# Сейдозеро: Курган в пурге

Юсиф Юсибов

В центре повествования – история жизни саамской семьи Морошниковых, где отец по имени Курган в одиночку воспитывает девятерых детей после трагической гибели их матери. Книга раскрывает сложные взаимоотношения внутри большой семьи, их быт, традиции и испытания, выпавшие на их долю.

Поворотным моментом становится зимний поход к Сейдозеру, где виды на Ловозёрские тундры не только завораживают, но и настораживают необъяснимыми событиями: загадочными видениями, древними мистическими знаками и зловещими пророчествами. Ситуация усугубляется экстремальными условиями и внутренними страхами героев.

Погрузитесь в атмосферу северного колорита, где реальность переплетается с мистикой, где каждый порыв ветра приносит новые тревоги, а каждая тень в заснеженном ландшафте кажется предвестником опасности.

Роман будет интересен любителям приключенческой литературы, семейных драм и мистических историй с психологическим подтекстом, а также тем, кто интересуется культурой саамского народа.

## Часть I. Строгость и милосердие

Глава 1. Камень преткновения

В третий месяц лета, когда на Ловозёрских тундрах ещё держалась обманчивая прохлада, а в глубине рудника «Карнасурт» царил вечный холод, опытный проходчик Курган шагал рядом с Да́вгоном – верным другом и напарником, с которым они одолели не один километр штреков. Позади них ступали два шахтёра, привычно прислушиваясь к глухим подземным звукам. Тусклый свет налобных фонарей выхватывал из темноты влажные стены, испещрённые прожилками руды, а под ногами хрустела каменная крошка. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырой породы – запахом, который за годы работы уже въелся в кожу, став частью их повседневности.

– Государство наше лопаритовую руду так жаждет, что заставляет новые участки открывать со скоростью света, а о людях не думает, – проворчал Давгон, поправляя каску. Его голос звучал глухо, словно доносился издалека.

– Ясно, ты не в настроении, – ответил Курган, замедлив шаг. – Что случилось? Расскажи.

Давгон остановился, опёрся ладонью о стену. Пальцы скользнули по влажной поверхности. Он долго молчал, будто собирал разрозненные мысли в единый клубок, а потом выдохнул.

– Лилья́… уже месяц как пропала. Ни следа. Ни единой зацепки. – Он сглотнул, взгляд устремился в темноту коридора, где мерцал луч его фонаря. – А дома… дома ещё хуже. Туа́ словно превратилась в ледяную статую. Смотрит сквозь меня. Говорит только по необходимости. Мы теперь либо молчим, либо рвём друг другу глотки из‑за пустяков. Всё из‑за этой работы. Я сутками в шахте, а когда возвращаюсь, уже не знаю, как к ней подступиться. Как будто между нами образовалась вечная мерзлота.

– Сочувствую, Гон, – Курган положил руку на плечо друга. – Потерять ребёнка… это…

– Не просто потерять! – перебил Давгон. – Не знать, где она, что с ней… Это разъедает изнутри. А Туа… она будто похоронила нас обоих ещё тогда, в тот день. Теперь я для неё тень. Пустое место.

– Моя Авра и твоя Лилья… они ведь дружили, – тихо сказал Курган. – Вместе на педагогическом собирались учиться.

– Да, – в голосе Давгона прозвучала дрожь. – Она ведь после получения аттестата подала документы на поступление и…

Он замолчал. Луч фонаря Давгона дрогнул, будто вторя его внутреннему состоянию.

– После смены надо выпить, – глухо произнёс он, не глядя на друга. – А то дома уже не расслабишься. Там тишина… как могила. Каждый угол в доме настолько обледенел, что солнцу там не пробиться.

Курган молча слушал, зная, что Давгон не из тех, кто жалуется. И если сейчас он говорит – значит, внутри уже всё разрывалось на части.

– Я с тобой пойду, – твёрдо сказал Курган, положив руку на плечо друга.

Давгон наконец посмотрел на него – в глазах ни слёз, ни гнева, только пустота, от которой становилось не по себе.

– Зачем? – спросил он почти равнодушно. – У тебя своих проблем хватает. Девять детей чего стоят. До сих пор не представляю, как ты с ними справляешься в одиночку.

– Затем, что ты мой друг, – ответил Курган, не отводя взгляда. – И потому что знаю: когда внутри всё горит, молчать хуже всего.

Давгон долго молчал. Потом коротко кивнул, едва заметно. Фонарь в его руках выдал нервный всплеск света и уткнулся в тёмный зев коридора.

– Ладно. Только… не жди, что я буду слёзы лить.

– Да я и не жду, – усмехнулся Курган, легонько толкнув друга плечом. – Разве что каску прихвачу, чтобы было, куда тебе слёзы лить.

– Дурак ты, Ган, – Давгон невольно хмыкнул, чуть приподняв бровь.

Давгон снова посмотрел в темноту коридора – взгляд стал острым, настороженным. Луч фонаря высветил неровные контуры стены, будто предупреждая об опасности.

– Нужно исследовать тот коридор, – сказал он резко. – Неизвестно, что там впереди. Может быть пропасть.

– Пойду с тобой, – предложил Курган.

– Нет, – покачал головой Давгон. – Ты отец‑одиночка, тебе нужно беречься.

– Это не аргумент, – возразил Курган. – Мне, значит, нужно беречься, а тебе себя похоронить, так что ли? В мертвецы себя записал? Так не пойдёт, Гон.

– Мне не впервые такое делать, – настаивал Давгон. – Не волнуйся.

Молча кивнув, Давгон устремился вглубь коридора. Луч его налобного фонаря выхватил из тьмы неровные контуры стен, потом метнулся вверх, будто в последний раз окинул свод взглядом и, наконец, растворился в чернильной пустоте. Остались лишь затихающее эхо шагов и тяжёлое дыхание шахты, словно она затаила дух в ожидании чего‑то неминуемого.

Курган остался с двумя шахтёрами. Тишина давила. Он вслушивался в каждый звук, пытаясь уловить знакомый ритм походки друга, но доносилось лишь редкое постукивание капель да отдалённый гул. И вдруг – нечеловеческий крик. Такой, от которого кровь стынет в жилах: не боль, не испуг, а чистый, обнажённый ужас, вырвавшийся из самых глубин души. А следом – оглушительный грохот, будто кулак великана в ярости ударил по своду рудника. Стены вздрогнули, с потолка посыпалась каменная крошка, воздух наполнился едкой пылью.

– Бежим! – донёсся из темноты крик Давгона, искажённый эхом и страхом. – К выходу!

Потолок трещал, словно ломалась гигантская скорлупа. Земля под ногами заходила ходуном, бросая рабочих из стороны в сторону. Шахтёры ринулись к выходу. Их фонари метались по стенам, рисуя безумные, дёргающиеся тени. Курган мчался следом, но в последний миг обернулся. Луч его налобного фонаря выхватил картину, от которой сердце остановилось: свод рухнул, как карточный домик, а в центре этой каменной лавины – силуэт Давгона. На миг их взгляды встретились: в глазах друга читались не слова, а целая жизнь – недосказанная, оборванная, ушедшая в небытие. Потом всё скрыла туча пыли и обломков.

– Гон! – голос Кургана сорвался на хрип, имя друга застряло в горле, как осколок.

Он рванулся вперёд. Пыль забивала нос, глаза, лёгкие. Он задыхался, но всё равно пытался разглядеть хоть что‑то в этой буре камня и тьмы. В сырой пыли и в запахе породы Курган остолбенел. Его фонарь дрожал, выхватывая из мрака жуткие очертания: груду камней там, где только что стоял друг; искривлённую руку, торчащую из‑под обломков. Глаза его вылезли из орбит – не от ужаса даже, а от невозможности принять то, что произошло. Шахтёры схватили его за руки, потащили к выходу. Он не сопротивлялся, но и не шёл – его волокли, как мешок, а он всё оглядывался, цеплялся взглядом за то место, где осталась часть его души. Пыль оседала медленно, будто давая ему время запомнить каждую деталь этой картины навсегда.

Курган резко проснулся в служебном автобусе. Сердце бешено колотилось, ладони липко ощущали пыль на сиденье. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки кошмарного сна, но перед глазами всё ещё стояла та картина – обрушивающаяся порода, отчаянный крик Давгона.

Рядом, откинувшись на спинку сиденья, сидел новенький шахтёр. Он кашлянул, присмотрелся к Кургану.

– Что вам приснилось, Курган Паввович? – тихо спросил молодой коллега.

– Седьмое августа, – прошептал Курган, не сразу найдя силы посмотреть собеседнику в глаза.

– Примите мои соболезнования, – негромко произнёс новенький, и в его голосе не было фальши. – Не знаю, что у вас внутри после такого.

– Через два дня будет ровно сто сорок дней, – ответил Курган, устремив взгляд в окно, где проплывали сумрачные очертания Ловозёрских тундр. – А всё как вчера. Каждый раз, как закрываю глаза, вижу то же самое. Это застряло у меня в голове, не отпускает.

– Я собираюсь выпить, как доедем до Ловозера. Может, присоединитесь? – предложил шахтёр, стараясь говорить непринуждённо. – Хоть ненадолго отвлечётесь.

– Не мой метод, – резко оборвал Курган, снова отворачиваясь к окну. – Больше.

Автобус плавно остановился на остановке в посёлке Ревда. Здесь часть рабочих выходила – кто‑то направлялся домой, кто‑то за покупками. Автобус должен был подождать пятнадцать минут, прежде чем двинуться дальше – в село Ловозеро. Курган сжал в руке потрёпанный кошелёк. Внутри лишь несколько купюр и монет.

Продавщица, едва увидев его, понимающе моргнула и слегка кивнула. Она давно знала отца семейства Морошниковых. Знала, как нелегко приходится отцу‑одиночке, как каждый раз он приходит с тем же виноватым выражением лица.

– Опять в долг, Паввыч? – спросила она негромко, без тени упрёка.

– Если можно… – тихо ответил он, опустив глаза. – До Нового года точно отдам.

Он поблагодарил женщину, достав из кошелька последние деньги – ровно на половину суммы.

Курган вышел на улицу, вдохнул прохладный воздух. Автобус ждал у остановки, двери были открыты. Он медленно направился к нему, чувствуя, как тяжесть пакетов оттягивает руки, но куда тяжелее была ноша воспоминаний, что не отпускала ни на миг.

Автобус, выпустив пассажиров в Ловозере, плавно тронулся с места. Фары прорезали декабрьский воздух, обозначив путь дальше – в Оленегорск, куда предстояло доставить оставшихся рабочих. Руки Кургана были заняты пакетами с продуктами, поэтому он лишь коротко кивнул новенькому коллеге – без слов. Тот ответил сдержанной улыбкой и поднял руку в знак прощания. Курган медленно побрёл к дому, а вдали постепенно затихался гул мотора, оставляя после себя лишь тишину вечернего села и въедливый запах выхлопных газов, будто намертво впитавшийся в воздух.

У крыльца Курган заметил сына Элиаса‑Ханса – тот сосредоточенно копался в его машине. На юноше были привычные рабочие испачканные штаны из плотной ткани и тёплая флисовая кофта с карманами. Отец молча понаблюдал пару секунд, затем поднялся по ступеням и постучал в дверь. Дверь распахнулась почти сразу – на пороге стоял Умб. В глазах мальчика вспыхнул живой интерес, когда он увидел отца. На нём была традиционная рубаха с саамским орнаментом: геометрический узор в красно-жёлтых тонах повторял мотивы оленьих рогов и северных звёзд, а по горловине шла узкая узорная полоса.

– Отец! – воскликнул он и тут же потянулся за четырьмя пакетами. – Давайте помогу.

Курган слегка улыбнулся, передавая тяжести.

– Чем занят?

– Книгу читаю, – коротко ответил Умб, по своей привычке избегая долгих разговоров.

Он развернулся и направился на кухню, прижимая к себе пакеты с продуктами. Переступив порог дома, отец проводил его взглядом, отметив про себя, что сын снова погружён в свой мир букв и историй – так ему проще было отстраниться от остального мира. Он прошёл в гостиную, празднично украшенную к Новому году, и сразу ощутил, как тёплый воздух окутал его мягким объятием. Воздух наполняли многослойные ароматы: густая хвойная свежесть от ёлки, тонкий смолистый запах от дров в камине и насыщенные мясные нотки из кухни. Эти запахи сплетались в единую мелодию, создавая ощущение защищённости и уюта. По периметру стен тянулась гирлянда с тёплыми янтарными огоньками. Они мерцали мягко, пульсируя, словно далёкие звёзды в зимнем небе. Свет был настолько нежным, что даже тени в углах комнаты казались не мрачными, а притихшими в предвкушении чуда. Над каменным камином висел пышный венок из еловых веток. На дубовом буфете расположилась целая галерея семейных сокровищ: изделия из берёсты, которые были сплетены девочками; резные деревянные фигурки, которые были сделаны руками Кургана и Мортена и хранили отблеск долгих вечеров, когда отец учил сына столярному делу. Различные поделки из природных материалов были аккуратно распределены по всей гостиной. Они создавали ощущение, что сам дом ожил, наполнился дыханием праздника, словно каждое его пространство участвовало в подготовке к торжеству. В углу, у камина, величественно возвышалась высокая искусственная ель. Её ветви были увешаны старинными шарами всех традиционных цветов, натуральными берёзовыми шишками, гирляндами, блестящей мишурой, разноцветными лентами, изделиями из бисера и самодельными игрушками с красивыми орнаментами. Взгляд невольно упал на совместную фотографию с Давгоном – снимок, запечатлевший времена, когда всё ещё казалось возможным.

– Прости, – прошептал он, и в тишине слова прозвучали особенно отчётливо.

Направляясь на кухню, он уловил тёплый аромат оленьего бульона. Запах прогнал мрачные мысли, заставив улыбнуться. В кухне царила привычная суета. Флора в простой хлопковой футболке и домашних шортах ловко орудовала ножом у столешницы: сначала нарезала лук полукольцами, затем перешла к моркови, превращая её в крупную соломку. Рядом на стуле сидела Улла́ в капюшоне в лёгкой серой толстовке оверсайз, прижимая к себе крупного норвежского лесного кота Янтаря. Его густая шерсть отливала редким, глубоким янтарём, словно расплавленное золото в полумраке гостиной. Улла уткнулась лицом в мягкую шёрстку, не замечая, как по щекам струятся слёзы, пока на экране разворачивалась очередная сцена мелодрамы.

– Привет, девочки, – мягко произнёс Курган, входя на кухню.

– Здравствуйте, отец, – синхронно отозвались Флора и Улла.

Улла поспешно стянула капюшон, провела рукой по волосам и поправила сползшие очки.

– Лим готовишь? – спросил отец.

– Да, – кивнула Флора, не прерывая работы, – как ты любишь.

– Где Авра и Ка́йе? – спросил он, приближаясь.

Флора, не отрываясь от готовки, кивнула в сторону окна, за которым уже сгустились сумерки.

– В кино пошли. Потом собирались в кафе отметить два события сразу.

– Какие? – оживился Курган.

Флора улыбнулась, откладывая нож.

– У Авры первая сессия позади. А Кайе пригласили на Спартакиаду по лыжам на гонку классическим стилем.

– Вот это новости! Молодцы обе! – отец расправил плечи, искренняя радость осветила его лицо.

Из угла донеслись приглушённые всхлипы. Курган обернулся к пустому коридору.

– А Хельга с Банносом где?

– Хельга, как обычно, в оленятник пошла – у неё сегодня был последний рабочий день в совхозе. А Баннос… – Флора вздохнула, – так и не вернулся из школы.

При слове «не вернулся» Курган нахмурился.

– Я ему звонила и писала, – поспешила добавить Флора, – но он вне зоны действия.

Она заметила, что глаза Уллы всё ещё полны слёз.

– Уле́, хватит смотреть сериал. Берись за дело. Убери ржаную муку и достань банку морошки.

Улла невольно вздрогнула, инстинктивно прижав кота поближе.

– Но в‑вот‑вот к‑кульминация… – слова давались с трудом, глаза блестели. – Я н‑не хочу у‑упустить т‑такой м‑момент.

Флора бросила на сестру короткий, напряжённый взгляд. Кот, почуяв напряжение, выскользнул из объятий Уллы и юркнул под стол. Улла шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом. Несколько секунд боролась с заиканием, губы подрагивали. Наконец глубоко вдохнула и направилась к сестре. Отец, наблюдая за этим, едва заметно кивнул Флоре в знак одобрения. Затем направился в ванную. Из кухни доносилось тихое мяукание Янтаря под столом, а ароматы ужина обещали скорую трапезу.

После душа Курган накинул печок и вышел во двор. Декабрьский ветер крутил в воздухе снежные вихри, дыхание вырывалось белыми клубами пара, а под ногами поскрипывал свежий снег.

Под светом фонарика у переднего колеса «Лады Калины» сидел его сын Элиас‑Ханс, сосредоточенно возившийся с тормозными механизмами. Курган подошёл ближе, потирая озябшие ладони.

– Привет, сын! Ну как первая сессия в колледже?

Элиас‑Ханс даже не поднял взгляда.

– Сдал, – ответил он спокойно.

– Это радует. Как продвигается работа с тормозом? – Курган улыбнулся, качнув головой.

Сын наконец взглянул на отца.

– А вот тут я вас уже не обрадую: тормоз всё ещё не работает. Проверил уровень и состояние тормозной жидкости – всё в норме. Проблема где‑то глубже.

– Сам устал чинить её от всевозможных поломок, – признался Курган. – Каждый месяц что‑то новое: то электроника, то подвеска, то вот – тормоз.

Отец присел рядом, провёл рукой по подбородку и засунул ладони в карманы.

– Моя верная «Лада Калина»… Знаешь, ей столько же лет, сколько и вам. Помню, как получил её в подарок от государства вместе с домом и землёй. За ваш выход на свет… и за вход вашей матери на небеса, – голос его дрогнул.

– До сих пор не представляю, – произнёс Элиас‑Ханс с искренним удивлением. – Родить девятерых детей одновременно. Она была настоящей героиней.

В уголках губ Кургана мелькнула улыбка.

– Не была, а есть! Вот тут, – он приложил ладонь к сердцу, – навечно.

Пауза растянулась. Снежинки продолжали падать, укрывая двор белым одеялом.

– Да… – вздохнул Курган. – Эта машина, как и я, прошла через многое.

– Отец, не переживайте, – сказал Элиас-Ханс, пытаясь подбодрить отца. – Я не сдамся. Тормоз обязательно починю.

– Спасибо, сын, – в глазах Кургана засветилась гордость. – Но ты ведь учишься на тракториста‑машиниста, а не на автомеханика.

– Одно другому не мешает, отец, – улыбнулся Элиас‑Ханс. – Я всегда любил покопаться в машине.

– Точно! – рассмеялся Курган. – Помнишь, как в детстве тебя невозможно было оторвать от машины, когда я возился с ней?

Элиас‑Ханс засмеялся, погружаясь в воспоминания.

– Да, было дело. Спасибо, что позволяли мне это.

– А ещё помнишь, как ты чуть не лишился ноги из‑за этой самой машины? – с лёгкой грустью в голосе спросил Курган.

Элиас‑Ханс замер, улыбка на его лице дрогнула.

– Конечно, помню. Я тогда совсем не сориентировался – вместо тормоза нажал на газ. Ты крикнул мне выпрыгивать, я успел только дверь открыть…

– И машина врезалась в дерево, – продолжил Курган, – а твою ногу сильно зажало. Ты до сих пор хромаешь на правую, но главное – ты жив. Для меня это самое ценное. Дороже вас у меня никого нет.

Лицо Элиаса‑Ханса на мгновение омрачилось, но затем он снова улыбнулся – уже мягче, теплее.

Отец поднялся и кивнул в сторону дома, где сквозь занавески пробивался тёплый свет.

– Зайди домой, погрейся. Твои сёстры сказали, что ты ушёл час назад.

Элиас‑Ханс мотнул головой.

– Пока меня не позовут на ужин, продолжу.

– Заболеешь ведь! – возразил отец. – Я уже чувствую, как холод пробирается под одежду.

– Потому что вы недавно вышли из душа, – парировал Элиас‑Ханс. – Да и кто говорил, что после помывки на улицу нельзя выходить?

Курган ухмыльнулся – сын ловко подловил его на собственных наставлениях.

– Хорошо, тогда я принесу тебе горячий чай и добавлю бруснично‑клюквенного варенья, – нашёл выход отец. – Тебе нужно согреться, а то околеешь.

– Спасибо, отец. Чай пригодится.

Курган ещё раз взглянул на сына, полного решимости продолжить работу, затем повернулся и быстрыми шагами направился к дому. Снег мягко ложился на землю, а за спиной, в свете фонаря, по‑прежнему виднелась сосредоточенная фигура Элиаса‑Ханса у «Лады Калины».

Курган вышел на крыльцо с ку́ксой горячего чая. Пар из кружки поднимался клубами, тут же рассеиваясь в морозном воздухе. У машины стоял Ба́ннос – дымил сигаретой. Юноша выглядел по‑городскому: бежевые спортивные штаны, объёмный бежевый свитшот и замшевая куртка тёмно-зелёного цвета. На голове лаконичная шапка‑бини из плотной шерсти в тон куртки, слегка натянутая на лоб. Ни намёка на саамские мотивы – только чистый, продуманный стиль. В чертах лица читалась непринуждённая привлекательность. Взгляд был рассеянный, а плечи расслабленно опущены. Элиас‑Ханс оторвал руки от колеса и выпрямился.

– Ну, привет, братец. И где ж ты пропадал? – голос Элиаса‑Ханса звучал ровно, но в глазах уже тлел недобрый огонь. – Сёстры мне поведали, что после школы домой ты не возвращался.

Баннос затянулся, медленно выпустил дым и пожал плечами с нарочитым безразличием.

– Доложили уже сестрицы наши, да? Ну, был с пацанами. Тебе-то чё?

– Да мне-то наср*ть, только отец, если увидит тебя в таком виде – убьёт, – строго сказал Элиас‑Ханс. Тень от фонаря легла на его лицо резкими углами.

На удивление, Баннос не обиделся.

– Да расслабься, Эл! Надо брать от жизни всё. – сказал он, затянувшись. – И сегодня я брал верх над такой милфой!

– Очередная жертва твоего натиска, – произнёс Элиас‑Ханс без тени удивления.

– Кстати, ты её знаешь, – хвастливо бросил Баннос. – Вдова того шахтёра.

– Жена Давгона, Туа?! – Элиас‑Ханс побледнел, шагнул назад, будто от удара. – Ты шутишь?

Баннос кивнул, затянувшись снова. Дым окутал его лицо, словно маска.

– Она ещё ого‑го в свои сорок пять!

– Ты вообще в своём уме?! – голос Элиаса‑Ханса дрогнул, но тут же окреп. – У неё ведь муж недавно погиб.

– Да, и это не мешает ей дальше наслаждаться жизнью, – Баннос рассмеялся, но смех звучал жёстко, без тепла.

– Ладно она безнравственная, но где твоё достоинство?

– Моё достоинство в штанах, бро, – цинично ответил Баннос и сам рассмеялся своей шутке.

Смех оборвался внезапно. Лицо его помрачнело.

– Что с тобой? – спросил Элиас-Ханс.

– Мы живём в такой нищете, что я только и палил, как мои дноклы, покупали пиццу и всякие ништяки, а мне так хотелось чего-то вкусного поесть, – ответил Баннос, выложив причину своей хандры.

– Тебе не хватает столовской еды? Скажи спасибо, что государство кормит тебя бесплатно при том, что ты остался на второй год, – усмехнулся Элиас-Ханс.

Эти слова только разозлили Банноса, выбросившего окурок. Дым расплывался серой ленточкой над головой брата.

– СЛЫШЬ, – Баннос резко шагнул вперёд, сжимая кулаки, – берега не попутал, хромоножка?!

– А тупоголовка умеет только силу применять? – парировал Элиас‑Ханс, не отступая. – Лучше скажи, откуда тогда у тебя деньги на сигареты?

– Нашёл карту на улице, – Баннос достал банковскую карту, помахал ею перед лицом брата. – Юсиф Юсибов. Ну и имя, а?

– Это чужие деньги! – попытался он достучаться до совести брата. – Человек их зарабатывал!

– Зарабатывал на НАШЕЙ земле! – рявкнул Баннос. – Пусть теперь эта чу*ка поделится.

– Ты чё за х*йню городишь?! – слова брата ударили его словно пощёчина. – А кто наш дом строил, забыл?

– Перестань за*бывать меня своей моралью. В святого превратился?

– Я не святой – голос Элиас‑Ханса был твёрд, но пальцы дрожали. – Я просто не превращаюсь в животное.

– Животное?! – Баннос шагнул вперёд, лицо исказилось яростью. – Ты щас ляжешь тут, как послушная псина!

Элиас‑Ханс не ответил. Только медленно сжал и разжал пальцы, будто душил невидимого врага.

– А знаешь, что? – его голос становился всё громче с каждым словом. – Ты ничем не лучше этой вдовы! Такой же безнравственный кусок оленьего дер*ма!

Это стало последней каплей. В слепой ярости Баннос резко ударил брата. Боль пришлась на хромую ногу Элиаса‑Ханса. Тот вскрикнул и рухнул на заснеженную землю. Баннос, ослеплённый гневом, схватил булыжник и замахнулся.

В этот момент Курган, отбросив кружку с чаем, ринулся к дерущимся сыновьям. Ветер заносил снежинки в глаза.

– Остановись!

Его крик прорезал морозный воздух, и в этот момент всё зависло в глазах отца: Баннос замер с булыжником в руках, а Элиас‑Ханс лежал с искажённым лицом от боли.

## Часть I. Строгость и милосердие

Глава 2. Холодный урок

Баннос резко обернулся. В его глазах на миг вспыхнул испуг – не просто тревога, а ледяной, пронизывающий ужас, от которого внутри всё оборвалось. Зрачки расширились так, что радужка почти исчезла; он словно увидел не отца, а неведомую силу, готовую обрушиться на него всей своей мощью. Булыжник с глухим стуком выпал из разжавшихся пальцев. Курган, подбежав, схватил старшего сына за ворот, точно так же, как в детстве, когда тот проказничал: жёстко, безоговорочно, так, что ткань впилась в кожу. От этого прикосновения по спине Банноса пробежала ледяная волна.

– Слабых не бьют, а лежачих не добивают! – голос отца звучал твёрдо, словно выкованный из стали, но в нём явственно проявлялись отголоски страха – не за себя, а за сына, который едва не переступил черту. – Тем более братьев и сестёр!

Одним точным движением Курган подбил Банносу внутреннюю сторону колена. Тот не успел среагировать – ноги подкосились, и он рухнул на землю, едва успев выставить руки. Удар о твёрдую, промёрзшую землю отозвался резкой болью в ладонях и коленях.

– Извинись перед братом! – потребовал Курган, держа его, как непослушного пса на ошейнике.

– Прости… – с трудом выдавил Баннос, стоя на коленях.

Слова будто царапали горло. Элиас‑Ханс скрипнул зубами от боли, сжал руки в кулаки, морщась от пульсации в повреждённой ноге.

– Ты в порядке, Элиас?

– Всё в порядке… – пробормотал он, стараясь убедить не только отца, но и самого себя. – Я не слабый.

– Знаю, сын, – Курган на секунду задержал взгляд на нём, затем резко повернулся к Банносу, и в его чертах проступила холодная решимость. – Ты что сидишь? Помоги брату подняться и отведи его в комнату. Потом зайди ко мне – нам нужно серьёзно поговорить.

Он направился к дому, поднял куксу и распахнул дверь. На пороге замерли Флора и Улла, их лица были искажены тревогой. Курган приложил палец к губам, призывая к тишине. Он отдал куксу Флоре, а сам, плотно хлопнув дверью, остался на крыльце.

– Прости, Эл. Я перегнул палку, – сухо констатировал Баннос, протягивая брату дрожащую руку. – Как нога?

Брат посмотрел на него без слов и принял руку помощи.

– Уже отпустило, просто ноет, – ответил Элиас‑Ханс, опираясь на капот машины. – Знаешь, жёстко тебе прилетит от отца, раз он позвал на серьёзный разговор.

– Может, покурим? – Баннос достал пачку сигарет, пальцы слегка дрожали.

– Перед смертью не надышишься, – усмехнулся Элиас‑Ханс, беря сигарету.

– Не надышусь, но обкурюсь, – рассмеялся Баннос.

Элиас‑Ханс присоединился к смеху. Сигаретный дым медленно поднимался над капотом, окутывая их лёгкой завесой. Ветер стих, и в воздухе разлилось едва уловимое облегчение. Курган, наблюдая за сыновьями издалека, позволил себе краткую улыбку. Несмотря на произошедшее они нашли в себе силы помириться.

Флора хлопотала у столешницы, аккуратно разливая ужин по глубоким куксам. В доме витало непривычное напряжение: Хельги, Авры и Кайе всё ещё не было. Курган нервно поглядывал на часы – с каждой минутой беспокойство в его груди разрасталось, словно тёмная туча перед грозой. Внезапно раздался стук в дверь. На пороге стояли запыхавшиеся Авра и Кайе.

– Отец, простите нас за задержку, – первой заговорила Авра, голос её дрожал. – Всё из‑за одного странного мужчины. Он следил за нами… точнее, за Кайе.

Курган нахмурился, взгляд его стал острым, как лезвие. Авра отступила, давая слово сестре. Кайе без всякого зажима начала рассказ.

– Мы пришли в кинотеатр. Перед сеансом остановились у киоска. Пока Авра выбирала закуски, я заметила мужчину. Он то и дело поглядывал на меня. Через пару минут подошёл и купил нам попкорн и сладости. Сделал комплимент нашему саамскому наряду.

– И что было дальше? – спросил Курган, и в его голосе зазвучала стальная напряжённость.

– Мы поблагодарили и пошли в зал, – продолжила Кайе. – Но он сел рядом с нами и показал билет в качестве доказательства, что его место именно там, где он сел. Весь фильм не сводил с меня глаз, пытался через Авру выведать обо мне больше. После сеанса мы ускорили шаг к выходу, он последовал за нами. Стал заговаривать со мной, но Авра сказала, что мы торопимся.

– Я не хотела, чтобы он ехал с нами на автобусе – он ходит всего три раза в день, – вмешалась Авра. – Так он мог бы вычислить, где мы живём.

– Да, – подхватила Кайе. – Поэтому мы специально бродили по Мурманску, чтобы оторваться. Как только поняли, что он потерял наш след, бегом бросились на вокзал.

Курган выдохнул, плечи его слегка расслабились.

– Девочки, как же вы меня напугали! – произнёс он, обнимая их и крепко прижимая к себе. – Молодцы, что не поехали сразу на вокзал. Нельзя было знать, какие у него намерения.

– Я так испугалась! Сердце колотилось, как сумасшедшее, – призналась Авра, ещё больше прижимаясь к отцу. – Но сейчас, в ваших объятиях, мне стало легче.

– Ой, да брось, Авра, – отмахнулась Кайе, высвобождаясь из объятий. – За нами же не маньяк шёл!

– Я не знала, что у него на уме, – в голосе Авры всё ещё звучала тревога.

– Ну как не знала‑то? – возразила Кайе. – Просто хотел познакомиться. Наверное, впервые пытался, оттого и выглядел неуклюже. А ты своим беспокойством и меня заставила понервничать.

Курган уловил разницу в их рассказах: Авра говорила как человек, переживший тревожный опыт; Кайе же – словно девушка, гордящаяся тем, что за ней увязался незнакомец. И в отличие от сестры, она даже не подумала извиниться перед отцом.

– Кайе, сходи за Хельгой в оленятник, – произнёс Курган строгим, не допускающим возражений тоном. – Покормите оленей, если она ещё не успела, и возвращайтесь обе.

– Но, отец… – попыталась возразить Кайе.

– Ты хочешь со мной спорить? – голос Кургана стал ещё твёрже.

Кайе молча опустила глаза, качнув головой.

– И да, девочки, чуть не забыл, – смягчился отец. – Авра, поздравляю с успешной сдачей сессии!

Авра тепло поблагодарила его. Затем он перевёл взгляд на Кайе.

– А тебя поздравляю с приглашением на Спартакиаду! Ты с девяти лет упорно занимаешься лыжами, так что это заслуженно.

– Спасибо, отец! – Кайе подняла глаза, в них мелькнула искра радости.

– Как я понял из вашего рассказа, в кафе вы не побывали. Так что возвращайся поскорее – все вместе сядем за стол и отведаем вкуснейший лим от нашего шеф‑повара.

Девочки переглянулись. Авра сняла печок, а Кайе молча вышла за дверь.

Время ужина. В доме Морошниковых царила привычная атмосфера: тепло, аромат домашней еды, приглушённые разговоры. Все собрались вокруг стола, готовясь занять места согласно заведённому порядку – по старшинству. Мальчики выстроились по правую сторону, девочки – по левую. Лишь Хельги не хватало в этом строю. Вдруг из‑за окна донёсся знакомый рёв оленя, и во двор вихрем ворвалась Хельга. Курган, как глава семьи, занял центральное место за столом. Баннос уже собрался сесть следом, но отец остановил его жестом.

– Давайте дождёмся Хельгу.

В тот же миг в дверь постучали, и в дом влетела Хельга. На ходу сбрасывая одежду, она направилась в ванную, чтобы вымыть руки. Придя на кухню, девушка держалась спокойно, без тени смущения или страха. Курган, вопреки ожиданиям, не стал устраивать допрос. Казалось, он давно свыкся с её дерзкими выходками. В его молчании, в сдержанной статике позы таилось нечто большее, чем гнев: холодная, выверенная решимость. Но прежде чем Хельга успела что‑либо сказать, его голос прозвучал твёрдо – не громко, но так, чтобы каждый слог врезался в тишину, как молот в наковальню.

– Хельга, ты вновь нарушила нашу традицию. Сегодня остаёшься без ужина.

Хельга не стала спорить – знала: с отцом это бесполезно. Молча приняла наказание.

– И ты тоже, Элиас, – добавил Курган.

– За что, отец? – Элиас‑Ханс вскинул удивлённый взгляд, в котором мелькнуло недоумение, почти обида.

– За то, что курил вместе с братом, – перебил Курган, и в его голосе прорезалась сталь. – От Банноса я подобного ожидал, но не от тебя. Запомните: в моём доме курение недопустимо!

Элиас‑Ханс опустил голову, ощутив укол стыда.

– Простите, отец.

– Слова не заменят дисциплины, – отрезал Курган, и каждое слово звучало, как приговор. – А теперь ты, Баннос… Одевайся.

– Что? – напрягся сын.

– Одевайся, и потеплее, – коротко бросил отец, не вдаваясь в объяснения. Его глаза не мигали, взгляд не дрогнул.

– Зачем?

– ЖИВО! – рявкнул Курган, резко поднимаясь из‑за стола.

Стул с грохотом опрокинулся назад, и этот звук ударил по нервам, как выстрел. Баннос, вздрогнув, бросился в комнату.

– Остальные – оставайтесь здесь. Ужин никуда не денется, – распорядился Курган и ушёл в свою комнату.

Тишина растянулась, превратившись в тягучее ожидание. Пять минут казались вечностью. Каждый слышал только биение собственного сердца – громкое, неровное. Улла кусала губу, Элиас‑Ханс сжимал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Наконец Курган вернулся. На нём был печок нараспашок, из-под которого виднелась суконная юпа с декоративными матерчатыми лоскутами на груди. На руках – тёплые меховые кыссты́. В одной из них он сжимал верёвку – предмет, обычно служивший хозяйственным нуждам, но сейчас выглядевший зловеще. Баннос уже стоял у порога, растерянно глядя на отца. За столом повисла тяжёлая тишина. Флора переводила взгляд с отца на брата, Улла нервно теребила край берестяной скатерти, перешёптываясь с Кайе, а Элиас‑Ханс и Умб молча обменивались взглядами. Курган шагнул к сыну. Его голос прозвучал холодно.

– Ты думал, что можно просто извиниться – и всё забудется? Нет, Баннос. За поступки нужно отвечать.

В глазах сына промелькнул страх. Он не привык видеть отца таким – настолько холодным и решительным, с верёвкой в руках и с глазами полными непреклонности. Фигура отца нависла над ним. В душе у него зарождалось нечто иное, едва заметное и холодноватое: не просто недовольство, а тонкая, тихая решимость, как тень, пробирающаяся сквозь сумрак. Эти мысли были ещё робки и завуалированы взором неясности, но в них уже таился нитевидный отблеск ответа – желание, которое он ещё не мог назвать.

– Но… что вы собираетесь делать? – с трудом выговорил он.

Курган не ответил, лишь кивнул в сторону выхода. Остальные члены семьи остались за столом, переглядываясь и гадая, что произойдёт дальше. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Его словно можно было разрезать ножом. И только Хельга сохраняла спокойствие, хотя щёки её ещё пылали после скачки на олене. Она знала: отец никогда не причинит им вреда. Но его методы воспитания всегда были особенными.

За дверью Курган и Баннос уже шагали к месту, где отцу предстояло преподать сыну суровый, незабываемый урок. Декабрьский поздний вечер пронизывал до самых костей своим ветряным морозом, резким и пронзительным, будто сотканным из ледяных игл. Воздух был сырой, густой; он царапал кожу, забивался в лёгкие, заставляя дышать поверхностно. Под ногами хрустел снег – плотный, колкий, словно рассыпанные стеклянные осколки. Баннос ёжился, втягивал голову в плечи, но не смел прижаться к отцу, ища тепла. Внутри всё сжималось от недоброго предчувствия. Он косил взглядом на мрачную фигуру рядом. Отец шёл ровно, с каменной сосредоточенностью, и от этого становилось ещё страшнее.

– Куда мы идём, отец? – наконец выдавил Баннос, голос дрогнул на последнем слоге.

– Молчи! – отрезал Курган, не повернув головы. – Дойдём – узнаешь.

Слова упали, как льдины. Баннос сглотнул. В голове метались мысли, он ускорил шаг, почти наступив отцу на пятки, но тот даже не заметил – шёл, будто ведомый внутренним компасом. И вот они подошли к сараю. Над ним, словно страж, возвышалась старая берёза – могучая, древняя, с исполинским корнем, выпирающим из земли, будто спина спящего зверя. Двадцать толстых сучьев раскинулись в небе, напоминая жилы исполина или ветвистое русло замёрзшей реки. Кора, испещрённая трещинами, хранила следы десятилетий: в этих рубцах читалась история семьи, каждое событие оставляло здесь невидимый отпечаток. Когда‑то Курган лично попросил рабочих не трогать это дерево при строительстве сарая. И берёза стала молчаливым свидетелем всех радостей и горестей Морошниковых: под её ветвями играли дети, у её ствола решались важные вопросы, в её тени находили утешение. Она была частью рода – такая же крепкая, укоренившаяся, не сгибающаяся под бурями. Сейчас же её силуэт чернел на фоне беззвёздного неба, а голые сучья напоминали когти, готовые схватить и не отпустить. Дерево словно замерло в ожидании – не как защитник, а как беспристрастный свидетель грядущего наказания. Курган остановился.

– Встань спиной к дереву, – скомандовал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. – Руки по швам!

Баннос подчинился. Он прижался к шершавому стволу, ощущая холод коры сквозь одежду. Ему показалось, будто дерево дышит едва уловимо, но ощутимо. Сердце колотилось где‑то в горле, дыхание вырывалось белыми клубами пара, которые тут же рассеивал ветер.

– Что вы хотите от меня? – спросил он, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул.

– Хочу, чтобы ты понял, – начал отец, и в его тоне не было ни гнева, ни раздражения – только ледяная твёрдость, от которой мороз шёл по коже. – Что уроки нужно усваивать, а не прослушивать.

Баннос сжал кулаки, ногти впились в ладони. Щеки горели от мороза, но внутри всё леденело – не от холода, а от страха перед тем, что должно было произойти.

– Сколько я ни старался, ты всегда оставался непослушным, – продолжил Курган, и каждое слово отдавалось, как глухой стук сердца в висках. – Сколько ни учил, ни объяснял, ни наказывал – ничего не помогало. А теперь ты ещё и куралесить начал: сигареты потягиваешь, горячительным заливаешься. Думаешь, дом – это свобода для твоих негожих прихотей?

– Прихотей? – вырвалось у Банноса.

Он вскинул голову, в глазах вспыхнула искра протеста.

– Что же я такого негожего сделал, отец? Нормальные люди так и живут сейчас, так отдыхают, так расслабляются, а вы застряли в прошлом веке со своим мышлением!

– Пока ты живёшь в моём доме, и я отвечаю за тебя – ты будешь подчиняться МОИМ правилам, – без тени сомнения заявил Курган. – Исполнится восемнадцать – делай, что хочешь.

С этими словами он развязал моток верёвки. Баннос инстинктивно отступил, но отец резко схватил его за плечо.

– Не дёргайся, – холодно приказал он.

Движения Кургана были чёткими, почти механическими. Он начал привязывать сына к дереву, затягивая узлы с холодной расчётливостью. Верёвка врезалась в кожу, и Баннос вздрогнул.

– Скажи, – произнёс Курган, туго обхватывая верёвкой грудь сына, – ты правда хотел ударить брата булыжником? Ты понимал, что твой удар мог стать фатальным для него?

– Я… я просто хотел шугнуть его, – голос Банноса дрожал – то ли от холода, то ли от страха, то ли от осознания, насколько близко он подошёл к краю.

Курган скептически поднял бровь.

– Запомни: не добивай побеждённого. Настоящие мужчины никогда так не поступают.

Закончив с узлами на запястьях, он отступил на шаг, оценивая результат.

– Пробудешь здесь пару часов, – объявил он бесстрастно. – Мороз протрезвит тебя, и, надеюсь, мозги на место встанут. И скажи спасибо, что я тебя привязал у дома, а не в лесу. В следующий раз так и сделаю.

Он подошёл вплотную к сыну, достал из его кармана пачку сигарет. Затем его рука потянулась к внутреннему карману куртки Банноса, откуда он извлёк банковскую карту. Баннос хотел что-то сказать, но отец жестом остановил его. С громким хрустом карта оказалась сломана пополам. Кусочки пластика упали на снег, словно символизируя конец некой игры. Сигареты же отец небрежно сунул себе в карман.

– Как ты мог опуститься до того, чтобы тратить чужие деньги и оскорблять человека лишь из-за его имени? – голос отца звучал строго. – Такой недостойный поступок всё больше очерняет тебя в моих глазах.

Отец сделал паузу, давая сыну возможность осознать свои ошибки. В этой тишине Баннос лишь опустил голову и слышал биение собственного сердца, которое, казалось, отбивало ритм его ошибок.

– Запомни! Никогда не оценивай людей по их национальности, расе или религии. Единственным мерилом человека должны быть его поступки и характер. Только так можно составить истинное представление о личности.

Вернувшись в дом, Курган увидел, что все дожидались его у стола – будто и не подглядывали через окно за тем, что происходило во дворе. Но Хельги и Элиаса‑Ханса среди них не было.

– Улла, позови Хельгу и Элиаса‑Ханса, – резко бросил он.

Когда те появились, его голос сочился сарказмом.

– Думаете, это всё ваше наказание? Нет. Будете сидеть с нами и смотреть, как мы ужинаем.

Тишина стелилась по столу, словно иней, замораживающий каждое колебание воздуха. Курган сел во главе, остальные последовали его примеру, рассаживаясь по иерархии.

– Спасибо тебе за старания, – произнёс он, обращаясь к Флоре. – Всем приятного аппетита!

Братья и сёстры также поблагодарили Флору, и семья начала есть, бросая косые взгляды на наказанных. В комнате было тепло и уютно. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая причудливые тени на стены. А во дворе, у могучей берёзы, Баннос дрожал от холода, пытаясь осмыслить слова отца. Ветер свистел в сучьях, словно нашёптывал ему что‑то – то ли предостережение, то ли обещание перемен.

Глубокой ночью Курган проснулся от тихого шума. Он осторожно приоткрыл дверь и увидел Флору. Она несла куксы с лимом, из которых шёл горячий пар и чудесный аромат. Девушка направлялась к наказанным. Её силуэт в лунном свете казался почти ангельским. На сердце Кургана потеплело. Он тихо закрыл дверь и снова лёг спать, зная, что в их семье есть не только строгость, но и милосердие.

## Часть I. Строгость и милосердие

Глава 3. Запах гакко

Ранним морозным утром, в глухую пору полярной ночи, Курган проснулся по привычке. Едва пробился сквозь тьму робкий предрассветный свет. Он потянулся, сел на кровати, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. С кухни доносились восхитительные запахи жареного теста, тёплого масла и пряных специй. Курган потянул носом, невольно сглатывая, и аппетит проснулся мгновенно. Он надел футболку с домашними брюками и направился туда, откуда шёл аромат.

На кухне царила Авра. Она с небольшим трудом переворачивала на чугунной сковороде румяные лепёшки. Рядом, на подоконнике, разлёгся Янтарь. Его полосатая шерсть, словно крошечные солнечные блики, переливалась даже в тусклом свете, будто сам кот был маленьким солнцем, единственным источником тёплого сияния в этой декабрьской тьме. Кот полуприкрытыми глазами чутко следил за процессом: то и дело шевелил усами, втягивая аппетитные запахи.

– Отец, почему вы так рано встали? – удивилась Авра, заметив отца в дверях.

Она вытерла руки о полотенце и улыбнулась.

– Вы же в отпуске!

– Совсем забыл, – усмехнулся Курган, присаживаясь за стол. – Чем это так вкусно пахнет?

– Га́кко с ани́сом! Хотите попробовать? – Авра перевернула очередную лепёшку, и та издала аппетитный шипящий звук.

– Умничка моя! От такого аромата аппетит сам просыпается, – похвалил отец. – Но я ещё не умывался.

– Ну съешьте одну на пробу.

– Уговорила, – одобрительно кивнул отец после нескольких секунд обдумывания.

– Сейчас открою банку черничного варенья – будет ещё вкуснее!

Авра с счастливым лицом потянулась к шкафчику, достала тёмно‑фиолетовую банку с густым вареньем, переливающуюся, как драгоценный камень. В этот момент раздался уверенный стук в дверь. Оба переглянулись, и Курган удивлённо приподнял брови. Он пошёл открывать дверь.

На пороге стоял Мортен – высокий, подтянутый парень, в городской одежде, со спортивной сумкой в руке и рюкзаком на спине. Его лицо светилось улыбкой, а глаза блестели от радости, которые скрыли всё его волнение от ожидания.

– Вот он, наш будущий столяр‑маляр приехал! – Курган широко распахнул объятия. – Сынок!

– Здравствуйте, отец!

– Ну, рассказывай: как учёба в строительном колледже?

– Всё отлично, – улыбнулся Мортен, крепко обнимая отца.

От него пахло морозным воздухом и дорожной пылью.

– Твои уроки не прошли даром. Сессию закрыл на отлично.

– Рад слышать! – в глазах Кургана вспыхнула гордость. – А как живётся одному? Не тяжело? – на его лице образовался хитро прищуренный взгляд с лукавой искоркой в глазах.

– Вас, конечно, не хватает, – честно признался Мортен, слегка потупившись.

Из кухни выбежала Авра и бросилась к брату с такой порывистой радостью, что едва не сбила с ног. Не дав опомниться, она принялась осыпать его щёки быстрыми, жаркими поцелуями. Её губы скользили по его коже, тёплые и нетерпеливые, и в этом безудержном порыве она задела губами уголок его рта. На долю секунды время словно застыло. Мортен осторожно отстранился, поняв, что сестра вышла за границы.

– Мортен! Наконец‑то! Почему на выходные не приезжал?

– Единственный раз, когда я выбрался – полдня на дорогу убил, – рассмеялся Мортен. – А ещё учёба, подработка… Времени почти не остаётся.

– Авра, завтрак! – окликнул Курган, кивая на кухню. – Сгорит ведь!

Девушка всполошилась, всплеснула руками и метнулась обратно к плите. Шум разбудил остальных детей. Они подлетели в прихожую, словно стайка воробьёв, и радостно окружили брата, наперебой обнимая его. Лишь Баннос стоял в стороне. Он плохо выглядел: лицо серое, а тело время от времени пробивала мелкая дрожь. Его холодный взгляд был устремлён на своих кровников. Кот резко боднул Банноса мощным корпусом, выражая своё неодобрение, и с довольным мяуканием бросился к Мортену. Тот подхватил крупного кота на руки. Янтарь тут же уютно устроился, обвив лапами плечо, и замурлыкал, будто маленький моторчик.

– Дайте брату передохнуть! – рассмеялся Курган, наблюдая за суетой. – Он с дороги, пусть переоденется, умоется.

– Я в автобусе вздремнул, – отмахнулся Мортен, поглаживая довольного Янтаря. – Чувствую себя отлично, так что по традиции пойду разомнусь.

– Одобряю! – сказал с похвалой Курган. – Кайе, возьми братьев и сестёр, проведи утреннюю разминку и покажи мастер‑класс, раз тебя на Спартакиаду пригласили!

Мортен глянул с удивлением на сестру.

– Да, юношеская Спартакиада в Кировске, – с гордостью сообщила Кайе. – Через три дня старт.

– Ого! Поздравляю, сестричка! – Мортен тут же крепко обнял сестру, по‑братски. – Уверен, ты справишься! – искренне улыбнулся брат, слегка взъерошив её волосы.

Все ушли по своим комнатам одеваться, а Мортен осторожно опустил Янтаря на пол, который направился на кухню, откуда доносился аромат гакко, смешанный с запахом черничного варенья. Мортен глубоко вдохнул насыщенный благоуханиями воздух. В этот миг он особенно остро ощутил, как ему недоставало всего этого: негромких семейных разговоров, звонкого смеха сестёр и братьев, даже ворчания отца, которое всегда звучало скорее ласково, чем строго. Тепло деревянных стен, мягкий свет лампы, мурлыканье Янтаря – всё это окутывало его, как старый уютный плед, согревая изнутри. В груди разливалось чувство дома. Здесь, среди родных, он мог наконец расслабиться, сбросить с плеч груз городской суеты и просто быть собой.

Авра продолжала готовить гакко на кухне, время от времени поглядывая в окно. За стеклом, на заснеженном дворе, Кайе задавала ритм утренней зарядке.

– Раз! Два! Приседаем ниже! Не сутулься, Улла, держи спину!

Братья и сёстры выполняли упражнения. Сначала разогревались лёгкой разминкой, затем приступали к приседаниям, отжиманиям и прыжкам через брёвна. Щёки у всех раскраснелись, дыхание вырывалось белыми облачками.

Курган сидел у окна с куксой па́кулы. Он переводил взгляд с дочери у плиты на шумную разминку во дворе. Вскоре отец заметил, что Авра застыла у окна, забыв о готовке.

– Авра, – тихо окликнул он.

Девушка не отреагировала.

– Авра! – повторил отец чуть громче.

И снова тишина.

– Ты слышишь?! Говорю: горелым пахнет! – выкрикнул он, вскочив со стула.

Авра вздрогнула, резко перевела взгляд на сковороду. По кухне уже расползся едкий запах подгоревшего теста. Она торопливо перевернула лепёшки – края нескольких уже почернели.

– Ой, ну вот… – она сдула упавшую на лоб прядь. – Подгорело.

– Ничего, – усмехнулся Курган. – Главное, чтобы было вкусно. Давай помогу.

Он переложил готовые гакко на большую тарелку и накрыл их полотенцем.

– Что тебя так зацепило? – кивнул отец в сторону окна, где Кайе устроила всем пробежку по двору.

Авра засуетилась глазами, будто пытаясь подобрать слова, которые не выдадут чего‑то скрытого и указала на Кайе – та как раз отпускала Уллу в дом.

– Она… другая, когда тренирует, – произнесла Авра не сразу, словно взвешивая каждое слово. – Строгая, собранная. Словно командир. А буквально вчера мы с ней хорошо провели время и смеялись над глупыми шутками.

В её голосе проскользнула нотка, которую Курган не смог точно определить. Он хотел что‑то сказать, но снаружи раздался резкий свист. Кайе подняла руку, завершая утреннюю зарядку.

Ребята потянулись к дому.

– Ну что, гакко готово! Подлетайте! – объявил Курган, ставя блюдо на стол. – Пойду позову оставшихся.

Он вышел на крыльцо. Во дворе стояли Мортен и Баннос. Мортен внимательно посмотрел на брата.

– Что с тобой, Бан? С самого утра какой‑то хмурый.

Баннос пожал плечами, разглядывая заснеженную землю.

– Не выспался, – отрезал он.

– Кончай вилять! Я серьёзно спрашиваю.

– Я устал от всего этого. От этого дома и *баного однообразия в жизни ЗА-*-БАЛСЯ, понимаешь? Хочу куда‑то вырваться. Возьми меня с собой в Мурманск, когда каникулы кончатся. Я бы на пати сгонял, оторвался бы там, напился и забылся хотя бы на время.

Мортен посмотрел на брата с явным неодобрением, но не успел ответить – раздался голос отца.

– Сыновья мои, завтрак стынет! Вы идёте?

– Идём, – коротко бросил Мортен, направляясь к дому.

Баннос молча последовал за братом.

В гостиной Авра заканчивала разливать всем чай.

– Ну, как размялись? – спросил Курган, убирая полотенце с тарелки и показывая жестом, что они могут присаживаться.

– Отлично, – бодро ответила Хельга, сев за стол. – Заряд энергии я получила на весь оставшийся день, а вот кому-то разминка оказалась не по силам, – глянула она на Уллу.

– Это же не сериалы смотреть, – сострила Кайе.

Улла промолчала, лишь слегка покачав головой. Баннос сел, уставившись в пустую тарелку, а за ним и Флора.

– Флор, ты чего такая грустная? – шёпотом спросила Авра, наклоняясь к сестре и протягивая ей горячую лепёшку.

– Нет настроения, – коротко отрезала Флора, беря гакко из рук сестры и не проявив и тени улыбки.

Тут Кайе, откинувшись на стуле, с ехидной улыбкой обратилась к сестре.

– Ав, а чего это ты так рано встала? Ты ведь не ранняя пташка. И даже такой завтрак приготовила, – её голос звенел насмешкой. – Решила кого-то удивить своими кулинарными талантами?

Авра не стала отвечать, вместо этого подняла глаза и встретилась взглядом с Мортеном. Отцу, наблюдавшему за этой сценкой, не понравилось отношение Кайе к сестре.

– Кайе, после завтрака уберёшь всё со стола и вымоешь посуду. И без твоих возражений.

Кайе открыла рот, чтобы что‑то сказать, но, встретив строгий взгляд отца, лишь фыркнула и продолжила есть, скрыв улыбку.

В гостиной царил уютный, обволакивающий аромат: нежные ноты лесных трав переплетались с лёгким древесным шлейфом в саамском чае, а к ним примешивались пряно-горелый запах свежеиспечённого теста и сладковатая кислинка черничного варенья. Пары над чашками поднимались в рассеянном свете. Теперь был их черёд делать зарядку. За окном медленно опускался снег, укрывая следы утренней тренировки. Но в воздухе витало невысказанное, будто каждый держал при себе маленький груз, не решаясь выложить его на общий стол.

После радостной встречи с Мортеном и суеты вокруг завтрака часы на стене показывали уже почти девять утра. Кайе хмуро и неспешно мыла посуду, а остальные разошлись по своим комнатам, и Курган решил зайти к сыновьям – обсудить дела на день.

Он неспешно шёл по коридору, когда из комнаты мальчиков донёсся возмущённый возглас Элиаса‑Ханса.

– Хеля, ты не ох*реля заходить к нам? Выйди отсюда!

Курган замер у двери, прислушиваясь. В ответ раздался спокойный, почти насмешливый голос сестры.

– Я ваши же вещи принесла, которые вам ТАК трудно забрать с сушилки, и должна была услышать слова благодарности вместо возмущения. Да и что ты там скрывать-то собрался? Я всё это уже видела в вежное время, и меня это совершенно не интересует.

В разговор вклинился тихий голос Умба.

– Это некрасиво: заходить без стука.

Не дожидаясь продолжения, Курган резко распахнул дверь. В комнате, как всегда, царил хаос – тот самый «мужской беспорядок», с которым отец безуспешно боролся уже не первый год. По всему полу были разбросаны вещи: носки торчали из‑под кровати, словно забытые грызуны; штаны и футболки валялись на стульях и даже на подоконнике, частично свисая на пол. Под одним письменным столом притаилась гора пустых пластиковых бутылок, обёрток от снеков, а рядом сиротливо валялась пара наушников с перепутавшимися проводами, наполовину скрытая под скомканным полотенцем. На этом же столе – картина полного разгрома: крошки и пустые стаканы с остатками чая, разнокалиберные инструменты – от отвёрток до мотка изоленты, обрывки бумаги с каракулями и схемами и сломанный фонарик. Но стоило перевести взгляд на другой письменный стол, и картина резко менялась. Здесь всё было аккуратно разложено: учебники стояли в ровную стопку, тетрадки лежали строго друг на друге, письменные принадлежности – в специальном органайзере. Поверхность стола сияла чистотой, а под ним не было ни соринки. Сразу становилось ясно: это рабочее место Умба – островок порядка посреди всеобщего хаоса. Контраст между двумя половинами комнаты выглядел почти издевательски.

– Хельга, – голос Кургана прозвучал ровно, но твёрдо. – Выйди из комнаты мальчиков. Немедленно!

Хельга молча сбросила с плеч вещи на кровать и послушно вышла из комнаты.

– Без стука и разрешения сюда больше не входи, – продолжил отец, не повышая голоса, но так, чтобы возражать не хотелось. – Это не твоя комната. Поняла?

Курган тихо притворил дверь и обернулся к сыновьям.

– Ну и кавардак у вас в комнате! – бросил Курган, окинув взглядом хаотично разбросанные вещи. – Сколько можно с вами воевать? То, что вы мальчики, вовсе не даёт вам права превращать комнату в склад бесхозного добра. В своём жилище, пожалуйста, хоть вверх дном переверните. Но здесь порядок соблюдать обязаны. Уяснили?

Элиас‑Ханс, всё ещё стоя голышом и придерживая подушку между ног, кивнул. Умб молча опустил глаза, перебирая пальцами край простыни.

– Немедленно приберитесь тут! – резко бросил он, обведя взглядом беспорядок.

Курган с грубым хлопком закрыл дверь и, покачивая головой, направился дальше по коридору. У ванной комнаты он снова остановился. Из‑под приоткрытой двери пробивалась тонкая полоска света, из которой доносился приглушённый шум льющейся воды. Рядом, почти сливаясь с тенью, стояла Авра. Её пальцы едва заметно раздвигали щель между дверью и косяком – настолько осторожно, что не издавали ни звука. Её глаза блестели в полумраке, словно жадно впитывая каждое движение внутри, а лёгкое напряжение на губах выдало скрытое удовольствие от тайного наблюдения, заставляя сердце биться чуть быстрее.

– Авра, – голос отца прозвучал, как гром.

Девочка вздрогнула, резко отпустила дверь и повернулась. Её лицо залилось румянцем, глаза забегали.

– Отец! Я… я просто хотела зайти в ванную, – торопливо забормотала дочь, запинаясь. – Но увидела, что там занято. Вот… и…

Курган посмотрел на неё спокойно, без гнева, но с явным неодобрением.

– Раз занято – уходи, – произнёс он твёрдо. – Не нужно подглядывать.

Авра опустила глаза и быстро отошла от двери. Не сказав ни слова, она скрылась из виду. Курган постоял ещё мгновение, глядя на закрытую дверь ванной. Он тихо подошёл к двери ванной, слегка приоткрытой, и заглянул внутрь. Под струями воды он разглядел Мортена, который намыливал волосы, погрузившись в плейлист на телефоне. Судя по всему, Мортен даже не подозревал, что за ним кто‑то наблюдал.

Чуть позднее Хельга вышла из своей комнаты, одетая для выхода, с шапкой в руках. Почти в тот же момент из соседней двери появился Мортен.

– Сестрёнка, ты куда? – спросил он.

– В оленятник. Надо проверить стадо и покормить.

– Подожди меня, я оденусь и пойду с тобой. Давно их не видел, да и прокатиться охота.

– Хорошо, я пока заберу отруби для оленей, – кивнула Хельга и направилась к кухне.

Через несколько минут они вышли на мороз. Снег продолжал неспешно падать, кружась по двору. Они неторопливо двинулись к хлеву, оставляя на свежем снегу чёткие, постепенно смыкающиеся следы. Хельга поплотнее запахнула печок – тот уютно обхватил шею, защищая от пронизывающего холода. Шагая рядом с братом, она вдруг нарушила молчание.

– Знаешь, хоть Авра и старается, но готовит она… скажем так, на троечку. Флора куда искуснее на кухне. Надеюсь, сегодня ужин будет в её руках.

Мортен усмехнулся, глядя на падающие снежинки.

– Не знаю, как по мне, завтрак был вполне съедобным.

– Съедобным – да, – кивнула Хельга. – Но если бы не варенье, её подгоревшие гакко пришлось бы запихивать силой. А сегодня вечер особенный: твой приезд, начало каникул, да ещё и отец в отпуске. Кстати, он разрешил забить одного оленя, так что будет у нас оленина на ужин.

– Праздничный ужин сегодня намечается? – с энтузиазмом произнёс Мортен, потирая руки от предвкушения. – Могу помочь с разделкой.

– Не нужно, – твёрдо ответила Хельга. – Я с оленями с малых лет, да и подработка в «Тундре» не прошла даром. Сама справлюсь.

– Похвально, что ты решила подработать, – искренне сказал Мортен. – Учёба, уход за оленями, а теперь ещё и работа – это непросто.

– Ты же тоже подрабатываешь и совмещаешь с колледжем, – с лёгкой улыбкой парировала Хельга. – Так что я ничем от тебя не отличаюсь, братик.

– А зачем тебе вообще понадобились деньги? – осторожно спросил Мортен.

Хельга на мгновение замолчала, подбирая слова.

– Я знаю, что отцу сложно кормить всю нашу ораву. На что‑то большее у него денег не остаётся, а хотелки-то у каждого из нас есть, так что после новогодних каникул я снова пойду в совхоз. Начальству понравилось, как я работаю.

Мортен не стал расспрашивать, какие именно «хотелки» движут сестрой.

– Ты большая молодец! – тепло сказал он. – Горжусь тобой, Хелька.

– Спасибо, – слегка смутилась она, пряча улыбку в воротнике. – Ну что, прокатишься тогда?

– Непременно. Хочу вспомнить ощущения, – кивнул Мортен.

– Я тебе запрягу одного. Только не гони, братец.

– Это ты-то мне говоришь, любительница скоростей? – рассмеялся Мортен.

– Конечно! – с напускной серьёзностью ответила Хельга. – Я за тебя волнуюсь, братик. В последний раз, когда мы гоняли, ты так хотел меня обогнать, что чуть не слетел с оленя.

Звонкий, искренний хохот словно пробил плотную завесу полярной ночи. На мгновение тьма отступила, будто не в силах устоять перед живым человеческим весельем. С этим тёплым смехом они и дошли до оленятника. Из‑за плотно пригнанных досок пробивались приглушённые звуки: то и дело раздавалось знакомое блеяние оленей. А ещё едва уловимый, но такой родной запах: смесь сухого сена и тёплого животного дыхания. Дверь оленятника была плотно закрыта. Хельга потянула за скобу, распахнула её и щёлкнула выключателем. Яркий свет из хлева хлынул наружу, создавая причудливую игру теней. Хельга сразу направилась к стаду – её движения были точными, привычными. Она осматривала оленей, проверяла, все ли на месте, не нуждается ли кто‑то в особом внимании. Мортен же неторопливо обходил загон, присматриваясь к животным. Он искал того, кто покажется ему спокойным, но с живым огоньком в глазах – такого, с кем можно будет почувствовать настоящую свободу в скачке по заснеженному просторам.

– Слушай, – покачал головой Мортен, – чё с оленями-то стало? Их поболее было, когда я только в Мурик перебрался.

Хельга, не отрываясь от осмотра оленей, кивнула.

– Это я и имела в виду, когда говорила, что отцу тяжело нас всех кормить, – ответила она. – Но не кисни – у нас две важенки беременны, так что скоро будет пополнение.

Вдруг дверь оленятника скрипнула. На пороге появилась Авра. Её глаза сияли в тусклом свете, а на лице играла радостная улыбка. Лёгкой поступью она подбежала к брату.

– Мортен! Можно я с тобой прокачусь?

Он не стал отказывать сестре.

– Конечно, поехали.

Авра радостно кивнула, и уже через мгновение они неслись сквозь заснеженный лес. Ветер свистел в ушах, снежные брызги летели из‑под копыт, а тёмные силуэты деревьев мелькали по обеим сторонам тропы. Азарт захлёстывал Авру – не выдержав, она крепко обняла Мортена за талию и прижалась к нему, ощущая сквозь тёплую одежду твёрдость его спины, ритм чужого дыхания, биение сердца. Её ладони невольно скользнули чуть выше, пальцы впились в напряжённые мышцы. Тепло его тела пронизывало её, смешиваясь с холодным ветром, и от этого контраста по коже пробегали мурашки. Она прильнула ещё теснее, едва ли не сливаясь с ним в одно целое, и тихо выдохнула ему в плечо.

– Авра, не держись так за меня.

Она на миг разжала руки и в ту же секунду с криком полетела в глубокий сугроб. Мортен мгновенно остановил оленя, спешился и бросился к ней.

– Ты цела?

Авра приподнялась, стряхнула снег с лица и молча кивнула. Мортен помог ей встать. Их тела оказались совсем близко, почти вплотную. Она чувствовала жар его ладони сквозь ткань кыссты, а когда их взгляды встретились, внутри всё сжалось от пронзительного, почти болезненного желания.

– Поцелуй меня, – тихо попросила она, едва шевеля губами.

Мортен замер.

– Нет, Авра. Это неправильно, – мягко ответил он.

– Но вспомни, как у нас всё было в детстве – Она шагнула ближе, коснувшись его груди, но Мортен шагнул назад.

Он глубоко вздохнул, словно подбирая каждое слово.

– То, что было у нас – это ошибка. Это не должно повториться. Мы брат и сестра, и наши отношения должны оставаться такими.

Слёзы навернулись на глаза Авры, но внутри пылал огонь, не желающий угасать.

– Те пару раз с тобой были такими прекрасными…

– Давай лучше вернёмся, – предложил Мортен.

– А как же подарки, которые ты мне дарил? – внезапно воскликнула Авра. – Помнишь, как ты вырезал для меня деревянную лошадку? А птичку с крыльями? Ты трудился над ними летними ночами с ножом и стамеской. Я до сих пор храню твою стамеску. И каждую ночь, глядя на неё, вспоминаю время, проведённое с тобой.

– Так вот куда она пропала! А я-то думал, что потерял её, – попытался он перевести всё в шутку.

Авра похолодела – похоже, инструмент интересовал его больше, чем она сама.

– Ты не боишься меня потерять? – с болью в голосе спросила она.

В его взгляде смешались сожаление и непоколебимая решимость.

– Что ты несёшь, Ав? Ты моя сестра. Как я могу тебя потерять?

Авра, не проронив и слова, продолжала глядеть в его глаза, будто видела в них то, чего не могли заметить другие.

– Давай то, что было, оставим в детстве. Мы тогда были совсем другими.

– А сейчас ты изменился? – она шагнула ближе, голос предательски дрогнул. – Или это я стала иной?

Мортен снова вздохнул.

– Ты меня не поняла, Ав. Я сказал это к тому, что мы взрослели тогда, а сейчас у меня появилась девушка. Я влюбился по‑настоящему впервые в жизни. И как бы ни было между нами раньше – на этом всё. Мы брат и сестра. И это не обсуждается.

Авра застыла. Снежинка опустилась на её ресницу, но она даже не попыталась смахнуть её.

– Девушка? – едва слышно повторила она. – Так вот почему ты не приезжал…

– Пора закруглять нашу прогулку, – мягко, но настойчиво сказал Мортен. – И давай больше не возвращаться к этой теме.

Она резко вскинула голову.

– И ты просто возьмёшь и перечеркнёшь всё, что между нами было?

В этот миг за её спиной хрустнула ветка. Мортен уже собирался ответить, но увидел в отдалении, прислонившись к стволу старой сосны, стоял их отец. Он не приближался, но было ясно – он слышал весь разговор.

## Часть I. Строгость и милосердие

Глава 4. Отправная точка

За вечерним ужином семья Морошниковых собралась за празднично накрытым столом. Центральное место на нём занимал сочный стейк из оленины – блюдо, которое с особым старанием приготовила Флора. Мясо, прожаренное до идеальной степени, отливало глубоким золотисто‑коричневым цветом. Тонкая хрустящая корочка местами потрескалась, открывая взгляду нежную, чуть розоватую мякоть, сочащуюся ароматным соком. Каждый разрез обнажал волокнистую структуру – плотную, но не жёсткую, обещающую таять во рту при первом же укусе. Пряный, насыщенный запах мяса наполнял гостиную, сплетаясь с тонкими нотами лесных трав и можжевеловых ягод, которыми Флора сдобрила маринад. Этот аромат, густой и тёплый, пробуждал аппетит у каждого, кто переступал порог, заставляя невольно замедлить шаг и глубоко вдохнуть. Семья неспешно рассаживалась.

– Ну и аромат стоит! – восхищённо протянул Курган, усаживаясь за стол. – Прямо дух захватывает.

– Да уж, – подхватила Хельга, принюхиваясь. – Такой запах даже мёртвого поднимет. Флора, ты просто волшебница!

Умб, не отрывая взгляда от блюда, мечтательно улыбнулся.

– Пахнет так, будто в каждом кусочке – кусочек летнего леса.

– Выглядит так, что слюнки текут. – добавил Элиас-Ханс, сдержанно кивнув. – Ты явно превзошла себя, Флора.

Когда все пожелали друг другу приятного аппетита и приступили к трапезе, первые же кусочки стейка подтвердили всеобщие ожидания. Мясо оказалось именно таким, каким и должно быть идеальное блюдо из оленины: сочным, с лёгкой пикантной ноткой, нежной текстурой и насыщенным вкусом, в котором угадывались и лесные травы, и едва уловимая сладость дичи. Едва семья успела сделать по паре укусов, как Баннос резко отодвинул стул и произнёс.

– Как насчёт отправиться завтра на лыжах к Сейдозеру? Хочу наконец увидеть Куйву вживую. Мы ведь ни разу его не видели, а живём здесь с самого рождения. Какие же мы саамы, если не видели коренную легенду?

Хельга вскинула брови, а глаза загорелись азартом.

– Отличная идея! Лично я согласна. Давно хотела испытать себя в таком походе.

– Это не прогулка по двору, – строго заметил Курган, откидывая спину. – Зима – не время для беспечных вылазок.

Кайе недовольно нахмурилась и отложила вилку.

– И я против! Через три дня начинается Спартакиада. Я не собираюсь пропускать свой дебютный выход из‑за того, что тебе резко взбрело в голову, – обратилась она к Банносу.

Флора, аккуратно отрезавшая кусочек оленины, подняла глаза от тарелки.

– Я тоже не могу. Мы с Кайе готовим номер для ансамбля к Новому году. Я уже дошила платье. Нельзя всё бросить в последний момент.

Кайе тут же подхватила.

– В прошлом году у ансамбля программа на 90‑летний юбилей была не очень. А с нами коллектив расцвёл, – её голос звучал с излишней уверенностью. – В Новом году мы забомбим такой номер, что вся страна нас заметит! Будут только о нас и говорить и узнают про наш малочисленный народ – саами.

– Уверенность – это хорошо, Кайе. Но не становись самоуверенной. Однажды это может тебя погубить, – сказал Курган, глядя дочери в глаза.

Баннос повернулся к сёстрам.

– Да не волнуйтесь вы. Вернёмся до Нового года. Наш поход займёт меньше недели, а ваш спектакль никуда не убежит.

– А как же Спартакиада? – вскинулась Кайе, её голос рванулся, как порыв ветра в разбитое окно. – Не каждый день приглашают на такое мероприятие!

– Если ты действительно чего‑то стоишь, – парировал Баннос, пожимая плечами, – тебя обязательно ещё раз пригласят. Это же в не последний раз.

Кайе вспыхнула, кулаки сжались под столом.

– Тебе легко рассуждать, бездельник! Ты в жизни ничего не добился!

Почувствовав накал, Улла поспешно вмешалась, осторожно коснувшись руки сестры.

– Н‑ну… д‑давайте без грубостей. Мы же з‑за столом, в конце к‑концов.

Авра, всегда стремившаяся к миру, наклонилась вперёд.

– Кайе, ты слишком резко ответила, – голос звучал тихо, но отчётливо. – Баннос просто предложил интересную идею.

За столом повисла напряжённая пауза. В тишине было слышно лишь мерное дыхание кота Янтаря, устроившегося под столом. Он с наслаждением обгладывал кусок стейка, приподняв толстый хвост в знак полного довольства. Баннос, видя защиту сестёр, повернулся к отцу, в голосе – настойчивая мольба.

– Отец, вспомните, как мы летом ходили в поход. Всё было отлично! Дважды ходили, и ничего плохого не случилось. Ну чё, устроим себе подарок в уходящем двадцатом году?

Остальные братья и сёстры тут же подключились, поддерживая брата. Курган вздохнул, медленно обвёл взглядом горящие глаза детей. В его взгляде читалась борьба: тревога за безопасность и гордость за их решимость.

– Вам всем по шестнадцать. Зима здесь суровая. Не уверен, что вы ещё готовы.

Хельга подалась вперёд.

– Мы повзрослели, отец, – голос звучал твёрдо. – Некоторые из нас уже студенты колледжей. Мортен вообще отдельно живёт. А Баннос пару часов простоял на морозе – и ничего! Мы справимся.

Отец долго молчал, переводил взгляд с одного лица на другое. В комнате стало тихо, даже Янтарь перестал жевать, будто чувствуя важность момента.

– Ладно, – Курган кивнул. – Но только при одном условии: одних я вас не отпущу.

Улла вдруг встрепенулась, глаза расширились от беспокойства.

– А‑а… Янтарь? К‑кто за ним п‑присмотрит? Он н‑не любит оставаться о‑один.

Хельга тут же вспомнила ещё одну проблему и повернулась к отцу.

– И скот… Теперь, когда Туа не может присматривать за ними, как раньше, кто будет следить?

– Договорюсь с соседями, – спокойно ответил Курган, слегка улыбнувшись. – Они присмотрят за домом и хозяйством.

– Это будет классное и незабываемое приключение! – восторженно воскликнул Баннос, его глаза горели от предвкушения.

За столом воцарилось радостное оживление. Стулья заскрипели, голоса зазвучали громче, смешались восклицания и шутки, но Кайе продолжала хмуриться.

– Н‑н‑не переживай, вы… вы у‑успейте подготовиться, – тихонько шепнула Улла сестре, наклонившись к её уху.

Кайе кивнула, но в её глазах всё ещё читалась тревога. Она перевела взгляд на тарелку, потом на окно, за которым сгущалась полярная ночь. В голове крутился один и тот же вопрос: стоит ли жертвовать Спартакиадой ради похода к Сейдозеру?

После ужина, едва тарелки были убраны со стола, в доме Морошниковых закипела подготовка к завтрашнему походу. Воздух наполнился деловитой суетой. Курган, накинув печок, направился в сарай – нужно было осмотреть лыжи, убедиться, что всё в порядке перед выходом на мороз. Открыв дверь, он увидел Мортена. Сын при свете керосиновой лампы сосредоточенно возился с изношенными ка́ньгами – ловко продевал иглу сквозь плотную оленью кожу, стараясь укрепить расползающиеся швы.

– Мортен, – негромко окликнул отец, прислонившись к дверному косяку. – Почему не купил себе новые ботинки? Ты же деньги нам присылаешь, а сам в таком ходишь.

Мортен поднял глаза и чуть улыбнулся.

– Потому что знаю, как вам непросто одному справляться с девятерыми детьми.

В груди Кургана потеплело. Он шагнул ближе, достал из внутреннего кармана кошелёк.

– Возьми. Купи себе новые каньги. Негоже ходить в таких.

– Успею ещё, – отмахнулся Мортен, возвращаясь к шитью. – Пока и эти сойдут.

– Но это твои деньги, – настаивал Курган. – Ты их заработал, ты их и должен тратить на себя.

– Они нужнее вам, – твёрдо повторил сын, не поднимая глаз.

Отец вздохнул, шагнул вперёд и буквально всучил деньги в руки Мортена.

– Бери я сказал!

Мортен сжал пальцы вокруг отцовских, не отстраняясь, будто боялся разомкнуть руки и тем самым разорвать незримую нить доверия. В его взгляде читалась борьба: желание принять заботу и твёрдая убеждённость, что эти деньги нужнее семье.

– Вот же упёртый олень! – воскликнул Курган, но в голосе не было гнева – лишь тёплая, чуть насмешливая досада, какая бывает, когда видишь в ребёнке собственное отражение.

Мортен наконец поднял глаза. Уголок его рта дрогнул, и на лице расцвела лёгкая улыбка.

– Есть в кого, пап.

Это слово, «пап», ударило Кургана в самое сердце. Не «отец», а именно «папа». В груди разлилось что‑то мягкое, почти забытое, и он расплылся в широкой, искренней улыбке.

– Возьми деньги, сынок. Купи себе новые сапожки до похода. Время у тебя ещё есть.

Мортен медленно разжал пальцы. Деньги остались в его ладони – теперь уже не как предмет спора, а как знак отцовского признания. Он кивнул в знак благодарности, и они обнялись – крепко, по‑мужски, без лишних фраз, но с тем особым пониманием, которое бывает только между отцом и сыном.

– Авра, нехорошо подслушивать, – вдруг произнёс Курган, не размыкая объятий.

Из‑за угла сарая робко выглянула Авра. Она покраснела, опустив глаза.

– Я… я просто хотела посмотреть, всё ли в порядке. Могу попробовать подлатать каньги брата. Они ещё крепкие, просто подшить немного…

В этот момент в дверях появился Баннос, держа в руках потрёпанную замшевую куртку.

– Лучше мою куртку зашей. Опять разошлась по шву.

Авра всплеснула руками.

– Да ты же только недавно её мне приносил! Опять порвал? – в голосе звучала усталая обречённость.

– Не я! – возмутился Баннос, вскинув подбородок. – Этот противный кот её обслюнявил, шерсть везде оставил, а потом ещё и разодрал когтями. Не удивлюсь, если он ещё на неё нас…

Отец, до того улыбавшийся, мгновенно нахмурился. Он знал, что сын вот‑вот собирался выпалить грубое слово.

– Наследил, – закончил Баннос уже тише, поймав строгий взгляд отца. – Теперь она вообще никуда не годится.

– Авра, подшей брату куртку. Немедленно, – голос Кургана стал строже.

Она молча взяла вещь из рук Банноса. Без слов, без возражений, даже без вздоха. Развернулась и направилась к дому, опустив голову и сжимая в руках потрёпанную куртку, словно это была не ткань, а груз всех невысказанных обид. Мортен проводил сестру взглядом. Они стояли в полумраке сарая, вслушиваясь в затихающие звуки: сперва лёгкие, торопливые шаги Авры, потом более тяжёлые и неторопливые шаги Банноса, последовавшего за сестрой. Наконец глухо хлопнула дверь дома, и сразу со всех сторон потянулись звуки деревенской жизни. Где‑то за забором перекликались соседки, на улице слышались мерные шаги прохожих, проваливающихся в снежную кашицу, а вдалеке доносился приглушённый разговор. Вблизи же протяжные оленьи возгласы разбавляли эту суету. Ветер то усиливался, пробираясь сквозь щели в стенах, то затихал, оставляя после себя лишь холодное дыхание зимы. Мортен первым нарушил молчание. Он медленно повернулся к отцу. В его глазах читалась смесь сомнения и решимости.

– Почему вы приказали Авре зашить куртку Банноса? Он ведь провинился перед вами. Я думал, вы скажете, чтобы он сам этим занялся, – произнёс он, выдерживая взгляд отца.

Курган не сразу ответил. Он задумчиво провёл рукой по краю столярного верстака, словно ощупывая каждую трещинку, будто они могли подсказать нужные слова. Наконец он поднял глаза – спокойные, проницательные.

– Учу её не подслушивать чужие разговоры, – ответил он ровным голосом.

Мортен чуть склонил голову, губы дрогнули в полуулыбке – не насмешливой, а скорее понимающей.

– Думаю, дело здесь не только в этом.

Отец приподнял бровь, всем видом показывая, что ждёт продолжения.

– Я видел вас в лесу, – твёрдо произнёс Мортен, глядя отцу прямо в глаза. – Вы подслушивали наш разговор с Аврой. И я с самого начала знал, что вы следили за нами, когда мы скакали на олене.

В сарае разлилась странная, тягучая тишина, словно застыло само время. Даже пламя керосиновой лампы будто замерло на миг, отбросив на стены дрожащие тени. Каждый звук стал пронзительно отчётливым.

– Я хотел, чтобы вы нас услышали, – несмотря на дрожь в голосе, Мортен не позволил себе отвести взгляд. – Я искренне раскаиваюсь за то, что было между мной и Аврой в детстве. Простите меня.

Курган глубоко вдохнул и медленно выдохнул. В его лице не было гнева – лишь выстраданная мудрость, накопленная годами забот и тревог. Он шагнул ближе и положил тяжёлую руку на плечо сына.

– Молодец, что признался, хоть это было нелегко, – тихо сказал он.

– Я больше никогда этим не занимался, – поспешно добавил Мортен. – И никогда не буду. Но в разговоре с Аврой я понял, что она всё ещё думает об этом.

Отец опустил взгляд, словно взвешивая каждое слово, пропуская его через сердце, прежде чем произнести вслух.

– Разберёмся, но позже. Не хочу портить поход и Новый год, – наконец сказал он, и в голосе прозвучала не строгость, а тихая усталость.

Он помолчал, потом резко сменил тон, возвращаясь к земным делам.

– Так! Как состояние лыжного снаряжения?

– Всё в порядке, – откликнулся Мортен с явной благодарностью за перемену темы. – К завтрашнему дню готовы.

– Отлично, – кивнул Курган, удовлетворённо улыбнувшись. – Знаешь, я хотел поговорить с тобой о Банносе.

– Я весь внимание, отец, – серьёзно отозвался Мортен.

– Я не заставляю вас носить саамские наряды, не приказываю вам приходить домой сразу после школы, тем более не требую отчитываться передо мной. Хотите гулять – на здоровье! Вы свободны в своих действиях, и всё, о чём я вас прошу, – чтобы вы не забывали о наших традициях и своих обязанностях.

– К чему вы это всё говорите, отец? – настороженно спросил Мортен.

– Вот скажи, чего ему не хватает? – тихо произнёс отец, глядя в сторону двора.

– Вы про Банноса? – уточнил сын.

– Именно о нём! Твой безалаберный брат, – помедлил Курган, взвешивая слова, – совершенно забылся в границах правила поведения и умения вести беседу. Я вижу, что у него на уме, и ты, как старший брат, должен присмотреть за ним. Очень прошу тебя об этом.

– Отец, мы с ним одного возраста, – с лёгкой усмешкой заметил Мортен.

– Знаю, но ты родился раньше, а значит, ты старший, – твёрдо произнёс Курган.

– Хорошо, отец, я вас услышал, – кивнул Мортен.

– Вот и договорились, – удовлетворённо кивнул Курган. – А теперь пойду подкину дров в камин.

Он подошёл к скромной самодельной поленнице, аккуратно сложенной у стены, и придирчиво выбирал несколько сухих поленьев, пока его глаза не зацепились за необычный обломок: разрубленный древесный сук, выделявшийся среди прочих.

– Откуда этот сук? – поинтересовался он, обращаясь к сыну.

– От нашей берёзы возле сарая, – пояснил Мортен. – Просто отломился, вот я и решил его на дрова пустить.

Взяв их в охапку, Курган ощутил привычную шероховатость древесины и аромат свежеспиленного дерева. Он неторопливо направился к двери, но на пороге невольно задержался и обернулся.

– И спасибо тебе, сынок, – голос отца прозвучал неожиданно тепло, – за честность.

В этих простых словах таилась особая глубина, больше чем простая благодарность. Мортен лишь молча кивнул в ответ, не находя слов. Отец всё ещё не спешил уходить, его взгляд был задумчивым и внимательным.

– Кстати, – произнёс Курган, не скрывая своего искреннего интереса, – как зовут твою девушку?

Мортен, слегка смутившись, улыбнулся.

– Жанна.

– Привези её сюда как-нибудь, – неожиданно предложил отец, – Познакомишь с семьёй.

Эти слова застали Мортена врасплох. Он не ожидал от отца такой инициативы, такой открытости.

– Спасибо, – только и смог произнести он, чувствуя, как внутри разливается тепло от отцовского одобрения.

В тишине сарая, где пахло деревом, кожей и керосином, он остался один на один с мыслями, которые теперь лежали легче, чем прежде. Сквозь щели в досках, пробивался бледный свет луны, а ветер окончательно затих, будто напевая колыбельную.

Возвращаясь домой после дел в сарае, Курган невольно замедлил шаг, залюбовавшись картиной, развернувшейся посреди двора. В центре внимания был Элиас‑Ханс, который был погружён в починку старой отцовской машины. Рядом, словно маленькие вихри, кружились сёстры, играя в снежки с Банносом. Их смех звонко разносился по двору, смешиваясь с приглушённым шорохом ног по свежему покрову. А над всем этим – юркий, неугомонный кот: он то прыгал за снежками, то пытался поймать их лапами, будто они были живыми существами. Его пушистая фигурка буквально летала над снежным покровом, вызывая взрывы смеха у детей. Курган подошёл к сыну, молча наблюдая за его работой. Элиас‑Ханс, поглощённый процессом, не сразу заметил отца. Он что‑то бормотал себе под нос, пытаясь подлезть к какой‑то детали. Вдруг из‑под машины повалил густой сизый дым.

– Отец! – испуганно воскликнул Элиас‑Ханс. – Вы видели, как дым повалил?!

– Видел. Прямо так же, как из твоего рта вчера, когда ты с Банносом сигарету курил.

Глаза Элиаса‑Ханса тут же округлились, точно как у провинившегося мальчонки. Он покраснел, опустил взгляд и поспешно пошёл глушить двигатель машины.

– Простите, отец. Больше не буду, – тихо произнёс он, вернувшись обратно.

Курган не стал ругать – лишь кивнул, переводя взгляд на задний план. Там, среди снежных вихрей, Баннос ловко кинул снежок в Уллу, попав ей прямо в плечо.

– Ну чё, Уле́, скажи же, что с нами куда веселее играть, чем смотреть сопливое мыло? – засмеялся он, отбегая в сторону.

Улла, отряхивая снег, тоже рассмеялась.

– Зато там не холодно и не надо бегать!

Курган снова посмотрел на Элиаса‑Ханса. В его взгляде читалась смесь строгости и милосердия.

– Запомни, – произнёс он, глядя прямо в глаза сыну. – Давши слово – держись, а не давши – крепись.

Элиас‑Ханс кивнул и сменил тему.

– Она уже давненько стоит без дела, но скоро она поедет, – в глазах вспыхнул огонь решимости. – Я почти у истины, – с горячностью добавил.

– Мне нравится твой настрой, – хлопнул его по плечу Курган. – Ты уже подготовился к походу?

– Да, отец. Иначе бы здесь не копался, – уверенно ответил сын.

Он кивнул и направился к дому. Курган взялся за дверную ручку и уже собирался отворить дверь, как вдруг раздался крик Уллы. Он резко обернулся, невольно бросив охапку дров, которую до этого бережно держал у груди. Дрова с глухим стуком рассыпались по крыльцу. Несколько поленьев покатились вниз, ударяясь о ступени и создавая дробный, тревожный перестук. Взгляд отца был по‑настоящему испуганным. В нём промелькнула растерянность – та самая, что на доли секунды парализует любого человека перед лицом неизвестной угрозы. Он невольно сглотнул, чувствуя, как холод пробирает до костей не от вечерней стужи, а от пронзительного крика дочери.

## Часть I. Строгость и милосердие

Глава 5. Хрупкие и разбитые

Улла стояла посреди белого пространства двора. Лицо исказилось от боли, слёзы струились по щекам, она рыдала, плотно прижимая ладонь к переносице. Плечи содрогались в беззвучных всхлипах. Рядом, прижав уши к голове, злобно ворчал Янтарь. Его недовольное урчание напоминало енотовье рычание. Он явно был в ярости из‑за Банноса – того, кто всегда вызывал у кота неприязнь. Хельга, ещё минуту назад весело кидавшаяся снежками с сестрой, метнулась к Улле. Наклонившись, она подобрала с земли половинки сломанных очков, а рядом, затвердевший ком снега. Но что‑то в нём было не так. Хельга пригляделась, и лицо её мгновенно окаменело от гнева.

– Это… булыжник?! – она резко выпрямилась, держа в руке твёрдый комок снега. – Баннос, ты ИД*ОТ?! Зачем ты кинул в неё булыжником?!

К ним уже подбежал Курган. Его требовательный взгляд упёрся в сына. Баннос стоял, как вкопанный – глаза широко раскрыты, лицо побелело.

– Я… я не хотел! – наконец выпалил он. – Мы же просто играли, всё так быстро закрутилось… Я даже не заметил, что это булыжник. ЧЕСТНО!

– Решил дураком прикинуться?! – Хельга сжала в руке комок. – Не смог отличить лёд от липкого снега?!

Баннос опешил – слова тут же застряли в горле. Он молча смотрел на сестру и на половинки очков в её руке, после чего опустил голову, а плечи поникли.

– Хельга, отдай очки Банносу, – голос Кургана звучал строго, но без крика. – Пусть немедленно починит.

– Хорошо, – коротко ответила Хельга.

Она решительно шагнула к Банносу, сунула ему в руки сломанные очки, а затем с силой швырнула под ноги тот самый булыжник. Снег брызнул во все стороны, и Баннос невольно вздрогнул, подпрыгнув от неожиданности. Его взгляд, брошенный на сестру, был полон злобы; он приоткрыл рот, словно собирался что‑то выкрикнуть, но в конце концов лишь шмыгнул носом и побрёл прочь. Курган промолчал, не став упрекать дочь за резкий жест. Вместо этого он наклонился к Улле, нежно отвёл её руку от лица и бережно приложил снежок к переносице.

– Больно, доча? – тихо спросил он, ласково поглаживая дочь по волосам.

Улла всхлипнула и кивнула.

– Тихо, тихо, всё пройдёт, – проговорил отец с мягкой, ободряющей улыбкой. – Хельга, помоги мне, пожалуйста.

Курган бережно помог дочери подняться, а Хельга подхватила её под руку. Поодаль, возле машины, молча следил за происходящим Элиас‑Ханс, настороженно всматриваясь в происходящее. На пороге дома стояли Авра и Кайе. Авра нервно прикусила губу, глаза её беспокойно бегали – случившееся явно выбило её из колеи. Кайе, напротив, с трудом сдерживала довольную усмешку. Ей было откровенно приятно, что Баннос так оплошал. В этот момент Баннос, словно маленький ураган, промчался мимо девушек, резко задев Кайе плечом. Она покачнулась и тут же метнула в его спину раздражённый взгляд.

– Аккуратнее будь! – не сдержалась Кайе.

Баннос, не обернувшись, продолжил свой путь.

– Ур*д, – почти шёпотом добавила она.

Слово повисло в воздухе – достаточно тихо, чтобы его услышала лишь стоявшая рядом Авра. Она бросила на сестру короткий укоризненный взгляд, но промолчала.

– Всё нормально, – произнёс Курган громко, оглядывая остальных. – Продолжайте заниматься своими делами.

Медленно, поддерживая Уллу с двух сторон, они направились к дому. Янтарь, будто осознав, что его гнев больше не имеет смысла, тихо мяукнул и неторопливо последовал за ними.

Они зашли в комнату, до этого момента погружённую в безмятежную тишину. Но спокойствие тут же рассыпалось, стоило Улле переступить порог: девочка прерывисто дышала, плакала от боли и едва держалась на ногах. Отец бережно помог ей опуститься на кровать, заботливо подложил под спину подушку. Улла прилегла, но покой не приходил. Плечи её содрогались в непрерывных рыданиях, а пальцы нервно комкали край одеяла, будто искали в этой простой манипуляции хоть каплю утешения.

– Я понимаю, что тебе больно, – мягко сказал Курган, присаживаясь рядом на край кровати.

Его ладонь осторожно легла на руку дочери, слегка сжимая её в успокаивающем жесте.

– Но попробуй успокоиться. Видишь, крови нет, нос не сломан. Просто немного содрана кожа, есть покраснение. Всё…

Он не успел закончить фразу, как из носа Уллы тонкой струйкой потекла кровь. Девочка всхлипнула ещё громче, глаза наполнились новым потоком слёз. А через мгновение струйка стала обильной, и страх во взгляде дочери только усилился. Курган мгновенно перестроился. В его движениях не было ни суеты, ни паники, лишь чёткая собранность человека, привыкшего действовать в непредвиденных ситуациях.

– Ладно, меняем план, – произнёс он спокойно, помогая дочери подняться. – Сядь прямо на стуле, наклони голову вперёд. Теперь аккуратно зажми крылья носа с обеих сторон. Вот так, правильно.

Он протянул ей чистую тряпку.

– Держи под носом – на неё будет капать кровь. Не бойся, это ненадолго.

– М‑мне б‑больно з‑зажимать н‑нос, он и так б‑болит, – сквозь слёзы проговорила Улла.

Голос её дрожал, пальцы неуверенно обхватили переносицу, боясь причинить ещё большую боль.

– Тогда делай это аккуратно, не сильно, – терпеливо объяснил отец.

Он наклонился ближе, заглянув в заплаканные глаза дочери.

– Постарайся выровнять дыхание, дыши спокойно через рот. Представь, что ты на берегу моря и слышишь, как волны накатывают на песок.

– К‑как я м‑могу п‑представить т‑то, г‑где мы никогда не были? – с горечью выдохнула Улла.

– Обязательно будем, – твёрдо ответил Курган, слегка улыбнувшись. – А сейчас просто дыши. Вдохни глубоко… выдохни… Вот так, молодец. Ты всё правильно делаешь.

Повернувшись к Хельге, которая стояла рядом и переживала за сестру, он распорядился.

– Принеси небольшую тряпку, смоченную в холодной воде. Приложим компресс к переносице – это поможет снять отёк и остановит кровь.

Через минуту Хельга вернулась с влажной тканью.

– Хорошо. Теперь аккуратно приложи тряпку к переносице Уле, – проинструктировал Курган. – И не дави сильно. Побудь с ней, присмотри. Через пять минут смени компресс. Возьми свежую холодную тряпку и помоги сестре прижать её к ноздрям.

Его голос звучал ровно, уверенно, каждое слово было взвешенным и спокойным. Он продолжал держать руку на руке дочери, время от времени поглаживая её плечо, словно передавая ей свою внутреннюю стойкость. Улла, чувствуя эту поддержку, постепенно начала успокаиваться. Даже сквозь слёзы она ощутила, что отец рядом и держит ситуацию под контролем, и скоро боль отступит. Отец ещё раз ободряюще сжал руку дочери, тихонько поднялся и вышел из комнаты. Вновь воцарилась тишина, которую нарушали уже размеренное дыхание Уллы и негромкие,заботливые слова Хельги, не отходившей от сестры ни на шаг.

Курган вошёл в комнату мальчиков и моментально кинул взор на Банноса. Тот сидел за столом в резиновых перчатках и неуклюже пытался склеить очки сестры суперклеем. Лицо мальчика было напряжённым, движения резкими, будто он делал это не из раскаяния, а лишь потому, что вынужден. Помимо открытого клея, на столе валялись обрывки газеты, и рядом лежала сломанная дужка очков.

– Оставь очки, – резко, без предисловий произнёс Курган.

Его голос прозвучал, как удар хлыста, чётко и властно.

– И немедленно иди к сестре! Извинись за содеянное.

Баннос медленно поднял глаза на отца. В его взгляде читалась смесь злости и упрямства. Он молча поднялся, бросил недоделанную работу и вышел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Дверь за ним тихо щёлкнула. В комнате остался Умб. Он сидел за письменным столом, глядя в пустой лист бумаги с таким видом, словно тот был неразрешимой загадкой. Перед ним лежали исписанные листы, хаотично разбросанные, с многочисленными зачёркиваниями и пометками на полях, а рядом стояла недопитая кукса морошника.

– Что случилось? – спросил Курган, подходя ближе.

Он остановился за спиной сына, внимательно разглядывая разложенные бумаги.

Умб долго молчал – в этом была вся его натура. Он редко говорил без необходимости и привык держать мысли при себе, редко раскрывался даже перед близкими. Тишина затягивалась, но не оттого, что ему нечего было сказать, а потому, что каждое слово нужно было пропустить через внутренний фильтр, взвесить, проверить на подлинность. Плечи его были напряжены, пальцы нервно скользили по бумаге, будто пытались нащупать ответ в шероховатостях листа. Он сглотнул, собираясь с духом. Для него даже такой простой разговор был настоящим испытанием.

– Не могу написать книгу, хотя очень хочу. Есть идея, есть наброски… Но я не могу их связать. Всё рассыпается, – ответил он почти шёпотом, словно боясь, что слишком громкий голос разрушит хрупкую нить его размышлений.

В его голосе звучала не просто растерянность. В нём слышалась боль человека, который отчаянно хочет выразить себя, но не находит пути. Он снова замолчал, но на этот раз молчание было иным: не замкнутым, а ждущим, словно он наконец решился открыть дверь в свой внутренний мир и теперь ждал, примут ли его таким, какой он есть.

Отец присел рядом и внимательно посмотрел на сына. В глазах его не было осуждения – только спокойное понимание.

– Это тот сериал, о котором мы недавно говорили? Который все вместе смотрели?

Умб кивнул, не поднимая взгляда.

– Ты пытаешься улучшить чужую историю, – ровно сказал отец, – а это неверный путь. Когда ты пытаешься переделать чужое, ты невольно загоняешь себя в рамки. Ты не создаёшь – ты корректируешь. А творчество требует свободы.

Умб молча продолжал сидеть, но его молчание не было пустым. За ним всегда скрывалась напряжённая работа сознания, нескончаемый диалог с самим собой. Пальцы слегка постукивали по краю стола – единственный видимый признак того, что внутри него идёт борьба.

– Вот что я тебе посоветую, – слегка наклонившись вперёд, начал Курган. – Пиши о том, что волнует тебя самого. Понимаешь? Искренность притягивает людей. Если ты сам не веришь в то, что пишешь, читатель сразу почувствует фальшь.

Внутри Умба что‑то надломилось. Этот взгляд, прямой и растерянный, стал первым шагом за пределы привычной молчаливой крепости. В нём читалась не только внезапная решимость, но и страх: а вдруг сказанное разрушит хрупкое равновесие, к которому он так привык?

– Но как понять, что это именно то, что меня волнует? – осторожно спросил Умб.

– Почувствуй. Когда мысль захватывает тебя целиком, когда хочется говорить об этом без остановки – вот оно. Это и есть твоё. Дальше – найди свою тему. Не копируй, а создавай. Даже если идея кажется банальной на первый взгляд, твой подход сделает её уникальной.

– А если я не смогу придумать что‑то своё?

– Сможешь. Потому что никто не видит мир так, как ты. Теперь слушай дальше: начинай с крючка. Ты должен зацепить читателя с первого абзаца – а лучше с первого предложения. Если первые строки не зацепят, читатель просто закроет её, не успев погрузиться в историю.

– С первого предложения? Это же нереально!

– Нереально, но возможно. Попробуй начать с яркого образа, неожиданного вопроса или резкого действия. Что‑то, от чего сразу захочется узнать: «А что дальше?» И ещё один важный момент: пожалуйста, пиши попроще. Без этих твоих умных словечек.

– Но я думал, что сложные обороты делают текст глубже…

– Они делают его запутанным. Простым читателям они неинтересны. Язык должен быть прозрачным, как стекло, чтобы через него было видно историю. Если читатель спотыкается о каждое второе слово, он теряет нить повествования. А твоя задача – вести его за собой, а не ставить барьеры.

– То есть… простота – это сила?

– Не простота, а ясность. В том, чтобы каждое слово работало на историю, а не на показную эрудицию. Понял?

– Кажется, да… – Умб задумчиво кивнул, впервые за долгое время ощутив проблеск уверенности.

Умб удивлённо поднял глаза. Для него это было почти порывом откровенности.

– Откуда ты столько знаешь про это?

– В детстве я писал сказки, – улыбнулся Курган, и в его глазах вспыхнули тёплые воспоминания. – Рассказывал их друзьям. Мы собирались у костра, и я придумывал истории про отважных рыцарей, волшебных существ, далёкие земли. Тогда я понял главное: история живёт, только если ты вкладываешь в неё частичку себя.

– Я… – Умб запнулся, а затем выдохнул. – Вообще, я взял сериал за основу, чтобы потренироваться. Думал, так будет проще. Но на самом деле у меня есть своя книга. Я пишу её для конкурса. Только боюсь, что не успею. Я запутался в своей же истории. Персонажи говорят не то, сюжетные линии расходятся, а финал… Я даже не представляю, как его завершить.

Лицо Кургана просветлело. Он положил руку на плечо сына, слегка сжав его.

– Значит, ты уже пишешь. Это же здорово! Многие даже не решаются начать, а ты уже в пути. Так что продолжай. Только идя вперёд, ты сможешь увидеть результат и остаться им довольным. И не бойся ошибок – они часть процесса.

В этот момент в комнату вернулся Баннос – мрачный, с покрасневшими глазами, явно не переживший ни малейшего раскаяния. Он молча опустился на стул и снова взялся за очки, будто это было единственным, что могло отвлечь его от тяжёлых мыслей. Его пальцы снова взялись за клей, но движения были механическими, лишёнными смысла. Курган вышел, оставив братьев наедине с их мыслями. Тишина опустилась на комнату, как зимний туман, – лишь изредка её рассекали шуршание бумаги и тихий вздох Умба, затерянного в лабиринте собственных мыслей. Взгляд его оставался прикованным к пустому листу. В этом тоже была своя закономерность: он часто искал ответы на бумаге, хотя зачастую не решался перенести их туда. Лист казался ему одновременно и чистым шансом, и беспощадным зеркалом, отражающим все его сомнения. Он словно ждал, пока слова сами сложатся в голове в нужную последовательность – но они, как всегда, ускользали, оставляя после себя лишь тревожную пустоту. Баннос же продолжал возиться с очками, но теперь его движения стали ещё более резкими, почти агрессивными, словно он пытался выместить на сломанной вещи всё накопившееся внутри него напряжение.

К полуночи ребята уже собрали рюкзаки, тщательно уложив всё самое необходимое для похода: тёплые вещи, спальные мешки, одноразовую посуду, запас еды и аптечку первой помощи. Мортен, как самый ответственный, ещё раз проверял содержимое по списку, перекладывал вещи, уплотнял укладку, чтобы ничего не забылось и не помялось в дороге. Отец неспешно обходил комнаты, желая детям спокойной ночи. Заглянув во вторую комнату девочек, он удивлённо приподнял бровь. На лице отразилась смешанная гамма чувств – и умиление, и лёгкое недоумение. Кайе сосредоточенно работала над платьем. Она начала шить его ещё в начале декабря для подготовки к выступлению. Теперь оставались последние штрихи: подшить подол и проверить посадку по фигуре. Её пальцы ловко управлялись с иголкой – привычка, выработанная годами рукоделия. Рядом помогали сёстры: Улла и Авра аккуратно придерживали ткань, следя, чтобы всё было ровно.

– Скоро полночь, а вы шьёте. Зачем тебе платье в походе, Каюш? – спросил он, скрестив руки на груди.

Кайе, не отрываясь от работы, улыбнулась. В её глазах горел тот особенный огонь, который появлялся, когда она была увлечена делом.

– Флора своё платье дошила, а я не успела. Да и хотела блеснуть им ещё на Новый год за семейным столом. Но если мы идём в поход, то после него у меня точно не будет времени – придётся заниматься готовкой.

– Понял, – кивнул Курган. – А то я начал переживать, что ты собираешься надеть его в поход.

– Вы правы, отец. Раз я пожертвовала Спартакиадой, то хочу сделать классные фото в горах. На фоне заснеженных вершин, с огнями в руках… Да и к тому же я подготовила фаер-шоу для ансамбля, как раз оцените.

Отец скептически покачал головой, невольно представляя картину: хрупкая фигура дочери в лёгком платье на фоне суровых гор и морозный воздух, искрящийся в лунном свете.

– Ты всерьёз собираешься фотографироваться в платье посреди гор? Хочешь застудить себе женские места на морозе? – в его голосе звучала не столько строгость, сколько искренняя забота.

– Я девушка закалённая, – с лёгкой усмешкой ответила Кайе, поднимая на него взгляд. – На холоде чувствую себя куда лучше, чем некоторые неженки.

Курган вздохнул, глядя на её решительное лицо. В ней всегда жила эта неукротимая тяга к красоте и гармонии.

– Ладно, заканчивайте быстрее и ложитесь спать. Вам нужно отдохнуть перед походом. Завтра будет ранний подъём. Не хватало ещё, чтобы вы свалились с ног от усталости, – с этими словами он направился в свою комнату.

Открыв глаза, Курган очутился в глубине «Карнасурта». В том самом месте, где когда‑то погиб его друг. Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом осыпающейся породы. Перед ним громоздились обломки свода – те самые, что стали могилой для Давгона. Вдруг из‑под каменных глыб медленно поднялись пять фигур. Это были дети Кургана: Мортен, Флора, Элиас‑Ханс, Улла и Умб. Их бледные лица призрачно светились в полумраке, а взгляды казались странно отрешёнными.

– Как вы здесь оказались? – шагнул к ним Курган, чувствуя, как внутри нарастает ледяной ужас.

– Вы сами нас сюда привели, – твёрдо произнёс Мортен, не отводя взгляда.

– М‑м‑мы… думали, что п‑погибли, – запинаясь, прошептала Улла. – Но… благ-г-го, переж-жили обрушение.

– Я, честно говоря, чуть в штаны не наложил, – нервно хохотнул Элиас‑Ханс.

– А где остальные? – сглотнул Курган, пытаясь унять дрожь в голосе.

И тут из‑под развалин, будто восстав из могилы, один за другим показались Авра, Хельга, Кайе и Баннос. Их одежда была в пыли и мелких осколках, лица исцарапаны, а волосы спутаны.

– Ну и местечко вы выбрали, отец, – с натянутой улыбкой бросил Баннос. – Что это за счастье нам на голову свалилось?

– Опять ты со своим тупым каламбуром! – резко оборвала его Хельга.

– Так, стоп! – вскинул руку Курган, пресекая нарастающее напряжение. – Не время для пререканий. Нужно выбираться, пока выход не завалило окончательно.

– Мы чуть не погибли… чудом выбрались, – дрожа всем телом, тихо добавила Авра. – Сердце до сих пор колотится, как бешеное.

Внезапно дискуссию разорвал зловещий треск. Свод снова заходил ходуном, мелкие камни посыпались сверху, пыль взметнулась в воздух.

– Бегите! – громко скомандовал Курган. – К выходу, быстро!

Он начал подталкивать детей вперёд, оставаясь позади, чтобы следить за обстановкой. Дети рванулись к выходу и бежали изо всех сил, спотыкаясь о разбросанные камни. С каждым шагом Курган чувствовал, как силы покидают его, а дыхание становится всё тяжелее, будто воздух превратился в вязкую массу, мешающую вдохнуть. Когда дети достигли выхода, они обернулись. Курган был уже совсем близко – всего в нескольких метрах.

– Отец, быстрее! – закричали они хором, протягивая к нему руки.

Но в тот момент, когда Курган был в шаге от спасения, чья‑то холодная рука резко дёрнула его назад. Он поднял взгляд. Перед ним стоял Давгон. Его лицо было бесстрастным, глаза пустыми, словно две чёрные дыры. Не успел Курган и слова произнести, как сзади с оглушительным грохотом обрушились обломки, навсегда перекрыв выход. Пыль взметнулась столбом, скрыв фигуру Давгона.

Пробуждение пришло внезапно. Сон оказался лишь кошмаром, но тревога не отпустила – будто перетекла из сновидений в реальность. За окном горел свет: тёплый, насыщенный, однако какой‑то рваный, он пробивался сквозь занавески и ложился на стены неровными пятнами, словно отголосок только что пережитого страха. Он вскочил с кровати, подбежал к окну и рывком распахнул занавеску. Сердце тут же забилось чаще. За стеклом полыхало пламя. Огонь стремительно охватывал «Ладу Калину». Языки пламени взмывали вверх, окрашивая ночное небо в зловещие оранжевые тона. Воздух дрожал от жара, и даже через закрытое окно доносился треск горящего металла и пластика. Огонь рисовал зловещие контуры, и в одном из этих чёрных пятен ему виделось нечто человеческое, неподвижное, безмолвное, будто наблюдающее. Но стоило сосредоточиться, и образ рассыпался, оставив лишь ощущение чужого присутствия. Осталась лишь щемящая тревога: было ли это на самом деле или же это просто воображение, разыгравшееся в час беды?

## Часть II. Шёпот и крик

Глава 1. От пожара до перевала

Оцепенение длилось лишь мгновение. Адреналин ударил в кровь,