# Одиннадцатый час. Цена жизни

Лемма Ламерт

В Москве происходят загадочные смерти. Жители и правоохранительные органы в недоумении. В игру вступает конклав магов, но расследование не сдвигается с мёртвой точки. Тогда отчаянные молодые оперативники, вопреки запрету сурового начальника, воруют важную улику в лаборатории и обращаются за помощью к теневой стороне.

В дело вступает талантливый зельевар, и расследование принимает совсем иной оборот. Конклав ведет двойную игру, а добродетель заставляет идти на обман.

*Одиннадцатый час – последняя возможность что-то сделать, пока не стало слишком поздно.

## Репортаж с места событий

Загадочные смерти в Москве: трупы находят по всему городу.

Москва, 22 июня.


В Москве за последние две недели обнаружено несколько тел без внешних признаков насильственной смерти. Источник, пожелавший остаться анонимным, сообщил нашему редактору, что новый случай был зафиксирован в северной части столицы.


По словам очевидца, очередной труп без видимых следов насильственной смерти и повреждений был найден в Петровском парке. При себе у него остались личные вещи: деньги и документы.

Официального подтверждения или опровержения эта информация не получила. В Следственном комитете от комментариев отказались, а в пресс-службе МВД ответили, что информация «не подлежит разглашению на текущем этапе».


Напоминаем, что за последнее две недели было найдено шестнадцать трупов в разных районах Москвы. Личность двенадцати из них была установлена.


По словам родственников пострадавших, на телах отсутствуют следы борьбы, повреждений. Однако, судмедэксперты пока не называют возможную причину смерти.


Читай также: Установили личность трупа, найденного на берегу Москвы-реки.

МВД комментирует о причинах массовых смертей в Москве.


Местные жители в районах находок утверждают, что не слышали криков или подозрительных звуков.

Редакция продолжает следить за развитием событий. Если вы располагаете информацией – свяжитесь с нами

Лана Гарипова


Когда солнце лениво завалилось за горизонт и уступило небо синеве, подёрнутой вуалью облаков, погрязший в рутине город ожил. Теплый рассеянный фонарный свет, давно вытеснивший звёзды из бетонной коробки Москвы, разлился по людным улицам и затерялся в свете фар и неоновых вывесок. Многоэтажки офисов стыдливо закрывали глаза на проделки гуляк, точно один их вид мог запятнать безупречную репутацию тех, кто просиживал свою жизнь за монитором, выполняя стратегически важные задачи, и лишь одно из строений поглядывало свысока: прорезь окна на семнадцатом этаже выбивалась из ровного безликого строя мягким желтоватым светом.

– Все погибшие, о которых мы слышали – потенциальные маги.

– И травит зельями?– Жертв подозрительно много и мрут по цепочке. Может, мы не обо всех знаем. – Ну и что? Может, серийник орудует?

Разговор повторялся по кругу снова и снова; слова блуждали в лабиринте догадок, но беспрестанно натыкались на стены тупиков и рассыпались горошинами букв меж полупустых чашек остывшего кофе и стопок документации, пока там, за пределами тесной коробки офиса московского конклава, люди продолжали, – гнусное такое слово, упрекающее каждого из присутствующих в бессилии, – умирать или, как оптимистично трубили газетные заголовки, бесследно исчезать.

– А у полиции что там? Есть записи с камер или протоколы допросов свидетелей? Человек же не может просто взять и испариться? – девичий голосок проклюнулся сквозь полог напряжённой загустевшей тишины и выдернул присутствующих из ступора.

– Не может, но испаряется, – огрызнулся сидевший напротив молодой человек и подтянул к себе кипу газет, жирным шрифтом кричавших об исчезновениях и смертях, разбросанных по карте городов так хаотично, что в них едва ли проступало что-то общее: пол, возраст, тип деятельности – у жертв не сходилось ничего, что могло бы подтолкнуть расследование в верном направлении.

Он устало прикрыл глаза и, запрокинув голову, рвано выдохнул:

– Ладно, извини. У полиции пусто, судмедэксперты ничего вразумительного не говорят, у министерства здравоохранения тоже тишина, – Влад постучал костяшками пальцев по столешнице и негромко, к общему неудовольствию, добавил: – Глухо по всем фронтам.

– Зато если «по всем фронтам» глухо, дело точно наше.

– Это мы итак знали. Михаил Викторович, от лаборатории есть новости?

– Знали они, – тихо и себе под нос хмыкнул оперативник, восседающий в углу кабинета за своим столом.

Тот, кого звали Михаилом Викторовичем, подтянулся в кресле и качнул головой. Безрадостные мысли его, занятые цепочкой смертей, перемежались со смутным беспокойством и ожиданием чего-то знакового, продиктованным не закономерной цепочкой сухих фактов, но тем, что человек несведущий назвал бы предчувствием.

– Нет.

В лаборатории не знали, что это за состав и как он работал, и, по прикидкам Михаила, ни разу не видевшего, чтобы научный отдел так впахивал, дела их были скверными. Об этом мужчина решил промолчать, запрятав взгляд в экране тускло светящегося монитора.

– Я надеюсь, они знают свое дело. Всё-таки, счёт на человеческие жизни идёт.

– Веришь ты, солнечный мой человек, в людей, – беззлобно осадил девушку Михаил, не отнимая взгляда от экрана ноутбука, рябившего бесконечным потоком букв и цифр.

Молчанов в излюбленном жесте пригладил бороду, бросил короткий взгляд на часы и, обронив сухое «скоро буду», направился к выходу. Пригнувшись на выходе, чтобы макушкой не задеть косяк дверного короба, Михаил оставил подопечных наедине друг с другом и ворохом разрозненной информации.

– Честно говоря, я как-то не думала, что в начале стажировки нас определят на такое задание, – Катя откинулась на спинку стула; деревянная перекладина смяла плотную ткань футболки и больно упёрлась под лопатки, но на это девушка внимания не обратила: после бесконечных часов кропотливой работы такие мелочи едва ли были способны помешать расслабиться хотя бы на минуту.

– Это потому что мы подаём большие надежды.

– Это потому, что работать некому, – оборвала оптимистичные рассуждения Влада девушка и прикрыла глаза, точно стоило вороху бумаг исчезнуть из поля зрения, реальности потянулась бы за ней – растворилась кошмарным наваждением. – Знаешь, когда мы ещё учились в академии, мне казалось, что будет не так. Я и подумать не могла, что буду не людям помогать, а беспомощно копаться в документах и газетах, – девичьи губы задрожали; горячие слёзы вскипели на ресницах, но Катя быстро их смахнула, не желая выказывать слабости.

– Ты и помогаешь людям. Просто если мы сейчас не будем «копаться в бумагах», дело точно встанет.

Со скрежетом ножек стула о пол, Влад отодвинулся от стола и поднялся с места; от долгого бездействия ноги свело спазмом. Он обошёл Катю со спины и, в стремлении поддержать и показать, что он рядом, мягко опустил руки на скованные напряжением плечи. Так, как мог бы сделать это добрый друг или старший брат – человек, питающий самые тёплые и нежные чувства.

Идиллию нарушил звук оповещения с ноутбука наставника.

– Вдруг что-то важное по делу, – после минуты сомнений рассудил Влад и устроился в чужом кресле.

Под неодобрительным взглядом напарницы он прокрутил заедающий ролик мыши и, разочарованно качнув головой, провалился во вкладку «избранное».

– Что там?

– Реклама.

– Вот и не трогай. Михаил Викторович скоро вернётся, – голос совести, сорвавшийся с губ Кати предупреждением, от разочарования дрогнул.

Она, невысокая и почти невесомая, поднялась с насиженного места и заглянула через плечо Влада в подсвеченный прямоугольник экрана. Её взгляд пробежался по заголовкам писем и зацепился за один непримечательный диалог почти в самом конце списка.

– Погоди, открой-ка вот это, – кончик аккуратного ногтя едва коснулся строки с именем пользователя.

– Ты же говорила не трогать, – насмешливо напомнил Влад, но под строгим взглядом, точно минуты слабости и не было, замолк и послушно открыл письмо.

– Циммерман В.Н. Интересно – та самая Циммерман? Он писал ей по поводу дела?

– Какая – та самая?

– Научный деятель в области зельеделия. Я часто ссылалась на её статьи, когда писала курсовые, – в интонациях Кати проскользнул неприкрытый восторг, оттеснивший на задний план прежде завладевшее ею беспокойство.

Она пробежалась взглядом по тексту письма и разочаровано вздохнула, когда не обнаружила ничего нужного.

– Взгляни на другие письма.

– Это последнее.

– Почему Михаил Викторович ей не написал?

– Сами напишем, – бескомпромиссно заявил Влад, уловив смесь удивления и негодования, обуявшие напарницу.

Он сфотографировал адрес электронной почты и спешно свернул открытую им вкладку. Порывистость и решительность действий, сопровождавших каждый его шаг, заражали Катю и вселяли в нее уверенность.

– И что скажем?

– Напишем, что дело чрезвычайной важности. В конце концов, она же знает, что вокруг происходит и вряд ли откажется.

– Да, но… я слышала, что характер у нее, – Катя поморщилась, – Не очень. Как и у всех, кто науке душу отдал.

– Да ладно тебе, и согласись: если она сможет расшифровать состав, её имя войдёт в историю. Кто от такого откажется?

– Оно и так вошло, дурак. А где мы образец возьмём? Его всего на один флакон наскребли.

– В лаборатории, Кать. Зайдём по делу и тихонько отольем-с. Ты же умеешь пользоваться этими страшными коробками с ламимарным потоком и… – Влад прервал мысль и замер, обратившись в слух: мерное жужжание ноутбука, нарушавшее тишину, отошло на второй план под тяжестью чьих-то шагов за дверью.

– Ламинарным, – устало поправила своего коллегу по несчастью Катя прежде, чем дверь открылась.

– Додумались до чего-нибудь? – низкий басистый голос наставника заполнил собой тесное пространство коробки стен; прохлада летнего вечера – глоток коктейля ночной Москвы, – смешалась с прогорклым флёром табачного дыма, неотрывно следовавшим за Михаилом Викторовичем по пятам.

– Да, честно говоря, не додумались. Никаких зацепок, – посетовал Влад, будто бы и не замечая недоумённого взгляда напарницы, и уткнулся в экран смартфона, как мог бы сделать желавший отвлечься от работы сотрудник, долго корпевший над одной задачей – бесконечно утомительной и однообразной – и через пару минут передал телефон Кате.

Кому: Zimmerman.V.N.@mail.com +

Копия/Скр.копия

Тема: Запрос на анализ зелья.

«Здравствуйте, Валентина Николаевна.

Вопрос чрезвычайной важности: необходима помощь в определении одного интересного состава, касающегося актуальной повестки дня.

С уважением, Владислав Сорокин – сотрудник оперативного подразделения московского конклава».

–-

Отправлено из Mail для Android

– Что там у вас? – невзначай поинтересовался Михаил, но Влад только отрицательно качнул головой, когда Катя пробежалась взглядом по тексту письма и вернула ему телефон.

– Да так, Михаил Викторович, мем забавный нашёл.

– Забавным его считаешь только ты, – Катя закатила глаза, точно ей и впрямь показали несмешную картинку.


Кабинет сложившимся в нём безукоризненным порядком и однообразием тонов резал глаза, и Валентина гармонично его дополняла – она напоминала собой недвижимый и нетронутый временем предмет мебели, но мебели дорогой и изысканной.

Жемчужины звёзд по одной загорались на глубокой синеве небесного полотна, точно создатель умело расшивал дорогую ткань бисером, и давно намекали любительнице задержаться в кабинете на формальное окончание рабочего дня, как это делали и стрелки часов, торопливо подталкивающие время к полуночи, и тишина пустых коридоров за полотном двери, какая могла повиснуть лишь тогда, когда здание НИИ выдворит за порог последних обитателей, увлечённых делом.

Сбросившую было с хрупких плеч халат Валентину на полпути к зеркалу остановил раздражающий звук – уведомление о новом письме, всплывшее на фоне бесконечных, казалось бы, вкладок с научными статьями. Решение, едва ли подкреплённое желанием, отправиться домой пошатнулось перед лицом интереса и нежелания оставлять даже крупицу дел на завтрашний день. Вытряхнув из смятой пачки последнюю сигарету, – по дороге будет нужно зайти за новой, – она высекла, брезгливо скривившись, сноп огня из газовой зажигалки и вернулась на место. Грациозно, точно не было за плечами утомительного рабочего дня, Валентина опустилась в кресло и, подавшись вперёд, открыла отправленное с незнакомого адреса письмо.

Алые губы тронула насмешливая улыбка: с каких пор конклав просит помощи, а не требует её?

«Координаты», – пальцы, точно живые и хозяйке неподвластные, заскользили по клавиатуре. Работа над новым составом вызвала в ней ни с чем не сравнимый интерес и азарт человека, зависимого от губительного увлечения, способного оттеснить даже заёрзавшее на краю сознания горделивым зверем желание отказать осточертевшей организации. Цена отошла на второй план. О ней Валентина помнила и собиралась назначить сама, но позже.

«Актуальная повестка дня», – словосочетание царапнуло намётанный глаз ошибкой формулировка, но не нашло отклика в душе: Валентина жила в собственноручно сотканном коконе – в информационном вакууме – и едва ли знала, что происходило за пределами её замкнутого мирка. Едва ли она знала, что люди там гибли по чьей-то прихоти, что делали с этим конклав, более мелкие и менее значимые группировки и полиция: всё это было неважно и меркло перед новым составом, заочно вызывавшим мелкую дрожь от томительного ожидания, – лакомым куском для фанатичной обожательницы своего дела.

«Старый Арбат. Стена Цоя. Через два часа. В руках у меня будет красная папка.»

Ожидание, пусть и недолгое, женщину быстро утомило и начало нервировать, как и выбранная Сорокиным площадка для встречи, однако нездоровый интерес и жажда наживы быстро вытеснили недовольство: она оставила письмо без ответа и, выключив ноутбук, подошла к зеркалу – убедиться, что внешний вид её достаточно хорош для встречи.

Отражение не вызвало в Валентине ни отвращения, ни отторжения, оно – её триумф и акт любви к себе. Привычно не глядя в глаза даже себе самой, женщина густые чёрные локоны, чуть растрепавшиеся за день, уложила, поправила макияж и ещё несколько минут, завороженная, не отрывала взгляда от собственного лица, прежде чем погасить свет и оставить пропитанный её присутствием кабинет тосковать о ней до утра

## Счёт на человеческие жизни

Старый Арбат в час, отделяющий вечер от ночи, не пустовал: массивные серые тучи тяжёлыми ватными комьями налегали на крыши низеньких домов и рыдали проливным дождём, но даже это не пугало задержавшихся на прогулке зевак; по асфальту разрастались пятна луж, подёрнутых рябью, и мир казался безликим и серым, и даже пестрящая красками и заборами букв знаменитая на всю страну стена Цоя выглядела тоскливой и пустой."Помогите найти человека". Безмолвная просьба, жирными печатными буквами въевшаяся в бумагу, граничила с мольбой и тщетно пыталась привлечь хотя бы один неравнодушный взгляд к приклеенному на остановке листу; дождь крупными каплями барабанил по стеклянному навесу и стекал ручейками, оставляя за собой дорожки разводов; ветер хлёстко стегал сгорбленные спины, подгоняя прохожих под куполами зонтов, и никому в целом мире не было дела до Кузнецова Дмитрия Владимировича. Занимательный, но пугающий факт: жизнь продолжается, даже когда чей-то мир рушится. Открытый, тронутый юношеским максимализмом, взгляд улыбчивого бедолаги почти сразу зацепил внимание прибившейся под козырёк женщины. Она, смахнув налипшую на лоб чёрную прядь, взглядом совершенно невыраженным и лишённым всякого интереса пробежалась по тексту ориентировки и всмотрелась в черты отдалённо знакомого лица, твёрдо зная, что его не найдут. Короткая встреча оборвалась, когда интимное уединение разбилось о шум затормозившего такси, вызванного к месту спонтанной, но многообещающей встречи.

– Дурацкая идея. Давай хотя бы Свете позвоним? – прежде нарушаемую лишь шумом дождя тишину разрезал тронутый волнением высокий голос Кати.Мир таким казался или был?

– Брось ты. Если выяснится, что мы в чужой ноут залезали, нам головы оторвут, – парировал Влад.Ее миниатюрная фигура съёжилась у самой стены не то от холода, не то от страха, навеваемого образами руководства и глупостью затеи. Катенька, – так её, совсем ещё юную, звали в штабе, – точно знала: их план отличался риском и неизбежным провалом. Знала, но более инициативному коллеге не возражала. В глубине души она завидовала безрассудной смелости своего напарника.

– Тогда мы ничего не потеряем. Кроме времени, конечно.Голос его стих ненадолго, уступая место задумчивому молчанию, и снова разрезал унылую песню дождя: – Зато, если всё получится, повышение у нас в кармане. К тому же, представь, сколько человек мы спасем. Думаешь, оно того не стоит? – А вдруг она вообще не придёт?

–Мы влезли в лабу.

– Это она? – спросила Катенька негромко и, сощурившись, всмотрелась в приближающуюся фигуру.– Забей. Я уже подтер запись с камер. Разговор, исполненный противоречий и сомнений, прервался, стоило в отдалении возникнуть размытому в полумраке силуэту. Не прячущийся, как прочие, под куполом дождя, своим появлением он пробудил в сердцах и душах молодых оперативников дикую смесь предвкушения окончания затянувшегося дела и болезненного беспокойства, подпитанного страхом: сейчас, как никогда, провал казался неизбежным и стремительно приближался под мерный стук каблуков.

Хрупкая на вид, она овевала холодом и внушала страх, далёкий от животного – скорее напоминающий собой вязкую трясину, гнилью прилипающую к коже и выжимающую из лёгких остатки воздуха.

– Кто еще в такую погоду сюда припрется? Смотри: идёт прямо к нам. – Влад обернулся на звук приближающихся шагов.Подавив в себе желание притаиться за спиной товарища, Катя пригладила копну жгуче-рыжих кучеряшек, в серых тонах вечернего часа поблекших на пару тонов, и приосанилась – не желала она выказывать слабости той, о ком только читала и представить себе не могла даже в бредовом сне личной встречи.

Казалось бы, одинаковая для всех картина открылась ему с другой стороны: тонкий стан и резкость движений, размытых стеной дождя, богатое воображение, подогретое юношеским максимализмом, вывернуло наизнанку и окрасило не робостью и беспокойством, а лёгким благоговением и восторгом, какое нередко охватывает обывателя при виде творения умелого мастера – утончённого и возвышенного, но лишённого всякой жизни. Слово «припрётся», неосторожно оброненное парой секунд прежде, внезапно показалось неуместным и пошлым – настолько, что на краю сознания неуютно заёрзало желание за него извиниться перед Катей, наблюдавшим за развернувшейся сценой со стены Цоем и самой гостьей ночного Арбата.

– Валентина Николаевна, верно? Это мы Вам писали по поводу экспертизы – Влад Сорокин, а это Катя Астафьева, – молодой оперативник шагнул навстречу Валентине и, удобнее перехватив красную папку, – условленный опознавательный знак, – в приветственном жесте протянул для пожатия руку.

– Верно.

Пресный голос едва проклюнулся сквозь мерный шум, когда смолк стук каблуков. Валентина беззастенчиво окинула юнцов оценивающим, с примесью брезгливого безразличия, взглядом и надолго замолчала в сомнении. Знало ли начальство о безрассудном стремлении сотрудников закрыть дело вот так – за их спинами – её ничуть не трогало, сам собой на ум пришёл другой вопрос: смогут ли они оплатить её услуги?

– Владислав, – наконец нарушила тишину Валентина, опустив взгляд к протянутой в неумелом жесте далёкого от знаний этикета человека ладони. В пересечении линий, очерченных каплями воды, она ненадолго увязла, но руки не пожала. – Я возьмусь за работу исключительно по получении предоплаты, – добавила она. Симпатичные парни всегда пробуждали в ней аппетит.

В загустевшем молчании, исполненном раздражением одной стороны и трепетом – другой, она из ровного строя последовательных мыслей, не омрачённых тенью человеческих чувств, выцепила ещё одну – важную настолько, что перед ней меркли обрывки случайно услышанного разговора о спасении жизней.

– И, разумеется, вы оплатите такси и все издержки, продиктованные выбором места встречи.

– Простите, но мы здесь для обсуждения, – Катя, нахмурившись, невольно завела руки за спину и приосанилась в попытке выглядеть внушительнее; раздался шорох примятой бумаги пакета. – Экспертизы, а не выбора места встречи, – с достоинством произнесла девушка и, в поиске поддержки, как можно более незаметно поддела друга локтем.

Чудо свершилось: Влад отмер, но от слов её отмахнулся.

– Помолчите немного, – меланхолично прервала Катю женщина, стылый взгляд опуская на смятый девичьими руками шуршащий пакет.

Среди молчания опустевшей под дождём площади Валентина чувствовала себя загнанным в ловушку зверем, но держалась ровно и горделиво, одним своим видом давая понять, что несмотря на попытки девушки держать лицо, хозяйкой сомнительного положения всё ещё оставалась она – холодная, надменная и величественная, даже с отпечатавшейся от влаги тушью под глазами и в насквозь промокшей шёлковой рубашке, бесформенной тряпкой липнувшей к телу.

– О какой сумме речь?

Катя была готова взвыть, но в голову пришла идея получше: поразмыслив с секунду-другую, она отошла на несколько шагов, на свой страх и риск оставив напарника наедине с ушлой дамочкой, и набрала номер одной из наставников.

Подход мальчишки нравился Валентине много больше: он перешёл сразу к делу. Влад не тушевался и не обременял собеседницу пустыми разговорами.

Циммерман от девушки отвлеклась мгновенно и уже другим, более осознанным и заинтересованным взглядом окинула симпатичного мальчонку – ловкого дельца. В молчании, нарушаемом лишь голосом Кати на фоне, прошёл добрый десяток секунд.

– Результаты я буду высылать Вам на почту, и отвечать на Ваши вопросы – там же, – степенно заговорила Валентина и, выцепив и внутреннего кармана пиджака неизменный блокнот, вывела номер карты, изредка поглядывая на острозубые цифры на обратной стороне обложки; чернила, смоченные каплями дождя, расплывались по плотному листу, однако надпись оставалась различимой. Ниже она приписала круглую сумму – заломила, тёмная душа, без намёка на смущение.

Было в этой ситуации что-то странное, но вместе с тем притягательное: Валентина не задавала лишних вопросов и не вносила уточняющих деталей, ни на долю секунды не усомнившись в том, что задача, какой бы сложной она ни была, окажется ей по плечу, и эта уверенность Влада заражала, восхищала и притупляла всякую осторожность. Она же вынудила его, завидев сумму, проглотить изумлённый вздох в стремлении скрыть от неживой красоты женщины замешательство и не ударить в грязь лицом. Катенька же, заглянув через плечо напарника в протянутый блокнотный лист, скалящий зубы неровно оборванным краем, рвано выдохнула и прикрыла глаза, точно наивный детский жест помог бы ей набраться смелости и рассказать обо всём наставникам.

Когда долгие гудки оборвались голосом на том конце провода, Катя заметно стушевалась, но нашла в себе силы заговорить, не увиливая.

– Света, привет! Тут такое дело… – девичий голосок дрогнул; дыхание на мгновение сбилось, но безвыходность ситуации хлестала встревоженное сознание и подгоняло скорее закончить неприятный разговор.

– Есть информатор. И ему нужно заплатить. Где взять сумму?

– Речь идёт о задатке или это вся сумма? – Влад тем временем, уловив чужое недовольство, осторожно попытался направить разговор в нужное русло. Он суетливо вынул из папки флакон, обёрнутый в несколько слоёв полиэтилена и протянул его женщине.

Валентина давила на молодых оперативников тяжёлым присутствием и смутным ощущением подступающей беды, и пусть значения выражений их лиц угадать не умела, она испытывала мрачное удовлетворение от сложившейся ситуации.

Уловив краем уха разговор Катеньки с начальством, женщина сощурилась едва заметно, не отнимая глаз от полнокровных губ инициативного юнца – крепкого, подтянутого, симпатичного, – и протянула руку.

– Это вся сумма, – пресно отозвалась Валентина, отрываясь от приятных мыслей об ужине. До прихода "верхушки", – прикидывала она, – оставалась пара минут, и их с головой хватило бы на обоих новичков, однако сомнительное минутное удовольствие потерянной репутации не стоило, а потому разговор вновь вернулся к нейтральной теме – к деньгам.

– Добавите столько же – я найду способ ваш состав нейтрализовать.

Тонкие ухоженные пальцы плавно сомкнулись на протянутой колбе, от которой женщина не отводила взгляда – того самого, как не от мира сего, когда за спиной Сорокина разинула пасть рваная рана портала.

Появление старших поставило Валентину в тупик: земля не ушла из-под ног, но лёгкие, точно свинцом, заполнились воздухом; знакомый запах человеческого тела защекотал ноздри.

Судьба, если только она существовала, всегда была к ней на редкость жестока и глумлива.

Внешне Циммерман осталась невозмутима, не понимала разве что происходящего и тонула в барабанной дроби дождя об асфальт; безлюдная улица душила.

Уголки алых губ, выгодно выделяющихся на фоне мертвенно-бледного лица, мелко задрожали, намечая улыбку – это дала о себе знать не оставившая Валентину равнодушной маленькая победа: от вышедшего из портала мужчины, пусть и обросшего до безобразия, больше не пахло Нивеей: её несносный запах уступил место тонкому сладковатому аромату, напоминающему тот, что перемежался с клубами густого пара, наполняющего тесную душевую кабину.

Это было значимое лишь для неё небольшое торжество, дающее трещину то ли в охладевшей, то ли в остервеневшей от обиды душе.

– Катеньку в чувство приведи. На ней лица нет, – на ходу скомандовал вышедший из портала рослый мужчина.

Он, стиснув зубы, в несколько размашистых шагов преодолел отделявшее его от Влада расстояние и, огладив в привычном жесте бороду, выхватил из рук исписанный знакомым почерком лист. Света, такая же жгуче рыжая и солнечная, как и Катя, понятливо кивнула и с полуулыбкой упорхнула к девчушке.

– Какого рода информация? Документы проверил? – терпеливо и без нажима, но едва сдерживая раздражение, охватившее бы любого оторванного от ужина в компании очаровательной девушки человека, спросил подоспевший наставник.

Влад мог поклясться, что с большим удовольствием выслушал бы упрёки и крики, чем закономерные вопросы, болезненно впивающиеся в эго самонадеянного мальчишки, уверенного в своих действиях.

– Не совсем информация, Михаил Викторович. Сдаём зелье на независимую экспертизу, – отрапортовал Влад, не теряя уверенного вида.

Михаил беззлобно усмехнулся и, взглядом встретившись с информатором, замер на несколько долгих секунд.

– Понял уже, – бросил невпопад вовремя подоспевший наставник, когда женщина в привычном до боли жесте смежила веки, не желая встречаться взглядом с людьми, чьи глаза отражали душу, а не зияющую пустоту, её заменяющую.

Михаила она точно и не слышала: померкли голоса кучки незадачливых магов, померк шёпот ветра, неизменно отдающий лёгкой прозрачной свежестью; осталась только она и пробирка прозрачной жидкости – единственный островок спокойствия, позволивший ей ухватиться за лоскут ускользающей реальности. Женщина в нервном жесте пригладила копну густых волос.

– Все дальнейшие переговоры я буду вести исключительно с Михаилом Викторовичем, – бросила Валентина Владу, когда могло показаться, что ответа уже не последует, но смотреть на него и не думала, возражений не ждала и спорить не собиралась тем более. Голос её, слишком низкий для женского и слишком высокий для мужского, зазвучал привычно ровно, а взгляд обсидианово-чёрных глаз не сходил Михаила.

"Побриться бы ему", – назойливой мухой билась мысль о стенки черепа.

Безрадостные размышления заняли женщину настолько, что она и вовсе перестала реагировать на происходящее вокруг, вперила безжизненный взгляд в одну точку – куда-то поверх головы Влада – и по привычке потянулась рукой к шее – ослабить удавку галстук, но только огладила нежную кожу, не нащупав лоскута ткани.

Валентина опустила взгляд на часы, опоясывающие тонкое запястье; секундная стрелка, время подгоняя неровным ходом, шептала и требовала настойчиво скорее уйти – скрыться от чужих глаз, голосов и запахов, и от дождя, по-хозяйски нависшего над городом.

– Погоди, – яркой вспышкой тёплого янтаря голос Михаила зазвенел в ушах и из плена раздумий выдернул смятённое сознание в реальный мир.

Женщина развернулась, быть может, несколько резко и отправилась прочь, оставив компанию наедине с сухо брошенным замечанием:

– Жду оплату, Молчанов, и свяжусь с тобой, когда всё будет готово.

Неловкая пауза, пронизавшая холодный влажный воздух расползающейся тишиной, нарушилась нескоро. Влад и Катя стыдливо молчали, точно стали свидетелями и виновниками не предназначенной им сцены, Михаил ещё долго сверлил взглядом удаляющуюся спину тонкокостной фигуры, не замечая неодобрительного взгляда Светы.

– Вы где её откопали? – наконец заговорила Света, не тая, как то делал напарник, недовольства и раздражения.

Молодые дознаватели, едва ли видевшие её в таком настроении прежде, долго мялись, не желая признаваться в том, что тайно пользовались ноутбуком начальника, и потому откровенно тянули время.

Спасение пришло откуда не ждали: до того понурый и безмолвный, Молчанов устало помассировал переносицу подушечками огрубевших пальцев и обронил на выдохе горстку слов.

– Дурни, – выдохнул Миша вновь. – Вы хоть знаете, с кем связались? Она запросто могла вас обоих устранить на вполне законных основаниях. Я вам уши откручу. Деятели, блин.

## Последствия выбора

Восемь утра.

Воздух в уже знакомом нам офисе на семнадцатом этаже дрожал от напряжённого ожидания; Катя и Влад, пришедшие раньше всех, прислушивались к доносившимся из-за двери звукам и ждали прихода старших, точно казни.

– Думаешь, Михаил Викторович серьёзно сказал: она убить нас могла? – голос Кати, заспанный по утру, расползался по кабинету, точно в лице напарника и друга, и скромном строгом интерьере искал опровержения безумной мысли.

Вопрос повис в сгустившейся тишине, перебиваемой плеском кипятка о бортики белой, с кольцами разводов от чая и кофе у самого дна, объёмной кружки с нелепым принтом; гранулы растворимого кофе таяли, неравномерно окрашивая воду грязно-коричневыми пятнами и наполняя воздух полупрозрачным ароматом, который всякий ценитель кофе назвал бы, по меньшей мере, тошнотворным.

– Тебе сделать? – Влад прервал нескладный звонкий ритм ложки о стенки чашки и шумно отхлебнул горячий, – даже обжигающий, – кофе, который мог кого-то взбодрить разве что ожогом слизистой или, если бы совсем не повезло, -липким пятном на рубашке или штанах.

– Не хочу, – рассеянно отозвалась Катя, прокручивая в голове одну и ту же мысль, растекающуюся по сознанию гнилью и выжимающую из лёгких воздух.

– Думаю, он просто был недоволен, что мы без разрешения начали действовать. Ну за что нас убивать? Она сама на встречу согласилась, мы ей плохого ничего не сделали, – уловив тень тревог и сомнений, омрачившую усыпанное веснушками лицо, Влад отмахнулся от проблемы и развалился в кресле напротив.

– Уверена: жертвы маньяков им тоже ничего не сделали.

– Не преувеличивай: оставь нотации Молчанову. А то он придёт, а добавить уже нечего будет.

– Я уж найду, что добавить, – низкий басистый голос, тронутый хрипотцой, зазвучал в кабинете так неожиданно, что оба стажёра, вымотанные чрезмерными нагрузками и тревогами, едва не подскочили на местах, а Влад был близок к тому, чтобы опрокинуть кружку и залить кофе стол. Михаил со Светой, оба до ужаса серьезные и невыспавшиеся, вынырнули из портала и молча заняли два свободных стула, не обращая внимания на стыдливо опущенные взгляды молодёжи и возросший градус неловкости.

– Доброе утро, – первой заговорила Света. Она, доброжелательная и оптимистичная, даже в минуты напряжения и усталости, подавала Кате и Владу пример, и она же всегда вселяла в них уверенность: когда они спотыкались о собственные ошибки и не находили в себе сил продолжать, когда Молчанов, мрачнее тучи, готов был разразиться тирадой, и когда неудачи, одна за другой, наваливались на хрупкие плечи неопытных юнцов и тянули вниз неподъёмным грузом.

– Где вы нашли её контакты, и кто из вас додумался ей написать? – не придерживаясь того же дружелюбного тона, что и его напарница, заговорил Молчанов. Он не повышал голоса и не опускался до оскорблений, но сквозящий в интонациях холод и слишком длинные паузы, расползавшиеся меж слов рытвинами раздражения, говорили куда красноречивее показного спокойствия.

– Это я решил ей написать, – первым заговорил Влад, бросив короткий взгляд на побелевшее лицо Кати. – Мы открыли…

– Мы нашли электронную почту на сайте лаборатории, в которой она работает, через её статью. Я подумала, что она могла бы помочь нам расшифровать состав, раз научный отдел до сих пор с этим не справился.

– И вы не понимаете, чем это чревато?

Тягучее напряжение оборвало голос Светы, заполнило собой воздух и неподъёмным грузом вины налегло на плечи молодого поколения не осознанием подошедшей вплотную опасности, но укором, редко проскальзывающим в интонациях наставницы.

– Мы правда были не правы. Просто хотели, чтобы всё это быстрее закончилось. В конце концов, эта Валентина ведь не убила бы нас в самом деле? – Влад, более порывистый и смелый, заговорил первым, чтобы только отвести шквал общего недовольства от Кати, и без того остановившей его в полушаге от того, чтобы сознаться в использовании чужого ноутбука.

– Валентина Николаевна, – перебил Влада Михаил, до этого момента в молчаливой задумчивости следивший за разговором, поворотами и выводами, которые могли бы сделать его подопечные. Он поймал не суливший ничего хорошего взгляд Светы, но лишь понуро качнул головой, не готовый уступить такую мелочь – роскошь обращаться к Циммерман так фамильярно даже в минуты, когда её не было рядом.

– Валентина Николаевна, – бездумно согласился Влад после пары-тройки секунд заполненной неловкость тишины.

Он в поисках поддержки бросил взгляд на Свету, но, столкнувшись со шквалом недовольства, окружившим обыкновенно мечтательный, пропитанный спокойствием, образ ореолом, заговорил с меньшей уверенностью и, – так могло показаться, – даже стушевался:

– Ведь не убила бы?

– Во-первых, Владислав, привлекая к расследованию частное лицо без согласования с руководством и заключения официального договора о неразглашении, вы рисковали раскрыть тайну следствия и пойти под суд. Во-вторых, у вас недостаточно сведения, чтобы судить о компетенции научного отдела, – с каждым новым словом голос Светы набирал силу, окрашивался новыми интонациями, – дикой смесью злости и беспокойства, – и заставлял присутствующих опустить глаза. Затихли не только Катя и Влад, но и Михаил, едва ли узнававший во властных и резких жестах и чертах Светочку – доброго друга и женщину, прошедшую рядом с ним часть жизненного пути лучиком надежды и, – ха, – света. Маяком. Вот он-то глаз и не опустил. Напротив – приковал взгляд к молодой женщине.

– В-третьих, эта кровососущая тварь действительно могла вас убить.

Цепочка слов, не бездумных, но тщательно взвешенных, а оттого ещё более горьких и страшных, оборвалась под потяжелевшим взглядом Молчанова, истаяла в воздухе коротким, сотканным сплошь из бессильной злобы, вздохом и оставила за собой горьковатое послевкусие не только тревоги за товарищей, но и личной обиды, нашедшей отражение в потускневшей зелени глаз. В багрянце, залившем веснушчатые щёки, в побелевших костяшках пальцев, сжатых в кулаки не в бешенстве, а от страха.

Пауза затянулась на долгие минуты: она роилась в головах безрадостными мыслями и угнетала каждого из присутствующих по-разному. Первой, как ни странно, опомнилась Катя.

– Светлана Игоревна, мы не могли бездействовать. К тому же, ещё ведь можно отказаться от её услуг и забрать образец?

– Нельзя. Я уже оплатил её услуги, – заговорил Михаил. Под пристальными взглядами трёх пар глаз, тронутыми недоумением, он выпрямился в кресле и продолжил, не тушуясь, без тени сомнений. – Валентину Николаевну, Света, мы обсуждать не будем: раз с ней всё равно уже связались, отказываться будет глупо. У меня достаточно полномочий, чтобы организовать её работу в нашей лаборатории.

– А нам что делать – ждать?

– Нет. Пока идёт работа над составом, вы с Катей создадите запрос на проверку сетей общепита в санэпидемстанцию и согласуете участие сотрудников конклава в этом мероприятии. И больше ничего, – нажим на последнее слово расставил акценты в речи Молчанова и заставил подопечных сконфуженно отвести от него взгляды, – не предпринимаете без согласования со мной. Это вам ясно?

– Ясно, – неровным строем отозвались Катя с Владом, в поисках поддержки поглядывая на Свету, но та лишь молча накручивала тугую прядь на палец в жесте, выдававшим в ней крайнюю степень озадаченности. – Где взять документальное разрешение на действия?

– Зайдите к полудню в 315 кабинет: все бумаги и инструкции будут готовы, а пока свободны. В любой непонятной ситуации – звоните, – Михаил устало потёр переносицу.

Бессонная ночь наложила отпечаток на его обыкновенно собранный вид: залегла желтоватыми кругами под прорезью карих глаз и, сомкнув лапы на широкой груди, ослабила тронутое хрипотцой дыхание. Он поднялся с места, неспешно и чинно и, жестом пригласив Свету к выходу, обронил скудное:

«Выпьем кофе».

– И, да. Объяснительные мне на стол до конца рабочего дня.

Дверь с глухим стуком затворилась, отделив ход удаляющихся шагов от задумчивого напряжения, повисшего между парой незадачливых стажёров, и полупустой чашкой остывшего кофе.

Катя и Влад переглянулись и их обоих синхронно перекосило.

– Знаешь, – задумчиво протянула Катя спустя время, – Вчера я подумала, что Валентина Николаевна должна быть старше. Если она и правда вампир, как сказала Света, то это многое объясняет.

– Но, что может быть общего у Михаила Викторовича с ней. Тебе не кажется это странным?

– По долгу службы? – предположила юная стажерка.

– Не. Он так на нее смотрел. Отвечаю: тут чёт личное.


Когда рассвет занялся над городом и растёкся по небу первыми солнечными лучами, Москва, укутанная одеялами, лениво ворочалась в постели, пила горький кофе или начинала рабочий день в стенах офисов, плотные шторы углового кабинета НИИ задёрнулись, обрубая подступающему утру путь к владениям существа, жаловавшего исключительно бездушный искусственный свет ламп.

Кресло на колесиках скрипнуло под весом женской фигуры и надолго оставило её во власти мнимой тишины, заполненной мерным ходом секундной стрелки часов, напоминающим бой не тронутого переживаниями сердца, скрежетом колёсика мыши и шаркающими шагами первых визитёров здания института – преклонного возраста уборщиц, давно привыкших, что в кабинете «нелюдимой профессорши» почти не гас свет.

Валентина скучающим взглядом скользила по ровным рядам печатных букв отчётов, отправленных на электронную почту и изредка поглядывала на отложенный в сторону флакон.

Магия не терпит ни добра, ни зла.

Магия – филигранное искусство и точнейшая из наук. Она берёт начало с незапамятных времён, когда Велесовой книги не было в помине, и ступает по страницам истории рука об руку с Явью, но остаётся сокрытой в её тени – не трусливо прячется от алчущих глаз, но открывается редкой душе, готовой заглянуть вглубь мироздания.

Магия – источник силы и инструмент. Она не носит ни чёрных, ни белых одежд, но неизменно служит творцам – вдохновением, властолюбивым гордецам – силой, открытым сердцам – надеждой и путеводной звездой. Обыватель едва ли заметит, но магия везде своя: среди деревьев-великанов, тянущихся к лазурным небесам, в кристальном горном воздухе, в морских пучинах и даже, – в это выращенные на лживых книгах люди не верят, – в частоколах многоэтажек, нередко называемых слепцами бездушными.

Магия никогда не делится на «свет» и «тьму» – это делают человеческие души, в чьих руках взвешенная в круговерти жизни и смерти, в противостоянии вечного и мимолётного, на границах городов и диких просторов энергия обращается волшебством. Люди собираются под покровом общих идеалов и надежд, лепят, точно голема, свою правду и тех, кто её не разделяет и не стремится понять, называют «злом».

Посмотри на это со всех ракурсов, человек. Видишь? Поддавшись демагогии о природе добра и зла, ты поймёшь, что в равной степени не существует ни первого, ни второго – только люди. И магия в их руках.

Во времена смут и в дне сегодняшнем людей объединяет вера, будь то религия, правосудие или что-то, понимание чего ускользает от стороннего наблюдателя, однако всегда остаются те, кто не может найти места среди разбросанных по миру конклавов и общин. Таким элементам не дают имени, их негласно сторонятся и недолюбливают, каждого – по разным причинам. И их оставляют одних – за пределами тесного круга единомышленников и друзей.

Валентина закрыла вкладку с письмом и, сомкнув веки, поджала губы в жесте, слишком явно выдававшем в ней раздражение. Если работа в лаборатории и подогревала в ней интерес, то бесконечные отчёты навевали на неё скуку и отзывались разительным равнодушием, даже когда речь заходила о десятках жизней.

Время, – так могло показаться, – остановилось. В веренице сбивчивых мыслей, беспрестанно гудящих в своде черепа, Циммерман бездумно, точно заворожённая, смотрела на флакон, поблёскивающий толстым стеклянным боком в холодном свете. В прохладе, согревающей подушечки узловатых пальцев, преломлении света и барабанной дроби каблука о пол, затмевающей прочие звуки, – в нервном ожидании Валентина безотчётно подёргивала ногой, – она видела безусловную красоту, но в то же время как будто смотрела вглубь – под слой умело наброшенной на её личный мир вуали реальности.

Мысли затихли. Даже самая яркая и громкая, оттесняющая на второй план все прочие: «Работа окажется куда более сложной, чем могло показаться».

– Валентина Николаевна, Вы готовы? – три коротких удара в дверь оборвали уединение хозяйки кабинета и заставили её крепче сжать флакон. – Доброе утро.

В кабинет вошла среднего роста девушка и, как ей наказали в офисе, первым делом вынула из кармана удостоверение. Немного рассеянная, – это проскальзывало в небрежности укладки и суетливости действий, – она совершенно отличалась от Валентины и её владений беспорядком в мыслях, неумело прикрытых регламентом поведения.

– Отправляемся, – сухо обронила Циммерман, сверив имя в документах Гущиной Валерии Сергеевны с нацарапанными в блокноте инициалами человека, выделенного ей для сопровождения, напрочь проигнорировав приветствия. Она указала девушке на выход, не желая оставлять кого-то за своей спиной, заперла дверь на ключ и трижды потянула за ручку, точно без этого небольшого ритуала кабинет не оказался бы запертым.

Настал час выдвигаться в лабораторию заказчика.

Дорога прошла в напряжённом молчании. Оказавшись в здании конклава, Лера выцепила взглядом массивную фигуру Молчанова, ожидавшего их у стойки информации и, доброжелательно улыбнувшись на прощание, упорхнула по своим делам, в душе крайне довольная тем, что от гнетущего присутствия постороннего человека наконец можно было избавиться.

– Доброе утро, – первым заговорил Михаил, с высоты двух метров роста взглянув на Валентину без намёка на неприязнь или неловкость, какие часто вызывал в людях образ надменной женщины, смотрящей на людей свысока. Даже если смотреть приходилось снизу-вверх.

– Здравствуй, – едва слышно ответила Циммерман, глаз не отнимая от выполненного под дерево узора стойки информации, и с уверенностью, что ей не откажут, передала сумку со «всем необходимым» провожающему. – Идём.

Путь по узкой служебной лестнице, тесно прижатой к стене перилами с местами облупившейся краской, сопровождался стуком каблуков о бетонный пол, повисшим в воздухе густым напряжением и ворохом невысказанных слов.

Лаборатория оказалась не комнатой – вереницей нанизанных на стену дверей, отличающихся лишь выбитыми в дереве порядковыми номерами и табличками, сообщающими о назначении помещений и фамилиях, ответственных за них зачастую безответственных людей.

– Здесь у нас лабораторные помещения. Идём, я тебя со всеми познакомлю, – Михаил придержал дверь, пропуская женщину вперёд, и вошёл следом.

Первая дверь таила за собой комнату совершенно обыкновенную и привычную глазу – такую, что не притаись у стены громоздкий ламинарный бокс с гудящей вытяжкой, в ней запросто угадывался бы рабочий кабинет средней руки статиста. Растянутые по обе стороны от прохода столы, заставленные бумагами и прочей канцелярией, обрывались в полуметре от окна и цепляли взгляд громоздкими компьютерами не самой новой модели; единственное, что говорило о нравах бывавших здесь людей, – пришпиленные к стене памятки и нелепые мотивирующие картинки. Клацанье клавиатуры оборвалось с появлением в комнате посторонних людей; сидевший за компьютером мужчина средних лет, уже седеющий и потерявший остатки удали и привлекательности, поднялся с места и вышел навстречу гостье с протянутой для приветствия рукой.

– Михаил, какая встреча! Нечасто Вас здесь увидишь, – Борис Евгеньевич, – так звали заведующего лабораторией, вышедшего лично встретить гостей, – пожал широкую ладонь Молчанова и перевёл взгляд на Валентину. На дне его зелёных глаз вспыхнул огонёк, какой нередко можно было заметить в глазах мужчины, не видевшего за фасадом женского личика ни человека, ни специалиста.

– А Вы, полагаю, Валя? Меня предупреждали, что к нам отправят кого-то для помощи. Располагайтесь, – скрипучий голос неприятно царапнул слух и разжёг в душе желание отстраниться и больше не видеть этого человека.

Валентина опустила взгляд к протянутой ей ладони, сухой и изрезанной линиями морщин, но руки не подала и в ответ ничего не сказала – только прислушалась к возне за дверью. Она перехватила сумку из рук Михаила и, тщательно вымыв руки до скрипа, точно желала вместе с уличной пылью снять слой кожи, под неспешную беседу мужчин разложила на свободной столешнице вещи.

– Признаться честно, когда директор говорил о том, что к нам прибудет сторонний специалист, я думал, это будет кто-то более взрослый и опытный, а не молодая девица, – будничным тоном рассуждал Борис Евгеньевич, изредка переходя на доверительный шёпот, как сделал бы человек, желавший, чтобы его слышал только собеседник.

– Борис Евгеньевич, не нужно, – оборвал рассуждения заведующего лабораторией Молчанов.

Он отвёл от собеседника взгляд и качнул головой, наблюдая за тем, как Валентина застёгивает пуговицы белого халата, не смятого, но несущего на себе следы заломов в местах сгибов.

– У Валентины Николаевны достаточно опыта. Нет нужды это обсуждать.

– Никто не сомневается, – Борис поднял руки в примирительном жесте, точно был согласен на капитуляцию и, проследив за взглядом Молчанова, усмехнулся тщательности, с которой Циммерман разглаживала свободно висящий на ней халат. – И всё же, Валечка, скажите, – в мужском голосе слишком явно проступили снисходительные, почти отцовские интонации, коих адресат угадать никак не могла, – как долго Вы занимаетесь зельями? Женщины редко добиваются высот в науке.

– Довольно. Не нужно ее провоцировать. Мне нужно, чтобы, по возможности, вы сплоченно работали, а не противостояли друг другу. У вас, дражайший, никто вашу обитель не отнимает. Мера вынужденная и временная, – жёстко оборвал собеседника Михаил.

Он сделал шаг, стремясь отгородить Циммерман от нападок со стороны заведующего; любой, кто знал Молчанова достаточно хорошо, мог наверняка сказать, что в этом жесте читалась не одна только необходимость сберечь человека, за которого он нёс ответственность, но и злость – об этом лучше прочего говорило побелевшее в гневе лицо.

Валентина, выправив воротник халата, точно происходящее её касалось мало, выступила из-за плеча возвышавшегося над ней на две головы Молчанова и взглядом невыраженным скользнула по фигуре безымянного человека, встретившего их несколько минут назад.

– И давно Вам пригождался член, чтобы варить зелья? – сухо поинтересовалась Валентина, глядя куда-то поверх головы заведующего, точно ни самого Бориса Евгеньевича, ни остроты в его словах, не существовало, а сам он являл собой не слишком симпатичную декорацию к кабинету.

– Вы что себе позволяете? – вскипел Борис Евгеньевич, не ожидавший ответа не только смелого, но провокационного.

Михаил прыснул, привыкший к подобной бестактности, и встретившись с мимолётным взглядом, тут же собрался, точно в ситуации и впрямь не было ничего забавного.

– Мне нужно, чтобы на время исследования в лаборатории никого не осталось, – отчеканила Циммерман, окончательно потеряв интерес к суетливому хозяину лаборатории. Она смотрела куда-то вниз, где линолеум собрался под ламинарным боксом, и в состоянии глубокой задумчивости перебирала пальцами в воздухе.

– У Вас нет прав просить о таком!

– Я не прошу, – рассеянно отозвалась Валентина и, невыраженный взгляд оторвав от пола, добавила без намёка на раздражение или смущение:

– Я требую. Если это невозможно, вы откажетесь от моих услуг. Это проблема?

Впервые за всё время общения Михаил встретился взглядом с Циммерман, – на несколько коротких секунд, пока тревога не заставила последнюю отвернуться, – и привычно не увидел в них отражения угрозы или шантажа. Только понимание: не нуждайся конклав в её услугах, этого разговора не состоялось бы. Люди на улицах перестали бы умирать.

– Борис Евгеньевич, – примирительно начал Молчанов, выставив перед собой руки, точно этот жест в самом деле мог снизить накал и усмирить разбушевавшиеся эмоции. Он вынул из кармана небрежно сложенные вчетверо листы бумаги, скрашенные круглой печатью и размашистой подписью главы конклава – Вологодского Степана Аркадьевича. Заведующий лабораторией погрузился в чтение; по мере продвижения сквозь лабиринты букв лицо его заходилось красными пятнами, а пальцы крепче сжимались, сминая бумагу.

– Степан Аркадьевич дал добро на использование лаборатории. Давайте не будем обострять ситуацию?

Борис Евгеньевич в бессильном гневе впечатал документ в стол и, бросив на Молчанова уничижительный взгляд, направился в лабораторию анализа – объявить о временной остановке процессов, обронив по пути, что «этого так не оставит».

В смежное помещение вела неприметная дверь. Здесь сам воздух был чист и бел, он – отражение кафеля и дверец холодильников для реактивов и образцов. Комната, значительно более широкая, нежели предыдущая, лаконичная и строгая, завораживала простотой и строгостью: здесь в самом центре массивным гигантом, – он точно врос в пол ножками – располагался металлический стол, на котором нередко можно было увидеть бланки исследований, запакованные в полиэтилен эппендорфы и пипетаторы. Здесь нередко шумела центрифуга и гудели приспособления для химического анализа, и сновали лаборанты.

Пока сборы рабочего персонала, сопровождаемые обсуждениями и неприкрытым недовольством в голосах, продолжались, Михаил устроился на стуле перед чужим компьютером и прижал документы клавиатурой.

– Как-то я не думал, что Степан Аркадьевич пойдёт навстречу и даст полную свободу действий.

– Он сотрудничал со мной раньше. Остался доволен, – отозвалась Валентина, вынимая из бокового кармана флакон с зельем.

Как только тот оказался у неё в руках, весь остальной мир, полный звуков, цветов и запахов, точно перестал существовать – схлопнулся до сосуда, зажатого в подрагивающих от предвкушения пальцах.

– Мне будут нужны ключи от лабораторных помещений и секции магических наук.

– Передам через Катю. Во сколько ты заканчиваешь?

– Я закончу, когда всё будет готово.

В соседнем помещении хлопнула дверь. Теперь, когда лаборатория опустела, Циммерман наконец могла взяться за работу – сбежать от сложной реальности в закономерный и понятный мир, неподвластный человеческим эмоциям и сомнениям. Безукоризненный в своей точности.

Михаил Викторович смотрел на облаченную в белое фигуру с тенью неуловимого узнавания. Казалось, что каждый взгляд и жест Валентины Николаевны имел какой-то особенный отклик, тщательно задвигаемый на задворки его сознания. Чего он не мог понять, так это ее мотивов. Ему казалось, что все слова были уже сказаны, а двери закрыты.

Только казалось?

Молчанов глухо хмыкнул и поднял голову.

– В ближайшее несколько недель мое внимание будет смещено на другое задании, и все бы ничего, но оно носит командировочный характер. Я хочу убедиться, что в этом случае ты поможешь моим ребятам закрыть это дело: я не смогу пояснять детали состава, будучи посыльным, – после недолгой паузы заговорил оперативник, тщательно взвешивая каждое слово.

В общении с Валентиной Николаевной следовало подбирать слова с особенной осторожностью. Больше конкретики в речи давали гарантию быть услышанным собеседницей. В противном случае, те обтекали ее сознание, а тратить своего времени за зря она не любила и могла в любой момент развернуться и уйти.

– Вот, как? Теперь ты можешь оставить работу? – равнодушно уточнила Циммерман, натягивая на ладони плотный латекс хирургических перчаток.

– Валь…

Но она, не оглядываясь, надавила на ручку ведущей в смежное помещение двери и, уже исчезая в проёме, обронила:

– Я сделаю ровно то, о чём мы условились.

За спиной у нее устало вздохнул Молчанов. Устало и угрюмо, чего она уже не видела.

Ритуал подготовки к работе заставил рой несмолкающих мыслей затихнуть и погрузиться в процесс с головой от стремления ли быстрее закончить работу и оборвать связи с конклавом, от желания ли пустить пыль в глаза. Валентина подготовила реактивы: она тщательно изучила сроки и условия хранения и только после этого взялась за дело, мысленно посетовав на ничтожно малое количество добытого зелья, не оставлявшее пространства для манёвров.

Дробный стук прервал вереницу размышлений.

Циммерман, листавшая страницы анализов и заключений медицинской экспертизы, вздрогнула и огляделась в беспокойстве в поисках источника звука. Она, напряжённая, с натянутыми до предела нервами, отворила дверь и в раздражении прикрыла глаза, завидев смутно знакомую девицу.

– Добрый день. Михаил Викторович просил занести ключи, – отрапортовала Катенька, украдкой заглянув за спину Валентины, точно очень хотела присоединиться к сложному процессу, но не решалась предложить. Она, чуть замешкавшись, вынула из кармана связку и протянула её женщине; металл, объятый на короткое мгновение человеческим теплом, чуть нагрелся, отчего Циммерман неприязненно скривилась.

– Хорошо, – секундная пауза. – Благодарю.

Оставшись наедине с собой, Циммерман наконец откупорила флакон с образцом и, присмотревшись к прозрачной жидкости, осторожно поманила ладонью воздух над сосудом; уголки бескровных губ дрогнули, намечая на лице подобие улыбки нервной и мрачной, и тут же, расслабившись, опустились, точно она, фанатичный мастер своего дела, желала скрыть от самих стен намёк на человеческие чувства.

Без запаха и цвета, с неопределённым до конца действием – творение в её руках на первый взгляд казалось совершенной загадкой, и оттого душа, давно распятая на алтаре науки, затрепетала и расцвела: на дне обсидиановых глаз вспыхнул огонёк азарта, а тело охватила мелкая дрожь. Предвкушение, обуявшее Валентину, сгустилось в воздухе и растеклось по начищенным поверхностям, в ответ к ней потянулись, точно прикормленные доброй рукой бездомные коты, бесформенные тени, брошенные на высветленные лампами участки лабораторной утварью. Они вились, откликаясь на редкие всплески эмоций, ластились к ногам и налипали на тонкие щиколотки, пока Циммерман не смежила веки и не махнула раздражённо рукой, разгоняя скопившиеся вокруг неё сгустки энергии.

Работа началась с затвора замка.

На протяжении долгих нескольких суток свет в лаборатории не гас, а чужие шаги если и нарушали покой цокольного этажа, то обрывались у полотна двери.

За пределами лабораторной комнаты мир для Валентины перестал существовать: она напрочь забыла о еде и отдыхе, и лишь когда оборудование непрерывно жужжало, не требуя вмешательств, выходила в смежное помещение – садилась, сбрасывая перчатки, за отчёты и диаграммы. В эти минуты, погребённая под ворохом задач, отданная в объятия вечной смерти Циммерман по-настоящему жила. Дышала полной грудью. Не желала упорно возвращаться к реальности, отрезанной от неё тесными стенами.

И то ли она и впрямь хотела оправдать названную цену, то ли и впрямь, сама того не понимая, желала сделать всё быстро и в лучшем виде, настолько, что подняла старые архивы, – пустить пыль в глаза.

Замыв лабораторию после исследования, Валентина едва не рассмеялась от завладевшего душой беспокойства и восторга, продиктованного чувством превосходства над лабораторными крысами конклава, не сумевшими разгадать загадочную природу детища магии и обыкновенной науки. Она сбросила каблуки – ноги ныли – и прошлась по холодному кафелю, пальцами в воздухе перебирая, в попытке совладать с эмоциями и разогнать вновь подступившие к ней тени.

Ещё пара дней ушла на возню с бумагами. Валентина всё так же не делала перерывов и не отходила от рабочего компьютера заведующего: она, подперев голову ладонью, составляла отчёт, сопровождая страницы текста диаграммами, таблицами и графиками корреляций – всем тем, что так любили далёкие от науки бюрократы, поясняла роль каждого компонента зелья, объясняла сложные механизмы его работы и прикрепляя сопутствующие изображения и схемы воздействия для удобства.

Работа завершилась, но значило ли это, что было пора, не оглядываясь, уходить?

## Мир чужими глазами

Люди, жившие в этом городе, не умели отдыхать: они безостановочно строили планы на вечер, отпуск или жизнь, но в погоне за этим «потом» совсем не успевали жить. Выверяли всё до мелочей, но упускали суть.

Москва умело очаровывала на нее смотрящих. Ее жители, замечая непригодность города и сталкиваясь с серой слякотью на каждом повороте, всячески старались внести яркие и цепляющие взгляд элементы, чтобы иметь возможность отвлечься от тоски бесконечно повторяющихся будней, круглосуточной суматохи и верениц одинаковых лиц: они красили волосы, забивали тела татуировками и рядились в броские наряды, и оттого походили друг на друга ещё сильнее.

– Эй, – задумчивую тишину тесной задымлённой комнаты нарушил мужской голос. Он эхом отдался от запачканных стен, потянулся к низкому потолку и стих, уступая место общему недовольству людей, искавших

Йонас, отвлечённый от беспокойных размышлений, обернулся на возглас, не совсем уверенный, что окликнули именно его. Его движение повторили все, кто сидел в курилке в обеденный перерыв – тройка сотрудников оперативного отдела и кто-то из коллег-менталистов. – Мильвид, ты чего гасишься? Я тебе писал вчера вечером. Не затягивай с обратной связью, нам бы цифры подбить.

Мужчина, сбрасывая пепел с тлеющей сигареты, разблокировал телефон и вновь вздохнул: сообщение и впрямь было – без приветствия и прощания, без банального «как дела?» – к такому Йонас не привык. Не привык он и к тому, что после работы и в любое другое время должен был отвечать на бесконечные вопросы, и смертельно устал говорить это каждому и натыкаться на стену непонимания. Некоторые не стеснялись крутить пальцем у виска.

Йонасу было с чем сравнить, – с мерным течением жизни в родной стране, – и свой перевод в московский офис он называл не иначе, как ссылкой, страшно обижался на руководство и не понимал, чем заслужил такое отношение. Не было ни дня, чтобы он не спрашивал самого себя: почему же я?

Наблюдение за никогда не спящим городом для Мильвида стало чем-то вроде ритуала, обозначающим начало и завершение рабочего дня, когда груз ответственности на его плечах ощущался не так остро, нежели в стенах душного кабинета, отрезанного от жизни узким окном, выходящим на шумную трассу. За дверью его вотчины начинались бесконечные письма, непрекращающийся поток звонков, смысла в которых было ничтожно мало: те вопросы, которые зачастую обсуждались, можно было бы преподнести руководству в виде отчёта.

Йонас понимал, что быть винтиком в сложной системе отлаженного механизма – почетное дело. Кажется, еще несколько месяцев назад маг мечтал именно об этом – об ощущении важности своего участия в процессах целого государства, но теперь один нюанс не давал покоя и щекотал нервы во время обеда, перекуров, перед отходом ко сну: чтобы быть нужным своему народу, ему приходилось работать на благо чужой страны во имя светлой и гордой идеи содружества между странами, что означало быть оторванным от родного дома и видеть лица родных раз в неделю по FaceTime.

Рассуждения о родных краях оборвались так же внезапно, как завладели смятенной душой, под чужим взглядом – острым, как лезвие, и разительно равнодушным, каким учёный мог бы рассматривать очередную крысу, распятую на алтаре науки.

Йонас, точно выведенный из ступора пощёчиной, поднял голову, на короткий миг встретился с тяжелым и неприятным взглядом и в задумчивости свёл к переносице брови, в притаившейся у стены женщине угадывая знакомые черты. Он знал её – чудачку из лаборатории, которую из-за невозможности наладить контакт сторонились даже те сотрудники, кому не было дела ни до научного отдела, запертого на цокольном этаже офиса, ни до неё самой. Валентина уже открыла было рот, точно хотела ему что-то сказать, но Йонас, умело скрывавший охватившее его беспокойство, заговорил первым, пока прочие свидетели безмолвной сцены ждали продолжения: на их памяти это был первый раз, когда Циммерман сама пошла на контакт.

– Йонас Мильвид, а Вы – Валентина Николаевна?

Этого нельзя было сказать, просто глядя со стороны, но Циммерман пришла в замешательство – Йонас ощутил это лишь благодаря отточенному за долгие годы навыку читать чужие «души», и с неудовольствием поймал себя на мысли, что не угадал бы резкого изменения настроения за маской безразличия, не обращаясь к магии. Женщина склонила голову набок, тонко хмурясь, прежде чем обронила сухую горстку слов, глядя куда-то поверх плеча «коллеги».

– Вы заняли мое место.

– Простите? – Мильвид в растерянности огляделся, но так и не понял, чем отличалось место, которое он занимал, от всех прочих. Неловкая пауза затянулась: мужчина не двигался, не в силах угадать причины враждебного – так ему показалось – отношения к себе, Валентина подошла ближе, ожидая, когда Мильвид наконец отступит, а прочие молча наблюдали за развитием событий. В иной раз они, конечно, вмешались бы. Кто-то упрекнул бы наглую коллегу в дерзости, кто-то заступился бы за даму, третьи непременно попросили бы соблюдать порядок и тишину, но сейчас никто не обронил ни слова: то ли не желали портить отношения ни с кем из коллег, то ли хотели посмотреть, чем всё закончится, то ли просто боялись переходить дорогу – и зачем её только пригласили к работе – Циммерман?

– Здесь обычно стою я. Мешаете, – тихий женский голос, тронутый хрипотцой заядлого курильщика – раба привычки – не нёс на себе отпечатка ни злости, ни раздражения – ничего, что говорило бы о недовольстве.

Меланхоличная манера речи, шедшая вразрез с категоричностью слов, сбивала с Йонаса с толку. Он явно ощущал прилив чужого непонимания, отдаленного страха и чего-то, не имевшего названия, что виделось ему развилкой в несколько дорог. Последнее вызывало тревогу уже у него.

Не зная, как поступить, Йонас покорился чужой воле и под тихие смешки коллег удалился прочь, вздрагивая от острого взгляда в спину – безразличного и рассеянного. Череда испытаний, совпадений и сомнений полностью овладели смятённым сознанием и вырвали из реальности, в которой тело его едва не натолкнулось на препятствие на повороте в очередной виток коридора, похожий на все прочие.

Молодые оперативники, бурно обсуждавшие последние новости, остановились, едва избежав столкновения, и отступили на шаг, рассыпаясь в извинениях.

– О! Наш литовский друг, Кать, а я говорил? Говорил!

– Что бы он ни сказал, всегда найдётся повод, чтобы сказать «а я говорил», – передразнивая друга, Катя пропищала эту заветную фразу, ловко уклоняясь от тычка в ребро; улыбка, солнечная, с наброшенной тенью смущения, скрасила веснушчатое лицо с тонкими чертами, хранившими на себе след усталости. – Здравствуйте, Йонас.

Влад на неумелый выпад обижен не был – конечно же, нет, но подставить вместо сахарницы солонку для Кати оказался просто обязан.

– Да ну их – этих женщин. Вот возьмем и… и не возьмем ее пить с нами кофе! А? Хорошо я придумал, да? Наш клуб «Без баб» по заветам Гены Букина, – Влад коротко усмехнулся, бросив короткий взгляд в сторону девушки, точно непременно хотел увидеть её реакцию, и по-дружески хлопнул Мильвида по плечу.

Катя почему-то обиделась. Она развернулась, закатив глаза, и пошла прочь, в нервном жесте пригладив копну жгуче-рыжих локонов.

– Придурок. Догонишь: мы выезжаем через полчаса, – обронила Астафьева напоследок. Голос её не нёс в себе ни раздражения, ни расстройства, но звучал на редкость утомлённо и, – так могло показаться, – разочарованно: сейчас, когда дело зашло в тупик, Влад с его бесконечными шутками выводил из себя, но в то же время вселял уверенность и надежду. В последнем Катя не признавалась даже самой себе.

– «Без баб»? Владислав, это было грубо. Кажется, Катерина обиделась, – Йонас проводил взглядом удаляющуюся девушку, поджав обветренные губы, и разгладил рукав фланелевой рубашки, качнул головой: молодость прощала обиды, резкость суждения и порывистость действий, однако Мильвид, наученный то ли опытом, то ли мастерским владением филигранным искусством ментальной магии, точно знал, что и такие мелочи ложились глубокими рытвинами между двух душ. – Обязательно извинись перед ней.

– Да брось, Йонас. Это же из «Счастливы вместе» – она наверняка тоже в детстве их по телеку смотрела, – отмахнулся Влад, тоже долго не отводивший глаз от Катеньки: миниатюрная фигура, окутанная залившим пространство коридора светом, с запутавшимися в мягких локонах солнечными лучами, казалась ему сотканной из невесомости и волшебства.

– В любом случае извинись. Катерину твой выпад задел, – после долгой паузы отозвался мужчина, проследив за по-детски восторженным мечтательным взглядом. В душе Йонаса ютилась хорошо укрытая тревога. Разговор с Владом отходил на задний план, уступая место размышлениям о неожиданной встрече. Он слышал, что конклав пригласил независимого эксперта, но не знал, что специалистом была Валентина Николаевна, и ловил себя на мысли: «Нужно быть внимательнее к жизни внутри отдела». Сорокин – фамилия и впрямь говорящая – трещал о чём-то бессмысленном, а Мильвид всё пытался избавиться от навязчивого ощущения присутствия этой помешанной на лабораторных исследованиях женщины.

Еще одной головной болью был Влад, и в жизни Йонаса его внезапно оказалось слишком много, хотя проблем он доставлял меньше, чем это могла бы сделать Циммерман, если бы вовремя не закрыла рот. Она ведь догадалась, что в конклаве не должны были узнать о его связи с миром, притаившимся в тени?

– …и мне всё кажется, что я делаю что-то не так.

Размышления Сорокина выдернули Мильвида из вереницы размышлений, в ходе которых, поддавшись тревоге, он стиснул челюсти и сжал кулаки так сильно, что ровно обрезанные ногти впились в грубую кожу ладоней.

Ему следовало быть осторожным и не подпускать к себе коллег – «людей до первого поворота».

Влад, пусть он и казался болтливым и взбалмошным, был цепким малым, – хвала провидению, что того не было в курилке в момент обмена любезностями, – и тем, кто в последующем будет зваться матерым волком, когда отринет наивность и наберется опыта в делах. Опыта и насмотренности.

Конклавы – организации магов, разбросанные по всему миру. В каждой стране их структура различается, но одно остаётся неизменным: в тени правителей и городов, они остаются стражами спокойствия и мирной жизни. Зачастую о них знает горстка чиновников и редкие представители ведомственных структур, но переоценить их влияние на немагический мир крайне сложно: оно пронизывает, подобно лозе, сферы здоровья, образования и правопорядка, и поддерживает их изнутри.

Конклавы существуют вне политики, – такие ходят слухи, – и редко сотрудничают друг с другом, однако их представители нередко встречаются на международных конференциях, посвящённых развитию магической науки или вопросам общей безопасности: сохранению статуса секретности, вынесению приговоров для особо опасных элементов или борьбе с опасностями, выходящими на рамки расчерченных на политических картах границ стран и республик.

Переводы сотрудников для конклавов – редкость. Таким исключением стал Йонас Мильвид, направленный в Москву для укрепления отношений литовского подразделения с центральным российским и обмена опытом.

Йонас Мильвид – доверенный рижского конклава, опытный маг, оставивший за спиной ни одну операцию, и покорный винтик отлаженной системы.

– И я не понимаю, чего мне не хватает. Михаил Викторович особо ничего не говорит и наблюдает, ну и по шее даёт, когда косячу, – пожаловался Влад. Он не слишком спешил, – это явно угадывалось в интонациях, движениях и рисунку эмоций, не пестрящих, как это бывало обычно, яркими красками, но окутывающих молодого мага лёгкой вуалью, – и привалился плечом к стене.

Йонас в задумчивости свёл брови к переносице, – глубокий

Йонас в задумчивости свёл брови к переносице, – несколько глубоких морщин-заломов расчертили широкий лоб, – и поймал себя на мысли, что им уже доводилось говорить об этом

– Не создавай суеты. Вникай в дело с холодной головой, не позволяй глазам и эмоциям обмануть себя. Эмоции – самые настоящие иллюзионисты, они искажают реальность и скрывают подлинное за ширмой того, на что падает твой взгляд, а глаза, – Мильвид делает паузу, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, – легко обмануть. Зрение становится тоннельным под воздействием факторов, от которых у тебя шерсть становится дыбом, а то, что является фундаментом для твоей нравственности и представлениях о нормальном, содрогается в конвульсиях. В таком состоянии те мелочи, те крохи, которые составляют картину, уходят из поля твоего зрения безвозвратно. Не давай водить себя на нос, Владислав.

Сорокин порой не до конца понимал, о чём говорил Мильвид: слов внезапно становилось слишком много, они цеплялись друг за другом, выстраиваясь в витиеватые обороты, а ему самому оставалось только делать вид, что смысл не ускользнул от понимания. Возможно, такими были все иностранцы – слишком медленными и степенными для привыкшего к бешеному темпу большого города и коротким объяснениям юнца. Влад ухватился на последнюю фразу.

– Хах! Со мной такого не случится, дружище, ты же подстрахуешь, подскажешь, если что? И Катька, она, знаешь, – Сорокин тогда тщательно скрывал смущение, но его выдала вдруг скользнувшая по лицу улыбка и огонёк, загоревшийся на дне карих глаз. Молодой, неопытный, а оттого пылкий и живой, он вызывал у Йонаса улыбку. – Знаешь, какая она? Как бульдог! Вцепится если, то не оттянешь. И умеет отрезвлять. Катя не упустит шанса утереть мне нос, в хорошем смысле этого слова. И, – Влад замялся на мгновение, – она же правда лучше.

– Как бульдог? – переспросил Мильвид; взгляд его в ходе разговора смягчился, тревога затихла и уступила место лёгкости, какую человек мог бы испытать, разговаривая с несмышлённым дитём. – Если ты, Владислав, делаешь девушкам такие комплименты, ждать от них взаимности не стоит.

– Да не говорил я ей так, – возразил Сорокин. Он открыл было рот и хотел сказать что-то ещё, но звук пришедшего на телефон сообщения заставил его отвлечься. – Я бы с радостью ещё поговорил, но Катя уже заждалась. Бывай, – Влад отсалютовал Йонасу и, стремглав, помчался к выходу, мысленно прокручивая их разговор.


Нельзя представить специалиста, знающего своё дело только по бумагам на столе и вышколенного исключительно на теоретической базе в своей специализации.

Какими бы ужасными ни были кадры с мест преступлений, видеозаписи с допросов, где очередной одиозный тип излагал суть своих преступлений, словами разбавляя замешательство, наброшенное на него пологом магии разума, Йонас помнил, как выползал с семинаров в академии, еще в бытность его учебы, кажущейся такой далекой: весь в слезах, дрожащий, на полусогнутых ногах бредший прочь и ненавидящий зло, которое несли в себе люди, и сейчас думал, что время то было совсем не дурным.

Мильвид устроился за широким столом, заваленном стопками запросов и отчётов, подтянул ближе к себе папку документов, но так и не смог сосредоточиться – поддался ностальгии и, погрузившись в лабиринты памяти, провёл настолько очевидные параллели, что самому становилось тошно. Владу – смышлённому мальчишке – только предстояло со всем этим столкнуться в реальности, далёкой от лекций и пособий.

Какими бы вдохновленными ни были речи лекторов, кои одержимые хаосом называли откровением, шокирующими кадры растерзанных тел, так или иначе, во всем этом за причастностью к делу терялись чьи-то судьбы. Всех их объединяло мерзкое слово – жертвы. Их хроники обезличивались, а истории становились лишь частью учебного материала.

Эта чума, та, что селилась в ожесточенных сердцах или в больных разумах, распространялась всюду – пряталась за людским равнодушием, проскальзывала в жестоких словах и сгущала пропитанный смогом воздух.

Она носила лица знакомых, соседей, чиновников из телевизоров, звезд с плакатов – вызывала доверие и, подкравшись ближе, актом жестокости выворачивала наружу нутро, когда выяснялось, что жестокий убийца не человек с записи видеокамеры, отпечатавшийся буквами в протоколах, а всегда вежливый мужчина, знакомый сызмала.

Мильвид насмотрелся.

Он видел и те случаи, когда опасность была гораздо ближе и носила лица жен и мужей, отцов и матерей, братьев и сестер.

И даже поколения, что старше, несли в себе эту болезнь, которая, если не в состоянии разрушить сосуд, в котором поселилась, начинала распространять свое черное влияние вовне – на случайных прохожих, близких родственников, на соседей, которых жаль не больше, чем бродячих собак

А затем в штабе появлялись дела. Запротоколированные. Обретшие номер в базе данных, но не обрётшие имён.

Йонас ушел из убойного отдела, когда понял, что виски начинали серебриться, а к тому времени он разменял лишь пятый десяток лет. Ничтожное количество для магов, некоторые из которых и вовсе способны остановить естественный процесс постепенной утраты физиологической целостности.

Йонас восстанавливался долго.

Волосы вернули себе насыщенный каштановый цвет, но разум еще помнил отвратительные картины, которые видели его глаза, а сны застилали кошмары. Не сразу, но он нашел себя в мирном русле и был безмерно рад тому, что в покое он обрёл семью.

Регина была его путеводной звездой и тем человеком, который обратил внимание на искалеченную душу, а не заслуги и награды, непременно находившие лишь героев, но никак не средней руки статистов. Думая о ней, Йонас находил успокоение в будничной суете, безмятежно улыбался и, как никогда, походил на Влада – влюблённого мальчишку, не умеющего удержать в тайне светлого чувство, смягчающего даже самый крепкий нрав.

Но привычка – вторая натура. Ее нельзя искоренить раз и навсегда, какими бы словами ни убеждал голос разума. Из раза в раз Мильвид допускал одну и ту же ошибку: он не мог остаться в стороне и совал свой нос туда, куда ему не следовало бы, когда на кону стояли жизни и благополучие мирных граждан. Когда положиться, – так говорило начальство, – было можно только на него.

Так он облажался Каунасе, – вспоминать об этом не хотелось, – и его история имела продолжение в Москве. Ошибки ведь нужно исправлять?

Маг не считал необходимым тратить свое время на скрупулезную вычитку, свое время он всячески ценил и оберегал, и знал, что каждое из важных, действительно важных писем, окажется на повестке дня на очередном собрании с коллегами.Отхлебнув чай из огромной кружки, литовец сбросил все непрочитанные сообщения, раздражавшие своим количеством, о содержании которых он догадывался.


Собраний становилось чрезмерно много: они постепенно вытесняли собой редкие перерывы, отнимали драгоценные минуты обеда и, в конечном итоге, настигали Йонаса за кружкой чая, сигаретой, или вовсе пытались достать его после рабочего дня – украсть единственно время, которое он мог уделить семье перед отходом ко сну.

«…и они здесь вечно куда-то спешат. Можно подумать, за пару минут, в которые человек пьёт кофе, что-то может измениться. Здесь, как и везде, есть полные кретины, талантливые ребята и надёжные товарищи. Полно и тех, кого ни назовёшь ни «плохими», ни «хорошими» – мне ещё не удалось их понять. За несколько месяцев, что я отбываю в Москве свою «ссылку», дорогая Регина, этот город не заснул ни на минуту. С утра все угрюмые спешат на работу и не могут найти ни секунды даже на приветствие, пробки такие длинные, что могли бы потягаться с Великой Китайской, и люди в них постоянно гудят, точно от этого что-то впрямь поменяется и очереди на дороге получится избежать. Ночь – это что-то удивительное: за светом фонарей и неоновых вывесок на небе совсем не видно звёзд, в клубах и ресторанах люди веселятся до самого утра, и даже на третьем этаже, засыпая, я слышу голоса местных пьяниц: они часто ругаются, поют и, – это тоже происходит так часто, что я удивляюсь: почему половина города ещё не ходит измордованной? – дерутся. Примерно к четырём утра они смолкают, а на смену им приходят птичьи трели. В кронах деревьев под моим окном, живут зяблики – я научился отличать их голоса от прочих птиц, но никак не могу взять в толк, как спать спокойно в таких условиях. Не умей я набрасывать полог тишины, давно бы стал неврастеником.

Знаешь, я сейчас, как никогда, рад, что не повёз вас с собой. Скучаю смертельно, но знаю, что так будет только лучше: Лукасу не пришлось менять школу и искать новых друзей, да и тебе лучше было остаться дома и присматривать за хозяйством. И, если говорить откровенно, мне бы не хотелось, чтобы этот город угнетал и вас. Крепко обнимаю. Люблю.

Ваш Йонас.»

В век господства над человеком цифровых технологий Мильвид нежно любил бумажные письма. Ему нравилось, безусловно, говорить с домашними по видеосвязи и видеть, пусть и с задержкой в несколько секунд, улыбки родных, но сладость томительного ожидания очередного письма, несущего на себе сладковатый шлейф духов любимой женщины и волнение, нашедшее отражение в неровностях букв, грела душу не меньше.

Дробный стук в дверь вернул Йонаса к реальности. Он наспех сбрызнул написанное письмо парфюмом, осевшим на бумаге влажными пятнами, сложил лист вдвое и припрятал его в выдвижной ящик стола, обронив короткое:

– Войдите.

Воздух ещё хранил остатки прохладной композиции шалфея и хвои, когда в кабинет вошёл Молчанов. Он, привычно задумчивый и хмурый, оглядел лаконичное убранство, из которого выделялась разве что пара рамок фотографий на рабочем столе, и пересёк кабинет твёрдым шагом. Мильвид поднялся с места и, подавшись вперёд, протянул широкую ладонь для пожатия – молчаливого обезличенного приветствия.

– Видел новости последние? Опять тело, – обыденно, почти равнодушно, – так могло показаться, – заговорил Михаил, с коротким вздохом опустившись в гостевое кресло, скромно притаившееся «по ту сторону» рабочего места Мильвида. Последний, не желая заглядывать глубже сказанных слов, в очередной раз подивился чёрствости и жестокости московских коллег, способных приравнять отнятую человеческую жизнь «к телу».

– Да уж не увидишь. Как продвигается расследование?

– Отправил мелкотню с санэпидемкой по сетям общепита – копаться в документах и искать несоответствия. Зато состав расшифровали.

– Уже? – беспокойство, зазвучавшее в низком мужском голосе, до той минуты умело прикрытое вуалью будничного безразличия, неторопливо овладело пространством. Йонас свёл к переносице брови и бросил короткий взгляд на выдвижной ящик стола, где помимо только что написанного письма хранился рабочий телефон. – Мне казалось, Степан Аркадьевич ещё недавно сетовал, что работа встала.

– Катя с Владом нашли хорошего специалиста. Они, конечно, зелёные совсем, но с головой на плечах, – Михаил резво, не выдавая волнения души, сменил тему разговора с личности Валентины на своих подопечных и с трудом подавил улыбку, причину появления которой не мог угадать и сам.

Йонас молчал. Последние недели в его глазах, покрасневших от постоянного недосыпа, слились в одну: в офисе его настигали газетные вырезки, на улицах мелькали новые объявления о пропажах людей, а в клетке рёбер жалобно билось сердце, всё ещё не привыкшее к бессилию. Человеческих жизней обрывалось слишком много, слёз пролилось ещё больше, – ночами Мильвид видел бесконечные сны о разбитых душах и примерял их роли на себя, – и на «случайность», о которой упорно твердило то ли чёрствое, то ли безмозглое начальство, это уже не походило. Он, безвольный винтик системы, готовый выйти из строя, замер на границе долга и совести, а оттого не мог сказать наверняка: радует его приближающееся завершение дела или пугает.

– Способные ребята. Михаил, я бы предложил чаю, но сейчас спешу. Обсудим дело в следующий раз, договорились?

Рабочий кабинет опустел, но ещё долго хранил на себе отпечаток терзаний смятённой души и шлейф бессменного парфюма.

## Сквозь замочную скважину

Здание конклава дремало в подступающем к городу рассвете, заревом залившем пологие крыши, ещё не разбуженное рёвом бесчисленных машин, исчерчивающих линии дорог, и нетерпеливыми гудками.

Сколько прошло дней и часов с минуты, когда она переступила порог лаборатории, Валентина не знала. Сейчас она сидела на скамье и, спиной прислонившись к холодной стене, жадно затягивалась крепкой сигаретой. Сизый дым вихрами клубился в ещё не прокуренном воздухе, причудливо извивался и тянулся к потолку, приковывая к себе заворожённый взгляд.

Дверь скрипнула несмазанными петлями. Циммерман коротко вздрогнула и, рассеяв ладонью дымный рисунок, обернулась, едва не подскочив на месте. Впрочем, стоило ей завидеть фигуру Молчанова, понурого и заспанного, она равнодушно отвернулась, придавила окурок о дно импровизированной пепельницы, на деле – старого блюдца с красной окантовкой и неглубокой трещиной, взявшей начало от скола у самого края, – и потянулась за новой сигаретой, вперив взгляд в расчерченный узор стыков, соединяющий плитки закоптелого кафеля.

Михаил пригнулся на входе, сжимая стакан свежесваренного кофе, и обронил: «Доброе утро». Голос его, привычно низкий и басистый, ещё хрипел спросонья, и нёс в себе отпечаток лёгкого изумления: в ранний час он не привык видеть здесь кого-то ещё. Взгляд карих глаз скользнул по тощей фигуре, вжавшейся в стену, острым чертам лица с узором потемневших в посмертии сосудов под глазами, и нервно подрагивающим пальцам с зажатой в них зажигалкой; невесёлая мысль, всё же вызвавшая усмешку, кольнула сознание: «В гроб кладут краше».

– Когда ты отдыхала в последний раз? – без нажима спросил Михаил и, нагнувшись, поставил стакан на рейку скамьи, а сам устроился рядом. Он высек из зажигалки огонёк с мерзким скрежетом кремниевого колёсика и любезно подставил его под зажатую в тонких женских губах сигарету. Циммерман отложила в сторону свою зажигалку и прикурила.

– Мне не нужен отдых.

Вампиры представляют собой существ не умерших, но мёртвых.

Изначально вампиры считались неотъемлемой частью преданий и легенд. Кто-то считал, что вампирами становятся «заложные покойники», кто-то говорил, что способствовать тому может лишь заражение от другого вампира; одни называли их упырями, другие – стригоями, – имён они носили множество, – однако все сходились в том, что порождения ночи чурались солнечного света и питались человеческой кровью.

Жизнь в вампирском теле останавливается полностью: они не нуждаются во сне и дыхании, не способны оставлять потомство и стареть, и единственное, что нужно для поддержания их существования – кровь. В своём бытие за пределами жизни, они становятся намного сильнее людей, имеют, как любые хищники, развитое обоняние, зрение и слух. Это не только помогает им выслеживать жертву, но и играет злую шутку: именно повышенная чувствительность объясняет их восприимчивость к свету, резким запахам и звукам.

Вампиры уходят корнями вглубь столетий. Они живут в тени, несут за собой кошмары и оставляют кровавые следы в истории; пусть обращённые сначала и напоминают людей, со временем их души черствеют и, уродливые, лишаются остатков человечности.

Согласно преданиям, вампира можно убить отсечением головы, сожжением или ударом осинового кола в сердце. Пусть кровь в их жилах давно застыла, существование вампира без сердца невозможно: оно являет собой предмет проклятья первого «заражённого» – нулевого пациента времён Каина.

Вампиров сторонятся и опасаются.

Михаил тяжело выдохнул, поддев слетевший на пол окурок носком тяжёлого ботинка и отхлебнул из стакана остывший кофе; высеченный из зажигалки огонёк лизнул кончик сигареты и подъел, вспыхнув оранжевой искрой, папиросную бумагу.

– Тебе нужен отдых, даже если не нужен сон, как и любому человеку. Выглядишь уставшей, – осторожно начал Молчанов, отмахнувшись от мысли о том, что слова о человечности оказались лишними.

– Плохо выгляжу? – холодно переспросила Циммерман, прикрыв глаза. Комната потеряла краски и погрузилась во тьму; желтоватый свет, пробивавшийся сквозь толстое стекло плафонов, налёг на веки тяжёлыми ватным комьями.

– Я не то хотел сказать. Беспокоишь, – устало выдохнул Михаил, покосившись на россыпь окурков на дне блюдца-пепельницы, и неопределённо качнул головой: пусть здоровью неживого создания курение и не могло навредить, как обещали упаковки сигарет с устрашающими изображениями болезней, всё же душа его была не на месте.

Воздух, пропитанный удушливым дымом, оседал на лёгких; солоноватый запах человеческой кожи, несущий на себе молочно-сливочный флёр сандала и цитруса, смешивался с кофейным шлейфом и оседал на губах. За дверью раздались шаги. Валентина поднялась, припрятав початую упаковку сигарет во внутренний карман пиджака, и направилась к выходу.

– Я занесу отчёт, – обронила она на прощание и, разминувшись в дверях с безликим в её глазах человеком, выскользнула в рукав коридора.

Знай вошедший сотрудник конклава о принадлежности Циммерман к отщепенцам магического мира – богомерзким порождениям ночи, он задался бы вопросом: к чему им вообще курить?

Ответа не существовало. Валентина продолжала курить по привычке, прилипшей к ней со времён жизни человеческой, и находила в процессе нечто успокаивающее. Особенно – в рассматривании бесформенных клубов дыма, способного оттеснить все прочие запахи.


Квартира в отдалённом районе Москвы встретила хозяйку тишиной, отрезанной от суетливого мира поглощающим заклятием, и бархатистой полутьмой.

Валентина устало сбросила каблуки и, крепко сжимая папку, на носочках прошла по длинному коридору прихожей. Щёлкнул выключатель. Циммерман переступила порог ванной комнаты и, выкрутив вентиль крана, подставила руки потоку горячей воды, всеми силами стараясь не поднять головы и не встретиться взглядом со своим отражением. Уставшим. Жалким. Так, – она помнила, – сказал Молчанов.

Плотные клубы пара, пронизанные мыльным ароматом, оседали испариной на коже, покрывали плотным слоем прямоугольники кафеля, овальное зеркало над раковиной. Крупные капли стекали вниз, оставляя за собой неровные дорожки с оборванными краями.

«Жалкая», – мысль дрожала на краю сознания, готовая вот-вот сброситься вниз; тени, – сейчас не инструмент, а коварные враги, вгрызались в фарфоровую кожу и выжимали из лёгких остатки воздуха. Валентина рвано выдохнула, нетвёрдой рукой перекрыла воду, и на несколько долгих минут погрузилась в мнимую тишину: капли, срываясь с носика крана, разбивались о кафельную раковину, где-то в соседней комнате шумно пульсировала секундная стрелка часов, собственное дыхание рокотало.

Сейчас, оставшись наедине с собой, Циммерман среди вороха бесконечно ускользающих мыслей утопала; тревога, скрутившая ещё не остывшее сердце, расползалась по телу и звуком собственного имени, сорванным с чужих губ, стегала спину требованием: «Бросай всё и уходи».

В жизни Валентине не удавались многие вещи.

Хуже всего у неё получалось чувствовать.


Дома, в тишине старой сталинки, Михаил потерял всяческий интерес буквально ко всему: тревожный сон щекотал нервы, скверные мысли вроде тех, которые не дают глаз сомкнуть, беспорядочно бились о свод черепа, но стоило поймать хоть одну из них за хвост, сразу выяснялось, что ничего конкретного она в себе не несла, как и не могла объяснить, в какой момент он, разменявший сотню лет жизни и наученный опытом, подпустил к себе человека настолько близко, что буквально дышал им. Раньше Молчанову казалось, что такие фигуры речи – выдумки безнадёжных романтиков. Впрочем, ему часто приходилось ошибаться.

Последние несколько дней Михаил держался за счёт стойкости характера и силы привычек. Он привык есть по часам, привык пить горячий крепкий кофе по утрам, привык с полуулыбкой отвечать на каверзные вопросы шпаны, привык контролировать ситуацию и направлять, привык… дышать, взаимодействуя с миром по установленному за годы шаблону, и делать вид, что «всё хорошо». Радости ничто не приносило: ни горячий кофе, ни сигареты, ни редкие встречи со Светой, лишённые рабочей суеты и шума. С момента «той самой встречи», вспоровшей швы на подгнивающих ранах, не дающих раз и навсегда забыть о случившемся, мир потерял краски: стал бледным и блеклым, затянутым полотном тумана – таким, каким город описывали авторы книг, когда было нужно провести невыгодное сравнение с уголками живой природы.

Квартира на последнем этаже жила с хозяином в ногу. Когда-то уютная, она, точно брошенная на произвол судьбы, замерла: смятое покрывало разметалось по кровати и скрутилось, где только могло, слой пыли осел на горизонтальных поверхностях, – всего больнее было видеть зажатое в угол пианино с затворённой крышкой, – в раковине скопилась посуда, а на пластиковой поверхности кухонного стола застыли рядком круглые следы от кружек, сулившие не отмыться. Рядом покоился альбомный лист и ручка – слишком ровные и чистые для этой берлоги.


Валентина, истощенная бессонными голодными днями, долго стояла у зеркала с лихорадочными мыслями, путающими прошлое и будущее, и едва цепляющими настоящее. Она умело выводила короткие линии стрелок, подчеркивающих глубину взгляда, подвела алым губы и распылила вуальным облаком аромат. Холодная смесь лаванды с кислинкой бергамота, подкреплённые базой из сухого дерева, табака и мускуса, мягко окутала образ непреступной леди, прильнула вплотную к коже и волосам и отрезала её от внешнего мира, полнящегося какофонией запахов. Было в этом ритуале что-то магическое.

Она вызывала такси и отправилась по знакомому адресу вечером, когда солнце уже заходило за горизонт, но ночь ещё не вступила в свои права.

Полутьму, наброшенную на один из бесконечно похожих друг на друга дворов, потревожил гулкий стук: дверь остановившейся на парковке машины захлопнулась, распугав сбившихся в кучу голубей.

Знакомый подъезд.

Смутно знакомые люди.

Знакомые…

Тоски Валентина не чувствовала, но равнодушием сейчас, глядя на запертый за металлическим ограждением зелёный уголок, оттеснённый от остального двора полосой неровного асфальта, не отличалась. Она долго недвижимо стояла у реечной скамьи с облупившейся краской и рассматривала проступающие через полог ночи силуэты, прежде чем открыть подъездную дверь своим – о том, что его нужно будет вернуть, речи никогда не шло, – ключом.

Ступени разной высоты – это щекотало нервы – сменялись одна другой, за спиной оставались изуродованные надписями и рисунками стены, лестничные пролёты, пестрящие дверными проёмами, и сотни запахов, приглушённых шлейфом утончённого парфюма. На седьмом этаже Циммерман остановилась и, удобнее перехватив папку с результатами исследований, позвонила в ближайшую к лестнице квартиру.

Трель звонка болезненно резанула слух и запестрела кислотно-розовыми разводами перед глазами так, что Валентине пришлось, смежив веки, на долю секунды вцепиться в ручку двери.

Ждать пришлось долго. Или так только казалось?


По сложившейся привычке, после работы Михаил отправился в зал и нагрузил себя бездумной работой напряженных мышц. В фанатичном стремлении заглушить переживания он, себя переоценивая, истощался – с каждым новым взятым подходом вытеснял овладевшие душой тревоги, фрагменты памяти и беспокойные мысли: их затмевал скрип металла и боль, расползающаяся по телу – лучшее лекарство от любых невзгод. Так Молчанов врал себе долгие годы.

Из машины Михаил вышел, пригнувшись, и про себя чертыхнулся: после интенсивной нагрузки мышцы сводило спазмом, а ведь впереди ждал подъезд со сломанным лифтом и лестницей – дорогой в ад.

С каждой новой ступенькой, оставленной за спиной, повседневные заботы постепенно возвращались: с утра нужно было проверить, как Катя и Влад справляются с заданием и составить отчёт, к обеду – пригласить Свету перекусить, а после зайти в лабораторию и узнать, как продвигаются дела с зельем. Последняя мысль пробежала холодком по позвоночнику, однако вместе с тем подтолкнула к первому шагу разрушения жизни «по привычке», в которую едва ли вписывалось что-то, кроме работы и спорта, что человека делало человеком.

Последний лестничный проём разрушил стройную картинку повторяющихся образов: Михаил остановился у подъездного подоконника, усыпанного окурками, с приютившимся в самом углу растрескавшимся цветочным горшком, поднял голову – в шее что-то неприятно и болезненно хрустнуло – и приметил ту самую тонкую фигуру, бежавшую от него, как от огня, с полупустого Арбата. Поправив массивную спортивную сумку, едва не съехавшую с плеча, Молчанов преодолел блок ступеней, почти не замечая боли в ногах, и в растерянности замер: нарушить сложившуюся тишину или коснуться невесомо плеча, чтобы дать знать о своём присутствии, значило бы напугать незваную гостью, беспечно рассматривавшую узор трещин на вздувшейся и потемневшей от времени штукатурке.

– Долго. Твой рабочий день давно закончился, – нарушила молчание Валентина, когда гул шагов, эхом отдающихся от стен, стих и уступил место рокоту сердца.

Разговор начался вот так просто – без приветствий и обмена любезностями. Молчанов остро ощутил, как кровь отлила от лица, а чаша терпения после одной брошенной фразы наполнилась до краёв, готовая в любой момент треснуть и заполнить пространство дикой смесью раздражения, злобы и мрачного удовлетворения. Он потянулся было за ключами и уже было подцепил их, но вовремя остановился.

– Я был занят, – Михаил заговорил, поддавшись раздражению. В его картине мира снова смазались краски: после долгой разлуки и груды невысказанных фраз, Валентина, холодная и надменная, начала с упрёков, не разменявшись даже на короткий взгляд, точно папка в её руках, стена или бетонный пол казались намного интереснее всего лишь человека. – Уже поздно: давай решим вопрос и разойдёмся.

Звяканье ключей в кармане, тон Молчанова и бессмысленность его слов Валентину выводили из себя. Она, опытом наученная, точно знала, что вечерами Михаил ничем не занимался, но продолжал сыпать отговорками.

Зачем она пришла и на что рассчитывала, Циммерман теперь не понимала. Впрочем, и рассматривая отражение за порогом собственной квартиры, она не знала, что дала бы эта встреча, прикрытая нелепой отговоркой: «Нужно сдать работу». В ней, должно быть, ещё теплилась надежда, что окликнут, удержат рядом и не отдадут на растерзание жестокому миру и собственному воспалённому сознанию. Оттого, что к людям она привыкала тяжело и едва ли могла окончательно стереть их из памяти, даже если убеждала себя, что каждого, подступившего слишком близко, вырвала из сердца.

Слишком человечная для чудовища.

Слишком чудовищная для человека.

– Ты никуда не торопишься, – сухо возразила Валентина и, вполоборота развернувшись, беззастенчиво, с лёгким прищуром, принялась рассматривать испещренное рисунками предплечье мужчины – результат какого-то дикого увлечения, уродующего тело. Разве прежде Миша носил тату? Циммерман, сразу после переезда в Москву с головой нырнувшей в работу, как оказалось, не доставало рядом человека, безмолвных разговоров в вечерней тишине, сигарет, терпкого запаха кофе и полушутливых препирательств, но в том она себе не признавалась. Закрыть глаза и делать вид, что ничего не произошло, оказалось проще.

Валентина потянулась к своим ключам от квартиры, но вовремя взяла себя в руки и, раскрыв папку, впечатала стопку бумаг в торс Молчанова порывистым жестом.

– Осторожнее, – процедил Михаил. Он инстинктивно вцепился в безумно тонкое запястье в стремлении смягчить удар и крепко стиснул зубы. На мгновение боль ослепила, но медленно сошла, оставив за собой неприятное жжение. Молчанов перехватил документ из женских рук, бегло пролистал, охваченный восторгом и ужасом от скрупулёзного подхода к делу со стороны Валентины, и обронил: – Передам в лабораторию. Знаешь же: я в этом не понимаю ничего.

Тепло чужих рук обожгло внезапность прикосновения. Плотно стиснув челюсти, Циммерман едва заметно скривилась; обыкновенно бесцельный взгляд в мгновение изменился – стал острым и цепким, озлобленным. Стоило ей открыть рот, чтобы что-то сказать, чужие пальцы выпустили тонкое запястье из железной хватки.

– Не делай так, – проигнорировала замечание Валентина, длинными ухоженными ногтями остервенело расчесывая нежную кожу, точно желала скорее отделаться от фантомного прикосновения.

Возникла пауза. Шумно выдохнув, Михаил напомнил себе, что таким, как Циммерман, не способным стать частью ни одной системы, доверия быть не может. Она уверенной походкой войдёт в его жизнь, как прежде, и с такой же гордо поднятой головой унесёт с собой время, силы, телегу нервных клеток и покой – оставят лишь зияющую пустоту там, где принято полагать, находится обиталище души.

Его собственная рана все еще кровоточила в недрах вместилища, откуда щипцами вырвали кусок и, как с барского плеча, оставили лишь толику надежды. И всё-таки Михаил ничего говорить не стал. Он смерил утомленным четкие швы углов, двери соседей, нарушающие симметрию лестничного пролёта, и остановил, наконец, внимание на Валентине.

«Ей нельзя доверять» – повторял Молчанов, как мантру, искал в словах успокоение и, как плацебо, получал его частицу, прикрывая глаза, ибо обманчиво себе верил. Потому что поверить в обратное снова оказалось бы слишком больно.

– Может, у кого-то дел с гулькин нос, а у конклава работы невпроворот. Расследование идёт, если ты вдруг не заметила – с нажимом на последние слова огрызнулся Михаил. Планов на вечер он и впрямь не имел, но чужие слова уязвляли так, что хотелось вцепиться в эту непоколебимую веру в собственные слова Валентины и спустить с небес на землю – осадить и задеть побольнее.

Меж бровей залегла неглубокая складка. Циммерман позволила увлечь себя в беседу о пустом ненамеренно, зацепившись за режущие слух слова, чей смысл ускользнул от разума. Она забудет значение фразы сразу, как только услышит, но природой заложенное стремление узнать получше все, что её касалось не позволило смолчать.

– Что значит "с гулькин нос"? – уточнила Валентина, упуская из внимания общий смысл слов в угоду несущественной детали. Бездумно брошенная фраза оказалась важнее расследования, на чаше весов которого застыла горстка убитых горожан, и конклава, с которым Циммерман связывали только деньги и, пожалуй, Молчанов, своим внезапным появлением встревоживший душу. Или то, что от неё осталось.

В противоречивости разрозненных чувств – от них только хуже – Валентина осталась внешне спокойной – на коротком поводке держала жгучее желание всадить клыки в оголенную шею и выпить досуха от холодной ярости и обиды. – Продолжать разговор на лестничной площадке я не намерена. Жду перевод оставшейся суммы.

– Мало, немного, – подобрав синонимы, Молчанов нахмурился и отвёл оторопелый взгляд, инстинктивно вцепившись в перила, чтобы преградить путь для отступления. Он с болью в сердце припоминал, как прежде, когда их связывало беглое знакомство, Валентина так же щурилась и брезговала прикосновениями, ведь тонкой её натуре претило всё человеческое.

«И ты в том числе, не обольщайся», – напомнил себе Михаил. Встрепенувшись от волны чужого гнева, он вернул себе контроль; лёгкая слабость тела и, еще более обессилевшей души подталкивали его закончить скорее разговор, войти домой, и утонуть в мягкой перине, отгородившись от целого мира тяжёлым ватным одеялом.

Что – мало, немного, Валентина уже и не помнила, а потому реплику восприняла, как причуду Молчанова, за годы разлуки, как прежде, одичавшего. За ним женщина уже не следила: она терялась в словах и жестах, в разноцветье голосов и шумов из других квартир и в собственном смятении, имени которому дать не могла.

"Мне не нужен никто", – твердила себе Циммерман, гордо переступая порог полюбившейся квартиры, когда, отчалив от одного причала, в страхе не могла прибиться к другому – не находила в себе сил вновь сосуществовать с кем-то рука об руку.

"Мне не нужен никто", – повторяла она, загоняя себя бесконечной работой и зарываясь в научную литературу. Она себя не помнила, сутки напролёт корпела над новыми и старыми составами, и в безумном своём забвении находила счастье: пока голова, точно робот программой, была забита тупыми расчетами и поисками истины, в сердце места для боли не оставалось.

"Мне не нужен никто", – Валентина захлебывалась необъяснимой тоской и силилась развеять боль в табачном дыме.

В напряжённой тишине, заполнившей лестничный пролёт, сторонний наблюдатель запросто мог бы услышать лязг лопнувшей нити терпения. Молчанов вставил ключ в замочную скважину, провернул его до щелчка, и, пусть Валентине и было неприятно, – сейчас беспокойство о чужом комфорте напрочь вытеснила скрутившая душу тугим узлом злоба, приправленная горечью долгой разлуки и непониманием, – вволок её, мёртвой хваткой вцепившись в плечо, в узкую прихожую. Под цепкими пальцами мышцы, точно каменные, напряглись, но хрупкое женское тело, податливо потянулось следом, оступившись на пороге.

– Что ты себе позволяешь? – голос Циммерман ядовитым шёпотом пронизал коридор; стылый взгляд, лишённый всякого понимания, скользнул по небритой скуле и на мгновение замер, в карих глазах уловив собственное отражение. Она размяла плечо, в очередной раз порадовавшись тому, что на мёртвом теле синяков не оставалось, сбросила каблуки – Миша вдруг оказался ещё более высоким и внушительным, – и осторожно ступила на истоптанный пыльный коврик. Молчанов набросил на квартиру ловко сплетённое заклинание полога тишины и протиснулся, прижавшись к стене, по коридору в сторону ванной.

– У тебя несколько минут, чтобы собраться с мыслями, – громко пророкотал Михаил и окатил лицо и шею холодной водой в стремлении согнать усталость. Он поднял голову и, встретившись взглядом с отражением, в его глазах прочитал немой упрёк: как бы сильно разумом не овладевали чувства, оставшись наедине с собой, Молчанов понимал, что не имел никакого права причинять боль женщине, которую когда-то обещал беречь. Чувство вины закололо где-то под сердцем, поддело душу тоской и где-то вдалеке зажгло луч надежды: если Валя, бессердечная и холодная по природе своей, вновь появилась на пороге запустелой квартиры, может, ей стоило дать шанс?

Циммерман, осторожно ступая на носочках, миновала одинаковые двери ванной и уборной и снова переступила черту кухни – тесной, с аляповатыми обоями и широкой прорезью окна. Спустя несколько лет здесь почти ничего не поменялось, если не брать в расчёт массивного стола, занявшего собой добрую четверть пространства, и тяжёлые шторы, днём спасающие комнату от палящих лучей солнца, а ночами не пропускающие фонарный свет.

Под шум воды Валентина зажгла конфорку, сбросила спичку в раковину и подставила чайник языкам огня. Чтобы унять дрожь и страх, расползающийся по телу, ей до смерти – ха – хотелось согреть пальцы о чашку горячего кофе, вдохнуть горьковатый аромат, переплетённый со шлейфом сигаретного дыма, и снова ощутить полузабытое чувство безопасности, прежде охватывавшее её на этой кухне – Дома.

Такого Мишу она боялась: не интонаций твёрдых и требовательных, не порывистых движений, а грубой силы, с какой прежде с ней никто не обходился.

Рассеянный взгляд зацепился за лист бумаги на столе; неровный забор слов на миг потерял очертания; стойкое чувство, что некая сила, дремавшая где-то среди россыпи букв, потянула её за собой на дно, не оставляя ни единой возможности глотнуть напоследок воздуха.

«Завещание», – повторила про себя Циммерман и, пребывая в глубокой задумчивости, смяла чужие записи и бросила их в урну, точно по-детски наивный жест мог удержать Молчанова вдали от опасных для жизни заданий и жестокого в своей эгоистичности желания закончить череду сложностей долгожданной смертью.

– Ну, что ты хотела сказать? – через несколько минут, как и обещал, Михаил вышел из ванной с наброшенным на плечи влажным полотенцем и замер в проходе, любуясь тонкой фигурой на фоне окна.

Валентина долго молчала, рассматривая узор выполненного из массива стола, пытаясь разрозненные мысли собрать воедино: она повторяла про себя, что пришла отчитаться о выполнении задания, напомнить об оставшейся за конклавом половине суммы к оплате, и о том, что сотрудничеству их пришёл конец, но сама не верила этой чепухе. Разве ей хотелось что-то ещё сказать?

– Борода тебе не к лицу.

После долгого молчания брошенная фраза, едва проклюнувшаяся сквозь свист вскипевшего чайника, заставила Михаила беззлобно усмехнуться и позволила на долю секунды перенестись в прошлое, когда здесь же, сидя за столом, Валя говорила что-то невпопад, не умея удержать нить разговора, а он только улыбался и слушал. Но разве после нескольких лет разлуки, впервые оставшись наедине, говорить стоило о таких мелочах?

Молчанов тяжело выдохнул, растерев лицо руками, и бросил полотенце на спинку стула. Каждый раз, когда Циммерман появлялась в его жизни, всё становилось чрезмерным: оголялись, как провода, нервы и внутри всё перегорало от усталости и дикой смеси эмоций, но вместе с тем его охватывало странное чувство «правильности».

– Тогда ты молча ушла, сейчас вернулась, ничего не объясняя, – почти в бреду, не собирая воедино разрозненных мыслей, заговорил Михаил и сделал шаг вперёд – приблизился к полупрозрачной фигуре, готовой раствориться наваждением, стоило ему только моргнуть. – И снова уйдешь. А я даже не знаю причин, по которым ты просто взяла и вышвырнула меня из своей жизни, будто ничего не значу. Я с этими мыслями и жил. Что теперь прикажешь думать?

Пауза затянулась. Бурный поток мыслей, захватывающий события общего прошлого и настоящее, захлестнул Валентину с головой и заставил, очнувшись, выключить огонь под вскипевшим, – горячая вода стекала по носику и расползалась бесформенной лужей по плите, – чайником. Он по-хозяйски открыла шкафчик над раковиной, вынула чистую кружку и залила небрежно брошенный в неё пакетик чая кипятком; терпкий аромат чёрного чая, сдобренный кислинкой бергамота, заполнил собой кухню и испариной осел на покрытом разводами кафеле. Разве ей хотелось не кофе?

– Я пришла, потому что закончила работу, – процедила Валентина, гордо вскинув голову. Она не понимала ни упрёков, ни многого из того, что Молчанов говорил и делал, но долго и напряжённо всматривалась в знакомые черты лица, точно могла угадать в них отражение волнения души.

– Этот барский жест с зельем… – Михаил усмехнулся горько, огладив бороду, и потупил взгляд, точно в узоре потемневшего от времени ламината мог найти подсказку. – Твоя помощь неоценима, спасибо тебе большое, но знаешь, могла отправить результаты на почту. Но ты ведь никогда не делаешь ничего просто так – я не прав? Зачем ты здесь?

Слов оказалось слишком много, и каждое из них, – так больному воображению казалось, – сочилось упрёком и угрозой. Циммерман поставила кружку на стол и, развернувшись, подняла взгляд. Пространство вокруг неё на доли секунды исказилось – любой, кто увидел бы эту сцену со стороны, мог бы поклясться, что это существо поглощало тепло и свет, посмевшие подступить ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Любимых женщин часто называли Солнцем или Луной, Валю же, глядя в небо, Михаил мог сравнить разве что с сингулярностью.

– Если ты не помнишь, Молчанов, я предлагала тебе уйти со мной. Я звала, – отчётливо, точно каждое слово гвоздем вбивая в доброе сердце мужчины, отчеканила Валентина, взгляда отчаянного не отводя – это стоило ей больших душевных сил и терзаний. Она сделала два шага навстречу, – время замерло, не смея подступить ближе, – и остановилась, прежде, чем выплеснуть шквал скопившихся эмоций. Костлявые пальцы сомкнулись, сминая, на ткани футболки, хранившей тепло живого тела; Циммерман прикусила губу и, уступив хладнокровие отчаянию, впечатала массивную фигуру в дверцу холодильника. Внутри что-то громыхнуло – обвалилось, должно быть, от удара. Силы в тощем теле оказалось неожиданно много, как и смешанной со злобой обиды за маской равнодушия. За тонкими аристократичными чертами проступило звериное выражение, выдающее в нелюдимой гостье порождение ночи с залегшими под глазами тенями и острозубой пастью.

– Но мне ты предпочёл второсортную школу, студентов-бездарей и коллег-идиотов. Ты не мог их бросить, зато смог – меня! – голос тихий, до того лишённый малейших намёков на интонации, сорвался на крик так внезапно, что Молчанов обмер. Он смотрел на Валентину сверху-вниз, ощущая жар холодного дыхания на собственной шее, и поймал себя на шальной мысли, что на памяти его она впервые оказалась так взвинчена. На фоне разыгравшихся чувств оказаться прижатым к холодильнику оказалось совсем не больно.

– Я не бросал! – возмутился Михаил. Ему безумно хотелось вцепиться в тонкие запястья и не дать отступить ни на шаг, и он не знал, в какой момент не сможет делать вид, что не замечает того, как что-то в душе его надломилось. Молчанов свёл густые черные брови неоднократно сломанной переносице; сеточка мимических морщин расчертила лоб, пока Циммерман не смолкала, а он не мог себе позволить перебить её, так редко дававшую волю чувствам.

– Ты можешь отказаться от моей помощи, но знай: в вашей лаборатории этот состав не расшифруют и не нейтрализуют – тем более, и вы не раскроете это дело ни через несколько недель, ни через несколько месяцев, а люди продолжат умирать, – негромко, с заигравшей на алых губах полуулыбкой и видом полного превосходства прошептала Валентина, приподнявшись на носочках. Она отстранилась и, смакуя каждое пропитанное ядом слово, затаила дыхание. – Вот она – цена твоей гордости.

Тонкая грань какая-то. Михаил поймал себя на мысли, ему болезненно захотелось закрыть Циммерман рот и затолкать каждое слово обратно в глотку, но всё же он заставлял себя слушать: Валентина была слишком ему дорога, и даже этой руганью где-то в глубине души Молчанов тайком, с наслаждением, упивался. Он слишком скучал, чтобы теперь быть разборчивым.

– Ты дорога мне, Валь, но правда твоя: мне бы расторопнее разобраться с этим делом, – согласился Михаил, теряя остатки самообладания – это угадывалось в охладевших интонациях, – и терзаясь вопросом: что он нашел в этом чудовище?

Ведь упивалась чужой болью, тварь, – это не оставляло сомнений, – и в сладость ей были унесенные жизни. И впору было бы Михаилу её ненавидеть, но ведь куску мяса в груди он приказать не мог. Однако стимул вмешаться в ход расследования был получен: позже опытный оперативник с удовольствием свысока взглянет на Циммерман, показав, чего стоит в деле, и заставит пожалеть о том, что в запале ссоры та задела гордость и надавила на сострадательность.

– Оставайся или не появляйся больше на глазах – так нам будет лучше.

– Если остаться – значит вернуться в ту глушь и отказаться от карьеры, я ухожу. Ты мне тоже дорог, Миш, но помыкать собой я не позволю даже тебе, – рвано выдохнула Циммерман и добавила беззвучно: "даже если очень хочу". Память угодливо подсунула ей пейзажи Сибири, где судьба когда-то свела её с добросердечным человеком, разглядевшим за ликом болезни и холодной надменностью её саму, и очертания старого замка, укрытого от глаз зевак пологом магии. – Мне уйти? – громче и жёстче спросила Валентина, блуждая по кухне взглядом и надеясь, что, как прежде, удержат и укроют от собственного враждебного сознания.

«Та глушь», – забытая Богом деревенька под Новосибирском, – обрывками воспоминаний вспыхнула в извращённом болезнью разуме. Водоворот событий прошлого затягивал, точно в болотную топь, и выжимал из лёгких остатки воздуха. Циммерман помнила холод, неотступно следовавший за ней по пятам, каждую трещинку в стенах старой лаборатории, в которой не доставало то ингредиентов, то оборудования, и бесконечные страницы тетрадей, за которыми растворялись образы студентов, не имевших ни лиц, ни историй. Ещё из головы не выходил шум. Полупустые лектории гудели голосами далёких от науки людей, только открывших для себя мир магии, коллеги-преподаватели слишком часто обменивались сплетнями, не стесняясь и её, чудную, обсудить, твёрдо уверенные, что их не слышат, от постоянного ветра, от которого дрожали стёкла окон, заточённые в деревянные, – оставалось только удивляться тому, что они до сих пор существуют, – рамы.

Человек, не знавший Валентину, не распознал бы недовольства, однако от Михаила оно не укрылось: он слишком привык угадывать настроения по намёкам и малейшим изменениям мраморной маски её лица, чтобы не заметить, как едва заметно опустились уголки подведённых алой помадой губ и дрогнули ресницы. Понимать, что они, два бесконечно далёких друг от друга родных человека, не сошлись во мнении даже в такой мелочи, оказалось до грустного смешно: то, что Циммерман отвращало, ему, уставшему от бесконечных заданий, конфликтов, и самой жизни, представлялось уголком рая на земле. Раскидистые лесные чащи, бороздить которые Молчанов мог без устали часами, стены многовекового замка, знойными летними хранившие в себе прохладу и местами поросшие мхом, беззаботные студенты, искренние и ещё не знающие тягот жизни, и коллеги, ни дня не жившие за куполом мирного неба, а оттого наивные – всё это грело душу и окутывало спокойствием.

С губ, обкусанных и подъеденных ветром, сорвался смешок: среди сотни лиц, сочных рисунков веселья и покоя, написанных рукой мирных времён, его, бывалого бойца, творец снова бросил на передовую – столкнул не лицом к лицу, но судьба к судьбе, с нелюдимой девицей, – и снова завёл мотор зажившего было сердца.

– Я не заставлю тебя возвращаться туда, куда ты не хочешь, – Молчанов сократил расстояние между ними и, замешкавшись лишь на секунду, заключил Валю в тёплые объятия, уже не опасаясь ни ругани, ни брезгливого пренебрежения. Широкая ладонь ласково огладила женское плечо, соскользнула к лопатке, чтобы, очертив линию талии, сбоку пройтись под ребрами, меж грудей и, наконец, кончиками пальцев поддеть подбородок упрямицы и приподнять, натыкаясь на грубый вопрос.

Уйти ли?..

– Я никуда тебя не отпущу, – сокровенно прошептал Миша и в подтверждения своих слов, левой рукой прижал к себе тонкую фигуру. Душу, голодную до ощущений и отклика, тоска и злость подтачивали слишком долго, чтобы сейчас он мог себе позволить разрушить всё своими руками. Миша невесомо коснулся губами прохладного лба Циммерман и едва слышно добавил: – Хотя бы сегодня.

Тепло чужой ладони, сквозь тонкую ткань платья пробивающееся, напомнило Циммерман, где и рядом с кем она находилась. От неожиданности, но не отвращения, она коротко вздрогнула и мышью замерла, подставляясь ласке. Под его касаниями Валентина вновь ощутила себя неправильной и грязной – недостойной по-настоящему светлого создания, но отчего-то нужной. Она покорно подняла голову по молчаливой просьбе-приказу Молчанова; губы напряжённые мелко задрожали от волнения, ресницы – тоже.

Циммерман оказалось жизненно необходимо слышать эти слова и прикосновение шершавых губ, контрастно горячих, чувствовать на собственной коже.

– Я не хочу уходить. Да, я пришла передать отчёты лично, потому что хотела увидеться. И, – Циммерман сглотнула вставший в горле ком, – была… Кажется, обижена и зла. Вспылила, – объяснилась, доверчиво прижимаясь к широкой груди, Валентина, но извиняться… нет, извиняться пока и не думала.

– Прошлое оставим в прошлом. Оба хороши: я ведь почти смирился с тем, что ты не вернешься, – Молчанов зарылся носом в подставленную, точно для мимолётного поцелуя, макушку и поймал себя на мысли, что не может надышаться родным, прежде пропитавшего его насквозь, запахом, с которым долго боролся после болезненного расставания, ведь её присутствие было повсюду: на коже чудилась присущая только ей сладковатость и прохлада лаванды, в шкафах не выветривался шлейф кондиционера для белья, которым пользовалась Валя, треклятый флакончик в ванной мозолил глаза, и куча мелочей, которые то и дело попадались ему под руку, служили напоминанием о безвозвратно, как казалось тогда, потерянном.

## Нас