли о Майкле, его настойчивости и словах «Мы видели наше видение», возвращаются, тяжелые и непреложные. Я молчу, потому что правда внутри меня тяжелее, чем любой мокрый камень, что когда-либо лежал на сердце.

Я молчу. Тяжесть правды давит на грудь, будто мокрый камень. Моя уверенность здесь – временная иллюзия, пока его слова тихо не напоминают о пустоте внутри.

– Айслин, всё проверила с поставкой? – Томас снова вернул меня к реальности.

– Да, всё под контролем. Но держи связь с логистикой. Я не хочу сюрпризов, – отвечаю я и стараюсь сосредоточиться на цифрах, на кофе, на мелочах, которые мне подчиняются.

И всё же, глядя на дождь за стеклом, я понимаю, что мой внутренний мир делится на «до» и «после». До встречи с родственной душой – обычная жизнь, привычная и безопасная. После… я пока не знаю, что будет.

И вот тогда мысли сами собой уходят к дому родителей. Папа управляет крупным холдингом, каждое его решение – часть большой системы. Мама – душа семьи, их любовь с отцом всегда казалась мне вечной и непоколебимой. Кайл, мой старший брат, уверенный, всегда рядом, когда нужно. И я? Я стою здесь, среди своих кофеен, своей квартиры, своих дел. Всё идеально… и всё же пусто.

Мир делится на «до» и «после». До встречи с родственной душой – привычная, безопасная жизнь, где есть семья, работа, уют и порядок. После… я пока не знаю, что будет. И это ощущение пустоты, как тихий дождь за стеклом, не отпускает, проникая в каждый уголок моего сознания.

Я снова повернулась к стойке, глядя на клиентов, их улыбки, лёгкую суету. И всё, что я чувствовала, – это желание удержаться за хоть что-то реальное, за то, что под моим контролем, потому что в сердце пустота, о которой нельзя говорить.

***

Я шла между столиками, проверяя чистоту и порядок. Каждый уголок кофейни должен был быть идеальным – от полок с зерном до подсвечников на столах.

– Томас, – позвала я, заметив, что на складе не уложены новые поставки. – Эти коробки надо разместить по сортам и датам. Никаких «потом». Клиенты и бариста должны видеть только то, что готово к использованию.

– Да, Айслин, я уже. – Томас кивнул.

Я подошла к бариста, которая нервно пыталась справиться с большим заказом.

– Лана, смотри на подачу: латте с рисунком аккуратно, без пятен на краях. Мы не просто продаём кофе, мы создаём впечатление. Ты понимаешь?

– Да, Айслин, поняла. – Лана выдохнула, а я похвалила её лёгким кивком.

В этот момент к офису подошёл поставщик, опоздавший на встречу. Он явно ожидал лёгкого согласия на перенос, но я подняла бровь.

– Джейсон, нам нельзя ждать. Клиенты – это наше всё. Найди способ доставить сегодня. И никакой отсрочки, понимаешь?

Он кивнул, слегка удивлённый моей настойчивостью, и убежал звонить водителю.

Я прошла к окну, разглядывая улицу и серые капли дождя, а мысли всё равно возвращались к Майклу. Его уверенность в их «видении» звенела пустотой в моей груди. Я не могла сказать ему правду. Я молчала, потому что была уверена в себе здесь, в своих кофейнях, среди поставок, заказов и бариста, а вот там, в его мире, моё место было неясным.

– Айслин, – Томас заговорил снова, – все сотрудники ждут твоей инструкции по новой акции.

Я улыбнулась, чуть напряжённо, но уверенно.

– Давай так: пробуем с этим новым сиропом. И не просто продаём – создаём атмосферу. Каждый посетитель должен почувствовать, что ему приготовили что-то особенное.

В такие моменты я чувствую себя живой. Я главный здесь. Мир подчиняется моим решениям. И даже если где-то в сердце пустота, здесь она не властна надо мной.

***

Вечер близился к концу, хотя день ещё держался за меня в сумеречных серых оттенках Сиэтла. Улицы мокрые от дождя, отражая неоновые вывески и фары машин, а в воздухе витала привычная суета города. Я заканчивала обход кофейни, проверяя, что все полки на месте, и вдруг почувствовала лёгкое беспокойство, будто сама улица шептала, что сегодня что-то изменится.

Каждый шаг отдавался в груди, и в голове мелькали мысли о том, как странно всё сложилось: работа под контролем, семья рядом, но пустота от Майкла всё ещё оставалась. Сердце подсказывало, что вечер не будет обычным.

Я только что проверила последние поставки, расставила коробки на складе и собралась идти к бариста, когда телефон в офисе завибрировал. Экран показал имя Майкл.

– Привет, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ровно.

– Айслин, – его голос был лёгким, почти игривым, как будто он уже жил в нашем совместном будущем, – наши друзья собираются сегодня вечером в баре. Ты идёшь?

Я почувствовала, как сердце неохотно дёрнулось, и на мгновение я хотела отказаться. Но вместо этого улыбнулась голосом, чуть слышимой, не отражая настоящего чувства.

– Да, Майкл, я буду. – Слова вылетели легко, но внутри меня что-то ёкнуло.

Он засмеялся, лёгко и уверенно, не подозревая, что я храню тайну – я не видела никакого видения, никакой картины их будущего. Пустота внутри меня была слишком тяжелой, чтобы делиться ею с ним.

– Отлично! – продолжил он. – Заеду через двадцать минут. Это будет весело.

Я кивнула сама себе, хотя он этого не видел, и положила трубку. Дрожь тревоги пробежала по спине, но я собралась. Внутри была пустота, но снаружи я всё так же уверена – я контролирую каждую деталь своей кофейни, каждый заказ, каждый взгляд сотрудников.

Я посмотрела на своих бариста, на Томаса, на идеально расставленные коробки и полки, и мысленно напомнила себе: «Здесь я сильная. Здесь всё под моим контролем».

И всё же дрожь не отпускала. Слова «бар» и «друзья» застряло в груди как лёгкая, но настойчивая тревога. Что-то подсказывало мне, что этот вечер не будет таким обычным, как все остальные.

***

Я села в машину Майкла, пристегнув ремень, и на мгновение вдохнула запах его духов, смешанный с сыростью дождливого вечера. Дорога перед нами блестела под светом фонарей, отражая каждый фонарь и прохожего как неровное зеркало.

– Сегодня неплохой день для встречи с друзьями, – начал он, словно заполняя тишину, – я только что закончил встречу по новому проекту, представляешь, сколько бумаг… и потом футбол, матч сегодня просто огонь!

Я кивала, улыбалась, смеялась там, где нужно, и ловила себя на том, что мысли ускользают куда-то внутрь, туда, где пустота от Майкла давит сильнее, чем его слова. Я пыталась сконцентрироваться на дороге и на свете фонарей, но в голове продолжала крутиться одна мысль: «Что-то в этом вечере будет не так».

И вдруг он небрежно бросил:

– А, кстати, будет Зейн. Мой старый друг. Представляешь, он вообще не верит в родственные души!

Я сдержала вздох. Имя ударило сильнее, чем следовало. Не любопытство, а странное, непостижимое предчувствие пронзило грудь. Зейн. Имя застряло в ребрах, словно невидимая заноза, и в голове вспыхнуло чувство, которого я ещё не понимала.

Я посмотрела на Майкла, его улыбающееся лицо, и сделала вид, что ничего не заметила. Никаких эмоций, только лёгкое поддакивание:

– Ах да? Ну, будет интересно.

Внутри же что-то шевельнулось и застучало странным ритмом, который нельзя было игнорировать. Я не знала, кто этот Зейн, не знала, что он сделает с моим вечером… и с тем, что я ещё не готова признать самой себе.

– Ты выглядишь уставшим. – кивнула я, стараясь поддерживать лёгкий тон.

– Эх, да, но зато после можно расслабиться. Ты как провела день? Всё с кофе успела?

– Да, всё под контролем, – ответила я, следя за каплями дождя на стекле. – Лана хорошо справилась с заказами, поставки проверила, Томас немного нервничал, но это ничего.

– Ну, главное, что ты не сгорела на работе, – усмехнулся он, глядя на меня через зеркало. – Иногда мне кажется, твоя кофейня – это как маленькая империя.

Я улыбнулась только губами, чувствуя, как привычная уверенность слегка трясётся внутри. – Империя, да… но она подчиняется мне. И это приятно.

***

Я задержалась на пороге дольше, чем нужно – будто сама дверь пыталась удержать меня в привычном мире света и порядка. Снаружи дождь ещё шёл, а внутри бар открывал свои тёплые объятия: неоновые вывески угадывали силуэты, музыка мягко толкала сердце в такт, а воздух пах буквально всем – паром разогретого пива, цитрусом коктейлей, чем-то сладким и табачным, смешавшимся с сырым духом города.

Майкл уже растворился в своей компании: жесты, смех, быстрые шутки – он всегда умел занимать пространство, как будто оно по праву его. Я шла за ним и чувствовала, как внимание стекает с меня, оставляя кожу тоньше обычного. Люди вокруг казались идеально расставленными фигурами на шахматной доске: кто-то смеётся громко, кто-то молчит в углу, кто-то говорит так, будто репетирует важные слова. Бар был сценой, где каждый устроил свою пьесу – и сегодня чей-то спектакль должен был столкнуться с моим.

Я оглядывалась: знакомые лица – друзья Майкла, несколько новых, которых я ещё не запомнила, бармен с татуировкой на плече, которая выглядела как карта, и столики, заставленные бокалами. Свет падал пятнами, отбрасывал тени, и в этих тенях всё выглядело одновременно и ближе, и отдалённее, чем в дневном свете.

Я пыталась поймать ритм: улыбка на входе, приветственный кивок, лёгкое касание руки у прохода – всё то, что делают люди, чтобы сказать «я с тобой», не произнося ни слова. Но внутри меня было другое: попытка удержать тот холод, который живёт в груди, когда Майкл повторяет о видении. Я разговаривала, отвечала, смеялась, и каждое моё движение было отточено привычкой – привычкой держать лицо, когда внутри буря.

И в то же мгновение, когда музыка захлёстывала очередной припев, я заметила его. Только на секунду: тёмная фигура у окна, профиль, который вырезался на фоне неона. Это был Зейн – не имя, а ощущение: отстранённый, как камень, сложенный в другую постройку. Он сидел немного в стороне, не бросался в шумную толпу, но как будто слушал её насквозь. Взгляд его был направлен не на людей вокруг, а внутрь чего-то невидимого, словно он читал чужие мысли, как открытую страницу.

Мне показалось, что от этой фигуры отходит другой свет – не тот, что из ламп, а другой, тихий и настойчивый. Я не успела понять, почему кровь вдруг застывает на долю секунды, потому что в тот же миг кто-то толкнул стол, и стакан, стоявший на краю, накренился. Шум разбегающегося стекла – и мир, который я знала, как будто треснул вдоль тонкой линии.

Но это уже другая сцена. Сейчас я только стою среди громких голосов и неоновой дымки, и знаю, что что-то важное началось: бар пах будущим – но вопрос, чье это будет будущее, остается висеть в воздухе, сладким и тревожным, как первый глоток слишком крепкого вина.

Глава 2 – «Барный свет и удар судьбы»

Вход в бар огрызается неоном и запахом влажного асфальта. Свет рассыпается на мокрой брусчатке и прыгает по стеклу, музыка бьёт по ушам волнами – не громко, но достаточно, чтобы заглушить каждую мысль, если только ты не держишь её намеренно. Друзья Майкла уже стоят у стойки, их смех как вибрация проходит через всё тело, заполняя пространство вокруг меня чужой уверенностью.

Я шагаю за ним и сразу чувствую этот тяжёлый эффект сцены: я – декорация, он – действие. Майкл растворяется в компании – жесты, быстрые шутки, лёгкое подмигивание кому-то в углу. Мне остаётся только улыбаться в нужные моменты, вставлять короткие реплики, которые давно выучила: «Да, точно», «Вот это да», «Ну и как?». Слова выходят из меня будто по расписанию, гладко и немного натянуто, как улыбка на открытке.

Где-то под улыбкой таится мысль, которая упирается в горло: я здесь, но словно прозрачная. Они все смеются, а я… я просто наблюдаю. Как будто мой мир замер, а этот – идёт без меня. Я вижу их со стороны, будто читаю чей-то диалог в телефоне: плотное, тёплое, включающее. Моё чувство принадлежности – отдалённое эхо.

Я вслушиваюсь в собственное дыхание: оно плотнее, чем обычно, будто я держу внутри воздух, который боюсь выпустить. Сердце бьётся не в такт музыке, а как будто пытается найти дорогу обратно к дому, к тому месту, где всё было понятно и просто. В таких мгновениях мне кажется, что естественность – это навык, которым я когда-то утрачивала, а сейчас пытаюсь вспомнить.

Кто-то заводит разговор о недавней поездке, кто-то кричит комплимент в сторону бармена – и я машинально смеюсь в нужном месте. Но голос мой звучит чуждо, как запись: интонация есть, а ритм чужой. Внутри – пустота, холодная и ровная; снаружи – улыбка и галантность, укрывающие трещину. Я стараюсь не смотреть слишком долго на Майкла: его уверенность в себе, его лёгкая убеждённость, что всё уже распланировано и предсказуемо. Это убеждённость, которая словно подталкивает меня принять то, чего я не чувствую.

Я делаю следующий шаг в разговоре, вставляю фразу, которую выучила заранее, и слышу, как она выходит из меня чужим звуком. Это маленькая трагедия – не громкая, не драматичная, скорее тихая и изматывающая: я умею управлять миром вокруг чашек и эспрессо-паров, но здесь, в этой комнате, я – как тонкое стекло, через которое всё видно, но через которое не войдёшь.

Я скользила взглядом по компании, как по страницам знакомой книги – только тут каждая страница была исписана чужими шутками и ссылками на общие истории, которых у меня не было.

Маркус рассмеялся громко, хлопнув Майкла по плечу; Сэм рассказывал свою старую историю про то, как они провалили ночную смену в колледже; Элли подтрунивала кого-то за неудачное фото в инстаграме. Их жесты – ложки, которыми они мешают свой уютный суп воспоминаний, – были так естественны, что я ощущала себя лишней при этом столе.

– Помнишь, как в том году мы… – начал Маркус, и зал снова наполнился общим смехом.

– Ох, да, это был позор, – подхватила Элли с таким видом, будто это было лучшее, что с ними случилось.

Я улыбнулась автоматически; улыбка выдавала нужную эмоцию, но внутри была пустота, которую ничто не могло заполнить. Я слушала их, словно транслировала чужую волну: звучание понятное, но не своё.

– Айс, ты совсем отвлечённая сегодня, – заметил Майкл, опустив к моему уху голос мягкий и почти игривый. – Ты как будто в другом мире.

– Да просто день был длинный, – сказала я, поднимая бокал, чтобы сделать вид, что все в порядке. – Много работы.

– Правильно, – сказал Сэм. – А ещё сегодня будет интересно. Зейн, говорят, ты полный скептик по части родственных душ. Представляете?

Все повернулись к Майклу. Он усмехнулся, гордо, как тот, кто держит правду в кармане. Его уверенность в «видении» у него в голосе – тёплая, как привычный плед. Мне захотелось сказать что-то маленькое и точное, разрядить напряжение собственной пустоты, но язык будто прилип к небу рта.

– Ну да, – произнёс он легко, – я видел нас тогда. Всё было ясно, как на ладони. Дом, дети, летние утра… Ты помнишь.

– Я помню, – вставил кто-то с уверенной ноткой, – он рассказывал. Было мило.

– Милее всего, – подхватила Элли, – когда кто-то получает такие видения и не мёрзнет от страха, а просто идёт дальше.

И тогда это снова: смех, шутка, общий взгляд – и меня как будто не пригласили в эту картину. Я понимала всю социальную динамику: они делят историю, и она становится их собственностью. Моя же молчаливая правда – будто чёткая трещина – лежала под моей грудью, тяжёлая и холодная.

Внутри меня развернулась беседа, которую я не могла произнести вслух: Почему я ничего не видела? Почему именно у него – вот эти все картинки и убеждённость – а я стою тут и чувствую тишину? Это была не пустота в бытовом смысле, не скука. Это был провал, тишина, которая звучала громче любой музыки в баре.

– Айс? – Майкл тронул мою руку. Голос его был мягким, почти обескураживающим в своей уверенности. – Ты правда не хочешь рассказать, как это было у тебя?

Я улыбнулась в ответ и ответила тем, что, по моему мнению, должно было звучать правдиво:

– Я… я не помню ярких образов. Но это не значит, что ничего не было. Может, я просто чувствовала по-другому.

Они приняли это как объяснение. Маркус пожал плечами и переключился на другую тему, Сэм налил ещё по кругу. Все вновь погрузились в привычный ритм, а я осталась с этим невысказанным грузом. Внутренний конфликт только усиливался: с одной стороны – работа и дом, с другой – ощущение, что меня держат в запасе, как книгу на полке, которую читают лишь глазами. Я пыталась убедить себя, что молчание – это защитный ход, что не каждая вещь должна быть озвучена, но в груди шевелилось беспокойство, которое едва не превратилось в паник-рывок: «Если это правда, почему меня в том видении не было?»

Я смотрела на Майкла и видела, как расслаблено он держит свою уверенность, как она сидит в нём крепче, чем в любом доме. И в этом – острый, холодный укол: наша общая история для него уже натянута и распланирована, а для меня она выглядит незавершённой, как черновик, который никто не собирается перечитывать.

Разговор вокруг продолжался, но каждый его звук теперь был фильтром через мою тревогу. Я знала, что не могу сказать правду. Знала, что молчание – тоже действие. И в этот момент чуждость, как тонкая корка льда, надломилась в моём сознании и стала задавать вопрос: а если мир, который обещали, вообще не мой?

Стол дернулся неожиданно – кто-то локтем зацепил ребро, и я услышала тот ясный, низкий звон, который всегда предвещает мелкую катастрофу: стакан покатился по краю, скользнул, задел подставку, и мир вокруг как будто на секунду потерял прежние масштабы. Музыка продолжала играть, голоса не умолкали, но звук падающего стекла пробил их, как холодный ключ в замке.

– Ой! – кто-то выкрикнул, и смех, тянущийся по столу, тут же превратился в поток извинений и нервного кудахтанья.

– Всё в порядке, – пробормотал Маркус, хватаясь за стакан, который уже замедлил бег.

Я не думала – рука среагировала сама, как рефлекс. И в ту же самую секунду другая рука тоже потянулась к стеклу; пальцы – его и мои – стремились к одной и той же точке, как два магнита, которые долго стояли в стороне друг от друга и наконец нашли общий полюс.

Я увидела его руку не сразу. Сначала – движение, потом край рубашки, затем тень, и только потом – кожа. Пальцы Зейна были длинные, немного холодные на вид, с тонким шрамом у основания одного ногтя, как будто жизнь оставила на них отметину и не спрашивала разрешения. Его ладонь пришла снизу, моя сверху; мы тянулись, и воздух между кончиками наших пальцев стал плотнее, как будто его можно было разрезать ножом.

Время растянулось. Музыка смазалась в фон, смех стал далёким эхом. Я почувствовала, как в ушах зазвенело – не от падающего стекла, а от собственного ускоренного сердца. Кусочек льда пробежал по позвоночнику и остановился у основания шеи. Это была не тревога – это было что-то старое и знакомое, словно ключ к запертому ящику в памяти, который я никогда не открывала.

– Аккуратно, аккуратно, – услышала я чей-то голос сбоку, и в мир вернулась хрупкая динамика: стакан застывал на месте, чьи-то пальцы уже касались его до нас, кто-то сгребал салфетки. Люди разговаривали, кто-то шутили, но между мной и ним всё ещё висело нечто тонкое и почти невидимое – напряжённый купол ожидания.

Мы не отдернули руки. Может, потому что сначала никто не понял; может, потому что та часть меня, что привыкала держать всё под контролем, хотела знать, что произойдёт, если допустить малейшее нарушение. Я чувствовала его взгляд, но он не смотрел прямо на меня – скорее на точку, где могли встретиться наши пальцы, как будто сам считал, что это место обладает значением.

Его прикосновение обещало что-то простое и опасное одновременно: тепло чужой кожи, знакомство с незнакомцем и – без лишних слов – приглашение войти в пространство, которое до этого всегда было закрыто. Я знала, что любое касание может изменить многое, и в тот момент мне казалось, что даже мелкий дрожащий контакт способен сдвинуть мир с привычной оси.

Стакан замер. Пальцы соприкоснулись. И весь бар, весь шум, вся жизнь вокруг перестали иметь значение на долю секунды, в которой мир принял форму вопроса – и ждал ответа.

***

Пальцы соприкоснулись – и мир выдохнул. Время перестало течь, как будто кто-то повернул кран, и всё, что было вокруг, сгустилось в одной точке: звук музыки ушёл в даль, неон расплылся в акварель, голоса превратились в однотонный гул. Я помню только тепло его кожи под моим, и вдруг – свет.

Он не был внешним светом: он жил внутри меня и в нём одновременно, как будто кто-то внезапно включил лампу в комнате, которую я никогда не замечала. В голове взорвались кадры – не абстракция, а сцены, в которых я узнаю себя до костей. Не чьё-то представление о нас, а моя жизнь, разложенная в линиях и цветах.

Мы стоим в квартире с большими окнами, через которые льётся серое сиэтлское утро, но в доме тепло: чашки на столе, на полке – растрёпанные книги, где-то звучит тихая пластинка. Он готовит кофе, наливает не в спешке, а так, будто каждое движение – часть разговора. Его рука в моей – привычно, уверенно, и я чувствую, как его пальцы сплетаются с моими точно так же, как шнуры на нашей кофеварке – незаметно, но намеренно.

Я вижу нас под дождём: мы шмыгаем вниз по узкой улице, зонты сложены, руки между нами – натянутая нить, которая не даёт пройти мимо. Мы смеёмся, потому что промокли, и это смех, от которого в груди распахивается окно.

Мы ссоримся – не из злобы, а потому что живём, и в ссорах потом – примирение, когда слова становятся мягче, когда одна фраза гасит обиду.

Вижу подарки, которые друг другу не покупаем по случаю, а по прихоти.

Вижу обычные вечера: телевизор, который мы выключаем на полпути, чтобы не пересмотреть фильм, пока готовится ужин.

Там есть и большие вещи: поездки, которых мы будто ждали всю жизнь; ночи, когда лежим под чужим небом и считаем созвездия; гости, которые приходят и остаются дольше, чем собирались; лица родителей за общим столом, знакомые и новые – их смех, их мягкие замечания, те маленькие ритуалы, которые делают дом домашним.

Боль тоже присутствует: моменты, когда я держу его за руку в больничном коридоре или когда мы теряем что-то важное. Но за каждой тенью тянется рука, которая берёт мою – и это не уменьшает горе, а делает его переносимым.

Я ощущаю одновременно странное тепло и электричество, как если бы под кожей загорелась и искра, и печь. Сердце прыгает, горло сжимается, и в этом сжатии – удивительная ясность: это моё будущее. Не чужое видение, не чужая фантазия, а картина, которая принадлежит мне и к которой я отношусь как к единственному возможному ответу на вопрос «куда идти дальше».

И в этой вспышке он – не просто фигура. Он – тот, к кому я тянусь, тот, кому я принадлежу, как будто какая-то давняя деталь, потерянная в сложной машине, вдруг оказалась на своём месте. Это ощущение принадлежности не похоже на ярлык или на приказ судьбы: оно мягкое и не требует объяснений. Но оно переворачивает всё, что я думала о себе до этого момента.

***

Пальцы ещё тёплые от его кожи, а я будто упала в колодец – сердце сжалось, потом рвануло в самое дно, где воздух тонкий и острый. Вокруг снова вернулся звук бара, но он не проникал внутрь; он стучал по стенкам клетки, которую мне только что кто-то закрыл на ключ. Дыхание стало коротким, каждый вдох приходился слишком резко, как будто я пыталась втянуть в лёгкие не воздух, а смысл того, что случилось.

Это… это невозможно. Но я видела всё. Моё будущее – не картинка на чужом экране, не чья-то красивая легенда, а мои – с запахами, шорохами, повседневностью, с легкими ударами, которые делает человек, когда ставит чашку на стол. Моё сердце, моя жизнь, она там, с ним. С ним – рядом, держится за мои пальцы так, будто не умеет иначе.

Я не сразу поняла, где кончается видение и начинается реальность. Остатки света ещё плясали перед глазами, как после яркого солнца. Я видела кухонную раковину и смешанное нами тесто, слышала его смех в прихожей и мой собственный возглас раздражения во время ссоры – и одновременно сидела на пластиковом табурете в баре, между пустыми салфетками и разлетевшимся льдом.

Чувства – как будто их несколько: страх, который шипит в висках; трепет, тёплый и липкий, как пар от кофе на ладонях; неверие, которое кричит, что я ошибаюсь; и примитивная, голая радость, которая врывается без спроса и путает все счёты. Они наслаиваются друг на друга, и я не понимаю, кому отдавать приоритет.

– Всё в порядке? – чей-то голос рядом; Майкл, наверное, тянет меня за локоть, но звук его слов доходит до меня через вату. Я слышу его, и одновременно не слышу. Я хочу ответить, удостовериться сама перед собой, но язык будто не слушается. Мои пальцы всё ещё помнят тепло чужой руки и будто сопротивляются отводу.

Я пытаюсь вспомнить, как дышать ровно. Сжимая стакан, я чувствую в ладони лёгкую дрожь. Вкус в рту – металлический, как предвестник перемен. Я не хочу, чтобы кто-то увидел это: не хочу, чтобы они подумали, будто я театр, будто мои колебания – спектакль. Но как объяснить себе самой то, что объяснить нельзя? Как сказать: «Только что я прожила кусочек своей жизни, и в нём – он»?

Лучше – молчать. Молчание – простой доспех, которым я оборачиваю себя. Оно закрывает глаза другим и даёт время душе попытаться сложить разбросанные куски. Я вижу, как Зейн отступил на шаг, будто испугавшись не только меня, но и того, что произошло между нами. В его взгляде – столько же шока, сколько и в моём: глаза расширены, как окна, и в них горит вопрос, ответа на который он сам, кажется, не знает.

Я ощущаю, как мир переворачивается: не в глобальном смысле, а внутренне, по шву, по тому тонкому месту, где хранится вера в чинность жизни. Всё, что было привычно – завтрашние планы, устоявшиеся роли, уверенность Майкла – вдруг стало зыбким. И рядом – образ руки, которая тихо обнимает мою повседневность, делая её чужой и в то же время найденной.

Страх и трепет сидят рядом в моей груди, как два соседних человека, которые никак не договорятся. Я не знаю, куда наступить дальше. И в этой неопределённости, которая растекается и холодит, есть странное чувство – будто мир только что открыл новую дверь, и за ней либо дом, либо бездна.

Зейн отпустил мои пальцы первым, как будто именно в этот момент решил, что прикосновение было лишним. Я почувствовала, как тепло исчезает – оставив после себя только глухую пустоту, где ещё минуту назад горела вспышка света. Его глаза встретились с моими – они были широкими, как если бы в них кто-то внезапно включил лампу, и в этом свете я прочла и удивление, и испуг, и что-то, похожее на вину.

Он выглядел так, будто только что увидел собственную тень и не ожидал, что она может быть живее него. Взгляд его скользил по мне быстро, как по карте, которую он пытался понять за шаг. Я пыталась поймать в этом взгляде объяснение— хоть одну линию, которая объясняла бы, почему он уходит. Но вместо слов в его губах застыло тихое извинение:

– Прости… – сказал он, так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать.

Этот «прости» не был обращён ко мне в обычном смысле. Это было скорее извинение перед самим собой—за то, что он почувствовал, за то, что внутри него вспыхнуло нечто, чего он не готов вынести. Он отпустил руку и отдёрнул её, словно контакт обжёг. Его пальцы дрожали немного. Я видела, как в его горле боролось слово, которое не появилось.

Я хотела сказать ему что-то – чтобы взять его за руку снова, спросить, что именно он увидел, держится ли это за меня так же, как я держусь за него в голове. Но голос не пришёл. Вместо этого в груди развернулась пустота и холод, и я почувствовала, как всё вокруг постепенно возвращается в движение: кто-то смеётся, кто-то поднимает стакан, бармен меняет бит на пластинке. Шум восстанавливал свою власть над пространством, и в этом звуке мои слова тонут.

Он повернулся, быстро и решительно, как человек, который не хочет слушать собственных сомнений. Его шаги эхом отразились от стола. Я наблюдала, как он проходит мимо, его силуэт едва выделялся в сумраке, и на мгновение мне казалось, что он держит плечом напряжение какого-то большого груза. Затем он растворился в толпе у выхода – и с ним ушла та часть реальности, которую я только что увидела.

Я стояла, ощущая пустоту, и вдруг всё вокруг показалось странно нелепым: салфетки, смешные истории, неловкие шутки друзей. Они продолжали говорить, не замечая, что у меня внутри случилось землетрясение. Майкл хлопнул меня по плечу и спросил, всё ли в порядке; я улыбнулась, и улыбка была тоньше прежней, как если бы кто-то аккуратно срезал слой с поверхности. Мне казалось, что если я сейчас издам звук, то он будет слишком громким и разобьёт ту тонкую нитку, что ещё держала меня на месте.

Я следила за дверью, которой он вышел, пока не почувствовала, что нужно сесть. Мир вокруг вновь стал плотным и шумным, но для меня он уже разделился на «до» и «после». Его шаги уходили где-то далеко, а в моей голове всё ещё крутились те кадры – наша квартира, руки, которые держат друг друга в темноте. И я знала, что он ушёл не просто прочь из бара: он ушёл из общей картинки, которую мы вдруг оба увидели – и теперь кто-то из нас должен будет собрать её заново.

Бар вокруг продолжал жить своей жизнью: смех, разговоры, звон бокалов, музыка, бьющая по ушам. Всё это казалось отдалённым, как будто происходило где-то за стеклом. Я стояла, замерев, с рукой, ещё ощущавшей тепло его прикосновения.

Сердце стучало так, что казалось, оно собирается выскочить из груди. Дрожь пробегала по всему телу, словно электрический ток, оставляя после себя странное ощущение пустоты и одновременного возбуждения. Я слышала всё вокруг, но каждое слово, каждый смех растворялся в тишине внутри меня.

«Кто он? Что это было? Почему именно сейчас?» – мысли крутились, будто не желая подчиняться логике.

«Почему моё сердце вдруг знает то, чего я ещё не понимаю?»

Я пыталась сосредоточиться на музыке, на огнях, на людях, но взгляд снова и снова возвращался к нему. Зейн уходил. Его силуэт постепенно растворялся в сумерках бара, а в моём сознании осталась только одна мысль: его имя. Оно не выходило из головы, повторялось тихим эхо, и с каждым ударом сердца становилось громче.

Я стояла одна, среди смеха и разговоров, и ощущение нового мира – мира, который появился в одно мгновение – прочно въелось в мою грудь. Всё было иначе, всё было живым, и я понимала, что этот вечер изменил что-то навсегда.

Мир вокруг продолжал двигаться, но внутри меня застыло мгновение, когда я впервые увидела будущее – и оно принадлежало нам.

Глава 3 – «Пустота в ладони»

Я сидела за столом, и мир вокруг казался будто за аквариумным стеклом: музыка, смех, звон бокалов – всё это двигалось и мерцало, но не касалось меня. Голоса друзей Майкла шли то рядом, то далеко, как если бы их произнесло радио в другой комнате. Я пыталась ловить нити разговора, но слова скользили по мне, не цепляясь.

– Айслин, ты что-то задумалась? – Майкл наклонился ко мне, на лице мягкая улыбка, в голосе привычная забота. Он был такой по умолчанию: уверенный, лёгкий, как будто держит мир в ладони. Его рука задела мою внизу стола, лёгкое прикосновение, которое раньше согревало. Сейчас оно проходило мимо, как тёплый ветер, который не согревает.

– Нет, всё хорошо, – ответила я, и улыбка вышла ровная, как по рецепту. Слова звучали, но внутри они были пусты, и мне даже стало страшно от этой пустоты: будто я согласилась быть актрисой в чужой пьесе, где мой текст выверен заранее.

Маркус пересказал что-то про их давнюю историю, смех поднялся, Элли подколола Сэма за нелепое селфи, и вокруг снова разгорелась привычная буря общих воспоминаний. Я кивала, вставляла реплики в нужных местах, даже засмеялась там, где было положено, – моё тело делало всё, что от него требовали. Но в груди была другая мелодия, низкая, тянущаяся, как звук далёкого поезда: кадры, которые ещё мерцали в голове, тёплая ладонь, чьи-то пальцы рядом с моими, и ощущение, что ничего больше не будет как прежде.

– Ты в порядке? – Майкл уже более серьёзно, чуть хмурится, и я вижу, как он пытается понять, но не слишком настойчиво – он верит в то «видение», и для него всё логично. Его уверенность – это рамка, в которую он пытается поместить и меня. Мне хотелось сказать «я видела», вырвать слово, чтобы оно высветило всё, но горло будто сжало невидимое кольцо. Сказать было опасно. Признание могло разрушить то, что он так бережно выстроил.

Я искала опору в мелочах: теплый край бокала, узор на столе, трещину в лацкане его пиджака, – всё, чтобы не провалиться в ту пропасть, где ещё жили кадры будущего. Сердце стучало редко и громко, и я понимала, как другие видят только внешность – спокойную, уверенную – но не содержимое. Они не прочтут эту пустоту даже если захотят; она прячется под слоями шуток и разговоров, под ежедневной маской.

– Может, выпьем чего-нибудь спокойного? – предложил Сэм, и кто-то за столом загоготал.

Я улыбнулась в ответ, и улыбка казалась мне чужой, потому что в ней не было вкуса – ни горчинки тревоги, ни сладости радости. Только форма. Я взяла бокал, сделала глоток, и вкус алкоголя отозвался холодком на языке, как напоминание, что я ещё могу чувствовать тело, если не чувствую смысл.

Когда Майкл снова засмеялся, я посмотрела ему в глаза, и там была та же лёгкая решимость, которой он живёт: всё разложено по полочкам, всё имеет название. Я поняла, что теперь между нами выросла стена, тонкая и прозрачная, но непроходимая: он продолжает жить в картине, которую уже видел, а я – в результате одного прикосновения – стою на пороге другой жизни, ещё не принятой и не проговорённой. Я скрыла эту мысль под новой улыбкой и позволила себе снова кивнуть, потому что пока молчание – мой единственный щит.

Я слушаю, как Майкл рассказывает историю, и слова его плывут мимо – то ли потому что я их уже слышала раньше тысячу раз, то ли потому что сейчас у них нет веса. Он живёт в этой легкости – шутит, размахивает руками, добавляет драму в каждую деталь, и друзья реагируют так, будто слушают лучшее выступление вечера.

– Ты видела, как Джек чуть не уронил весь поднос? – смеётся Майкл, показывая ладонью жест, который должен был быть смешным.

– Да, это было страшно, – тихо соглашаюсь я, и мой голос вырывается тонкой струйкой среди общего гула. Сердце колотится так, что кажется, сейчас его стук услышат даже в соседней комнате. Руки слегка дрожат, и я крепче сжимаю бокал, будто через стекло можно удержать себя от расползания.

Вокруг – смех, хлопки по спине, обмен шутками; кто-то заказывает ещё одну порцию пива, кто-то пересказывает старую байку. Всё это – привычный фон их жизни. Для них этот вечер – очередной эпизод, который завтра станет анекдотом. Для меня – обломки только что увиденной картины, которая никак не вписывается в привычную рутину.

Я пытаюсь вернуть себе реальность: фокусирую взгляд на том, как падает свет с лампы на поверхность стола, на маленькой трещинке в краю моих ногтей, на складке ткани на рукаве Майкла. В этих мелочах – якоря, которые должны удержать меня от падения в то новое пространство, что вспыхнуло в голове. Но мысли ускользают: снова кухни с солнечным светом, снова его рука в моей, снова ночные прогулки под дождём – и они мелькают, не давая сосредоточиться.

– Ты в порядке? – Майкл склоняет голову ближе, и в его взгляде – настоящее, простое беспокойство.

– Да, – отвечаю, и снова улыбаюсь, но улыбка тает быстро, как сахар в чае. «Как будто я здесь, но уже не принадлежу этому миру», – шепчет внутренний голос, и это утверждение звучит громче любого смеха вокруг.

Я понимаю, что могу играть роль, которую от меня ожидают: поддерживать светскую беседу, кивать, поддакивать, вставлять фразы в нужных местах. Но игра – временная защита; она не лечит того ощущения, что моё место сместилось. Внутри всё дрожит от нового знания, которое не поддаётся объяснению и которое, тем не менее, ощущается более реальным, чем любой из этих разговоров.

Майкл смеётся снова, ведёт диалог дальше, и я ловлю себя на том, что отвечаю мысленно, будто подслушивая разговор чужой: «Да, да, хорошая шутка», – а в голове вместо этого рифмуются образы: его профиль в сумерках, её смех в пустой кухне, их пальцы, сцепленные в привычном тоне. Я делаю глубокий вдох и стараюсь вернуть себе ритм: слушать, отвечать, смеяться там, где нужно. Но пустота внутри меня – не безмолвие, а плотная, электрическая пауза, которая мешает жить обычной ночью так, как жили все эти годы.

***

Я села в машину и на мгновение позволила себе забыть о звуках бара – только чтобы тут же понять, что забыть нельзя: они ушли со мной, как эхо. Дождь бил по стеклу ровной дробью, фары машин размазывались по мокрому асфальту, и город казался вытянутой по нитке гирляндой огней. В кабине пахло его курткой и прошлым вечером – свежий кожаный запах, кофе и тонка его одеколона.

Майкл включил музыку, ту самую лёгкую, которая всегда играет у него на фоне, когда он хочет создать настроение. Он говорил легко, уверенно, выделывая театральные интонации, как будто рассказывал историю, которую уже рассказывал сто раз и которую ждал рассказать снова.

– Так, а завтра у нас встреча с командой. Ты будешь? – спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

– Да, конечно, – кивнула я, и это было правдивое, но пустое «да»: слова выходили ровно, по расписанию, не цепляясь ни за что внутри.

Он улыбнулся в зеркало, добавив пару шуток про отчёт по продажам, и я слушала его, словно голос выбирал в моём нутре те места, которые ещё могли выдержать звук. Но где-то в центре всего этого разговора стоял образ: его рука в моей, его лицо в той квартире, которую я увидела в голове; и каждый раз, когда я пыталась сосредоточиться на том, что он говорит, тот образ вырывался вперёд, как занавес, который внезапно распахнули.

– И ещё, думаю, на выходных можно съездить к родителям. Ты как? – голос Майкла был мягкий, уютный, полный привычной заботы. В нём было столько уверенности, будто будущие семейные выходные – деталь, уже подписанная и упакованная.

– Хорошо, – ответила я тихо. Голос был чужим, словно звучал под аккомпанемент далёкого мотора. Мне хотелось сказать «да» по-настоящему, хотелось представить этот дом, смех мамы, серьёзные шутки отца, брата Кайла, его широкую спину, но в голове всё время стояла другая квартира – та, что мелькнула в видении, и в которой смеялся человек, чьё имя стало отравлять и исцелять одновременно.

Я держала руку на дверной панели, ощущая холодный металл, и по ладони скользила странная дрожь – не от холода, а от того, что внутри возникало новое, которое требовало места. Проезжая мимо знакомых витрин, я пыталась поймать своё отражение в темном стекле; там было моё лицо, тусклое и удивлённое, и где-то за ним – отблеск чужой руки.

– Ты будто не в себе, – продолжал он, будто заметив моё молчание, но не желая настаивать. – Всё в порядке?

Я улыбнулась. Улыбка была тонка, почти бутафорская, и я знала, что могу сделать вид, что всё под контролем. Но в тот момент понимала и другое: нельзя вернуть назад то, что уже засветилось перед глазами. Какой бы крепкой ни была стенка рутины, в ней появилась трещина.

Мы ехали дальше по сырому Сиэтлу, и каждая лампа, пробегающая мимо, казалась вопросом: «Что ты выберешь?» Я молчала, потому что слов не было. Внутри – буря из образов и тихая, но требовательная уверенность: тот образ оказался настоящим, даже если я ещё не могла произнести его имя вслух.

Когда машина остановилась у моего дома, я не сразу вышла. Дождь сбрызнул лобовое стекло, и город казался мягким и далеким одновременно. Я выдохнула медленно, словно стараясь выпустить часть того, что ворвалось в меня. Майкл поцеловал меня в щёку, сказал что-нибудь тёплое о том, как хорошо провести вечер, и вышел в ночь. Я осталась в кресле, держа в ладони тепло от его прикосновения и холод от собственных мыслей, и на долю секунды мне показалось, что вся моя жизнь, как тот отражённый в окне город, разделилась на до и после, а граница между ними – одно прикосновение.

***

Я закрыла дверь за собой, и щёлканье замка прозвучало громче, чем обычно. На мгновение прислонилась к холодной ручке, глубоко вздохнув. В квартире тихо: знакомый запах кофе с утра смешивался с лёгкой сыростью от дождя, мягкий свет настольной лампы отражался на полированном полу, батареи медленно отдавали тепло. Всё казалось уютным, привычным, но внутри меня была пустота, которая росла с каждой секундой.

Я медленно подошла к дивану и опустилась на него, обхватив подушку руками. Напряжение дня ещё держалось в плечах, но совсем другое чувство – как будто кто-то вырвал из груди кусок моей уверенности – тянуло меня вниз. Сердце стучало слишком быстро, будто напоминая о себе, а руки слегка дрожали, словно сама ткань реальности вокруг меня была нарушена.

Взгляд устремился на окно. За стеклом дождливый Сиэтл переливался огнями фонарей и отражениями неона. Но теперь этот город казался мне одновременно знакомым и чужим. Каждая улица, каждый блик света – как сигнал о том будущем, которое я только что увидела. Внутри меня мелькали образы: смех, рука в руке, их квартира, ночные прогулки, ссоры и примирения – всё это казалось настоящим, но так далеко.

«Я видела жизнь, которая могла быть моей. И она там, с ним… А я… здесь», – думала я, ощущая странную смесь трепета, боли и удивления. Каждая мысль о Зейне вызывала лёгкую дрожь по спине, и я поймала себя на том, что ищу в квартире его образ – и не нахожу.

Я обвела взглядом комнаты: стол, где я готовлю кофе, книжные полки, знакомые фотографии родителей и брата, светлое кресло у окна – всё это раньше давало чувство контроля и уверенности. Теперь оно казалось… недостаточным. Как будто реальность вокруг меня продолжала жить обычной жизнью, а моё сердце уже перевернулось.

Я сжала подушку сильнее, пытаясь удержать хоть часть того, что ворвалось в мою жизнь за несколько мгновений. Электрический след от контакта с Зейном всё ещё тянулся по венам, и я понимала: с этого момента всё будет иначе.

Каждое движение, каждый звук казались слишком тихими, слишком далёкими. Мягкий скрип пола, лёгкий шум дождя по стеклу, тихий гул города – всё это словно пыталось успокоить, но я знала: ничего не вернёт прежнюю гармонию. Мир внутри меня уже не такой, как раньше.

Я закрыла глаза на мгновение, позволяя воспоминаниям о вспышке будущего вновь пробежать по сознанию. Страх и трепет переплетались так тесно, что я едва могла дышать. А потом, открыв глаза, снова посмотрела на окно, где дождливый Сиэтл отражался в лампах, и поняла: всё изменилось. И назад дороги нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.