Ксения Иванова
Наследница Оммёдзи

Иванова Ксения.

Наследница Оммёзди.

ГЛАВА 1. ВЕЧЕР, КОГДА ВСЁ НАЧАЛОСЬ.

***

Каждый раз, когда я задавала маме этот вопрос…Каждый раз? Я спросила её всего дважды.

– Кто мой отец?

– Японец, он давно умер. – По одному только взгляду мамы я, десятилетняя, поняла – продолжения у этого разговора не будет. «Кто мой отец, мама?» – спросила я во второй раз. Ответа я уже не ждала. Второй. И последний. Он прозвучал над маминой могилой.

Мне было пятнадцать, когда её не стало. Она не болела, не попадала в аварию, не покончила с собой. Звонок. Голос, сухой и сдержанный «Алина, мама умерла». И всё. На похороны не пошла – боялась запомнить её в гробу. Хотела, чтобы по ночам мне являлся её светлый цветущий и тёплый образ, хотела, чтобы она всегда была живой. Чёртов тромб, и моя единственная защита от всего мира рухнула. Осталась только память.

Десять лет, после её смерти, я задавала этот вопрос каждый раз, когда видела её во сне… «Японец, давно умер… давно умер…умер…умер…умер». Что–то во мне отказывалось в это верить.

– Алиша, подъём! Я уже внизу, кофе принёс и наварил ведро гречки, самому не управиться. Помогай! – задорный голос на первом этаже окончательно вытащил меня из колючих объятий неспокойной дрёмы.

– Алина, Тёма, А–ЛИ–НА…ползу! – я вытащила свое тело из–под одеяла. Ноги коснулись холодного пола. Всё, проснулась. Открыла шкаф, еле-дотянувшись до полки, вытащила футболку. Да, ростом я не вышла. Даже в колледже меня все называли «полторашкой», и до сих пор я могу с лёгкостью закупаться в отеле подростковой одежды. С таким же трудом достала серые трикотажные брюки, надела и направилась вниз.

Артём – друг детства, брат, которого у меня никогда не было и гениальный математик. Его гениальность позволяла ему круглый год торчать в скромном загородном доме, работать удалённо и наслаждаться жизнью в компании огромного пса неизвестной дворянской породы, кратко именуемого Бо, изредка выезжая в город для сдачи отчётов, посещения библиотек и встреч с мамой и немногочисленными друзьями.

Мне же позволяла прозябать на старой дедовской даче моя абсолютная несостоятельность и большая квартира в центре Питера, оставшаяся в качестве наследства и сданная в аренду по весьма выгодной цене. Нет, я не тунеядка – я подрабатывала то тут, то там. Честно закончила педагогический колледж, искренне желая сеять разумное, доброе, вечное, и даже собиралась идти в Герцена. Но: «Алина Константиновна, вы прекрасно справляетесь с теорией, но педагогика – это практика и визуальный контакт. Дети… э… очень впечатлительны. Ваша внешность может вызывать у них непредсказуемые реакции, вплоть до страха. Я не могу рекомендовать вас для работы в школе» – эта отточенная, казённая фраза, произнесенная моим руководителем практики с избегающим взглядом, ничуть меня не обидела, лишь в очередной раз отрезвила. И правда, с таким лицом – лицом, которое я всю жизнь прячу, нельзя работать с детьми, да и с людьми в принципе.

Ни молодость, ни отсутствие опыта и квалификации не являлись такими вескими причинами отказа работодателей, как огромное чёрное пятно вместо правого глаза. Радужной оболочки, ресниц и белка нет – один большой чёрный зрачок, окруженный такой же чёрной массой кожи – не то родимое пятно, не то шрам или ожог.

Точёные скулы, аккуратный носик, плавная линия губ и, несмотря на моё русско-японское происхождение огромные голубые глаза…Глаз…Ну, в смысле второй-то глаз у меня нормальный…Ооох, в общем, если бы не это безобразие, я могла бы считаться красавицей.

Но уж такой я родилась. Мама говорила, что акушерка едва не выронила кричащего младенца и передала меня в руки матери с максимально скорбным лицом. «Отказ будете писать?» – спросила та, как будто уже знала, что иного варианта развития не предвидится, но мама даже думать об этом не собиралась.

Её поздняя беременность протекала крайне тяжело: токсикоз, постоянная угроза выкидыша, кровотечения, роды, которые чуть не убили и меня, и её саму. Как говорится, я досталась ей с огромным трудом, и не попробовать сделать меня счастливой, сдаться, когда столько всего было преодолено и столько предстояло – нет, мама была не такой. И знаете, ей удавалось: я искренне была счастлива рядом с ней. А ещё у меня были друзья. В школе, конечно, доставалось, но не больше, чем другим очкарикам, толстячкам, лилипутам, кривозубкам и прочей нашей отвергнутой «школьной элитой» братии.

Но главное: всегда рядом со мной был Артём. Он будто не замечал и упорно продолжает не замечать моего уродства. Вот и сейчас он припёрся с самого утра, чтобы принести кофе и таз варёной гречи с молоком. Фу, гадость!

– Ты не сдаёшься, да? Реально думаешь, что я буду это есть?!

– Ну ты попробуй, я душу вложил, между прочим, и масло вложил, и соль! – Тёма пихнул столовую ложку мне под нос, но, увидев моё позеленевшее лицо и искренний спазм, прокатившийся по моему горлу, на время отказался от своей навязчивой идеи пристрастить меня к ПП, – Алина, кушать, между прочим, надо, хотя бы раз в неделю. Посмотри на себя, прозрачная уже…

Я пропустила нравоучения мимо ушей:

– За кофе спасибо! Бо носится?

– Ага, ты же не против?

– У меня тут портить нечего! Пусть парень развлекается!

Портить действительно было нечего. Пустой газон и старый дом. Даже здесь, в деревушке, за забором, я не люблю выходить из дома и боюсь привлечь лишнее внимание цветущими клумбами. Нет, я, конечно, выхожу в магазин, оплатить счета, езжу в Питер до «феечки» – моей крёстной Фаины…ну типа «крёстная фея + Фаечка = феечка», прижилось. Иногда встречаюсь с одногруппниками, обычно, когда зовут на тусовку домой, а не в кафе или клуб. Но больше всего я люблю гулять по лесу.

Сразу за моим убежищем в двадцать шесть соток раскинулся чудный, светлый сосновый бор. Хвойный запах, прозрачный воздух, мягкий мох и особенная живая тишина делали одиночество свободой. А самое волшебное – это солнечные столбы: когда в ясный тёплый день золотистый свет пробивается сквозь верхушки сосен – ощущаешь себя причастной к сказке. Время замедляется, голова очищается от всего ненужного. Никакой суеты. Лесу нет дела до того, как ты выглядишь.

– Гулять пойдём? – Артём выдернул меня из раздумий.

– Нет, сейчас нет. Вчера Марина позвонила, уговорила меня на скромную вечеринку. Вроде как Макс приедет и еще пара знакомых. Ты, кстати, приглашён! А сейчас надо убраться и приготовить что–нибудь съедобное.

– Спасибо, конечно, но я пас. У меня на Марину аллергия. Но я не стану вызывать полицию, если у вас намечаются ночные пляски. Развлекайся от души! – пропел он последнюю фразу с заговорщицкой ухмылкой, но его глаза оставались серьёзными. Он понимал, какой ценой мне даются такие «выходы в свет».

– Тёёёёёмыыыыч, ну ради меня!

– Гречку съешь?

– Нет! Всё, давай иди отсюда, забудь! – скривилась я.

– Пошёл. До вечера. Приду.

– Спасибо! Люблю тебя…ну это, в смысле, мы же братаны, да?

– Да братан, давай, – Артём коротко и крепко обнял меня за плечи, чмокнул в висок и вышел. В окно я увидела его удаляющуюся фигуру и виляющий хвост Бо. Улыбнулась. Пора готовиться.

***

День промелькнул в суете. Пол намыт, весь хлам распихан по шкафам, посуда блестит. День близится к вечерним сумеркам. Тёма притараканил мангал, разжёг камин, помог с покупками. Когда ему надоест со мной нянчится? Или может дружбы между «эм и жо» не существует, и он в меня…ЧЕГО? Окстись, мать, к зеркалу подойди и окстись.

– Слушай, а выпивки не мало? – спросила я, глядя на ящик светлого.

– Надо будет, сами купят, ты ж не пьешь?

– Ну наверное. А закуски? Может надо было заказать суши там или пиццу?

– Алина, угомонись, всё прекрасно! – он положил свою большую тёплую ладонь мне на плечо, и напряжение немного отпустило. – А во сколько они явятся? – вопрос Артёма решился сам собой. В нашей глуши послышался шум двигателя и музыка. Приехали.

Марина – моя одногруппница, рыжая красавица из журнала, уверенная и успешная. Дэн, Стася, Кирилл и Макс…О Боже!!! Макс. Конечно, я понимаю, такой, как он никогда на меня не посмотрит. Но сердце моё замирало, земля уходила из–под ног и бабочки в животе порхали, как долбанутые чайки над заливом.

– О, привет, дорогая! А вот и мы, готова к отрыву?! – Марина влетела, как огненный вихрь, щедро осыпая всех воздушными поцелуями. Её рыжие волосы были уложены в идеальные волны, а летящее платье подчеркивало безупречную фигуру. – О, и ты здесь, святой Артемий спустился до нас, падших? – она оглядела его с головы до ног, скептически поджав губы, и повелительным жестом протянула ему свою сумку, будто он швейцар.

– И тебе не хворать, Ма-ри-на, – сквозь зубы процедил Артём, демонстративно проигнорировав протянутую сумку.

– Ребята, с Алиной все знакомы? А это её паж, Артемий, истинный ангел, знакомьтесь.

– Марин, давай без провокаций, ладно. – вступился Макс, мягко отстраняя её. – Макс, рад знакомству, Алина, привет, давно не виделись, ты пропала после выпуска, – высокий кареглазый брюнет радушно протянул Тёме руку, а мне кивнул с тёплой, но немного отстранённой улыбкой.

– Да я вот тут живу потихоньку, – оправдывалась я. «Какая я жалкая» – промелькнуло в голове, – «Ладно, потом себя сожрёшь, успокойся!»

– А Стася у нас теперь русалка! – заявил Дэн, обнимая девушку за талию.

Вечно менявшая цвет волос – сегодня он был синим, Стася улыбнулась:

– Ты меняешь солнечные очки, а я цвет волос, вот такие мы непостоянные. А нам молодым всё позволено, правда, Алинка, привет, – она по–доброму обняла меня, – ну что, показывай свою усадьбу!

– Да в общем то у меня тут всё, как на ладони. Вы проходите, располагайтесь, – приглашающим жестом, стараясь скрыть дрожь в пальцах, я впустила ребят в свою лачугу. Вот почему я постоянно унижаю не только себя, но и всё, что меня окружает? «Лачуга» моя очень даже хороша, светлая, аккуратная с теплой мансардой. Невзирая на возраст она нигде не покосилась, не обветшала. Среди своих пожилых ровесников выглядела как «дама в расцвете лет», а не «старушка на закате дней». Сохранились резные ставни и балясины. Артём развесил на открытой веранде гирлянды, а я расставила ароматические свечи. Уютная и романтичная атмосфера. Моя «лачуга» прекрасна!

Вечеринка развивалась по своему сценарию. Гости выкатили из машины годовой запас алкоголя, который планировали употребить за вечер. Парни занялись шашлыком, что–то бурно обсуждая. Макс ловко управлялся с углями, и Марина не отходила от него ни на шаг, то и дело касаясь его руки со смехом, который звучал чуть громче, чем того требовала ситуация. Стася с Дэном пили пиво на веранде и хохотали. Я пыталась помочь на кухне, но чувствовала себя лишней, пятой спицей в колеснице. Разливала напитки, подкладывала закуски, но мои попытки встрять в общий разговор разбивались о стену давних шуток и воспоминаний, к которым я не имела отношения.

Вспышка произошла за картами. Мы играли в «Крокодила». Ход Марины. Она вытянула записку, прочитала и её взгляд сразу нашел меня.

– О, это легко! – она хищно улыбнулась. Она встала, закрыла один глаз ладонью и начала неуклюже тыкаться лицом в стену, издавая жалобные звуки.

– Слепой котёнок! – весело крикнул Кирилл.

– Нет! – засмеялась Марина. – Почти! – она продолжила изображать нытьё и прикрывать глаз рукой, нелепо сгорбившись и глядя прямо на меня.

Все стразу поняли, на кого это похоже. Я застыла, чувствуя, как уши и пятно на моём лице начинают пылать.

– Марин, не смешно, – тихо, но твёрдо сказал Артём.

– Да ладно тебе, мы же все свои! – отмахнулась она, но села, поймав осуждающий взгляд Макса.

Солнце уже начало опускаться за кроны сосен, окрашивая небо в персиковые тона. Воздух, тягучий и сладкий от цветущих яблонь соседского сада, медленно остывал, уступая место пряному дыму мангала, сигаретному смогу и перегару. Пытались поиграть в волейбол, но ребят хватило минут на пять, потом надоело. Заготовленные Артёмом настолки остались без какого-либо внимания, зато его самого одарили очень красноречивым взглядом, стоило ему предложить сыграть в «Манчкин». Алкоголь и сплетни были единственным смыслообразующим ядром этого странного собрания. Перемыли кости всем, кого я знала и всем, кого не знала. Марина прошлась по моему одиночеству и безнадёжно тикающим часикам, нет, конечно, она не хотела меня обидеть, она била по самому больному вообще без цели, лишь бы занять всё пространство своим непрекращающимся монологом.

В какой-то момент Марина, уже изрядно выпив, обняла меня за плечи, и её дыхание, сладкое от коктейля, обожгло щёку.

– Алин, ну чего ты тут в своей дыре сидишь? Мужиков нет, карьеры нет… Время-то идёт. Тебе уже пора замуж, детей, а ты… – она с жалостью посмотрела на меня, и в этом взгляде было куда больше жестокости, чем в её дурацкой пантомиме.

Марина всегда была в центре внимания, и сегодняшний вечер не стал исключением. Макс не отрывался от её выреза, Стася смотрела ей в рот, а я смотрела на закат и болтала с Тёмой. Я знала, что ему так же некомфортно здесь находиться, но он остался, чтобы поддержать.

Осоловевший от подачек Бо лежал в ногах у Артёма, как верный страж, ожидающий очередного вкусного вознаграждения.

Когда стемнело окончательно, компания раскололась. Кирилл, к тому времени уже безнадёжно пьяный, уснул в гамаке. Дэн и Стася, взяв бутылку вина, пошли гулять к реке. Марина и Макс куда-то исчезли. А я… Я была лишней в этой истории, точнее история эта была не моя. Фальшивые улыбки, натянутые диалоги. Мне проще было сдать им эту дачу и уехать, дав им возможность насладиться жизнью. Зачем я тут? Почему я на это согласилась?

Очередной акт самобичевания прервался отвратительным звуком рвоты. Артём рванул спасать перепившего Кирюшу… И правда ангел… Я решила зайти домой и умыться. Но открыв дверь в мое убежище, мой уютный уголочек тишины и безопасности, увидела Марину и Макса в процессе, предваряющем соитие. Они целовались, нет, они поедали друг друга. Лямки марининой майки были спущены с плеч, Макс недвусмысленно держал ее за бёдра, а она шарила руками под его рубашкой, и им совершенно не было дела ни до меня, ни до того, что они в моём доме.

Они даже не услышали, как я открыла дверь. Я простояла на пороге несколько секунд, ощущая, как по лицу разливается жгучий стыд, будто это я в чём-то виновата. Потом тихо прикрыла дверь и выскочила обратно. Ноги сами понесли меня в сторону леса.

***

Крыльцо, забор, калитка, сосны.

Я в безопасности, в своем мире. В мире, где все мне знакомо и близко. Я знаю когда упала верхушка сосны, помню, когда она начала обрастать мхом. Знаю белок, которые часто приходят на мой участок за съестным, уверены, что не откажу и не обижу. Они не боятся даже Бо, что носится за ними со своим страшным оскалом, который сам пёс принимает за дружелюбную улыбку. Я сама протоптала эту дорожку, от калитки до маленького серебристого лесного озера.

Опомнилась уже на берегу. Солнце закатилось за горизонт, остался лишь лёгкий намёк на его недавнее пребывание. Лес наполнился звуками ночи.

Конечно, мы гуляли тут и в тёмное время суток, но уйти вот так, без фонарика, без Бо. И Артема я не предупредила. Дура. Ладно, что может случится? Просто вернусь к дому тем же путём. Музыку уже не слышно, надеюсь наши гости свалили. Перед тем, как развернуться я посмотрела на потемневшую озерную гладь. Вода была черной, не видно солнечных бликов, не слышно всплесков рыбы, не шастают по поверхности водомерки. Черная дыра на теле леса. Черная, как мой глаз.

На противоположном берегу между деревьями промелькнули рога. Рога?! Сердце пропустило удар. Олень? Нет, рога не оленьи, какие–то коровьи. Откуда тут коровы? Что это? Я спряталась за ствол сосны. Глаза! На меня смотрели белые мутные глаза, огромные, как чайные блюдца. Меня пробрало дрожью. По коже поползли колючие, ледяные мурашки, будто за шиворот насыпали мелких осколков стекла. Спиной я почувствовала движение – порыв воздуха, будто кто–то пробежал мимо. Резко обернулась. Бо, это ты? Тишина. Не живая и мирная – гнетущая и вязкая. Стало страшно. Так страшно, как никогда раньше. Белые следы нечеловечески длинных ног простирались повсюду, вспыхивали и гасли. Движение улавливалось то дальше – между соснами, то ближе – буквально передо мной. Снова за спиной, у самого берега, над головой. Между стволами мелькали рога и обрывки полупрозрачной ткани. Я вросла в дерево спиной, впилась ногтями в шершавую кору, боясь вдохнуть. Неужели ребята решили так пошутить, но за что такая жестокость?

Изо рта шел пар. Какой пар в разгаре лета?! Ночь теплая, я в тонкой футболке. Но пар валил, как в середине февраля. Звук хрустящего льда донёсся с озера.

Я же не пила алкоголь, может мне что-то подмешали? Нет. Ног коснулся иней. Он пополз по стволам сосен тончайшей паутиной, с тихим, едва слышным треском, вырисовывая на коре сложные, незнакомые витиеватые узоры. Следы на земле продолжали накручивать петли и лабиринты. Нечто мчалось с невероятной скоростью, не замечая моего присутствия, словно я случайно попала в какой-то безумный ледяной танец. Сосны вокруг начали медленно, почти незаметно сдвигаться, смыкаясь в сплошную черную стену. Тропинка, по которой я пришла, исчезла, будто ее и не было. Я зажмурилась, пытаясь уйти от наваждения. Сейчас я открою глаза и ничего этого не будет, это глюки, до дома меньше километра, Артем наверняка уже идет за мной вместе с Бо.

Ледяное дыхание коснулось щеки. Чёрное пятно на моём лице горело. Я распахнула глаза.

Два огромных мутно-белых круга смотрели на меня в упор.

Ступор. Паника. Ступор. Я не могу пошевелиться. Существо наклонило голову, разглядывая меня с неподдельным интересом, как будто не ожидало увидеть здесь человека. Как будто это я забрела в его мир, а не он каким-то необъяснимым способом попал в наш. И тут рот существа растянулся в мерзейшей улыбке. Длинный острозубый оскал, слюна, стекающая с треугольных, почти акульих, клыков. Чудовище издало звук, похожий на скрежет ломающихся костей, смешанный с шепотом проклятия на языке, который я не знала, но понимала всем нутром – беги. Инстинкт сработал, я рванула вправо. Изо все сил я неслась прочь, не разбирая дороги, не понимая направления, не боясь навернуться. «Беги! Беги! Беги!»

Не знаю, сколько длился этот марафон, но в конечном счёте я рухнула в мох. Дыхание сбилось, во рту чувствовался металлический привкус, ноги налились свинцом, в висках бешено колотило. Но я ещё дышала, я пока ещё была жива. «Надо вставать! За мной несётся нечто!» – промелькнуло в голове, но по звенящей тишине я поняла – никто за мной не гнался. Я была одна: ни белых следов, ни ветра, ни инея, ни малейшего подобия движения не было.

Стало жарко, пар изо рта уже не шёл. Лес вернулся в свой обычный ночной ритм. Что это было!? Где я?! Как теперь вернуться домой?! Я действительно сбежала, или это часть «игры» этого существа?

Глаза уже привыкли к темноте, да и что таить – изъян на моём лице обладал удивительно острым зрением. Но, как понять, куда идти, сколько я бежала и в каком направлении? Снова паника.

Я лежала, уткнувшись лицом в землю, боясь поднять глаза. Боялась, что оно еще здесь. Пытаясь привести дыхание в норму, я перебирала пальцами мох, хвою, всё, что попадалось, это успокаивало, сквозь сердцебиение и шум в голове начали проступать звуки извне.

Лай! Такой знакомый и родной. Бо, ты рядом! Я попыталась крикнуть. Голос сорвался на хрип.

– Алина! А–ли–на! Бо, ищи, ищи! – Артём бежал следом за псом. Яркий фонарь осветил пространство над моей головой.

– М–м–м–мм–м, – всё, что я смогла выдавить. Он услышал.

– Алина! Что случилось? Ты цела? Я, я, я…прости меня, я не должен был оставлять тебя…Господи, как ты тут оказалась? – он рухнул передо мной на колени, его руки дрожали, когда он обхватил моё лицо, отчаянно вглядываясь в мои глаза, проверяя, в сознании ли я. Я повернулась к нему, жестом показала, что всё нормально, попыталась встать.

Глаза Артёма замерли, уставившись в одну точку за моей спиной. Его лицо, обычно такое живое и выразительное, превратилось в восковую маску, словно его мозг отказывался обрабатывать не укладывающиеся в формулы данные.

– Что там? – прошипела я, боясь услышать ответ.

– Ни–ничего, п–пойдём домой, – – заикаясь, ответил Тёма, его голос сорвался на фальцет. Он схватил меня за руку, почти выдернув на ноги, и потянул прочь. Я поднялась и сразу обернулась.

Лес всё еще молчал. Не то чтобы была полная тишина – шелестели ветви от порывов ветра, ухали ночные птицы, стрекотали насекомые, – но это был иной, отстранённый шум, словно сама природа отгородилась от того, что лежало здесь, в ложбинке, заваленной прошлогодней хвоей, в полуметре от места, где только что лежала я.

Сначала я не поняла, что вижу. Сознание отказывалось складывать разрозненные детали в единую, ужасающую картину. Бледное, неестественное пятно среди зелени мха и бурой земли, освещенной фонарём. Сделала шаг, ветка хрустнула под ногой с оглушительным, как выстрел, звуком.

И тогда запах. Тяжёлый, сладковатый и гнилостный, он повис в воздухе, плотный и осязаемый. Он въедался в ноздри, лип к одежде, заполнял собой всё пространство. От него першило в горле и мутило в желудке.

Бледная, неестественно вывернутая рука. Пальцы скрючены в последней попытке за что-то ухватиться. Ткань куртки, оборванная и испачканная землёй. Иней. Крошечные кристаллики инея, еще не растаявшие, серебрились на воротнике куртки. Но самое страшное – лицо. Полупогребённое в листве, выражавшее дикий первобытный ужас, оно было обращено к небу двумя чёрными пятнами. Такими же, как и то, что «украшало» моё лицо.

Почувствовала, как подкашиваются ноги. Мир сузился до этих двух черных провалов в бледной маске и до жгучего стыда, пожиравшего меня изнутри. И я, и этот несчастный неизвестный нам человек отмечены одним проклятием, одной «генетической мутацией».

Артём рванул меня за собой, пытаясь закрыть мне глаза ладонью, но я вырвалась, не в силах оторвать взгляд.

– Нет… – это был не крик, а выдох, полный такого отчаяния, что Артём рванул ко мне.

– Алина, не смотри! – он попытался заслонить мне обзор своим телом, прижав мою голову к своей груди, но было поздно. Я уже видела. Видела, как его взгляд метнулся с моего лица на это… и обратно. И в его глазах, широких от ужаса, я прочла не просто шок, а страшное, неопровержимое понимание. Он тоже увидел связь.

ГЛАВА 2. УТРО В ХОЛОДНЫХ ТОНАХ.

***

Наши гости смотались, не прощаясь, как только услышали о теле в лесу. Стася, как самая трезвая, села за руль.

Участковый был на месте уже в четыре утра и судорожно ожидал приезда следователя из СК. Артём проводил Пал Иваныча до места. Я дороги не помнила. Никаких вопросов он задавать не стал: и меня, и Артёма он знал с малых лет и только посочувствовал, глядя на мои трясущиеся руки. Вытащил из кармана пузырёк с настойкой пустырника. Спросил сколько мне лет, отмерил двадцать пять капель и сунул ложку мне в рот. Пытался отправить спать и зачем-то проверил закрыты ли все окна в доме.

А я всё еще не могла прийти в себя, не то, что уснуть. Голова раскалывалась, а глаз всё жгло и жгло, будто под кожей медленно тлели угли. Бесконечный поток вопросов не давал возможности сосредоточиться хоть на чём–то. «Вдруг это не просто пятно…Что, если это отметина, предвещающая смерть и мне? Но почему только сейчас…»

Я сидела на ступеньках крыльца, укрытая пледом, скручивая его бахрому в узлы, и раскачивалась вперёд-назад, как пациентка психиатрической клиники. Да, скорее всего так и есть, я просто сошла с ума. Мерещатся монстры, лёд, трупы…Нет, труп есть на самом деле. Он лежит в лесу за моим домом. И у него чёрные пятна вместо глаз. Как у меня. Эта мысль билась в висках навязчивой, безумной дробью, от которой тряслись колени.

Полиция приехала к шести утра. Из чёрной машины вышли двое. Молодой невысокий парень с очень весёлыми глазами, рыжими кудряшками и мягкими чертами лица, усыпанного приятными веснушками. Он был похож скорее на бармена, чем на полицейского – такой задорный, энергичный. Несмотря на то, что на лице его были видны явные следы недосыпания, шёл он довольно бодро и не умолкая что-то рассказывал своему, как я сразу поняла, начальнику.

Начальник же был полной противоположностью. Высокий, под метр девяносто, в темном, идеально сидящем пальто, несмотря на летнее утро. Он шёл, засунув руки в карманы, плечи расправлены, подбородок слегка приподнят – поза человека, привыкшего доминировать. Суровый, даже тяжелый взгляд, который, казалось, взвешивал и оценивал всё вокруг.…Он был ненамного старше, но всё в нём выдавало исключительную серьёзность. Слушал он своего напарника немного раздраженно, лишь раз ответив ему сдержанным кивком головы.

Его глаза, холодные серебристо-серые, скользнули по нашему дому, по Артёму, замершему рядом со мной, и на мгновение остановились на мне. Не на моём лице, а именно на мне – он словно снимал мерку с моего страха. От этого взгляда я снова почувствовала стеклянные мурашки.

Пройдя мимо нас, не сказав ни слова, они сразу направились к Павлу Ивановичу, представились, пожали руки и направились к месту, где было обнаружено тело. Мы слышали, как их шаги стихли за домом. Вновь наступила тишина, полная невысказанных вопросов, ожидания и страха.

Снова захотелось бежать. Не знаю куда, лишь бы бежать. Спрятаться от всего, что произошло, и забыть. Но разве возможно забыть такое? Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Разбиваясь от чувства жалости к себе я снова и снова перебирала в голове всё то, чем, как мне казалось, обидела меня судьба. «Мамочка, если бы ты была со мной, ничего этого бы не случилось. Ты слышишь меня, мама?».

Артём взял со стола оставленную кем-то из ребят пачку сигарет и впервые при мне закурил. После первой же затяжки он резко закашлялся и отбросил сигарету, нервно утопив ботинком, во влажной траве.

Слеза покатилась по моей щеке. Бо лёг рядом и положил голову мне на колени. Я тихо всхлипывала и шмыгала носом.

Через полчаса подъехала еще одна машина, очевидно с экспертами- криминалистами. Они прибыли следом, словно тени –бесшумная слаженная команда и, не заметив нашего присутствия, прошли сразу к месту, как будто достоверно знали его расположение.

А мы сидели и молча ждали, пока там, в лесу, системно, по частям, разбирают на доказательства вчерашнюю ночь.

***

В туманном утреннем свете чиркнула зажигалка. Майор следственного комитета Титов Алексей Дмитриевич втянул едкий серый дым, и половина сигареты опала на влажный от росы мох.

– Четвёртое, Семён, четвёртое тело. А мы так были в полной ж… так и топчемся на месте, – сказал он, глядя на напарника абсолютно бесстрастными глазами. Несмотря на содержание фразы, он произнёс её с таким равнодушным спокойствием, будто всё шло по плану.

– Дмитрич, а ты видел глаз у девки?! Один в один, как у всех наших жмуриков! Вот по-любому она что-то да знает! – в глазах лейтенанта Колышкина горел огонь любопытства. Ищейка почуяла след. Но куда он вёл Семён пока не догадывался.

– Девка, жмурики, товарищ лейтенант, ты не в кабаке, – все так же сдержанно и равнодушно осадил бойкого напарника майор.

– Виноват.

– Павел Иванович, давайте кратко и по сути. Вы узнаете, кто это?

Участковый заговорил в полголоса.

– Нет, этот точно не с нашей деревни, я тут двадцать пять лет…– старик замялся, но продолжил, показывая головой в сторону дачных домов, – майор, я их обоих с пелёнок знаю. Девчонка – золото. Тяжёлая судьба, мать умерла, да и лицо у ней, ну сами видели, но добрейшей души человек. Парень – умница, всё детство за ней, как за хрустальной, да и сейчас… Ну не способны они вот так человека, да и явно не вчера он помер-то, может несчастный случай? Али не тут его, ну это…

– Способность, Павел Иванович, редко зависит от личных качеств. Чаще от стечения обстоятельств. Вам ли не знать. Дайте, пожалуйста, ориентировку на установление личности. Мужчина, 25- 30 лет. Приметы: тёмные волосы, рост около 180. Одежда – синяя куртка, джинсы. Может на неделе кто-то приезжал? Родственники или знакомые к кому-нибудь? – Алексей вёл беседу, лишь изредка отрывая глаза от записной книжки. Семён что-то строчил в телефоне.

– Это… понимаете, товарищ майор. Вчера они тут шумную компанию закатили, те правда умотали, еще до моего прихода, но так я их знаю, одногруппники Алишины: Маринка, Стаська, да с ними три пацана…все нормальные, хоть и выпимши были… Я их координаты взял, для протокола. А этого, – он бросил взгляд на тело, – ни разу не видел.

– Ясно, Семён, координаты запиши, опроси. А теперь, Павел Иванович, главный вопрос, – майор закрыл записную книжку и посмотрел прямо на участкового, – Кто и при каких обстоятельствах обнаружил тело? Со всеми деталями.

Павел Иванович вздохнул, понижая голос почти до шёпота:

– Девчонка, Алина. Ночью в лесу заблудилась. Говорит, от гостей сбежала, тут у неё… стресс. Галлюцинации, говорит, были. Монстры, лёд, белые следы, глаза, говорит, мутные… Но точно трезвая была, как стекло. Парень, Артём, с собакой её искал. Вот они на тело и наткнулись, когда она назад выбиралась. Да она в такой истерике была, тряслась вся. Я ей пустырника дал.

Титов несколько секунд молча смотрел на участкового, в голосе появилась сталь:

– Галлюцинации, но трезвая. В тёплую летнюю ночь мороз. На одежде покойного кристаллы инея. Совпадение, Павел Иванович?

Участковый лишь растерянно развёл руками. Титов снова открыл блокнот и обвёл имя «Алина» чётким, жирным кругом.

***

Подошли эксперты. Фотограф. Резкие вспышки камеры на мгновение выхватывали из утренних сумерек жуткие картины: иней на куртке, черные круги вместо глаз, скрюченные пальцы, распахнутый в предсмертном крике рот. Щёлк–щёлк–щёлк. Криминалист выискивал то, что не видно глазу. Он замерял, зарисовывал в планшет, аккуратно пинцетом складывал в стерильные пакетики и конверты невидимые миру улики: волокна ткани, обломок ногтя, частички грунта. Его работа была тихой и кропотливой, как работа реставратора, только воссоздавал он не картину, а последние моменты жизни молодого парня, чья жизнь оборвалась по неизвестной причине, но, как и жизнь еще трёх жертв, по уже знакомому следователям, злому и беспощадному сценарию. Опытный следопыт, осматривая узоры инея на куртке, вдруг резко отдернул руку, словно обжегся холодом: «Что за черт… Здесь же тепло!»

Врач присел на корточки рядом с телом. Холодными пальцами в латексных перчатках он осторожно касался кожи, проверяя окоченение, определяя примерное время смерти. В его движениях не было ни брезгливости, ни сочувствия – только профессиональный интерес.

– Окоченение полное. Смерть наступила около трёх суток назад. Точно скажу после вскрытия.

– На этом закончили. – подытожил майор. – Ждите труповозку и готовьте тело к перевозке, а и, Игорь Михайлович, осмотрите еще берег озера рядом с домом. Не думаю, что там что–то есть, так, для чистоты совести. Семён, пойдём по говорим с ребятами.

***

– Следственный комитет, майор Титов, – он показал удостоверение, но мы едва успели разглядеть фотографию, – Алина и Артём? Верно? – спросил он, и, не ожидая ответа, продолжил, – к несчастью, обстоятельства вынуждают задать вам несколько вопросов. Можно внутри?

Я вышла из оцепенения и подняла глаза на майора. Он смотрел на меня прямо, но его выражение не демонстрировало отвращения или неприязни – лишь холодная фиксация деталей. «Он видел его глаза. Он всё понял…» Очередной шквал вопросов.

Артём открыл дверь и впустил их. Потом подошёл ко мне и, почти взвалив на себя, завёл в дом.

– Присаживайтесь, – сказал Тёма следователям, которые тактично стояли, ожидая разрешения. Титов по-хозяйски деловито занял кресло, Колышкин устроился сбоку с телефоном наготове. Я сжалась на краю дивана. Артём сел рядом, создавая между мной и системой безопасный барьер.

– Она еще в шоке, вы извините…– неловко начал было мой защитник, но майор прервал его, обращаясь напрямую ко мне.

– Итак, Алина. Вы обнаружили тело. Опишите, как это произошло. С самого начала.

Я смотрела на свои руки, безвольно лежавшие на коленях, дрожь еще не прошла, но заметно ослабла.

– Как вы оказались в лесу ночью?

Я подняла испуганный взгляд, глаз пронзила очередная огненная вспышка, дёрнулась всем телом, как от удара током, и непроизвольно прикрыла лицо руками. Прошептала:

– Я… мне нужно было побыть одной. Ушла от гостей.

Лейтенант присел на корточки возле меня и дружелюбно продолжил сухую речь старшего товарища:

– Гости – это те самые одногруппники? Марина и Стася? Станислава? Не поссорились случайно?

Я ответила монотонным киванием:

– Нет, всё нормально было. Я просто устала. Не привыкла долго быть в большой компании. А лес я знаю хорошо.

– Продолжайте. Что вы видели в лесу? Слышали? – он смотрел на меня так, будто все ответы были ему известны. Я подняла испуганный взгляд, глаз пронзила очередная огненная вспышка. Вздрогнула.

– Что с вами?

– Голова болит. Я…ничего не видела, я просто шла, шла, потом стало темно, и я заблудилась. И потом… потом Артём с Бо меня нашли, и мы… наткнулись на него, – слёзы предательски полились из глаз, я закрыла лицо руками и почувствовала, что боль в глазу, наконец–то, отступает. «Это от нервов… Должно быть, от нервов…»

– Вы употребляли что–то на вечеринке? Алкоголь, наркотики?

– Нет, нет! Я вообще никогда не пью! Тем более наркотики! – я почти сорвалась на крик в попытке защитить себя от нелепых нападок, вскочила с дивана, сжав руки в кулаки. Но, вспомнив, в каком состоянии были мои гости после вечеринки, поняла, что вопрос следователя был вполне логичен. Он не пытается меня оскорбить, он лишь выполняет свою работу, – Извините, – одёрнула я саму себя и сразу же опустилась обратно, сгорбившись, словно пойманный в чём-то ребёнок. Титов оставался невозмутимым, мой эмоциональный выпад повлиял на него так же, как влияет капля дождя на гору Фудзи. После небольшой паузы, он продолжил, не отрывая взгляд от моего лица:

– Вы утверждаете, что были абсолютно трезвы. Участковый зафиксировал это. Но вы говорили ему о галлюцинациях. Лёд. Следы. Глаза, – голос его стал тише, но от этого казался опаснее. Титов сменил позу и, наклонившись перёд, уперся локтями в колени, – Что вы видели, Алина?

Слёз было уже не сдержать, голос срывался:

– Я не знаю! Не помню! Мне показалось… было страшно!

Артём вмешался:

– Она в шоке. Вы же видите её состояние. Она не может сейчас это обсуждать.

Лейтенант Колышкин встал и направился на кухню, пока я давилась всхлипами, он спокойно налил воды из графина и поднёс мне стакан. Титов перевёл острый взгляд, говорящий «ты сам вызвался, мальчик», на Артёма и продолжил спокойно:

– Вы, Артём, нашли тело вместе. Что вы увидели? Может, заметили что–то, что упустила Алина? Какие–то детали? – следователь недвусмысленно посмотрел на мой глаз. Мне показалось, что сейчас он прожжёт еще одно чёрное пятно, поверх старого. Но Артём не сдавался.

– Я видел мёртвого человека. И свою подругу в истерике. Всё, что было до этого с нами, – не имеет значения. Что было с ним ни я, ни Алина не знаем!

–Артём, я расскажу…– я решила, что молчать бессмысленно и подробно описала всё, что пережила этой ночью. Озеро, мутные белёсые глаза без зрачков, страшный оскал, мерцание следов, бег и падение. Я видела, как на лице Артёма появился страх. Ему то это за что? И так возится со мной, а теперь из–за меня влип в историю. Теперь и он решил, что я больная на всю голову, теперь и он отвернётся.

Титов не отреагировал, лишь сделал пару заметок в записной книжке. Удивительно, как вся эта ночь, весь ужас, который ранее мне был неведом и который оставил шрам на сердце, наверное, уже навсегда, поместился в двух строках записной книжки этого равнодушного следователя.

– А где вы были три дня назад?

– В среду? Я был в универе, отвозил литературу в библиотеку, потом заехал к маме, домой вернулся на последней электричке. Меня видела соседка из двенадцатого, она с работы возвращалась. Я ей пакеты донёс. А Алина…

– А Алина сама нам расскажет, вы уже успокоились? – Семён забрал стакан, который ходуном ходил в моих руках, и поставил на стол.

– Я ездила забрать оплату за квартиру у жильцов, потом поехала к феечке, ну то есть к Фаине, это моя крёстная, и осталась у неё ночевать. Приехала в четверг, днём.

Майор кивнул лейтенанту, тот что–то записал в телефон и в прежней жизнерадостной манере попросил контакты обеспечивающих наше алиби.

– Иней на одежде покойного… В тёплую летнюю ночь…– Титов будто размышлял вслух, – Как вы это объясните?

Минутное замешательство, а потом что–то внутри меня сорвалось с цепи. Я закричала.

– А вы спросите того, кто это сделал! Почему вы мучаете нас?!

Титов не изменил выражения лица, лишь наклонился ближе ко мне и вкрадчиво и холодно ответил:

– Потому что, Алина, у четверых погибших, включая того парня в лесу, такая же проблема с глазами, как и у вас, – он встал, его взгляд пристально задержался на моём злосчастном пятне, – и это единственная зацепка, которая у нас есть.

Не говоря больше ни слова, майор, вышел из дома. Семён обратился к нам уже более серьезно, с неким официозом:

– Вы согласны проехать с нами для медицинского освидетельствования? Мы должны исключить влияние веществ.

Мы молча встали и пошли к машине. Артём лишь попросил Павла Ивановича, писавшего какие-то бумаги у меня на крыльце, проследить за Бо. Тот по-отечески кивнул и проводил нас до машины сочувствующим взглядом.

Семён завел двигатель. Последнее, что я увидела в боковом зеркале, – это носилки с чёрным пакетом, которые несли через мой двор. Артём сидел рядом, его рука лежала поверх моей, большой палец бессознательно проводил круги по моей коже – ритмичное, успокаивающее движение, которое он делал с детства, когда мне было страшно.

***

Титов не любил это место. И хотя по долгу службы Алексей бывал здесь нередко, он всё еще не мог равнодушно переносить местный запах и циничных юмор здешних сотрудников.

Морг встретил его обыденностью и тоской, здесь всё работало по своему налаженному сценарию. Воздух был пропитан формалином и сладковатым душком тления. Гул вентиляции и мерцающий свет люминесцентных ламп подчёркивали характер учреждения.

– А–а–а, майор Титов! – громовый и на удивление жизнерадостный бас главного судмедэксперта огласил кафельное помещение.

– Здорово, Аид! Ну пойдём. Поведаешь мне, что–то новенькое?

Андрей Игоревич Дамских, мужчина исполинского роста и такого же впечатляющего веса, имени своего не любил, а потому свёл его до весьма подходящей делу всей его жизни аббревиатуры. Со стороны он напоминал медведя, сытого и довольного. Всегда в хорошем расположении духа, он улыбался так заразительно, что даже ледяной взгляд Титова становился чуточку мягче. Аид жестом пригласил майора к столу.

– Ну что, друг мой, много нового не скажу, – бросил он, откидывая простыню, – да, почти ничего нового.

Титов подошёл ближе. На мраморном столе лежало то самое тело, найденное в лесу странной девушкой, которая прочно застряла в голове Титова. Рядом, на соседнем столе, были разложены фотографии и отчёты по трём предыдущим жертвам.

– Объекты номер один, – он кивнул на фото мужчины средних лет, – номер два, три, – взгляд сместился на фотографии молодой девушки и женщины постарше, – и объект номер четыре, наш «новенький». Время смерти разное, места обнаружения – разные. Но почерк… Почти идеальный.

Титов молча смотрел. Он уже знал, что увидит, но от этого не становилось легче.

– Причина смерти? – тихо спросил Титов.

– Формально такая же – остановка сердца. Но что её вызвало? – патологоанатом развёл руками. – Ни травм, ни признаков удушья, ядов в крови не найдено. Сердце просто… разорвалось изнутри. Судя по гистологии, все четверо скончались в состоянии ужаса, который я не могу измерить никакими приборами. А этот иней…

Он взял со стола пробирку, внутри лежали несколько крошечных кристаллов, странно поблёскивавших под люминесцентными лампами.

– Не вода. Состав не поддаётся идентификации. Нечто среднее между минералом и… органическим соединением. И он был на всех. На одежде, в волосах, в этих глазах.

Патологоанатом отложил пинцет и снял перчатки.

– Лёша, я видел всякое. Но это… Это не серийник, это вообще не человек, понимаешь? Ни один инструмент, ни одно оружие, которое я знаю, не оставляет такого следа. Это что–то другое. Они, как под копирку.

Титов медленно подошёл к столу и посмотрел на ряд фотографий. Четыре лица. Четыре пары чёрных пятен на месте глаз. Он мысленно вернулся к даче, к испуганной девушке, прижимавшей к себе плед. К её лицу, наполовину скрытому под таким же чёрным пятном. «…такая же проблема с глазами, как и у вас…»

Аид ловким движением, отработанным до автоматизма, зафиксировал голову и указал пинцетом на лицо.

– Глазные яблоки на месте, – продолжил Аид, его палец в стерильной перчатке описал круг в воздухе над лицом покойного. – Но это уже не глаза. Склеры – белки – полностью почернели. Не от кровоизлияния, а… как будто пропитаны тушью или чем-то вроде того. Радужная оболочка и зрачок не различимы. Просто два чёрных, глянцевых шарика. Структура однородна, не травмирована…

Он взял пинцет и осторожно прикоснулся к коже вокруг глаз.

– А вот это – самое интересное. Кожа периорбитальной области. Видишь текстуру? – он придвинул лампу. Кожа вокруг глаз была не просто тёмной. Она превратилась в плотный, неровный, стянутый рубец, напоминающий потрескавшуюся вулканическую породу. – Келлоид. Чёрный келлоидный рубец. Он формируется при глубоком повреждении, но, чтобы такого цвета и такой площади… и чтобы он образовался мгновенно, в момент смерти…

Громко выдохнув, патологоанатом вернулся к фотографиям.

– Идеальное совпадение. Не просто похоже. Один и тот же патологический процесс. Словно некий агент вызвал мгновенный некроз тканей глаза и мгновенное же рубцевание кожи. Без воспаления, без заживления. Сразу – конечная стадия.

Он отложил пинцет и скрестил руки на груди.

– Это не ожог в обычном понимании. Это… метка. Штамп. Причина смерти у всех – острая сердечная недостаточность на фоне шока. Я почти уверен, что они умерли не от боли, а от того, что увидели в последнее мгновение. А их глаза… их глаза просто не выдержали этого ужаса, ты видел лица?

Алексей вышел из морга на свежий воздух и сделал глубокий вдох, пытаясь вытеснить из лёгких запах смерти. Его мозг, отточенный годами расследований, лихорадочно работал, перебирая версии.

«Чёрные глаза. Келлоидные рубцы. Мгновенная смерть от ужаса. Никакой связи между жертвами…Это на что–то похоже? Эффект от наркотика? Галлюциногена? Случаи были – люди сходили с ума, у них отказывало сердце. Но чтобы так… чтобы именно глаза…»

Он мысленно пролистал отчёты из базы данных. Новые синтетические, мощные психоделики… Ничего даже отдалённо не давало такой специфической, ужасающей симптоматики.

«Лабораторная ошибка? Новая, неизвестная дрянь?» – это была самая логичная, пусть и призрачная, версия. Она укладывалась в рамки привычного зла. Наркотик. Кто-то производит, кто-то распространяет, кто-то употребляет и умирает. Цепочка. Её нужно проследить и разорвать. Алина – молодая, приятная, если не считать, ну этого…» – Титов будто сам перед собой боялся говорить о её лице, – «Анализы пришли?»

Титов достал телефон и пролистал до свежего сообщения из лаборатории. Отчёт о медицинском освидетельствовании Алины и Артёма. Он пробежал глазами по списку.

«Кровь, моча. Алкоголь – отрицательно. Опиаты, каннабиоиды, амфетамины, психоделики… Список на три страницы. Всё отрицательно. Абсолютно чисто. Как у новорождённого».

Он шлёпнул телефоном по ладони, испытывая странную смесь разочарования и растущей тревоги. Наркотик – удобная версия. Она объясняла «галлюцинации» Алины. Но она разбивалась в пух и прах о её чистые анализы.

«Значит, не наркотик. Или… или это что-то, что не определяется стандартными тестами. Что-то совершенно новое. А она… была под воздействием? Но тогда почему жива? Почему у неё только один глаз такой? Мало приняла? Связь есть. Прямая и очевидная. Но она не укладывается ни в одну схему. Ни в криминальную, ни в медицинскую».

Он закурил, глубоко затягиваясь. Логичная версия с наркотиком рассыпалась, оставляя после себя вакуум, который начинала заполнять леденящая душу мысль: они имеют дело с чем-то, что не подчиняется известным законам – ни уголовного кодекса, ни науки. А единственная ниточка, ведущая к разгадке – это испуганная девушка с абсолютно чистыми анализами и лицом, которое, казалось, было лишь намёком на ту страшную метку, что ставила смерть на своих жертвах.

ГЛАВА 3. ПОДАРОК ОТ ПАПЫ.

***

День после обнаружения тела. Алина.

После четырёх часов, проведенных в ожидании анализов, чьи результаты мне и так были достоверно известны, мы с Артёмом, уставшие и опустошённые добрели до вокзала.

Обычная получасовая поездка на электричке казалась рейсом Калининград–Владивосток. Время остановилось, а стук колес отмерял не пройдённые километры, а мои оставшиеся нервные клетки.

Домой шли молча. Плечи Артёма были напряжены каменной усталостью, а я спотыкалась о каждую неровность грунтовой дороги. Бо выбежал навстречу, радостно виляя хвостом, но я даже не удостоила его вниманием. Направилась в дом. Артём пошёл за мной, но на пороге я развернулась и твёрдо сказала ему идти домой и отдохнуть.

– Иди давай в душ, я пока сделаю чай, – он словно не слушал меня.

– Нет, Тёма, тебе надо выспаться, ты и так из–за меня влип… – я бессознательно скручивала край футболки.

– Выгоняешь?

– Нет, беспокоюсь, прости меня…– я всё еще сгорала от стыда перед ним.

– Тогда давай так: я домой не пойду. Мне там… страшно. А с тобой – нет. Договорились?

Впервые, после пережитого, я смогла улыбнуться.

– Хорошо, я в душ…

Мы выпили чаю, есть я еще не могла, Артём тоже. Тело валилось с ног от усталости, но мозг отчаянно сопротивлялся. Жуткие сцены прошедшей ночи вставали перед глазами, меня снова начало трясти.

– Так давай укладывайся, я через минуту приду, – он выскочил за дверь и вернулся с двумя книгами, – я тебе почитаю перед сном. Выбирай, «Черепашки–ниндзя в Греции» или «Приключения секретной семёрки»?

– Давай семёрку…

В детстве мы перечитывали всю серию раз двадцать, а еще играли в маленьких детективов. Залезали в заброшенный дом, искали сокровища индейцев в нашем лесу, подозревали сторожа дядю Витю в преступном сговоре с продавщицей сельпо. Помню, как вели слежку за ним, после обнаружения передачи бутылки с подозрительно мутной жидкостью из–под «полы» нашего единственного магазина. «Не траванёмся? – Обижаешь! Но ослепнуть можно…» – меньше, чем на заговор сектантов этот разговор не тянул.

Под спокойный голос Артёма, рассказывающий о шалостях юных персонажей Энид Блайтон, я уснула детским безмятежным сном.

К вечеру приехала Фаина. Наш телефонный разговор не дал ей уверенности в адекватности моего состояния, и она решила лично удостовериться, что я еще не слетела с катушек.

Фаина – это не просто женщина, это песня. Не лиричная баллада, а казачий хор с шашками наголо. Женщина неуёмной энергии и всепоглощающей заботы. Всегда фееричная она не просто одевалась ярко – она творила собственный карнавал. Платья с экзотическими принтами, массивные украшения из серебра с бирюзой, которые звенели, словно колокольчики, при каждом её движении. И всё это великолепие – в нашей скромной деревне, где даже цветущие георгины считались верхом эпатажа. На фоне местного пасторального пейзажа она выглядела, как диковинная райская птица. Полнота ничуть ей не мешала, она плыла с великолепной грацией, а глаза её светились такими искрами, что наш участковый начинал тяжело дышать и чуть ли не кланялся при виде моей фееричной крёстной.

Эта женщина, которая сейчас напоминала пышную восточную царицу, в юности прошла через горнило бедности и одна поднимала братьев, пока её подруги строили личную жизнь. Возможно, поэтому её забота была такой настойчивой и бескомпромиссной.

Будучи выпускницей восточного факультета, она могла ввернуть в обычный разговор о готовке цитату из шести бессмертных или вдруг начать гадать на кофейной гуще, увидев трёхногого кота, который сулит большие перемены. Они с мамой дружили с первого курса и до самого конца.

Когда мама умерла, я провела в детском доме ровно тридцать дней. Ровно столько Фаина обивала пороги госучреждений с твердым решением забрать меня к себе. Семья поддержала её безоговорочно.

Феечка была счастлива в браке лет тридцать. Они с супругом, дядей Мишей, владельцем крупного бизнеса, серьёзным предпринимателем, которого Фаина ласково называла «Мушка», вырастили двоих сыновей – прекрасных успешных парней. Те женились и разъехались. Большая квартира опустела и для меня в ней нашёлся не просто уголок, а почти царские покои.

Я переехала к ней в уже готовую, только отремонтированную специально для меня комнату. Окруженная заботой Феечки и Мушки я постепенно оттаяла и непроходящая боль от потери самого близкого человека нет, не прошла, но спряталась в маленькую коробочку в самом глухом уголке сердца. Благодаря им я выжила.

Фаина была единственным человеком, который никогда не жалел меня. Она злилась на мои несчастья, боролась с ними, как с личными врагами, но не опускалась до жалости. «Хватит ныть, ребёнок, – говорила она, – ты не букашка, чтобы тебя раздавили. Ты дочь своей матери и моя крёстница! В наших жилах течёт коньяк и кровь, которая не смиряется с поражениями!»

И сейчас моя феечка не обделяет меня своей заботой.

Фаина никогда не входила – она являлась. Её появление всегда сопровождалось лёгким звоном браслетов, волной парфюма с восточными нотами и мгновенным заполнением всего пространства особой энергией. Сегодня она явилась в платье цвета спелого манго и с огромной сумкой, из которой торчали пучок зелени, баночка с каким-то зельем и новая книга.

– Не смотри на меня такими испуганными глазами, я не экзорциста привезла! – прогремел её густой, как дорогой кофе, голос. – Хотя… – она прищурилась, изучая моё лицо с тем пронзительным вниманием, которое всегда заставляло меня чувствовать себя насквозь прочитанной книгой. – Рассказывай всё по порядку. Но сначала…

Она деловито прошла на кухню, и через минуту дом наполнился бодрящим ароматом имбиря и цитрусов. Это был её фирменный антистрессовый чай, который, как она утверждала, был способен поднять на ноги даже того, кого уже мысленно похоронили. Пока вода закипала, она расставила по комнате привезённые пакеты, и от одного их вида – апельсины, шоколад, ананас, пучок сельдерея, новый пёстрый плед – стало теплее. Казалось, она привезла с собой не просто гостинцы, а целую порцию жизни, которой так не хватало в этом доме после вчерашнего ужаса.

– Фаина, надо поговорить! – очень тихо и серьёзно я начала диалог, планируя за этот вечер вытянуть всю правду об истории моего рождения, о своём пятне и об отце. Я всегда была уверена, что она многое знает, но спросить я искренне боялась. Прошлый день снял оковы робости. Я хотела слышать правду.

Фаина замерла с чайником в руке. Её спина напряглась, и на мгновение в кухне воцарилась тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было резать ножом. Затем она медленно повернулась. Исчезла вся её карнавальная легкость, в уголках глаз проявилась глубокая печаль и тяжесть груза несомых тайн.

– Не сейчас, ребёнок. Не сегодня, когда ты вся изранена.

Я вспыхнула:

– Именно сейчас! После того, что я увидела… Я имею право знать! Что это за пятно? Почему у того мертвеца…

– Не связывай себя с этим! Ты не имеешь к этому никакого отношения! – Я видела, как врёт моя крёстная. Она не умела этого скрывать. Я отчётливо понимала: Фая знает, что я имею к этому самое прямое отношение.

– А мой отец? «Японец, давно умер» – это всё, что я заслужила? Он действительно умер? Или мама… мама его бросила, а может он её, а я вообще была нежеланной?

Феечка метнулась ко мне, взяла за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

– Никогда. Слышишь? Никогда не говори и даже не думай так. Твоя мама обожала тебя. Она дни считала до твоего появления, а потом и вовсе отдала тебе всю себя без остатка. Я ни разу не слышала от неё ни одной жалобы – ни на колики, ни на зубы… И совсем не потому, что её миновали эти «радости материнства» … – Фаина подошла к фотографии на стене: маленькая я и мама. Я стояла в парке, одетая в джинсовый комбинезон, с «пальмой на голове», рядом стояла мама, она улыбалась и обнимала меня за плечи. Красивое фото, кроме моего глаза, конечно. В детстве на всех своих фотографиях я закрашивала этот глаз чёрным фломастером – пыталась спрятать черноту за чернотой. Перепортила все фото, но мама никогда меня за это не ругала…

Фаина села за стол напротив меня и стала усердно что–то размешивать в своём волшебном чае, тяжело выдохнув, продолжила:

– Правда – тяжёлая ноша, ребёнок. Иногда незнание – это милость. Что ты хочешь узнать, моя девочка?

– Всё, что знаешь ты! Про моего отца. Кем он был?

– Если я правильно понимаю, суть тебе известна, а интересуют подробности?

Я молча кивнула…

***

1999 год. Город Санкт–Петербург.

Ирина Сергеевна Одинцова, очень красивая женщина, невысокая, с голубыми глазами и длинными, ниже пояса волосами, которые она ежедневно укладывала в сложные причёски. Несмотря на сложное время, одевалась она исключительно стильно. Не любила броских цветов, яркой косметики, а потому в свои тридцать четыре года выглядела юной, хрупкой девушкой.

Она работала преподавателем японского языка на родном восточном факультете, активно работала с профкомом, вдохновляя молодёжь на волонтерские подвиги, прекрасно находила общий язык и с коллегами, и со студентами, а вот с личной жизнью у Ирины был полный провал.

В двадцать лет она вышла замуж за сокурсника, но пара распалась. За восемь лет брака Ира не смогла забеременеть. Муж, конечно, посчитал её пустоцветом и ушёл к другой. Ирина долго переживала этот развод, но не из–за мужчины, а именно из–за того, что страстно желала родить малыша. В ней было столько любви и трепетной заботы, которой ей совершенно некому было подарить. Родители ее давно умерли, а из близких была только подруга Фаина, её муж Миша и двое их сыновей Владик и Женечка, которых она невероятно любила.

Жаркое летнее утро. По Университетской набережной цокают каблучки. Ирина Сергеевна спешит на работу, ещё бы: сегодня прибывает делегация учёных из Японии. Ирина – молодой доцент кафедры японоведения, приставлена к делегации в качестве переводчика.

Воздух над Невой уже колебался маревым зноем, ладони взмокли – не столько от жары, сколько от волнения. Эта встреча была для неё шансом, возможностью вырваться из замкнутого круга лекций, тетрадей и тихого горя после развода.

«Только бы не опоздать, только бы ничего не перепутать», – стучало в такт каблукам в висках. Страна, язык и культура которой стали её профессией, теперь смотрела на неё с буклета научной конференции. Ирония судьбы: она, знающая о Японии всё, никогда там не была. И вот теперь Япония сама приехала к ней – в лице трёх учёных из Киото. В её сумке лежал план встречи, список гостей и тихий, затаённый страх снова оказаться не на высоте. Она не могла знать, что один из этих гостей, доктор Эйдзоку Токугава, специалист по древним верованиям, через несколько часов посмотрит на неё не как на коллегу. Ира не подозревала, что спешит навстречу судьбе, которая перевернёт всё с ног на голову.

Прохладный полумрак университетского холла после яркого утреннего солнца на мгновение ослепил Ирину. Она зажмурилась, делая шаг внутрь, и…

…ощутила тишину. Вся делегация – пожилой учёный с умными глазами, молодой ассистент – стояла, заворожённо глядя на человека у окна.

Он стоял спиной к свету, и сначала Ирина различила лишь высокий, стройный силуэт в идеально сидящем тёмном костюме. Он медленно развернулся. И земля ушла из–под ног.

Он был не просто красив. Он был воплощением той самой ускользающей японской эстетики, которую Ирина годами пыталась объяснить студентам. Скулы, будто выточенные резцом, идеальная линия подбородка, длинные чёрные, как смоль, волосы, убранные в безупречную причёску. Глаза…Совершенно чёрные. Без единого блика, без намёка на радужную оболочку. Глубокие, как космическая пустота, они казались бездонными. В них не читалось ни любопытства, ни удивления – лишь вселенское, древнее спокойствие. Взгляд физически ощущался на коже – тёплый, тяжёлый, пронизывающий.

– Ирина Сергеевна, – голос заведующего кафедрой прозвучал приглушённо, словно он боялся нарушить заклинание, – позвольте представить вам доктора Эйдзоку Токугаву, специалиста по древним синтоистским культам и японской демонологии. Доктор Токугава, ваш переводчик и сопровождающий – доцент Одинцова.

Токугава медленно, с неземной грацией склонил голову в почтительном поклоне. Его движения были до неприличия бесшумны.

– Одинцова–сан, – его голос был низким, бархатным, и в нём звенели далёкие храмовые колокола. Он произнёс её фамилию с безупречным произношением. – Рад знакомству.

Он протянул руку для рукопожатия, и его пальцы на миг коснулись её ладони.

Коснулись – и Ирину пронзил разряд. Не метафорический, а самый настоящий, от которого по коже побежали мурашки, а в ушах зазвенело. От его прикосновения пахло озоном после грозы.

– Я… тоже, господин Токугава… – выдавила она, чувствуя, как горит лицо. Её собственный голос показался ей писком на фоне его тона.

Пожилой учёный что–то оживлённо сказал, пытаясь разрядить обстановку, но Ирина уже не слышала. Весь её академический опыт, вся уверенность в себе испарились, оставив лишь щемящее, иррациональное чувство. Не страха. Признания. Будто часть её души, спавшая долгим сном, наконец проснулась и потянулась к нему.

Он не отпускал её взгляд. Его чёрные глаза, казалось, видели не её лицо, а гораздо глубже. Саму её суть.

– Надеюсь, наше сотрудничество будет… плодотворным, – сказал Токугава, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Многозначительной и пугающей.

Ирина поняла – что-то вошло в её жизнь. Что-то прекрасное и совершенно неотвратимое. Любовь?

Пленарная часть конференции пронеслась быстро, Ирина работала профессионально, ни разу не ошиблась, не нарушила строгий протокол встречи с зарубежными коллегами. Но в голове её, в сердце, в животе тягучим теплом отзывался образ молодого учёного, от которого она не могла отвести взгляд.

После пленарки группа посетила Эрмитаж, и Ирина проводила гостей до гостиницы «Англетер».

– Кажется здесь нашли тело Есенина? – спросил Токугава…

– Вы правы, господин, интересуетесь русской поэзией, – мягко ответила Ира, ожидая продолжения диалога.

– Нет, – отрезал Эйдзоку, – что ж до завтра…

– До завтра, господин… – она прощалась уже со спиной своего таинственного собеседника. Несмотря на этикет и особую церемониальность японской культуры, Токугава резко развернулся и скрылся за дверями гостиницы.

Вечерний ветерок внезапно показался ледяным, а в ушах всё ещё звенел тот самый разряд от его прикосновения. Ирина медленно пошла прочь, понимая, что завтрашний день будет совсем другим. И что она уже боится этого – и ждёт.

Следующие три дня стали для Ирины изощрённой пыткой. Токугава, чьё присутствие в первый день ощущалось как иноземная гипнотизирующая магия, теперь словно стал призраком. На лекциях он сидел в первом ряду, неподвижный и безразличный. Во время кофе–брейков отворачивался к окну, будто в петербургском пейзаже было нечто куда более интересное, чем она. На её профессиональные вопросы – «Как перевести этот термин?», «Уточните контекст» – отвечал с ледяной вежливостью, глядя куда–то в пространство за её плечом.

Ирина чувствовала себя невидимой. Её первоначальная уверенность растворилась, сменившись обидой и горьким недоумением. «Показалось. Всё показалось. Этот разряд, этот взгляд…» Она старалась работать ещё тщательнее, но внутри всё сжималось от отчаяния. Она была больше не Ириной Сергеевной, кандидатом наук и профессионалом, а юной школьницей, влюблённой в самого красивого старшеклассника, который даже не догадывался о её существовании.

На третий день, когда Ирина уже мысленно провожала делегацию в аэропорт и прощалась с абсурдной надеждой, он подошёл к ней в почти пустом холле гостиницы. Появился так же бесшумно, как и в первый раз.

– Одинцова–сан.

Она вздрогнула, обернувшись. Он стоял, заложив руки за спину, его лицо было невозмутимо.

– Конференция заканчивается. Было бы невежливо не воспользоваться последней возможностью. – Он сделал небольшую паузу, его чёрные глаза наконец–то сфокусировались на ней, и в них плеснулась та самая, первая, губительная теплота. – У вас есть планы на вечер? Я нашёл одно место. С видом на воду.

Маленький уютный ресторан на берегу, пламенеющий закат и плеск воды. Вино. Ирина с удивлением обнаружила, что за холодным и строгим учёным скрывается блестящий собеседник. Они говорили обо всём – о хокку и Достоевском, о призраках замков Киото и призраках петербургских дворцов, о звёздах, которые над Японией те же, что и над Россией.

– Знаете, как будет Эйдзоку по–русски?

– Моё имя означает «постоянство», есть в русских именах похожее?

– Да, Константин….

Лёд между ними таял. Стена, которую Эйдзоку воздвиг в первый вечер рушилась с каждым словом, с каждым его взглядом, который теперь был тёплым и заинтересованным. Он осыпал её комплиментами, и в этом не было банальности и пошлости, только магия его глубокого голоса, удивительные тонкие восточные образы. Время потеряло смысл.

– Ирина–сан, – его голос прозвучал особенно тихо, когда они уже стояли на набережной под бархатным ночным небом, – Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

В его глазах не было наглости, лишь просьба и то же самое признание, что она чувствовала в себе. Она молча кивнула.

Комната «Англетера» была погружена в полумрак. Дверь номера закрылась с тихим щелчком, и мир сузился до пространства между ними. Свет настольной лампы отбрасывал длинные тени на стены, превращая гостиничный интерьер в сцену таинства.

Его голос был густым, как дикий янтарный мёд, и она чувствовала его вибрацию своей кожей.

Он не бросился на неё. Казалось, он читал её тело, как древний манускрипт. Его пальцы медленно скользнули по её шее, заставив её откинуть голову. Руки обхватили её талию, притягивая ближе. Он наклонился, и его губы коснулись её кожи чуть ниже уха. Это был не поцелуй, а дыхание – горячее, влажное, заставляющее её вздрогнуть.

Он развернул её и медленно, не спеша, стал расстёгивать молнию её платья. Ткань с соскользнула на пол. Он позволил себе паузу, чтобы просто смотреть. Его чёрные глаза пылали от восхищения.

Тело Ирины было подобно старинному костяному фарфору – таким же хрупким и готовым издать тонкий, чистый звук от одного неосторожного прикосновения. Ключицы – изящно изогнутые тени под кожей, две совершенные линии, ведущие взгляд вглубь, к ямочке у основания шеи. Талию можно было охватить двумя ладонями, и это не было бы преувеличением. Плавный, вогнутый изгиб, подчеркивающий линию бедер – тонких, почти мальчишеских, но с мягким, едва уловимым переходом. Полупрозрачная кожа. В изгибах локтей и на внутренней стороне бедер проступала голубая паутинка вен. На этой коже любое прикосновение оставляло след – сначала розовый, затем исчезающий, как воспоминание.

Но хрупкость её была обманчива. Её стройность была не слабостью, а архитектурной точностью, экономией совершенной формы, где ничего лишнего, и каждая линия была на своём месте, создавая гармонию, от которой замирало сердце.

– Ты прекрасна, – сказал он, и японские слова прозвучали как самая сладкая музыка.

Эйдзоку снял пиджак, рубашку, и вот они стояли друг перед другом, разделённые лишь тонкой плёнкой воздуха.

Он привлёк её к себе, и на этот раз его поцелуй был не исследованием, а требованием. Глубоким, властным, забирающим дыхание. Его язык был настойчив, а руки скользили по её спине, впиваясь пальцами, прижимая так близко, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца, которое, казалось, стучало в унисон с её собственным.

Он опустил её на прохладный шёлк простыней. Губы путешествовали по её телу, вырисовывая узоры на её коже. Он исследовал каждую родинку, каждую извилину, словно желая запомнить её навсегда.

– Эйдзоку… – простонала она, уже не в силах сдерживать нарастающую волну.

– Молчи, – прошептал он в ответ по–русски, и его рука скользнула между её бёдер, – Просто чувствуй.

Его прикосновения были точными и безошибочными, будто он знал карту её желания лучше неё самой. Он доводил её до края, заставляя её выгибаться и молить о пощаде, а затем отступал, продлевая мучительное, сладостное ожидание.

Он двигался с хищной грацией, попадая точно в цель. Она отвечала ему с той страстью, о которой сама не подозревала. Они не целовались больше – они дышали друг другом, их вздохи и стоны смешивались в единую симфонию.

Он переворачивал её, укладывая на живот, его руки снова оказались на её бёдрах, приподнимая её. Новый угол, новые, ещё более острые ощущения.

– Ирина… – впервые он назвал её по имени, без формальностей, и его голос сорвался. Это стало последней каплей.

Её тело взорвалось волной спазмов, заставляя её кричать в подушку. И лишь тогда он позволил себе потерять контроль. Его движения стали резче, глубже, отчаяннее.

Он рухнул на неё, тяжело дыша. Они лежали, сплетённые, покрытые потом, и слушали, как их сердца постепенно возвращаются к нормальному ритму.

Он не отстранился сразу. Он перевернул её на бок и прижал к себе, как что–то бесконечно дорогое. Его рука лежала на её животе, и в этой тишине, под мерцающий свет питерской ночи за окном, Ирина почувствовала не просто физическое удовлетворение, а глубочайшую связь. Это была не просто страсть. Это было заклинание.

Она проснулась от холодного солнечного света, пронзавшего белоснежный тюль номера. Просторная кровать была пуста с её стороны. Пусто было и кресло, где он накануне вечером оставил пиджак.

«Эйдзоку?» – тихо позвала она.

Тишина.

Она села. Комната была стерильно чиста. Ни его чемодана, ни бумаг на столе, ни даже намёка на запах его парфюма. Словно его и не было. Словно вся эта ночь была волшебным, изощрённым сном.

Сердце не сжималось от обиды. Вместо этого его наполнила странная, тёплая тоска – как после прекрасного спектакля, который закончился, но оставил след в душе.

На прикроватном столике стояла маленькая чёрная лакированная коробочка, квадратная, без единой надписи. Ирина механически взяла её. Коробочка была удивительно тяжёлой для своего размера. Она не стала открывать её сейчас – не хватило сил нарушить хрупкое очарование случившегося. Просто сунула в сумку, рядом с платком и помадой.

Она встала, подошла к окну. Эйдзоку улетел. Внутри не было пустоты – лишь тихая, щемящая благодарность. Благодарность за одну–единственную ночь, которая оказалась ярче, чем все годы её предыдущей жизни. Он был подарком. Странным, загадочным, но подарком. И она была благодарна.

Вечером она поделилась своим мимолётным счастьем с лучшей подругой и передала Фаине коробочку, так и не открыв. Попросила сохранить до лучшего момента.

Спустя два месяца Ира поняла, что в ней уже бьётся новое сердце – её и Эйдзоку Токугавы…долгожданное и уже любимое.

***

Фаина замолчала, её взгляд утонул, где–то в прошлом. А потом вернулся ко мне наполненный такой нежностью…

Я сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как во мне переворачивается всё, что я знала о себе. Моё чёрное пятно, мой глаз… Он был не проклятием. Он был письмом. Письмом от отца, которое я носила на своём лице всю жизнь, не зная языка, на котором оно было написано.

– И… что было в той коробочке? – выдохнула я.

Фаина медленно подняла на меня взгляд. В её глазах плескалась странная смесь – печали, трепета и чего-то похожего на страх.

– Мы так и не открыли её – тихо сказала она. – Ира просила не показывать тебе, пока ты не спросишь сама. Пока не будешь готова. Но я ехала к тебе, понимая зачем…

Она тяжело поднялась и вышла из кухни. Через мгновение вернулась, держа в руках ту самую, маленькую чёрную шкатулку.

– Твой подарок от папы, Алина, – она протянула её мне. Рука у неё чуть заметно дрожала.

Я взяла коробочку. Ладони мгновенно вспотели. Она и правда была невероятно тяжёлой, холодной, будто вырезанной из цельного куска ночи. Сердце заколотилось, где–то в горле. Я медленно, почти благоговейно, приподняла крышку. В тот же миг чёрное пятно на моём лице словно отозвалось лёгким покалыванием – будто кто-то провёл по нему перышком.

Внутри, на чёрном бархате, лежал кулон. Чернёное серебро и жемчужина, цвета вороньего крыла. Она была бездонной, словно вбирала в себя весь свет из комнаты, и в её глубине мерцала одна–единственная крошечная точка, похожая на далёкую звезду в ночном небе.

Я не дышала. В висках застучало.

Что-то щёлкнуло внутри – глухо, на уровне инстинкта. Я не сразу поняла, что именно.

И тогда я подняла глаза на Фаину. Она смотрела на меня с таким ожиданием и болью, будто уже всё знала. Будто ждала этого момента двадцать пять лет.

Моя рука сама потянулась к лицу. Пальцы коснулись кожи вокруг правого глаза – того самого, чёрного, живого, того, что видело монстра в лесу.

И меня осенило.

Жемчужина. Её размер, её идеальная круглая форма… Она была точной копией моего глаза. Той чёрной бездны, которую я всю жизнь прятала. А мерцающий огонёк в её глубине – крошечный, но неумолимо притягательный – был точь-в-точь как редкие блики, которые иногда, в особом свете, можно было разглядеть в глубине моего собственного живого зеркала души.

Отец… Он не просто ушёл. Он оставил ей – мне – ключ. Знак. Метафору самого себя и моей природы, выкованную в серебре и чёрном жемчуге. Он знал. Знал, что я буду и какая я буду. Знал, что я буду носить его печать не просто на коже, а в самом взгляде.

Кулон лежал на ладони, холодный и безмолвный. И мой чёрный глаз, будто откликаясь на него, вдруг почувствовал лёгкое, едва уловимое тепло.

Наш разговор замер. На улице уже давно стояла ночь и Фаина засобиралась домой, я уговаривала её остаться, но та, отметив отсутствие кровати два на два, удалилась на такси бизнес-класса, оставив теплые поцелуй на моём виске и новые загадки, которые, как я уже точно знала, мне суждено будет разгадать.

ГЛАВА 4. ПО СЛЕДУ ЧЁРНОГО ВЗГЛЯДА.

***

Артём очень любил Фаину, хоть и побаивался. Её постоянные вопросы про невест и прозрачные намёки вгоняли его в краску, а потому он решил не появляться в её присутствии. Он лишь прислал сообщение, которое я открыла после отъезда феечки.

«Алина, я, кажется, нашёл важную информацию. Зайди ко мне завтра». К сообщению было прикреплено фото, которое на моём старом телефоне отказалось открываться, превратившись в серый квадрат. Решение созрело мгновенно – ждать до утра не было сил. Да и мне было чем поделиться. Схватив кулон, я открыла окно и крикнула:

–Бо–о, мальчик, проводи меня к Тёме!

Я дождалась тяжёлого пыхтения и звука мягких лап на крыльце и, задержав дыхание, шагнула в ночь. Дорога до соседского дома – считанные метры через давно обрушившийся забор – показалась бесконечной. Я вцепилась в ошейник, чувствуя, как спина горит от воображаемого взгляда из чащи. Каждый шорох, каждый хруст ветки заставлял сердце замирать. Я то и дело оглядывалась, вслушивалась в ночь, боясь увидеть следы и мутные глаза того пришельца, предвестника холода и смерти.

Артём показался в дверном проёме. Его поза, взгляд и мимика выдавали в нём обеспокоенность.

– Ты видела это?!– спросил он, чуть не трясясь.

– Нет, Тёма, у меня фотка не открывается. Мне Фаина всё рассказала, я тоже хочу тебе кое-что показать.

– Входи скорее, чай как раз заварил.

– А я думала ты спишь?

– Какое там…

Мы вошли в тёмную гостиную, освещенную лишь тусклым светом монитора. Я плюхнулась в кресло и, торопясь, спотыкаясь на словах, путая нить повествования, выложила ему всё: историю матери, японца, ночь в «Англетере» и своё рождение. Потом достала коробочку. С Артёмом можно было не играть в умалчивание.

– Тёма, это же мой глаз. Ты понял? – я протянула ему кулон, и жемчужина цвета вороньего крыла мерцала в свете экрана, как живая.

– Понял сразу, – он не взял его, лишь склонился ближе, всматриваясь, – получается Фаина дала нам больше вопросов, чем ответов…

– Нам?

– Ну а куда ты без меня… – он потрепал меня по макушке, но в его глазах не было и тени улыбки. Пальцы сомкнулись на моём плече, – скажи, ты хочешь в это лезть?

– Похоже вчерашняя ночь не оставила мне выбора. Не думаю, что смогу теперь просто забыть. Ладно, твоя очередь, показывай, что нашёл.

Мы сели к монитору, Артём развернул окно браузера, и я оторопела. Рука сама потянулась к горлу, перехватывая выкрик. С экрана на меня смотрели пять пар чёрных безжизненных глаз. Ещё трупы. Но не вчерашние. Другие. Я сглотнула и перевела взгляд на Артёма.

– Похоже с этого всё началось. Это были первые тела. Вот смотри, – Артём стал пролистывать ленту.

«5 подростков погибли при загадочных обстоятельствах», «Проклятие чёрных глаз», «Массовое убийство в префектуре Сага», «Имари скорбит по павшим».

Мы стали углубляться в поиски, открывали ссылки одну за другой. Перешли на кофе. Артём принёс блокнот, и мы начали делать заметки. К рассвету из сотен обрывков информации, слухов и газетных вырезок начала складываться картина, от которой стыла кровь.

***

Ранним августовским утром прошлого года компания друзей вышла из автобуса на станции Хигасимачи. Восьмичасовая поездка вымотала ребят, но они были в прекрасном расположении духа, предвкушая весёлые каникулы в маленьком городке Имари, расположившемся на острове Кюсю, севернее Нагасаки.

Префектура Сага славилась многовековыми традициями производства фарфора, раскопками легендарного Яматай-коку[1], радужными сосновыми рощами и множеством древних тайн, верований и примет.

Но молодые люди решили провести каникулы, погостив у тётушки Азуми, вдали от шума и смога токийских улиц.

– Айко, тебе помочь с чемоданом? – спросил юноша у ультрамодной красотки, которая взяла с собой столько вещей, что можно было нарядить весь городок.

– Я справлюсь, Кэйсукэ, – миниатюрная Айко пыхтя вытащила огромный чемодан из багажника автобуса и чуть было не рухнула вместе с ним.

– Надо было, как Минами, обойтись рюкзаком. Вечно ты со своим выпендрёжем, – проворчал третий – худой и рослый Кураи. Со своими зализанными чёрными волосами и вечной недовольной гримасой он напоминал отрицательного персонажа аниме, но внутри был добряком. Он молча подошёл, подхватил чемодан и взвалил его на плечо. – Я донесу. Не умрёшь.

Спортивная и шустрая Минами прыгала на месте от нетерпения:

– Ичиго, показывай уже дорогу! Мы ведь полжизни в этом автобусе провели!

Ичиго – заводила, организаторский и идейный центр этой небольшой компании. Общительный и громкий весельчак, он всегда был в центре событий, сыпал шутками и не давал скучать никому вокруг.

За его харизмой ребята были готовы отправиться хоть на край света, поэтому легко согласились отправиться через половину Японии в его родной городок, где осталась его единственная родная тётушка и море воспоминаний о беззаботном детстве.

– Далеко идти?

– Нет, тут совсем рядом. Городок очень маленький, поэтому за полчаса пешком доберёмся.

Ребята взяли багаж и направились в сторону дома тётушки Азуми.

Городок Имари родился не из древней легенды, а из прагматичной мечты в середине 50х годов прошлого века.

Имари – дитя возрождения, город, проступивший на холстах японской провинции сквозь дымку послевоенных лет. Его улицы – не лабиринты средневековья, а четкие, как стрелка сёдзи, линии, начертанные рукой архитектора, желавшего порядка и света. Но летом любая строгость отступает перед лирикой природы. Август в Имари – это состояние души. Воздух, тёплый и влажный, словно пропитан зелёным чаем и обещанием, что лето еще долго не кончится. Холмы, хранящие память о более древних эпохах, одеваются в пышные, почти изумрудные одеяния, а рисовые чеки на их склонах превращаются в тысячи зеркал, застигших врасплох небо. Они отражают белизну пушистых облаков и стройный полёт цапли – одинокий иероглиф на фоне бездонной сини.

По каменным берегам каналов, тихо бормочущих свою вековую песнь, склоняются ивы. Их тонкие ветви, словно кисть мастера, касаются воды, рисуя мимолётные круги. И сквозь эту свежей зеленью дышащую мглу, будто последний вздох уходящей весны, медленно кружится лепестковый снег госё–дзакура[2]. Поздняя вишня не шумит, она шепчет. Её бледно–розовые лепестки ложатся на мшистые камни и черепичные крыши, отмечая путь времени, который здесь течёт неспешно, как тень от старой каменной пагоды.

Запахи плывут волнами: острый аромат влажной земли после ночного дождя, сладкое благоухание цветущей азалии, прорывающееся сквозь щели старого забора, и далёкий, дымный дух жареной санмы[3], несущийся из открытой кухни.

Компания поднималась по холму, весело болтая и строя планы на ближайшую неделю.

– Тётушка Азуми готовит самый вкусный О-дзони[4] во всей Ниппон. Я вам говорю, вы такого не пробовали. А гёдза[5]…!

– Заткнись, Ичиго, у меня сейчас живот к спине прилипнет, а ты…

– Чего ты сердишься, сейчас всё и попробуешь, а вечером я вам покажу радужную рощу, это волшебное место.

– Эй, я приехал потусоваться! Есть тут прикольные девчонки? – встрял в разговор Кэйсукэ.

– А мы что не прикольные по–твоему?!

– Минами, я к вам привык, мне хочется новых ощущений и отвязных провинциалок!

– Боюсь самой отвязной будет твоя рука, – огрызнулся Кураи. Компания прыснула от смеха, а Кэйсукэ густо покраснел.

– Вот увидишь, я замучу с самой красивой девчонкой на всём Кюсю! – продолжал Кэй немного обиженным тоном.

– Готов поспорить! Местные скорее всего будут от тебя шарахаться. Ты вовремя сделал все свои пирсинги…– Ичиго остудил пыл друга, – ну вот, мы пришли.

На пороге небольшого дома стояла низенькая старушка в традиционном японском костюме. Абсолютно седая, с добрыми глазами и крохотными ладошками, она напоминала вышедшую из древней сказки цукумогами – духа, вселившегося в старую вещь. Её улыбка была широкой и искренней, но в уголках глаз, похожих на высохшие сливы, таилась неуловимая тень, глубокая и молчаливая, как воды лесного озера.

– Ичиго–тян! – её голос оказался на удивление звонким и молодым. – Наконец–то ты вернулся! И друзей привёз. Какая радость!

Она раскрыла объятия, и Ичиго, забыв о своём крутом имидже, по–мальчишески пригнулся, чтобы обнять её.

– Это мои друзья, тётушка. Айко, Минами, Кэйсукэ и Кураи.

– Ирассяимасэ[6]! Добро пожаловать в мой скромный дом, – она почтительно поклонилась, и ребята, смущённые таким тёплым приёмом, ответили тем же.

Переступив порог, они ощутили уютный запах старого дерева, ладана и чего–то вкусного, томящегося на кухне.

– Проходите, располагайтесь. О–дзони уже готов, – Азуми–сан хлопотала, подвигая к столу подушки. Но когда её взгляд скользнул по лицам гостей, на мгновение её добрые глаза остановились на каждом, будто пытаясь прочитать что–то сокрытое. На Кураи, с его вечной недовольной гримасой, её взгляд задержался на секунду дольше, и тень из уголков глаз на мгновение поползла вперёд.

– В этом городе много тишины, – сказала она вдруг, расставляя чашки. Её голос прозвучал иначе, приглушённо и серьёзно. – А тишина иногда бывает очень громкой. Она шепчет древние истории, скрытые под фундаментами и в роще. Будьте добры к нашей тишине. И… – она налила чай, и струйка пара извилась в воздухе, как призрачный змей, – будьте осторожны, дети.

– Азуми–сан, не пугай моих друзей. Мы приехали повеселиться!

– Вы вовремя, завтра мы начинаем отмечать Обон[7], если вы еще не забыли. Помянем предков, я уже приготовила рис и сладости и завтра пройдёт церемония мукаэби.

– Что такое мукаэби[8], Азуми–сан? – смущенно спросила Айко.

– Ох, дети, вы совсем забыли о традициях! – с сожалением вздохнула старушка и продолжила, – мы зажигаем костёр, чтобы духи могли найти путь домой. Завтра граница между мирами сотрётся…

Её взгляд изменился, он будто уже преодолел грань между реальностью и миром предков, но спустя мгновение, пожилая женщина снова одарила компанию ласковым взглядом и продолжила.

– Сегодня отдыхайте, дети. Прогуляйтесь. Городок у нас новый, но вы можете найти интересные лавки со старинными вещами, а что я…Ичиго всё тут знает, – она обратилась к племяннику, – с твоего отъезда здесь ничего не изменилось. Я буду рада если ты выразишь почтение Сайто–сану, он недавно отметил свой девяносто восьмой год рождения.

– Обязательно, Азуми–сан, – Ичиго склонил голову.

– Ну что ж дети, я вас оставлю. Отдыхайте, выспитесь, всё–таки целую ночь были в дороге. Комнаты готовы. Ичиго, твоя комната тебя ждёт.

Совет был благим, но бесполезным. Сытный обед и дорожная усталость сковали тела, но не смогли усмирить тревожное возбуждение, витавшее в воздухе. Компания разошлась по комнатам, но сон не шёл. Мысли о загадочных словах Азуми–сан, о предстоящем фестивале Обон и о «волшебной» роще витали в уютных уголках скромного дома тётушки.

Ичиго, стоя у окна, бессознательно потирал предплечье, будто пытаясь согреться. Он глядел на знакомые с детства улицы. Пальцы его нервно барабанили по подоконнику. «Наверное я просто повзрослел…»

Вечерняя прогулка по городку, в котором он провёл детство, уже не казалась ему беззаботной экскурсией. Теперь это было путешествие к истокам тишины, что таила в себе древний, настороженный шёпот.

Усталость всё же взяла свое. Ребята проспали весь день и вышли на улицу в месте с закатом. Город окрасился оранжевым светом редких фонарей. На улицах было почти пусто. Лишь где-то попадались старики, играющие в сёги[9], компании подростков уже расходились по домам, а лавки закрывались.

Ребята шли по пустым улицам. Утренние знойные запахи пропали, уступив место ночной прохладе. Поднялся ветер.

– Минами, возьми мой свитшот, замёрзнешь, – Айко протянула кофту подруге.

– Спасибо. Я не рассчитывала, что тут будет холодно.

– Ветер с холмов всегда пронизывающий. Я уже об этом забыл.

– Эй, Ичи, а тут есть клуб или хотя бы бар. Я не прочь согреться баночкой тюхай[10], – Кэй посмотрел умоляющим взглядом, – не говори, что мы приехали в эту глушь и не сможем как следует развлечься!

– А я бы выпил чего покрепче, – угрюмо пробасил Кураи.

– Да есть недалеко небольшой бар, правда не думаю, что тебе продадут саке без паспорта, – добродушно ответил Ичи

– Тогда я поехал домой, тут скучно!

– Правда, Ичи. Мы просто болтаемся без дела. Ты какой–то молчаливый, а должен нас развлекать!

– Лаааадно, давайте завтра устроим вечеринку в роще. Возьмём тюхай, такояки[11], – предложил Ичиго, но в его голосе почему–то не было прежнего задора, он словно выдавил из себя эту идею.

– А давайте замутим костюмированную тусовку, мы будем гейшами, – затараторила Айко, а вы нашими самураями, – Ичи, у твоей тёти можно взять кимоно?

– А давайте, гулять так гулять! – оживился Кураи, – может еще что-нибудь прикупить, для антуража?

– Ну не сегодня, тут, как я понял в девять часов массовый отбой, – с грустным скепсисом сказал Кэй.

Компания прогуливалась по маленьким улочкам, фантазировали о завтрашней вечеринке. Думали разворачиваться домой и посвятить время зависанию в телефонах, как вдруг увидели открытый магазин. На фоне окружающего пейзажа лавка выглядела по–настоящему древней и сказочной. Её вывеска, потёртая временем и непогодой, почти не читалась. Стены из тёмного, почти чёрного дерева вросли в землю, каменный фундамент покрывал мох, а запылённые окна едва пропускали свет, отливая маслянистыми радужными разводами. Казалось, это не магазин вовсе, а сама история, воплотившаяся в дереве и камне.

– О, смотрите! – первым заметил Кэй. – Какая–то лавка старьёвщика. Может, найдём тут что–нибудь для вечеринки? Катану или веер для гейши!

– Выглядит… жутковато, – насторожилась Айко, невольно прижимаясь к Кураи.

– Зато атмосферно, – флегматично заметил Кураи и первым направился к двери.

Ичиго на секунду замер, глядя на тёмный проём.

– Ребята, здесь никогда не было этого магазина, – настороженно сообщил Ичи.

– Ой да не трясись, это магазин, а не бордель, ничего не подхватишь, – Кураи взял друга за плечо и направил ко входу.

Внутри пахло старой бумагой, сушёными травами и чем–то ещё – сладким и тяжёлым, как запах увядающих цветов. Полки гнулись под тяжестью безделушек: потрёпанные книги, куклы–кокэси с потускневшими глазами, потрескавшаяся керамика. За прилавком, в кресле–качалке, сидел невероятно древний старик. Его лицо было похоже на высохшую грушу, а глаза, маленькие и пронзительные, будто видели не только их, но и что–то позади.

– Ирассяимасэ, – его голос был скрипучим, как ветка по старой черепице.

– Добрый вечер, – вежливо поклонился Ичиго. Ребята поклонились следом, – Мы ищем… костюмы для праздника.

Старик медленно обвёл их взглядом. Его глаза задержались на пирсинге Кэйсукэ, заставив парня невольно отступить на шаг, скользнули по недовольному лицу Кураи, мягко коснулись Минами и Айко и, наконец, упёрлись в Ичиго.

– Для Обона? – уточнил старик. В его тоне прозвучало что–то зловещее. – Да, у Сайто–сана есть всё для таких… праздников.

Он медленно поднялся и, ни слова не говоря, исчез в тёмном проходе за прилавком. Компания переглянулась. Воздух в лавке стал густым и давящим.

Через минуту старик вернулся. В его руках была большая кипа разнообразных вещей. Веера, пояса оби, и коробка с масками.

– Вот, – он протянул её Ичиго. – Это вам подойдёт.

Ичиго взял коробку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали пять масок. Не ярких карнавальных, а старинных театральных масок, вырезанных из тёмного кедра. Их выражения были едва намечены, но от них веяло такой глубокой, вневременной печалью, что смех и болтовня друзей мгновенно стихли.

– Они… старые, – тихо сказал Ичиго.

– Очень, – кивнул старик, и в уголках его рта дрогнула тень улыбки. – Они ждали вас.

– Как вы… – начала Айко, но старик перебил её, обращаясь ко всем:

– Помните, дети: завтра границы миров сотрутся, маски защитят вас от неупокоенных душ.

– Нет, ребята, они страшные, а я хочу красоты. Вы меня совсем уже запугали с этим Обоном, – возмутилась Минами, – я возьму этот веер и заколку с ирисом.

Кураи, не найдя ничего интересного развернулся к выходу, но тут его взгляд приковала большая ваза. Широкое бронзовое дно и узкое горлышко были искусно украшены витиеватым орнаментом. Ручки изображали головы рогатых существ с огромными глазами и злым, настораживающим взглядом.

– А это что, Сайто–сан? – заинтересовано спросил парень, продавец заметно напрягся, но старался не подавать вида.

– Барахло, хотел выкинуть, – он резко потянулся, чтобы забрать вазу, но Кураи был моложе и проворнее. Его рука легла на холодный бронзовый бок.

– Тогда я её возьму. Наполню чухай и буду пить, как настоящий самурай, – Кураи скорчил важную мину.

– Из неё не пьют, мальчик, – голос старика стал низким и опасным, словно рычание. Его пальцы сжали край прилавка, побелев в костяшках.

– Но, господин, вы же сами сказали – барахло. А я вам ещё и денег дам. Разве не на этом строится бизнес? – Кураи подловил его, доставая кошелёк. Его упрямство, обычно направленное на злое подкалывание друзей, теперь обернулось против чего–то гораздо более древнего и серьёзного.

Старик Сайто замер. Его взгляд скользнул по довольному лицу Кураи, затем по вазе, и что–то в нём сломалось. Он отступил на шаг, и его плечи сгорбились, будто под тяжестью невидимой ноши.

– Как знаешь, – прошептал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталой покорности. – Твои деньги. Твоя ваза. Твоя… судьба.

Он взял купюру, даже не взглянув на её достоинство, и сунул в складки своего кимоно. Деньги будто обожгли его.

– А теперь уходите. Всё. Магазин закрыт.

Его тон не допускал возражений. Даже Кэйсукэ, готовый торговаться за фигурку Манеки-неко[12], замер с открытым ртом. Ребята, притихшие и смущённые, с коробкой масок, веером и зловещей вазой в руках, поспешно вышли на опустевшую ночную улицу. Дверь лавки захлопнулась за их спинами с глухим, окончательным стуком.

– Вот это да, – выдохнул Кэйсукэ, первым нарушая молчание. – Этот дед реально тот ещё фрукт. «Маски защитят от душ»! Он что, в каком–то аниме живёт?

– А мне маски нравятся, – задумчиво сказала Айко, заглядывая в открытую коробку, которую нёс Ичиго. – В них есть что–то… настоящее. Не то пластиковое дерьмо, что продают в Суйдобаси[13].

– Ну, «настоящее» – это точно, – фыркнула Минами, разглядывая свой изящный веер. – От них стариками прёт и плесенью. Как из гроба. А вот моя вещь – красота! – она щёлкнула веером, и тот откликнулся шелковистым шуршанием.

Все невольно вздрогнули.

– Эй, перестань! – огрызнулся Кураи, прижимая к себе завёрнутую в бумагу вазу. – Накаркаешь ещё что–нибудь.

– А ты чего огрызаешься? Дал старикану денег и тащишь его «барахло», – поддел его Кэй.

– А то! – Кураи мрачно буркнул. – Он так за неё ухватился, будто это его первенец. Значит, вещь стоящая. Вот увидишь, завтра из неё пить будем – и все местные девчонки сами к нам потянутся.

– Мечтай, – усмехнулся Ичиго, но голос его был от чего–то совсем невесел. Он шёл, глядя под ноги, и чувствовал холод деревянных масок сквозь картонную коробку.

– Ладно, хватит об этом жутком старике, – оживилась Минами. – Давайте решим, как мы будем завтра выглядеть! Я уже придумала: мы с Айко будем осяку[14], а вы, парни… ронины! Бродяги, у которых нет хозяина!

– Точно! –подхватила Айко. – Мы наденем кимоно от Азуми–сан, волосы уложим… Ой, только как ходить в этой обуви?

– А мы возьмём эти маски, – Кэйсукэ тыкнул пальцем в коробку. – Будем таинственными и опасными.

Ичиго молча кивнул. Его не покидало странное ощущение, будто они не планируют вечеринку, а готовятся к ритуалу, сценарий которого им неведом, но предопределён. Эти маски, эта ваза… они были не реквизитом, а участниками действия.

– А еду? – перебил его мрачные мысли практичный Кэйсукэ. – Где мы возьмём такояки и тюхай? У твоей тёти всего не напасёшься.

– Утром схожу в магазин, – автоматически ответил Ичиго. – Всё куплю.

– Тогда договорились! – Минами захлопала в ладоши. – Завтра, после заката, в радужной роще! Будет жутко, весело и незабываемо!

Дом тётушки Азуми встретил их тёплой, сонной тишиной. Старушка, видимо, уже легла спать. Ребята на цыпочках разошлись, прихватив свои покупки.

Ичиго остановился на пороге своей комнаты. Коробка с масками вдруг показалась ему невыносимо тяжёлой. Он поставил её на старый письменный стол, где когда–то делал школьные уроки, и откинул крышку.

Пять пар чёрных пустых глазниц уставились на него из бархатного мрака. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, выхватывал из тьмы шершавую фактуру дерева. Он потянулся, чтобы прикоснуться к маске, но в последний момент передумал. Вместо этого его пальцы сами собой нашли его телефон.

Он не знал, зачем это делает. Просто какое–то смутное побуждение, зов из самых глубин памяти. Он открыл галерею и начал листать старые, ещё детские фотографии. Вот он с родителями на фестивале, вот он маленький, с удочкой у реки… а вот…

Парень замер. На экране была фотография, сделанная лет семь назад. Он, весёлый и щербатый, стоит на фоне той самой радужной рощи. А позади, между стволами сосен, виднеется тёмный, расплывчатый силуэт. Почти человеческий, но слишком высокий и худой, с неестественно вытянутыми конечностями. Ичиго всегда думал, что это просто дефект плёнки или игра света. Но сейчас, вглядываясь, он с ужасом понял – из темноты между деревьями на него смотрели. Два мутно–белых круга, похожие рыбьи глаза.

Он резко выключил телефон и отшвырнул его на кровать. Сердце бешено колотилось. Он посмотрел на коробку с масками, потом в тёмное окно, за которым спал город Имари.

«Завтра граница между мирами сотрётся…» – прошептал в его памяти голос тётушки Азуми.

Ичиго понял, что это не просто слова. И что их весёлая вечеринка может стать тем самым костром, на который слетятся не только друзья, но и те, кого призовёт огонь Обона. Или… те, кто уже давно ждал пробуждения.

***

– Ичиго… – тихо произнесла я, всматриваясь в пиксели на мониторе.

Артём вздрогнул и обернулся.

– Что?

– Их было пятеро. Ичиго, Айко, Минами, Кэйсукэ и Кураи. – Я провела пальцем по экрану, где была опубликована групповая фотография из социальной сети. Пять улыбающихся лиц, полных жизни. Ичиго – тот самый заводила с пирсингом – обнимал за плечи своих друзей. – Это они. Первые жертвы. Те самые пять подростков из Имари.

Артём медленно откинулся на спинку стула. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов.

– Значит, всё началось тогда, – голос его был хриплым от усталости. – В ту ночь в роще. Во время Обона.

Я не отвечала. Мои пальцы сомкнулись вокруг кулона. Жемчужина цвета вороньего крыла была тёплой, почти живой. И в её глянцевой, чёрной глубине мне почудилось отражение – не моё, а чьё–то другое. Чьи–то глаза, смотревшие на меня из прошлого, из далёкого японского городка.

– Давай дальше… – я толкнула Артёма в плечо и уткнулась в монитор. Пальцы сами собой нашли кулон, сжимая его так, что металл впился в ладонь.

[1] Раскопки кургана Сакураи Чаусуяма, который некоторые считают гробницей правителей раннего государства Ямато (250–552 гг. н. э.)

[2] Госё–дзакура (御所桜) – это не просто вишня, а конкретная разновидность декоративной вишни, которую часто называют «Императорской вишней» или «Дворцовой вишней», обычно цветёт в мае.

[3] Санма (также известна как тихоокеанская сайра) – любимая солёная рыба в Японии. Название связано с сезоном вылова (осень) и длинной формой, напоминающей меч.

[4] О–дзони (также встречается название «дзони», «одзони») – традиционное блюдо японской кухни, представляющее собой суп с рисовыми лепёшками моти.

[5] Гёдза – японская версия китайских цзяоцзы, пельмени из тонкого теста в форме полумесяца с длинными ушками, чаще всего с мясной начинкой.

[6] Добро пожаловать! (яп. いらっしゃいませ)

[7] Обон или Бон – японский трёхдневный праздник поминовения усопших.

[8] Практика мукаэби (приветствие огня) в рамках японского летнего фестиваля Обон, посвящённого почитанию умерших предков и близких. Во время мукаэби люди разводят небольшой костёр перед своими домами, чтобы направлять духов по возвращении домой.

[9] Сёги – японская настольная логическая игра шахматного типа.

[10] Тюхай – слабоалкогольный напиток из Японии, получаемый путём добавления дистиллированного спирта в безалкогольные напитки

[11] Такояки – популярное японское блюдо, шарики из жидкого теста с начинкой из отварного осьминога и других ингредиентов.

[12] Манэки-нэко – японская фигурка, которая, как полагают, приносит её владельцу удачу

[13] Станция Суйдобаси – железнодорожная станция в Токио.

[14] Осяку – общее название учениц гейш в регионе Канто, центром которого является Токио.

ГЛАВА 5. КОНЕЦ КАНИКУЛ.

***

Солнце встало над Восточно–Китайским морем, осветило бухту и уютный городок Имари, просыпавшийся в предвкушении начала праздника Обон.

Компания сидела за столом. Ребята потягивались, ожидая традиционного завтрака «аса гохан»[1]. Тётушка накрывала на стол. Минами вызвалась помочь. Дом наполнился суетой и разговорами, только Ичи сидел молча, уткнувшись взглядом в стол.

– Азуми–Сан, – обратилась к хозяйке дома Айко, – а вы не могли бы одолжить нам кимоно для вечеринки?

– Конечно, дитя, у меня целый сундук сохранился ещё с юности, думаю мы сможем найти что–то подходящее, – старушка ласково посмотрела на девушку и погладила её плечо.

– Тогда идёмте скорее выбирать? – захлопала в ладоши Минами.

Девушки скрылись в другой комнате, а парни переглянулись и по–доброму улыбнулись, «девчонки» пронеслось у каждого в голове.

– Ичи, на тебе лица нет. Что случилось? – Кэй с беспокойством оглядел друга, – Сам уже небось затосковал по Токио?

– Да ребята, вы правы, давайте уедем, давайте не пойдём на эту вечеринку, лучше сходим в Вомб[2]… – выдавил из себя Ичиго, – мне не по себе, я чувствую какую–то тревогу.

– Да не трусь, Ичи– окубё–моно[3], – Кураи подколол бледного парня. Казалось, что от прежнего весельчака не осталось и следа. Но язвительное прозвище пробудило гордость Ичи, и тот не желая соответствовать званию труса приободрился:

– Да чёрт с вами, оторвёмся, как в последний раз!

– Вот это другое дело!

Парни отвлеклись, начали хохотать, рассказывать друг другу истории. А в соседней комнате началось таинство преображения.

В комнате тётушки пахло камфорой и старым деревом.

– Вот он, мой сундук воспоминаний, – голос старушки смягчился до шепота, полного нежности.

Она откинула массивную резную крышку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали пласты шёлка, словно страницы древней книги. Повеяло сандалом и временем.

– Ой! – Айко ахнула, когда Азуми–сан с благоговейной осторожностью извлекла первое кимоно. Её пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, трепетно касались шёлка, будто прикасаясь к самой памяти. Ткань цвета утренней зари – нежно–розовый шибу–дзакура[4], усыпанная мелким узором из лепестков вишни и волн, шуршала, как опавшие листья. Девушки замерли, заворожённые этим звуком.

– Это было моё первое фурисодэ[5], для праздника Совершеннолетия, – тётушка провела по рукаву ладонью, и ткань ожила, заиграв перламутром.

Минами, не в силах сдержать нетерпение, потянулась к другому комплекту – яростно–алому, с золотыми драконами, извивающимися среди грозовых туч.

– А это?!

– А это, дитя, для тех, кто хочет приручить бурю, – усмехнулась Азуми–сан. – Надеваешь – и сердце закипает от храбрости. Но будь осторожна, слишком пылкая кровь может привлечь… разное.

Для Айко она выбрала кимоно цвета лунного света, из тончайшего шелка цумогину[6]. По нему струился узор – серебристые ирисы и летящие журавли.

– Ирис, – пояснила старушка, – отгоняет нечисть. А журавль – символ тысячи лет счастья. Носи с миром.

Затем началось таинство облачения. Азуми–сан двигалась с отточенными, почти ритуальными движениями. Она туго перетягивала девичьи талии мягким поясом–косихимо[7], поправляла складки, чтобы ткань ниспадала идеальными водопадами, завязывала идеальными бантами пояса–оби.

– Кимоно должно сидеть безупречно, как вторая кожа. Любой перекос – оскорбление этой ткани.

Потом она усадила девушек перед потускневшим зеркалом в резной раме с серебряными накладками. Её пальцы, тонкие и цепкие, будто сами помнили каждую причёску. Она расплела современные хвосты и уложила волосы Айко в классическую шимаду[8], украсив шпильками с нефритовыми подвесками–сидоре. Минами, с её короткой стрижкой, досталась кандзаси[9] в форме бабочки – ярко–синей, с инкрустацией из перламутра.

– А теперь главное – лицо, – Азуми–сан открыла ещё одну коробочку, на этот раз лаковую. Внутри лежали банки с белилами осирои[10]. – Белое лицо – как чистый холст. Оно скрывает твои мирские мысли и позволяет духам предков увидеть в тебе идеал.

Прохладная, густая масса легла на кожу девушек, превращая её в фарфоровую маску. Азуми–сан вывела им алые губы, маленькие, как бутон цветка, и тонко подвела глаза, сделав взгляд томным и загадочным.

Наконец, она вложила им в руки веера. Айко – складной сэнсу[11], из слоновой кости, с изображением той же пары журавлей.

– Два журавля – верность. И в жизни, и в смерти.

Минами же продемонстрировала купленный вчера жесткий утива[12] из бамбука и бумаги, на котором тушью был нарисован свирепый горный демон тэнгу[13] в маске.

– Чтобы отпугивал глупых юношей, – подмигнула ей Азуми–сан.

Когда она отступила на шаг, чтобы полюбоваться своей работой, в её глазах что–то промелькнуло – не только умиление, но и та самая неуловимая тень.

– Вы теперь совсем как настоящие майко[14], – прошептала она, – у нас на Кюсю мы называем учениц гейш майко.

Девушки смотрели на свои отражения в зеркале. Знакомые черты утонули в идеальных линиях традиционной красоты. Они были прекрасны.

Ребята собрались для похода в рощу, парни собрали еду, напитки, реквизит: бумажные фонарики, маски. Кураи не забыл свою вазу, а Ичи достал из чулана небольшой кинжал–танто.

– Он давно уже затупился, но выглядит всё ещё эффектно! – хвастался Ичиго.

Девушки надели удобную обувь, взяв с собой традиционные окобо[15] – путь предстоял неблизкий. Азуми–сан уже готовила ритуальный костёр к зажжению, напоследок лишь кратко сказав:

– Дети, от духов не сбежать, но можно просить у них защиты. Берегите друг друга.

Ребята вежливо попрощались с тётушкой, девушки поблагодарили её за наряды учтивым поклоном, и вся компания направилась к холмам, на которых простиралась древняя радужная сосновая роща.

Дорога до рощи действительно оказалась непростой. Тропинка, хорошо знакомая Ичиго с детства, вилась между стволами, словно уклоняясь от чего–то. Воздух становился прозрачнее, он отдавал мягкий хвойный запах. В роже стояла тишина, будто радужные сосны впитывали каждый звук. Давно обрушившийся каменный токоро–дзиндзя[16], поросший мхом, молчаливо провожал их пустыми глазницами окон.

Когда ребята добрались до места последние лучи солнца догорали на их спинах, как предвестники огней, зажигающихся в этот день в мире мёртвых.

Радужная сосновая роща –так её называли не за буйство красок, а за игру света. Сотни стройных красно–коричневых стволов акамацу[17]уходили ввысь, а их кроны, сплетаясь, образовывали навес, непроницаемый для солнца. Свет здесь преломлялся особым образом: лучи, пробивавшиеся сквозь хвою, дробились в столбах золотистой пыли, а смолистый воздух струился, словно жидкий шёлк, наливая пространство тёплым янтарным сиянием. В сумерках же этот свет угасал, и стволы вековых исполинов начинали отливать холодным багрянцем, словно запёкшейся кровью.

Именно здесь, в этом месте застывшего времени и призрачного света, граница между мирами и впрямь казалась стёртой. Тени между соснами становились гуще и подвижнее, а из глубины чащи доносилось не звонкое эхо, а глухой шёпот, будто кто–то незримый вторил каждому звуку, искажая его до неузнаваемости.

Приготовления заняли немного времени. Бумажные фонарики, подвешенные на ветках, отбрасывали тревожные, пляшущие тени, в которых узоры на кимоно девушек казались живыми. И вот компания уже наслаждалась напитками и музыкой, льющейся из смартфона Айко.

Атмосфера была весёлой и нелепой. Маски, доставшиеся им от Сайто–сана, никто надевать не стал –они казались слишком жуткими. Их расставили на пнях и корягах, чёрные глазницы персонажей кабуки, обращённые к компании, придавали веселью оттенок таинственности, будто за ними наблюдала немая свита.

Кураи, с деловым видом, наполнил свою бронзовую вазу тюхаем и, важно усевшись на валуне, точно самурай на посту, начал распивать его большими глотками, поглядывая на девушек снисходительным взором воина.

Ичи и Кэй, разгорячённые алкоголем, с хохотом сцепились на подобранных палках, изображая поединок за сердце «юной красавицы» Айко.

– Моё сердце принадлежит сильнейшему! – театрально воскликнула она, и все дружно засмеялись.

Ичиго проиграл, палка вылетела из его руки. Желая восстановить достоинство и выпендриться, он с вызовом посмотрел на друзей.

– Ладно, ладно! Но посмотрите, как это делают настоящие буси[18]!

Он достал свой танто, взял закупоренную бутылку и попытался эффектно срубить ей горлышко. Но неуверенное движение, скользкие пальцы – и, только казавшееся тупым лезвие больно полоснуло ему по ладони.

– Ай! Вот дерьмо! – Ичиго инстинктивно сжал пораненную ладонь, лицо исказилось от боли и досады.

Несколько тёмно-алых капель брызнуло на песок. Одна, круглая и тяжёлая, упала на бронзовый бок вазы.

Раздалось короткое, яростное шипение, будто раскалённое железо опустили в воду. Капля не просто растеклась – она впиталась в металл, оставив после себя дымящееся пятно цвета старой крови. На миг воцарилась мёртвая тишина.

И тут из чащи, с оглушительным треском, вырвался леденящий ветер. Он загасил бумажные фонарики, вырвал из рук Минами её утива и швырнул его в темноту. Музыка из телефона Айко захлебнулась и умолкла. Воздух стал колючим, ледяным и невыносимо тяжёлым, он словно выжимал из лёгких последние остатки тепла.

Из тьмы между сосен поплыли тени. Сначала их можно было принять за клубы тумана, но они обретали форму – слишком высокую, слишком худую, с неестественно вытянутыми и скрюченными конечностями. Их движения были резкими, прерывистыми, как у насекомых. А потом в кромешной тьме зажглись огромные глаза – мутно–белые, без зрачков, светящиеся мертвенным фосфоресцирующим светом. Их было много. Они выходили из чащи, беззвучно скользя по хвое, окружая оцепеневшую компанию.

Айко непроизвольно сделала шаг назад, споткнувшись о полы кимоно. Белоснежный грим на лицах девушек мерцал в темноте, как погребальная маска.

Первый крик, короткий и обрывающийся, вырвался у Минами. Рукава её изящного кимоно вдруг бессильно обвисли, а сама она, не издав больше ни звука, рухнула на землю. Когда Айко, задыхаясь от ужаса, посмотрела на подругу, она увидела, что глаза Минами, ещё секунду назад полные жизни, стали чёрными – не просто расширившимися от страха зрачками, а абсолютно чёрными, бездонными и пустыми, как уголь. Страшные чёрные рубцы затянули юную нежную кожу век.

Хаос был беззвучным и стремительным. Кэйсукэ, пытавшийся отступить, вдруг замер, схватившись за горло. Его лицо исказила гримаса немого удушья, и чёрная плёнка затянула его глаза. Кураи, всё ещё сидевший на валуне с вазой в руках, просто откинул голову, и тьма поглотила его взгляд. Смерть не оставляла следов, кроме этого ужасного, безжизненного взора.

Ичиго, истекая кровью из порезанной руки, отчаянно потянулся к Айко. Их пальцы почти соприкоснулись. Он увидел, как красота и жизнь покидают её лицо, сменяясь восковым ужасом, а в её громадных, прекрасных глазах, так старательно подведённых тётушкой Азуми, расползается всепоглощающая чернота. Последнее, что он почувствовал, – леденящий холод, пронзивший его собственное сердце, и мир погас.

В это самое мгновение в городке Имари погасли все фонари. С неба, абсолютно чистого и звёздного, посыпался мелкий, колкий град, отскакивающий от крыш с сухим, костяным стуком. Собаки, минуту назад мирно спавшие, завыли в унисон, уткнув морды в землю. Ветер завыл в проводах, и его звук был похож на отдалённый, торжествующий смех.

Сайто–сан стоял в полной темноте своей лавки, не зажигая света. Его скрюченные пальцы впились в подоконник. Он смотрел в сторону радужной рощи, хотя видеть там уже было нечего – лишь непроглядную, неестественную тьму, поглотившую холм.

– Глупые дети, – прошептал он, и его голос был полон не злобы, а древней, беспросветной скорби. – Вы разбудили стражей мстящей матери. И они исполнили свой долг.

Он медленно повернулся и прошёл вглубь лавки, к потемневшему от времени алтарю. Он знал, что утро в Имари будет тихим. Слишком тихим. И пять новых пар чёрных глаз присоединятся к тем, кто уже давно молчал.

***

Рассвет застал нас за монитором, заваленным вкладками браузера. Мы пробивались через цифровые архивы японских газет и полицейских сводок, и с каждой новой строчкой кровь стыла в жилах. «…тела пяти подростков обнаружены в районе радужной рощи в Имари. Признаков насильственной смерти не обнаружено, однако состояние тел вызвало недоумение у следователей…»; «…характерной особенностью всех жертв являются неестественно почерневшие глазные яблоки, а также следы инея на одежде, несмотря на тёплую августовскую ночь…»; «…по неподтверждённой информации из источников в правоохранительных органах, у всех погибших зафиксированы обширные разрывы сердечной мышцы…»

Попалась ссылка с мемориальным алтарём в Токио: ребята поставили фотографии своих друзей, положили цветы и зажгли свечи. Неравнодушные жители присоединились к немому плачу и воздали дань памяти пяти ни в чем не повинным молодым людям, чья жизнь оборвалась так внезапно и так страшно. В носу защипало, а к глазам подступили слёзы. Далее снова шли заблюренные фотографии обнаруженных тел. На красивых изящных кимоно я разглядела белёсые полосы инея.

– Иней, Тёма! –тыкнула пальцем в экран, мои собственные глаза широко раскрылись от ужаса. – Совсем как у того человека!

Артём молча кивнул, его лицо было напряжённым. Он прокрутил дальше. Вот официальные пресс–релизы полиции префектуры Сага, где осторожно говорилось о «массовом отравлении неизвестным психотропным веществом». Вот панические статьи в таблоидах с кричащими заголовками: «Проклятие чёрных глаз: новая наркотическая угроза нашим детям?».

Он открыл сайт Национального полицейского агентства Японии. Среди рекомендаций для родителей висело яркое предупреждение: «Уважаемые родители! Просим вас проявить бдительность и провести разъяснительные беседы с детьми об опасности употребления неизвестных веществ. Любая подозрительная информация должна немедленно передаваться в полицию».

– Смотри, – хрипло произнёс Артём, переводя браузер на сайт токийского Департамента по борьбе с наркотиками, – они до сих пор в усиленном режиме. Создали специальную оперативную группу. Провели сотни обысков, задержали десятки мелких дилеров… но всё впустую.

Мы пролистали отчёт за отчётом. Химики–криминалисты из лучших лабораторий Токио и Осаки бились над анализом. Они проверяли все известные синтетические наркотические вещества, искали следы растительных алкалоидов, ядовитых спор, боевых отравляющих веществ. Результат был одним и тем же, от раза к разу, на протяжении всего года: «Состав вещества, вызвавший массовую гибель подростков в г. Имари, преф. Сага, определить не удалось. Природа токсина не установлена. Анализ не выявил известных науке соединений, способных вызвать наблюдаемые патологии».

– Их наука бессильна, – прошептала я, сжимая в ладони свой кулон. Жемчужина была ледяной. – Они ищут наркотик, а это… это нечто другое. Что–то не из этого мира.

Артём с силой провёл рукой по лицу.

– Как оно и передаётся? Не через шприц и не через таблетку. Через проклятые предметы? Через прикосновение к тому, что трогать нельзя было?

– Вот! – я указала на фотографию сухого старика с длинной белоснежной бородой, – открой это…

Артём кликнул, онлайн–переводчик загружал страницу. На экране был скриншот пожелтевшей статьи из местной газеты «Имари Симбун», датированной несколькими днями после трагедии. Заголовок гласил: «Старейший житель Имари вещает о духе–мстителе». Ниже был снимок хмурого Сайто–сана, выглядывающего из–за приоткрытой двери своей лавки, и которую журналисты, судя по всему, привели как курьёз, чтобы посмешить читателей.

«Старик Сайто, владелец антикварной лавки, заявил о случившимся следующее: «Кровь в Чаше Слёз Матери разбудила Онрё. Её стражи поглотили их души». Когда мы попытались выяснить, что это значит, он захлопнул дверь перед нашим носом».

В статье далее язвительно отмечалось, что полиция не сочла нужным комментировать «бредни полусумасшедшего старика», и что в свете последних событий его слова лишь сеют лишнюю панику среди и без того напуганных жителей.

– Он знал, – я выдохнула, вглядываясь в расплывчатое фото лица Сайто–сана. – Он всё знал с самого начала. Он пытался их предупредить, а они его не послушали. И тогда… он просто смирился.

– «Кровь в Чаше Слёз Матери» … – медленно, вдумчиво проговорил Артём, переводя взгляд на свою блокнотную схему, где он обвёл кружком злополучную вазу. – Значит, так она называется. «Онрё»? Дух–мстительница?

– Новый запрос? – спросила я со слышимым утомлением в голосе. Мои глаза закрывались и пока Артём рылся в сети в поисках упоминаний про «Онрё», «Чаши слёз», «Духов –мстителей» и других возможных жертв, меня рубануло прямо в кресле. Вскоре голова Артёма опустилась на клавиатуру, и он тоже сдался перед усталостью и тем потрясением, которое ребята пережили за последние дни.

***

Проспав почти весь день, открыла глаза. Я лежала на расправленном кресле, накрытая пледом. В ногах скрючившись лежал Бо, а Артём уже сидел за монитором.

– Доброе утро…ну то есть вечер. Я бутерброды сделал. Ешь давай и смотри, что я успел нарыть, – он улыбнулся, но потом словно одёрнул себя, понимая, что информация, которую ему удалось раздобыть едва ли не страшнее того, что они уже знали, – Если только ты готова. Можем свернуться и забыть об этом, как о страшном сне! Прямо сейчас. Пока не поздно.

Я медленно села, пальцы сомкнулись на краю пледа. Посмотрела на экран, где среди вкладок мелькали старые газетные вырезки и изображения японских свитков, потом на решительное, но осунувшееся лицо Артёма.

– Ты сам–то сможешь забыть?

Он не ответил, лишь отвел взгляд. Этого было достаточно.

– Вот и я нет, – выпалила я, отбросила плед и решительно подошла к столу. – Дороги назад нет, Артём. Я хочу знать. Мне нужно знать. – я глубоко вздохнула, глядя на мерцающий монитор, как в бездну. – Вдруг там есть хоть какая–то связь… со мной. С моим отцом.

Мы продолжили поиски. Быстро установили, что Онрё – могущественный мстительный дух в японских верованиях, который возвращается из мира мёртвых, чтобы наказать обидчиков. По преданиям Онрё становится человек, испытавший перед смертью великую несправедливость, предательство или сильное горе. Этот беспощадный жестокий демон способен не только убивать своих врагов, но и вызывать стихийные бедствия – пожары, мощные грады, эпидемии. Ярость Онрё могла воплощаться в ледяных демонов – стражей. Рогатые и белоглазые о́ни[19] были идеальными убийцами, равнодушными и быстрыми. Новые жертвы, принесённые стражами, утоляли жажду мести их господина или госпожи, но никогда не унимали её окончательно.

– Это его я видела, стража! Только не понимаю, почему он не тронул меня?! Он дышал мне прямо в лицо, Тёма. А потом не стал даже догонять…

– Алин, ты только не сердись…но может он подумал, что ты уже того… Ну твой глаз он уже как у них… Ну то есть я хотел сказать… – Артём запинался, тщательно подбирая слова, по его взгляду я видела, как сильно он боится причинить мне боль неловким высказыванием.

– Поняла, не переживай, это как будто даже логично…– я сделала запись в блокноте.

Углубляясь, Артём накопал разрозненные, но пугающе похожие истории из разных эпох.

Английская газеты XIX века рассказывала о таинственной смерти посетителей салона мадам Дорнэ. Шесть человек, включая хозяйку вечера обнаружил Скотланд–Ярд. Мертвецы без видимых повреждений, но с абсолютно чёрными глазами и затянувшимися, такими же чёрными шрамами на лицах

Наткнулись на японские Укиё–э – гравюры, изображавшие как вполне бытовые сцены жизни японцев трёхсотлетней давности, так и легендарные и мифологические картины, пьесы кабуки о мстительной Оивэ, легенду о вымершей деревне…

Предание гласило дочь деревенского старосты не дождалась любимого с поля боя и собралась выйти замуж за богача из города. Несостоявшийся жених погиб. А его мать затаила страшную злобу на девушку и весь её род. Горе и обида разрывали её сердце. Она пришла на могилу сына и несколько дней рыдала без остановки.

На весёлой деревенской свадьбе ни с того ни с сего, как это бывает, завязалась драка и как только первые капли крови брызнули на землю. Все гости и жених с невестой упали замертво. Сказывали, что у них у всех был чёрный взгляд, а сердца вырваны из груди. Тело матери нашли на могиле сына полностью высохшим.

– У меня голова сейчас разорвётся! – я вспыхнула, мозг был перегружен не перевариваемым объёмом информации, – это что–то совершенно нереальное, ну ладно Япония, но мы то где? Сколько тысяч километров нас разделяет? Что тут забыли эти… ой я даже вслух не могу сказать! Тём, ты же понимаешь, что это бред?!

– Я, я не знаю, что сказать, посмотри, – Артём указал на оттиск старинной гравюры, – глаза то ни с чем не спутать! Алина, глаза–то у всех один в один!

На оттиске была изображена сцена того самого свадебного пира, где тени с белыми глазами нападали на гостей, часть которых уже лежала замертво с чёрной маской смерти на лице.

– Ты прав…– я на минуту задумалась, уставившись в потолок. Потом взгляд пробежал по книжной полке: рыцарские романы, ниндзя, ночные стражи…– Слушай, если эти чудовища до сих пор не истребили род человеческий, то как–то можно с ними бороться? – с надеждой спросила я, – Не могут же они быть непобедимыми!

Спустя еще час напряженных поисков мы нашли информацию о древнем, существовавшем почти тысячу лет назад ордене Оммёдзи. Мы переглянулись – впервые за весь вечер в наших глазах вспыхнула не просто надежда, а решимость. Японские придворные специалисты по магии и гаданиям. Они занимались астрологией, предсказаниями и, что важнее всего, защитой от злых духов и снятием проклятий. Именно оммёдзи проводили ритуалы для умиротворения мстительных духов.

– Так, всё, давай подытожим и сделаем перерыв, или я уйду в запой, – Артём откинулся на спинку кресла, закрыл ладонями лицо и тяжело выдохнул. Я записала выводы в блокнот и на всякий случай сделала фото записей на телефон.

– Никакой информации про кулон и про отца нет. Мы похоже зарываемся всё глубже и глубже. Как думаешь надо это отправить тем полицейским? У меня визитка этого с веснушками осталась… – достала из кармана мятый прямоугольник.

– Оно тебе надо? Ты думаешь они хоть что–то воспримут всерьёз? Забей. Ты лучше спроси у Фаины, что можно почитать, она шарит в этой японской теме.

– Ладно, я завтра собиралась к ней заехать, у Мушки именины, заодно спрошу…

[1] «Аса гохан» – традиционный японский завтрак, который означает «утренний рис»

[2] Вомб (Womb) – крупный ночной клуб в Токио, где почти каждый вечер проходят вечеринки, на которых звучит музыка в диапазоне от электрик–хауса до хип–хопа.

[3] 臆病者[okubyoumono] – яп. «трусишка, трус»

[4] «Шибу–дзакура» – это «сдержанный цвет сакуры» или «терпко–розовый».

[5] Фурисодэ – праздничное кимоно для незамужних женщин.

[6] Цумогину – драгоценный неотбелённый японский шёлк цвета лунного света, символ аутентичной, сдержанной красоты.

[7] Косихимо – узкий пояс–шнур, который используется как основа для фиксации кимоно, обеспечивая идеальную посадку перед завязыванием главного пояса оби.

[8] Шимада – традиционная причёска в виде высокого пучка, символ майко (ученицы гейши) и молодой незамужней женщины в Японии периода Эдо.

[9] Кандзаси – традиционные японские шпильки и гребни для украшения причёсок. Их форма, материал и орнамент могут указывать на время года, социальный статус и возраст владелицы.

[10] Осирои – традиционные японские белила, создающие фарфоровую маску на лице.

[11] Сэнсу – церемониальный складной веер

[12] Утива – нескладной веер–опахало, изображение тэнгу на котором служит защитой от злых духов и назойливых ухажёров.

[13] Тэнгу – горный дух, хранитель боевых искусств. Обладает двойственной природой – может быть как опасным разрушителем, так и мудрым защитником. Изображение тэнгу служит оберегом.

[14] Майко– ученица гейши (рег.)

[15] Окобо – высокие деревянные цоколи майко, чей звук шагов и неустойчивая походка символизируют юность и неопытность.

[16] Токоро–дзиндзя – небольшое синтоистское святилище–часовня, часто встречающееся в японской глубинке.

[17] Акамацу – японская красная сосна, священное дерево в синтоизме.

[18] Буси–самураи – так в феодальной Японии называли воинов–профессионалов, которые служили своему сюзерену (даймё).

[19] О́ни – японские демоны–людоеды с рогатой внешностью, слуги повелителя ада и мучители грешников, способные вселяться в людей.

ГЛАВА 6. КОРАБЛЬ ИЗ СТРАНЫ ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА.

***

Титов курил, облокотившись на старый письменный стол. Окна открытые настежь впускали солнечный свет, который ласково согревал рабочий кабинет следователя. Семён нервно измерял небольшое помещение шагами, крутя в руках смартфон.

– Успокойся, сядь. Давай еще раз, – майор пытался снова выстроить цепочку, найдя хоть какую–то зацепку, но звенья никак не хотели скрепляться, – Семён, с первого тела и по порядку.

Молодой стажёр достал фотографии и разложил скудную папку с материалами дела: осмотры мест преступлений, заключение судмедэксперта, протоколы опросов свидетелей, нашедших тело.

– Первый. Сивохин Николай Александрович, 46 лет, столяр, ранее не судим, женат, двое детей. Тело найдено сторожем промзоны в Шушарах. Причём он там не работал. До нашим данным последние четыре года Сивохин трудился в компании «Люкс Мебель» – а это другой конец города. На месте преступления следов не обнаружено, скорее всего тело было оставлено там уже после убийства. Записи с видеокамер ничего не показали. В предполагаемый момент смерти, естественно, не работали. На момент обнаружения был мёртв трое суток. Причина смерти разрыв сердечной мышцы. Глазные яблоки чёрного цвета, область вокруг глаз покрыта чёрными келоидами. Одежда и волосы жертвы покрыты веществом, внешне похожим на иней. Экспертиза состав вещества определить не смогла, – Колышкин отложил одни бумаги и взял другие, – Никитина Светлана Игоревна, 22 года, студентка, не замужем, детей нет, к уголовной ответственности не привлекалась, были административные приводы за распитие в общественном месте. Найдена в лесополосе недалеко от Малуксы. Смерть наступила за три дня до обнаружения. Причина смерти та же, повреждения те же, иней…следов на месте преступления не обнаружено. Связи между жертвами и свидетелями, нашедшими тела, в первом и втором случае ни–ка–кой… – он дробно отчеканил последнее слово и поднял глаза на майора, – мы, кажется уже раз пятнадцать так же всё перечитали! Может….

– Продолжай, – Титов прервал младшего товарища твёрдым тоном, не предполагающим препирательств. Семён устало вздохнул. Взял следующее фото:

– Мерецковская Инга Эдуардовна, 38 лет, отбывала наказание за хранение и распространение, не замужем, есть сын, воспитывает бабушка. Найдена в гаражном кооперативе на Глухарской, спустя тридцать минут после смерти. Сторож слышал крик. Следов, однако, на месте преступления никаких, камеры засекли, как жертва прошла через шлагбаум в половине девятого вечера. Сторож с поста не отлучался, больше никто через этот шлагбаум не проходил. Следов нет. В остальном всё то же самое. И, что важно, наркотические вещества в крови жертвы не обнаружены, – Семён прокашлялся, залпом махнул стакан воды и продолжил, – И последний…

– Не каркай, – перебил его Титов…

– Четвёртая жертва, – поправил сам себя Семён, – Аскеров Рамиль Ренатович, уроженец г. Альметьевска, республики Татарстан, 30 лет, строитель. Как и когда приехал в Лен. область неизвестно, возможно на попутке. Женат, есть сын. На момент обнаружения мёртв трое суток. Следов нет. Причина смерти и повреждения идентичны. Обнаружили тело Одинцова Алина Константиновна и Архипов Артём Леонидович в лесу за своими загородными участками во время «ночной прогулки», – последние слова Семён произнёс с едкой иронией, – что характерно, на лице у Одинцовой аналогичное чёрное глазное яблоко и келоидные рубцы, по утверждению самой гражданки, её соседа и крёстной матери, травма врождённая и никаких неудобств, кроме эстетических не представляет. На момент смерти гражданина Аскерова у обоих подтверждённое алиби, мотив для совершения преступлений отсутствует. Характеристики, полученные от участкового положительные…всё…

Титов посмотрел в окно. Солнечное августовское утро, шум машин, голоса прохожих – за окном жизнь идёт своим чередом, какая–то приятная житейская суета… «Алина, Алина, что же с тобой не так?» – пронеслось в голове Титова, он вдруг осознал, что думает об этой странной девушке чаще, чем положено следователю.

– Версии, Семён.

– Ну первая…– Колышкин запнулся

– Без ну, – строго отрезал Алексей. Семён выпрямил спину и сосредоточился:

– Первая версия – серийник. В подтверждение один почерк.

– В опровержение? – майор наводил помощника на верные мысли…

– Слишком разный социальный и демографический портрет жертв? Пока связь между ними не найдена. Время смерти разное, география разная, – Семён задумался

– Ну так может он совсем без башки – псих? – чуть поднадавил Титов. Уголки его губ чуть приподнялись, намечая подобие улыбки. Взгляд же оставался свинцовым и прямым.

– Тогда не объяснить такую идеальную идентичность. Отсутствие внешних повреждений. Глаза эти и сердца разорванные… не сходится, получается… – выпалил Семён.

– Получается…– подытожил Титов, – дальше, – он слегка махнул рукой перед собой, как бы позволяя продолжить.

– Рабочей версией пока является новый, ранее неизвестный наркотик или вирус. Образцы тканей жертв направили в Москву. Ждём ответа. Оперативники прошлись по барыгам – ничего…Привлекли токсикологов, вирусологов, радиологов – работают.

– Ещё варианты?

– Ну может эта Одинцова?

– Что, маньячка?

– Да нет, ну вот, Алексей Дмитриевич, а если маньяк за ней следит? Может влюблён или мстит за её это…ну лицо, короче…Ну и всем такие подарки оставляет? Может родственник какой?

– Какой, если у неё их нет? Крёстная? Ты же её видел…– со скепсисом подчеркнул Титов, – Пока нет данных о ее возможных мотивах или связях с жертвами. Ее алиби подтверждено.

– А вдруг она сама их?! А? Алиби…ну покрывает её сосед и тётка эта, а она может на почве «красоты» своей кукухой поехала? Я вот с такой харей, наверное, поехал бы…А может она вообще нелюдь…

– Да и в Японии тоже она пятерых разом убила, правда не бывала там никогда…телепорт, не иначе, – раздраженно оспорил старший следователь, – ты голову используй для мыслей, а не только чтобы есть в неё и, Семён, я тебе сколько раз говорил, следи за речью!

Семён опешил – «Он её как будто защищает? Да нет, он нормальный же», продолжил:

– Японские коллеги так же предполагают, что это какой–то новый наркотик пролонгированного действия – последствия от употребления наступают после вывода вещества из организма, но толком ничего не знают, состав не определить. У них пять трупов разом ровно год назад и всё…тишина.

Титова вызвал в кабинет начальник. Тот встал, взял папку со всеми материалами и вышел из кабинета. Семён уставился на кресло своего наставника. В голове его была легкость, пустота и желание перекусить, он не принимал случившееся близко к сердцу. Он бы еще с удовольствием сводил Аньку из кадров в кино, но три кредита не позволяли. Он взял свой телефон, рассчитывая полистать ленту, как вдруг ему пришло сообщение от той самой Одинцовой – девушки, чья внешность вызывала у него неприязнь и отторжение, той, которую он в тайне всё же подозревал во всех этих убийствах.

Колышкин открыл сообщение и прочитал информацию о мстительном духе Онрё и о других, найденных двумя молодыми людьми, исторических и легендарных упоминаниях. Взглянул на древние изображения. Гравюры, изображающие мертвецов с чёрными глазами, заставили его вздрогнуть. «Твою дивизию!» – пронеслось в голове. Он побледнел, на лбу выступил пот. Семён спешно закрыл сообщение, подбежал к чайнику и стал пить напрямую из него. «Сейчас пойти? Или дождаться пока вернётся?! Нет дождусь, он меня потом с г… сожрёт за нарушение этой…субдистанции…субординации, вот». Колышкин сел на стул и принялся листать короткие видео в соцсетях, лишь бы отвлечься. Он не хотел просто переслать сообщение, был уверен – ему надо лично рассказать об этом наставнику.

***

Алексей вытянулся по струнке и зашёл в кабинет к начальнику управления следственного комитета Добронравову.

– Товарищ генерал–майор, разрешите войти?

– Заходи Лёша, чё ты как на параде то, садись…– мягко сказал начальник и рукой пригласил Титова располагаться.

Владимир Евгеньевич Добронравов работал в органах уже тогда, когда самого Титова не было и в проекте. Его кабинет пропитался запахом крепкого чая и бумаги, а на столе, рядом с очередным отчетом, всегда стояла огромная кружка с подарком от дочери – «лучшему папе». Он был из той породы начальников, которые ценят талант выше связей. Седая, щеточка усов и спокойные, умные глаза. Добронравов никогда не повышал голос, но пользовался непререкаемым авторитетом у подчинённых. Он давно разглядел в Титове те хватку и интуицию, которые не воспитать приказами. К майору он испытывал особую, почти отцовскую нежность, видя в нем не преемника старого товарища, а редкую породу следователя. Владимир Евгеньевич закрывал глаза на острый язык и тяжелый характер Титова, твердо зная: если Алексей взялся за дело, истина будет найдена, какой бы горькой она ни оказалась.

Майор кратко рассказал о ходе следствия, версиях, постоянно прокручивая в голове те, о которых он не станет докладывать руководству.

– Ну а что девочка эта? «Как она тебе показалась?» – спросил Добронравов, не поднимая глаз от протокола осмотра последнего тела.

– Обычная девушка, живёт своей жизнью, врагов не нажила, друзей особо тоже, кроме соседа. Да она из дома-то, особо не выходит, комплексы из-за проблем с глазом… Но я знаю, что это не она!

– Откуда такая уверенность?

– Я насмотрелся на тех, кто способен убить – она не способна.

– А что у ней с лицом то? Колышкин так изъясняется, будто она совсем уж чудище…

– С Колышкиным я уже беседу провел о культуре речи, – отрапортовал Титов, не собираясь раскрывать своего отношения к особенностям внешности девушки, – Я думаю дело было так. У них там вечеринка была, ребята приехали питерские, я их видел. Они ей явно не друзья…может напросились, может еще чего. Одинокие по своей природе люди шумных скоплений не любят, устают быстро. А может ей кто-то спьяну ляпнул чего. Вот она и ушла в этот лес. Она с детства там гуляла. Понимаете, Владимир Евгеньевич, есть у каждого человека такое место, где ему спокойно…

– Ладно, что дальше делать будешь?

– Поеду в порт, узнаю, не приходило ли судно из Японии, Колышкина отправлю по барыгам, которые у Балтов ошиваются.

– Работай, майор, – Добронравов благодушно указал Алексею на дверь. Тот встал, одернул пиджак, развернулся и направился к выходу.

– Лёша, а у тебя есть такое место? – напоследок спросил Владимир Евгеньевич. Титов замялся и, не ответив, вышел.

Не заходя в кабинет, он сразу направился в сторону порта. Выйдя на набережную Мойки, вспомнил про Семёна. Отправил ему сообщение с руководством к действию и пошёл к припаркованному недалеко автомобилю. Информация от Алины, над которой последние полчаса ломал голову стажёр, до Титова так и не дошла.

Дорога заняла ровно двадцать минут. «Быстро сегодня» – подумал было Титов, паркуя машину у главных ворот, как заметил запыхавшегося охранника. Пожилой мужчина изо всех сил пытался быстрее добраться до Алексея. Он явно был чем–то сильно напуган.

– Товарищ полицейский…– по лицу охранника стекал пот, он никак не мог привести дыхание в норму, – там…там…ой, как быстро вы приехали, мы ж только вызвали…ой, там такой ужас…

– Майор Титов, следственный комитет, что случилось? – Титов был ошарашен, но, в глубине души, уже понимал, что ему предстоит увидеть.

– Пойдёмте скорее…

Охранник, всё ещё тяжело дыша, подвел Титова мимо административного здания к разгрузочному терминалу. Проходя через бесконечные лабиринты разноцветных контейнеров, Алексей почувствовал, как воздух, только что тёплый и мягкий, несмотря на ветер с залива, постепенно остывал. На очередном повороте под ногами захрустел иней. Титов положил руку на кобуру, но охранник заверил, что там «стрелять уже не в кого». Алексей остановился, глубоко вдохнул, пытаясь подготовиться к очередному телу, на лице которого смерть оставила чёрную маску. Но когда он завернул за угол, даже его, закалённая годами работы, нервная система, кажется пошатнулась. Он снова остановился, нет, он застыл, его вечно холодные и равнодушные глаза округлились. Он потянул воротник рубашки, словно ему не хватало воздуха. «Твою мать…» – это был не крик, а сдавленный выдох, последний бастион его рационального разума, рухнувший под тяжестью увиденного. Его мозг, привыкший всё систематизировать, беспомощно зациклился на простом счёте.

Шесть. Шесть холодных безжизненных тел лежали на земле. Двенадцать пар чёрных глаз смотрели во тьму небытия.

Вокруг собралась толпа. Работники курили одну за одной, кто–то сидел на корточках, закрыв голову руками. Ото всюду слышалось: «Михалёва? Да, конечно, знал, хороший был мужик», «А Димон–то вчера только устроился, в курилке с ним познакомились…», сильно пропитой грузчик твердил «Чего только не видел, но такого…»

Тела лежали у открытого контейнера, он был совершенно пуст, одна только плотная корка инея покрывала стальную обшивку. Не было никаких следов сопротивления. Титов отчётливо понимал, они погибли сразу после того, как открыли контейнер.

Подошел начальник порта, представился. Его лицо было ярко красным, очевидно – высокое давление, на глазах выступали слёзы. Его картина мира никак не могла допустить подобной ситуации. Титов дал указание убрать людей, спросил есть ли свидетели.

– Кто–нибудь видел, что произошло? – спросил Титов у подошедшего бригадира.

Титов взял в руки грузовой манифест, который ему протянул бригадир. В графе «Вес брутто» стояла цифра 28,500 кг. Рядом, распечатанный из системы терминала, листок показывал реальный вес при въезде: 3,800 кг. Вопиющее несоответствие.

– Никто не видел, по накладной в контейнере 25 тонн груза. Взвесили – пустой, отправил ребят проверить. Михалёв и Саныч пошли, а остальные ребята соседние контейнеры простукивали, так на всякий случай. Ну и короче…– голос бригадира дрогнул, – открыли и, как были – упали…Я вот, в десяти метрах был за углом…Только стук услышал такой…и…и…ооох, – бригадир схватился за сердце, но почти сразу выпрямился и посмотрел на Титова.

– Что за груз?

– Пиломатериалы должны были быть…

– Сколько всего контейнеров? Остальные открывали?

– Да ни Боже упаси! Мы сразу в полицию звонить, в скорую…А остальные, я, честно говоря, трогать–то и побоялся…

– Всё правильно сделали, эксперты осмотрят. Откуда груз? Судно еще в порту.

– Ушли вчера. Сразу после разгрузки. Осака. Япония.

«Ну хоть что–то сошлось» мелькнуло в голове следователя. Казалось, скажи бригадир, что груз из Европы или Южной Америки у Титова случится истерика. «Япония» в накладной успокоила, и как будто даже обрадовала его, как ищейку, наконец–то, уловившую еще пока еле–ощутимый, но всё–таки запах добычи. Но мимолётная радость улетучилась мгновенно: «Шесть жертв одновременно – это уже не серийные убийства, это катастрофа. Завязки на Японию…чекисты сейчас подтянутся, чего хорошего дело заберут, и всё – прощай, истина. Закроют под грифом «совершенно секретно», а я останусь с четырьмя глухарями…»

Размышления Титова прервал пожилой охранник:

– Товарищ, это, следователь, – он всё еще не мог отдышаться, – там смотрите, там малолетки какие–то валяются. Чёрт их разбери, как они тут вообще оказались!!!

– Показывайте! – майор быстрым шагом пошёл за сторожем по дороге спросив про камеры.

– Саня, ну который у нас на пункте, сказал, что с часу все камеры забарахлили, он сразу то и не допёр, только потом понял, что экраны одно и тоже крутят, как на повторе…Ну а пойди ты, сразу–то разберись. Работа монотонная, а он с суток… – охранник оправдывал коллегу, но Алексею было не до того, он уже знал, тот кто убивает…или то, что убивает – следов не оставляет.

Выйдя из–за очередного поворота Титов чуть было не споткнулся о лежащего на земле молодого парня. Он лежал, опершись головой на стену контейнера, тяжело дышал, из–под бейсболки, с совершенно нелепым утёнком, курящим сигару, тонкой струйкой сочилась кровь прямо под круглые очки – бровь была рассечена. Колени были разбиты, как и костяшки рук. Рядом в позе полу лотоса сидела совсем юная девушка, на вид лет шестнадцати. У неё была разбита губа. С чёрным ассиметричным каре, пирсингом, многочисленными татуировками и одетая в какой-то косплейный костюм девушка напоминала персонажа мультфильма. Она посмотрела на Титова исподлобья злым взглядом и сплюнула кровь на асфальт.

Титов представился и спросил:

– Кто вы? Как вы тут оказались? – его тон стал прежним, совершенно спокойным и уверенным. Ребята молча уставились на майора. Парень был испуган, девчонка же не выражала ничего, кроме высокомерного равнодушия. Парень заговорил.

– Я Егор, а это Нина. Мы тут вайны снимали, паркур там, косплей всякий, честное слово. Потом я крики услышал и с контейнера грохнулся, и вот Нинку за собой потащил…

– Чё ты стелешься? – огрызнулась юная особа, – Нинка в коровнике, я тебе уже говорила. НИНА!

– Успокойтесь, девушка, – осадил Титов, – вы понимаете, что совершили правонарушение? Совершеннолетние?

– Отстань, мы домой пойдём, – Нина поднялась и потащила за руку Егора. Тот застонал и побледнел.

– Да подожди, не тащи ты его, может у него перелом или сотрясение?

– Нечему там сотрясаться, – съязвила девушка, я грозно зыркнула в сторону юноши, – давай, задницу отрывай, кабан, блин…

– Не торопитесь, сначала вас врачи осмотрят, а потом проедем со мной, – остановил их Алексей

– А если я не хочу? – Нина попыталась состроить глазки.

– Через не хочу. Или сами поедете или в наручниках, но всё равно поедете. Не забывайтесь, девушка, – чётко пояснил майор.

– Ааааа оооониии ээээтооо, ник–куда не поедут! Он–ни ээээтооо…я всё… – недалеко послышался очень пьяный мужской голос.

Титов заглянул. У кучи картонных коробок лежал третий – пожилой мужчина в плаще такого же картонного цвета. Его лицо было похоже на размытую акварель. Кожа, неравномерно покрасневшая, с багровыми пятнами на щеках и сосудистой сеткой на носу, лоснилась. Глаза заплыли, веки были тяжелыми и влажными, а взгляд – мутным и несфокусированным, будто он смотрел на мир сквозь толстое запылённое стекло.

– А ты кто такой?! – Титов спрашивал это вовсе не у пьяного в лоскуты человека, он задал этот вопрос в воздух, – Вы его знаете? – обратился он к ребятам.

– НЕТ! – хором и неестественно чётко ответила странная парочка. «Ну–ну» – Алексей сразу понял, что те лгут, – Что вы тут делали?

– Йййййя тут спал…– ответил мужчина, отвернулся и засопел.

– Понятно…

Подошли приехавшие на место сотрудники полиции, подбежал Семён. Не здороваясь, Титов указал на лежащего мужчину:

– Семён, разберись с этим гражданином, проверь документы, осмотри вещи. Тут несёт не только перегаром, но и враньём, – он бросил резкий взгляд на молодых людей. Нина отряхивала куртку уже стоящего Егора. На фразу майора они не отреагировали.

– Товарищ майор, там чекисты приехали, вас ждут.

– По–нят–но, – повторил Алексей, – тут всё оцепить, экспертов я вызвал, этих троих в ближайший околоток и держать, пока я не приеду, как хотите! – обратился он к полицейским.

Титов пошел на встречу с сотрудниками федеральной службы безопасности.

– Товарищ, Майор, у меня очень важная информация тут для вас! – аж заходился Колышкин в яростном желании донести до Титова то, что прислала ему Алина.

– Не сейчас. Потом, – в его голове выстраивалась тактика разговора, он яростно жаждал продолжить дело и докопаться до правды. Сотрудники ФСБ уже осматривали место, где были обнаружены тела.

Титов посмотрел в сторону выезда, пытаясь сконцентрироваться и заметил, как за машиной, в которую усадили странную троицу, обнаруженную в порту, с неимоверной скоростью нёсся огромных размеров рыжий, нет, огненного цвета кот. «С двумя хвостами?!»

ГЛАВА 7. НЕ ВЕРЬ ТИШИНЕ ПЕРЕД ГРОЗОЙ.

***

Часы перевалили за полдень. В порту, казалось, творился хаос, но нет. Каждый человек был на своём месте. Прибывшие наряды оцепили огромный участок, вывели всех работников порта за территорию. Бригадир в который раз давал одни и те же показания, то и дело хватаясь за сердце. Допрашивали начальника порта, грузчиков, охрану. Криминалисты работали молча, сосредоточенно, их движения выверены и несуетливы. Они двигались от периферии к центру, словно стягивая невидимую петлю вокруг места трагедии. Снова десятки щелчков фотоаппаратов: общий план, средний, лица погибших – крупно, иней – крупно, глаза – крупно.

Запросили и изъяли всю сопроводительную документацию на злополучный контейнер: коносамент, таможенные декларации, данные об отправителе в Японии и получателе в Питере.

Внутренность контейнера осветили мощными переносными лампами. Поверхности обработали парами цианакрилата – искали следы рук, и уже осмотрели в УФ–спектре на наличие пятен биологического происхождения. Ни следов, ни отпечатков внутри не было. Издалека Титов видел, как недоумевают криминалисты. Он покачал головой и закурил.

Навстречу к нему уверенной походкой шёл мужчина в строгом костюме. «Вот и чекисты…здрасьте, не ждали» – майор нахмурился, внутренне готовясь держать оборону и отстаивать своё право на это дело.

– Майор Титов? А я майор ФСБ Игнатьев. – обратился к нему мужчина невысокого роста. Он едва ли доставал Титову до плеча. Протянул руку, Титов ответил на рукопожатие.

– Товарищ майор. Вас информировали о ситуации? Шесть трупов, характерные признаки…

– Мы информированы. Благодарим вас и ваших сотрудников за оперативную работу на начальном этапе. С настоящего момента расследование данного инцидента переходит в ведение федеральной службы безопасности, – вежливо, но твёрдо перебил Игнатьев.

– Позвольте возразить. Мы уже установили ключевые детали: японский след, контейнер, специфические повреждения у жертв. У нас есть зацепки…

– Не позволю Титов, уж извините. Ваша работа очень полезна, однако, вы не трепетный юноша, – он бросил взгляд за плечо Алексея, где с ноги на ногу переминался Колышкин, и продолжил, – должны понимать – инцидент приобрёл признаки угрозы госбезопасности. Международный резонанс, дипломатические аспекты. Это больше не компетенция следственного комитета.

Челюсть майора свело от закипающей ярости, но он сдерживался:

– Понимаю. Но у нас есть свидетели, трое задержанных. Я могу…

Игнатьев будто совсем не слышал его. Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и протянул Алексею:

– Все материалы по делу, включая вещественные доказательства, фото- и видеофиксацию, а также задержанных, вы передадите моим сотрудникам. Вот распоряжение прокуратуры. Копия – вашему начальнику, генерал-майору Добронравову.

Титов взял лист, ощутив дрожь в руке. Он боялся, что Игнатьев это заметит, но от этого дрожь лишь усилилась. Бегло осмотрел – идеально, к запятой не придраться. Заговорил тише, в голосе появились нотки разочарования:

– Что мне делать с моей оперативной группой?

– Считайте, что ваша задача выполнена. Составьте сводную справку и передайте её вместе с материалами. Дальнейшие действия без нашего санкционирования будут расценены как вмешательство в работу органов федеральной безопасности. Всё ясно, майор?

Алексей несколько секунд молча смотрел на Игнатьева – непроницаемое лицо, холодный тяжелый взгляд – строгий и непоколебимый представитель системы. «Я на людей так же смотрю…» – подумал Титов, внутри стало неприятно. Собрался:

– Так точно. Всё ясно. Материалы будут подготовлены для передачи.

– Хорошего дня, майор! – Игнатьев улыбнулся, развернулся на сто восемьдесят и ушёл таким же чётким, неспешным шагом, каким и появился. Титов ощущал себя ребенком, которому купили долгожданную игрушку, а тот на выходе из магазина уронил её на дорогу…и по ней тут же проехал асфальтовый каток.

Не глядя на Колышкина Титов бросил за плечо резкое: «Идём!» и быстрым шагом направился к машине. Семён догонял его чуть ли не бегом. В закрытом автомобиле Алексей выпустил поток неудержимого мата.

– Алексей Дмитриевич, да чего вы паритесь-то? С глаз долой из сердца вон! Областные вон с каким счастьем нам своих жмуриков скинули…– Семён недоумевал, почему Титов не доволен, ведь опасное, сложное и непонятное дело само ушло у них из рук – можно успокоиться и расслабиться. Но увидев яростный взгляд майора в зеркале заднего вида, стушевался и пискнул: «Извините».

– Мы едем в бар, лейтенант…

Ехали молча. Попали в пробку, Семён видел, как на каждом светофоре руки Титова стучали по рулю, он то открывал, то закрывал окно, позволил себе курить в служебной машине, чего раньше за ним не замечалось. На Конюшенном машину подрезали, Титов высунул в окно средний палец. «О, разошёлся!» – обалдел Семён: «Как бы под горячую руку не попасть…»

– Задержанных я ему хрен отдам, они по незаконному проникновению у меня пойдут…– единственное, что сказал Алексей по дороге.

Долго искали место для парковки. Наконец вышли из машины. До бара пришлось идти метров пятьсот. На противоположной стороне дороги Титов заметил колоритную шумную женщину. Она шла, как броненосец, затмевая всё вокруг красным цветом своего платья. Эмоционально жестикулируя, женщина очень увлечённо рассказывала о чём–то невысокой, стройной девушке в голубом сарафане с наброшенными на плечи свитером. Несмотря на то, что было уже довольно темно – город осветили фонари, лицо девушки было скрыто за крупной оправой солнечных очков. Алексей остановился: «Алина!» – пронеслось в голове. Он поймал себя на мысли, что рад видеть её и рад, что она в безопасности под опекой своей шумной крёстной.

– Идём? – всё так же боязливо и тихо спросил Семён, боясь вывести майора из себя. Тот молча продолжил путь.

Напарники зашли в уютный ирландский паб. Вечером в заведении аншлаг и Титов был рад затеряться в толпе. Заняли место в углу. Стол из темного дуба, на котором кольца от кружек стали частью узора, мягкий свет старинных ламп с абажурами из темного стекла, выхватывающий из полумрака стопки книг в потрёпанных переплётах и настенную доску с мелом, на которой кто–то старательно вывел меню, и даже стекла на окнах, искажающие огни ночного города, делали паб неприступной крепостью тепла и хмельного удовлетворения. Заказали тёмного пива.

– Ну давай, рассказывай, что хотел, – совершенно невозмутимо начал разговор Титов. Буря в его голове улеглась, он вернулся в прежнее состояние спокойной равнодушной сосредоточенности.

– А смысл? Дело–то забрали?

– Рассказывай, – Алексей продавил легкомыслие Колышкина твёрдым низким голосом.

Тот показал сообщение от Алины. Титов выхватил телефон. Минут десять он не произносил ни слова, изучая ссылки, скриншоты и записи девушки. Глаза его потемнели, лоб нахмурился.

– Чушь собачья, – он вернул телефон Семёну и хлебнул из высокого стакана. Диалог не клеился, Колышкину было совсем не уютно. Он может и хотел что–то спросить, например: почему Титов так расстроился из-за передачи дела или почему он посчитал чушью информацию, которая, конечно, выбивалась за грани реальности, но в которую сам Семён почему–то сразу поверил, но грозный, напряженный вид майора не позволял ему раскрыть рта.

Заказали ещё, потом ещё. Время текло незаметно и вязко. Титов взял двести пятьдесят водки. Семён совсем осунулся, но тут заметил очаровательную красотку, скучающую за стойкой бара. Он недвусмысленно вытаращился на неё, понявший всё Титов встал, положил на стол крупную купюру, хлопнул парня по плечу: «Развлекайся!» – и вышел из бара.

Он был порядочно пьян, но твёрдо держался на ногах. Решил пройтись и проветрить голову, из которой весь вечер не выходил образ маленькой скромной девушки в огромных солнечных очках. Он шёл и шёл, будто не знал куда: важно было просто идти. Вышел к Воскресенской набережной. Остановился, облокотившись на гранитную набережную. Поднял глаза на старые Кресты.

Время было уже за полночь. Алексей достал телефон и набрал номер, сонный девичий голос ответил:

– Алло?

–Алина, здравствуйте, как вы?

– Я уже сплю, Алексей Дмитриевич, что–то случилось?

– Нет. Спокойной ночи, – не дождавшись ответа он сбросил звонок.

***

Утром того же дня. Алина.

Я выспалась. Прошлая ночь, проведённая в поисках информации вымотала, но глубокий и спокойный сон восстановил силы. «Интересно, что подумает этот полицейский?» – мелькнуло в голове. Я всё–таки отправила найденные материалы, вопреки мнению Артёма вот только не старшему, он точно решит, что я сумасшедшая, отправила тому, с веснушками, кажется его зовут Семён. Вдруг то, что мы так скрупулёзно искали почти сутки, хоть чем–то поможет остановить этот ужас.

Собралась на именины к Мушке. Упаковала подарок в цветную бумагу. Принарядилась. Небесно – голубой сарафан изящно подчеркивал талию. Большие солнечные очки скрыли изъян моего лица. Взяла с собой свитер, вдруг вечером погуляем и, конечно, пижаму. Ожидать, что меня отпустят сегодня домой, было глупо. Феечкины объятия просто так не разжать. Улыбнулась своему отражению и вышла.

На крыльце уже стоял Артём и по его лицу я поняла: он тоже отлично выспался и пребывает в хорошем настроении. На сердце разлилось тепло.

– Доброе утро, спящая красавица! – крикнул он, только завидев мой силуэт, – Бо! Аккуратнее, не запачкай нашу принцессу!

Но Бо уже нёсся ко мне на всех парах за утренней порцией ласки и вкусняшкой, которую я всегда носила с собой. Я потрепала пса по макушке, вручила ему сахарную косточку и направилась к Тёме:

– Я к феечке, может всё–таки поедешь со мной?

– Ой нет, она меня напоит и женит на первой встречной! – мы засмеялись.

– Зайди ко мне, пожалуйста, твои футболки, отглаженные, лежат на комоде и еще, у меня там выключатель в душе барахлит. Глянешь?

– Да без проблем. Ты до завтра?

– Думаю да…

– Уверен, что да, – Артём, как всегда, чмокнул меня в лоб, – Повеселись!

– Бо, ты за старшего, пригляди за ним! – пёс ответил звонким лаем.

Я пошла к станции, на душе было от чего–то легко и спокойно. Мы не стали возвращаться к тому, что искали всю ночь. Наверное, моя психика блокировала эту информацию, позволяя мне, хоть немного выдохнуть и прийти в равновесие.

Фаина с мужем встретили тепло. Мы дружно готовились к застолью. Вечером приехали сыновья. Тёплый семейный праздник, на котором я совсем не чувствовала себя чужой. Вечером пошли гулять в центр. Мушка и парни шли позади, о чем–то спорили, дурачились, а мы с феечкой устремились к набережной. Она рассказывала о новой выставке и пламенно уговаривала завтра же её посетить. Нам было легко и весело. Мне было легко…

Вернувшись домой к моим вторым родителям, я решила спросить у крёстной, что она знает про Онрё, о́ни и прочих персонажей японского фольклора. Мушка уже ушёл спать, а Феечка, не говоря ни слова, подошла к книжному шкафу и вынула несколько книг.

– У тебя час, ребёнок, потом я заберу эти книги и спрошу, зачем тебе это нужно.

– Хорошо.

Фаина прикоснулась рукой к кулону, висящему у меня на шее:

– Носишь? – спросила она, пригладила мои волосы и вышла из комнаты, которую она считала моей. Здесь ничего не поменялось с того дня, как я зашла сюда после месяца, проведённого в пыточной камере, именуемой в народе приютом.

Я начала изучать информацию. Достала блокнот на случай, если придётся делать новые заметки. Узнала, что первая запись об одержимости духом Онрё найдена в хронике 8 века. Там говорится, что «душа Фудзивары Хироцугу причинила Гэмбо смертельный вред», этого Фудзивару казнили за мятеж против монаха Гэмбо и тот отомстил. Еще в одном произведении с непроизносимым названием нашла историю, в которой говорится о недовольстве некого принца Нагая, что привело к смерти многих людей. Узнала о существовании пьесы кабуки о мести изуродованной женщины своему распутному мужу–самураю.

Я убедилась, что вера в мстительных духов глубоко укоренилась в японской культуре и часто даже служила побудительным мотивом для действий политических лидеров страны, включая императоров.

Вновь наткнулась на упоминание древнего ордена. Последователи оммёдо, японского оккультного течения, пришедшего в страну восходящего солнца еще в начале шестого века нашей эры… «не понимаю, зачем мне эти даты, но всё же запишу», – подумала я и сделал очередную заметку… Так вот, эти последователи – оммёдзи, проводили обряды экзорцизма и ритуалы умиротворения Онрё.

В девятнадцатом веке учение было запрещено и новый рассвет оно получило лишь в начале нашего века.

Закончив изучать источники, я отправила Артёму фотографии моих заметок. Как ни странно, в этот раз я не испытывала ни страха, ни волнения, просто методично изучала литературу, как в ночь перед экзаменом.

Зашла Фаина, молча забрала книги и уже было собралась задавать мне вопросы, на которые я не хотела отвечать, как я перебила её просьбой погадать на кофе. Она любила это дело и тут же согласилась.

Мы устроились за столом. Фаина торжественно достала свои ритуальные белоснежные чашки и кофе мельчайшего помола. Поставила на плиту старую медную турку, на фоне современного интерьера она выглядела нелепо, я хихикнула. Фаина одарила меня наигранно грозным взглядом, но тоже улыбнулась. Отточено выполнила ритуал, налила кофе и с очень серьёзным видом взяла меня за руки.

– Упокой свои мысли, ребёнок. Сосредоточься на вопросе.

Спустя пять минут она подняла перевёрнутую чашку и принялась трактовать оставленный узор.

– Тебя ждут большие перемены, потеря и любовь.

Большие перемены и любовь ждали меня в каждом её гадании. А вот потерь раньше не было. Я была уверена, что все потери уже позади. Вспомнила о маме.

Фаина увидела печаль в моих глазах.

– Не принимай близко к сердцу, мы же развлекаемся, – она попыталась успокоить меня, – а помнишь, когда вы были маленькие вы с Артёмом на даче решили погадать нам всем, что он там напредсказывал? Что меня заберут цыгане, а ты встретишь единорога?!

– Да и что Артём первым колонизирует Марс! – мы рассмеялись. Истории потекли одна за другой. Вспоминали моё детство и Артёма, который всегда был рядом, в горе и в радости.

Странно, но Артём не то, что не ответил на моё сообщение, даже не прочитал. Решила позвонить, долгие гудки сменились на голос электронного ассистента. «Может уже спит» – подумала я и решила перезвонить утром.

Близилась полночь. Мы начали зевать. Я улеглась в кровати, накрылась пуховым одеялом и мгновенно уснула. Не знаю сколько времени прошло, как меня разбудил ночной звонок. Звонил майор Титов. Я ошарашено подняла трубку, ожидая чего угодно, но не того, что он будет интересоваться моим самочувствием.

Разговор получился кратким и скомканным, но, засыпая, я почему–то видела его лицо красивое и строгое. В глубине души я хотела услышать, а лучше увидеть его снова.

***

На следующий день после завтрака, который состоялся почти в обеденное время, ибо моя крёстная не отказывала себе в удовольствии хорошенько поспать, мы собрались–таки посетить выставку и вообще «пошляться», как это называла Фая.

Я снова попробовала дозвониться до Артёма – ничего.

Добрались на метро. Фаина всё так же приковывала взгляды прохожих и за этим особым вниманием к её персоне, я чувствовала свою глубокую безопасность – когда смотришь прямо на солнце, не заметишь комара, летящего рядом. Галерея затянула нас в мир современного искусства, не всегда понятного, но бесспорно впечатляющего. Крёстная щёлкала, как орехи эксцентричные загадки, изображенные на холстах, вылепленные в причудливых скульптурах и инсталляциях. В странных, на первый взгляд, произведениях современных художников отражались их воспоминания, жизненный опыт, переживания, эмоции и даже чувство юмора Мне было интересно. Приди я сюда одна, я скорее всего вышла бы минут через десять. Но фея оживляла этот мир, делая его близким и сказочным, задавала вопросы и будила мою фантазию. Наша экскурсия заняла добрых четыре часа, я всё еще вдохновлённая и впечатлённая почувствовала урчание в животе.

Фаина с трепетом орлицы над яйцом схватила меня за руку и потащила кормить.

– Довольно пищи духовной, обратимся к мирскому! – с этим лозунгом мы направились в кафе и расположились на летней террасе с видом на Неву. Я впомнила, как в рассказе Фаины мои родители так же сидели и смотрели на воду в их первый и единственный вечер.

В этот день город, обычно одетый в серую дымку, наконец–то распахнул свои объятия солнцу, и каждый житель спешил вдохнуть эту редкую роскошь – погожий летний день. Царила атмосфера лёгкости и безмятежности: по воде скользили кораблики, звенел детский смех, гуляли пары и толпы студентов. Невская гладь искрилась, как рассыпанное стекло, а по асфальту, прогретому до ласковой теплоты, лениво бродили сизые голуби. Воздух, прозрачный и звенящий, был сладок от запаха свежескошенной травы, казалось я чувствую освежающее дыхание далёкого залива.

Мы делились в впечатлениями от приобщения к искусству, ели круассаны и мороженое.

– Надо тебя приодеть…– я увидела опасную искру в глазах крёстной. Шоппинг в её сопровождении – дело длительное, я бы сказала выматывающее. Что бы не задумала Фаина она всё делала с полной отдачей: выбирала чашки для гадания, рассказывала истории, закупалась нарядами.

– Тебе, что не нравится? – спросила я, опуская глаза на сарафан.

– Да это, пожалуй, единственное, что мне нравится! Мушка чуть слезу не пустил вчера, увидев, как ты для него нарядилась! Это великолепный эстетический порыв и ы должны дать ему продолжение! Едем!

– Минутку, я Артёма наберу, что–то он со вчерашнего не отвечает…– я было взялась за телефон, но Фая меня остановила, – отстань от него, вдруг он с невестой там гуляет, а ты им испортишь всю романтику. – Я точно знала, что компанию ему составляет только Бо, но всё же решила больше его не доставать.

Еще три часа прогулок по магазинам, в этот день, как ни странно, ни капли не утомили меня. Я лишь чувствовала неудобство от постоянного мелькания фаиной карточки:

– Ребёнок, я всё оплачу, гулять так гулять! Деньги пыль, когда мы покупаем тебе уже третье! Третье платье! Я в таком невероятном восторге, дорогая! Сейчас поедем и Мухе всё покажем!

На фоне моих трех платьев, сложенных в один фирменный пакет, покупки Фаины выглядели как переезд царского двора в летнюю резиденцию. Она светилась, и я светилась вместе с ней.

Домой ехали на такси, Фаина пела итальянскую оперу и забавно заигрывала с таксистом. Эта женщина очаровывала любого, он даже денег с нас брать не хотел, но та сунула ему купюру, вышла из машины и, подмигнув, помахала ручкой. Я видела улыбающееся лицо таксиста – еще один, которого Фая «заразила» счастьем.

Приехали. У входа в парадную я еще раз взглянула на телефон: «Так и не прочитал…что ж, подожду до завтра».

Потом мы примеряли наряды, Мушка хлопал в ладоши на каждый феечкин выход, словно перед ним была модель от кутюр. Сели пить чай. Солнце за окном уже катилось к горизонту. В открытое окно забежала вечерняя прохлада. Мы говорили без умолку, словно заведённые. Я была искренне и беззаботно счастлива.

Звонок в дверь.

Мушка пошёл открывать:

– Мы кого–то ждём, феечка? – говорю же прижилось.

– Нет, дорогой, может курьер или ещё–кто…, – она привстала со стула, а я ощутила какую–то странную тревогу.

– Кто там?

– Следственный комитет, открывайте, – Мушка безропотно отворил дверь. На пороге стояли майор Титов и лейтенант Колышкин.

– Одинцова Алина Сергеевна случайно не у вас? – строгий голос отразился от мраморного пола прихожей. Я вышла из кухни и робко посмотрела на майора. Его облик не выражал ни капли вчерашнего ночного беспокойства, он был суров и холоден.

– Алина Сергеевна, вы подтверждаете ваше знакомство с Архиповым Артёмом Леонидовичем, 1998 года рождения?

– Конечно, – в моём голосе снова слышалась дрожь, – что случилось?

– Сегодня днём тело Артёма Леонидовича было обнаружено в вашем доме. Проедем.

ГЛАВА 8. ОСКОЛКИ ФАРФОРА.

***

Утро страшного дня, когда будет обнаружено безжизненное тело самого близкого друга Алины началось для лейтенанта Колышкина дикой головной болью. Казалось, кто–то выжег ему мозги паяльной лампой и начинил черепную коробку ватой, пылью и осколками битого стекла. Каждый удар сердца отдавался в висках глухой, раскалённой кувалдой, а сухой, обложенный язык прилипал к нёбу, словно шкурка от лимона. Свет, пробивавшийся сквозь веки, был похож на луч прожектора, направленный прямо в душу, а собственные мысли путались и рвались, не в силах выстроиться в связную цепь. Он с трудом разлепил глаза. Повернулся на другой бок и смутно разглядел очертания голого женского тела, делившего с ним одну постель. Но сегодня это тело его уже не интересовало, он просто пытался выжить… Телефон затрещал, насилуя его крошащийся череп.

– Аллооооо, – он не ответил, он жалобно заскулил.

– Семён, начальство вызывает, я внизу у тебя 15 минут, собирайся, – голос Титова был обыкновенно серьёзен.

Посмотрел на часы – половина восьмого утра. «Он там что, совсем охренел? Сам меня вчера в этот бар потащил…» Кое–как Колышкин сполз с кровати, собрал вчерашнюю одежду с пола, пять минут на душ, две шипящие таблетки в стакан, кроссовки, ключи, телефон. В лифте, он чуть было не вырубился, но всё же нашёл в себе остатки сил вывалиться на улицу.

У подъезда стояла знакомая машина, а возле неё курил майор. Ничего в его облике не выдавало вчерашних излияний. Идеальный костюм, белоснежная рубашка, чисто выбритое лицо. Даже синяков под глазами не было. В нос ударил запах сигаретного дыма и освежающего парфюма с нотами сандала.

Титов оглядел Колышкина сверху вниз, приподнял брови и едко улыбнулся:

– Мда, ну и видок у тебя…

– Как будто я один вчера в баре был, – обиженно простонал Семён.

–Садись, времени нет.

Машина направилась к управлению. Титов сразу пошёл к начальнику. Добронравов встретил его с таким удивлённым выражением лица, что Алексею стало не по себе.

– Разрешите войти?

– Входите, Алексей Дмитриевич, –сказал генерал с каким–то напыщенным официозом. Титов вошёл. В кабинете за длинным столом для рабочих совещаний сидели трое: майор ФСБ Игнатьев, какой–то японец и, очевидно переводчик. Посетители встали, чекист протянул руку для приветствия, Титов пожал.

– С товарищем Игнатьевым вы уже знакомы, – продолжил Владимир Евгеньевич, – разрешите представить, посол Японии в Российской Федерации Агито Суто. Посол поклонился, Титов постарался соблюсти этикет, но был так ошарашен, что у него получилось только неуклюже кивнуть головой. – Вот с самого утра прилетел к нам из столицы. Присаживайтесь, господа, – начальник сделал приглашающий жест рукой. Титов занял кресло. Он был натянут как стрела, казалось, еще секунда и он лопнет от нетерпения узнать, что делают в кабинете его начальника столь высокие гости, да еще и в компании ФСБшника

– Мы выражаем крайнюю озабоченность расследованием инцидента в порту, – начал посол, на хорошем русском. «Зачем ему переводчик?» – подумал Титов, и тут же собрался, посол продолжил,

– Японская сторона, столкнувшаяся с аналогичными случаями у себя, может предложить помощь своих экспертов, возможно мы имеем дело с транснациональной преступной сетью, совершенно исключительного характера, – голос посла понизился. – Однако, вчера на высочайшем уровне в ходе телефонного разговора с Киндзё тэнно было принято решение, что это дело вести будете именно вы, конечно при поддержке вашей службы безопасности, – он посмотрел на Игнатьева, – и наших коллег. Благодарю вас за тёплый приём, надеюсь наше сотрудничество будет плодотворным! – Посол встал, вежливо попрощался и вышел вместе с переводчиком.

– Дело вы еще не передали? – спросил у майора Добронравов, но тот сидел с круглыми глазами и. казалось, не слышал вопроса, за него ответил Игнатьев.

– Нет еще. Учитывая события и расстояния, решение было принято почти мгновенно.

– Хорошо, – вздохнув сказал начальник следственного управления, – что ж майор, возобновляйте работу над делом. Результаты нужны и нужны уже вчера сам понимаешь, – Добронравов поднял указательный палец вверх, намекая, кто держит дело на контроле, – приступайте. Всего доброго, товарищ майор.

Они вышли из кабинета. Игнатьев шёл чуть впереди, но остановился и резко повернулся к Титову, глядя на него снизу вверх он почти по–змеиному прошипел:

– Не знаю, что у тебя там за связи, майор, но я буду очень внимательно следить за этим делом. Одна ошибка и …– он крутанул кулаком в воздухе, словно затягивая невидимую петлю, развернулся и стремительно покинул коридор управления.

– Ничего не понимаю…– Алексей произнёс мысли вслух, постоял на месте, провожая спину Игнатьева взглядом, и направился в свой кабинет. По пути он искал в интернете значение слов «киндзё тэнно»: «Правящий император?! Чего?!»

Титов влетел в кабинет. На полу у открытого окна сидел Колышкин, прижимаясь лбом к холодной батарее, и тихо постанывал. Майор же в душе ликовал: он знал, это то самое дело, ради которого он строил всю свою карьеру. Он не думал о провале, он был вдохновлён: «Накрыть международную сеть!» – эта мысль мигала в его голове, как неоновая вывеска.

Он еще раз посмотрел на напарника, усмехнулся, открыл меленький холодильник, неприметно стоявший в тени журнального столика, достал ледяную запотевшую бутылочку светлого. Лихо открыв её об угол стола Титов, протянул её напарнику с улыбкой кота, держащего в зубах не мышь, целую курицу:

– На, Сёма, полечись и за работу. Дело нам вернули.

Теперь обалдел уже Колышкин: во–первых, майор впервые назвал его в уменьшительно-ласкательной форме, а во-вторых ФСБ вернули дело? Где это видано? Почему? Он не стал спрашивать, лишь ухватился за спасительную бутылку и жадно начал потреблять содержимое.

– Теперь отоспись. Я займусь бумагами и еще раз всё проверю, как понадобишься разбужу, – напарники заняли свои места: один за рабочим столом, второй на диване.

Титов работал до самого обеда. Он структурировал бумаги, выписывал вопросы, которые хотел задать иностранным экспертам, набрасывал план дальнейших действий, даже подумал не завести ли ему доску для улик, которую он часто видел в детективном кино. Семён спал сном младенца. В кабинет без стука зашёл Добронравов, Алексей поднялся.

– Сиди, сиди Лёша, – он посмотрел в сторону Колышкина и, как бы в воздух тихо произнёс, – лежи, лежи Сёма. – Что пили вчера с горя? – Титов опустил голову, улыбнулся и медленно закивал, – зато смотрю сейчас морда аж блестит от счастья, – язвительно подчеркнул генерал– майор и продолжил уже серьёзно: – Ты понимаешь, что такое внимание… – он сделал особый акцент на слове «внимание», – личный интерес их императора и нашего…Любая ошибка может стать фатальной, сынок.

Титов посмотрел в глаза начальнику прямо и спокойно:

– Игнатьев меня уже весьма доходчиво предупредил, я всё понимаю, Владимир Евгеньевич.

– Я в тебя верю Лёша. Верю. Работай! – Добронравов положил руку на плечо майору, сжал и неспешно вышел из кабинета, добавив, – как только наш юный алкоголик придёт в себя дуйте в эту деревню, ну, где четвёртого нашли. Там что–то опять случилось, участковый звонил.

Титов вскочил:

– Что?

– Вот поедете и узнаете, что!

***

Титов резко разбудил напарника.

– Вставай, едем! Срочно!

Колышкин понемногу приходил в себя. По дороге перекусили. Алексей рассказал о том, каким образом дело снова оказалось у них, и Семён воспрял духом. Он тоже почувствовал возможность проявить свои навыки. «Ну а если облажаемся, все собак всё равно на него спустят», – внутренне успокаивал себя стажёр. И он был прав, вся тяжесть ответственности лежала на плечах майора, и только Добронравов пока служил единственным надёжным тылом. В глубине души Семён раздражал Титова, он считал его ленивым и несерьёзным, но надеялся, что сможет хоть чему–то научить этого раздолбая.

Добравшись до деревни, сразу направились к участковому.

– Что–то мы часто видимся с вами, Павел Иванович, – весело поприветствовал пожилого мужчину Титов. На нём не было лица, глаза его опухли, будто он недавно плакал. Участковый жестом позвал следователя за собой и неспешным шагом поплёлся в сторону дома Алины, опустив плечи и ссутулившись.

Титов понял, куда направляется Павел Иванович и заметно занервничал.

– Что там произошло? – жестко поставил вопрос майор.

– Сейчас сами увидите, я сразу вашим позвонил, ооох, какое горе, – слёзы вновь собрались в уголках его глаз.

Они остановились у входа в дом, тот самый, где несколько дней назад сидела Алина, накрытая пледом, и раскачивалась вперёд–назад, пытаясь прийти в себя.

– Только не говорите, что Алина…

– Нет, Артём, – участковый заплакал, так искренне и горько, как плачут по самым близким. Он опёрся о дверной косяк и тихо всхлипывал, дергая плечами. – Алина позавчера к крёстной в город уехала.

Они вошли, из дома повеяло морозом, пол, стены, мебель были покрыты инеем. У массивного старого комода лежал Артём, в руках он сжимал охапку футболок, которые застыли недвижимо, будто были сделаны не из ткани, а из пластика.

– Семён, вызывай наших, надо оформлять, – распорядился Титов, – Павел Иванович, когда вы видели Алину последний раз?

– Да говорю же позавчера утром, она поехала к крёстной, у них там семейное торжество. Нарядная была, улыбалась.

– А Артёма вы вчера или позавчера видели? – уточнил Колышкин

– Нет, честно, говоря, после того случая я в эту сторону и не ходил, – он вдруг понял, к чему клонил лейтенант. – Да вы что городите–то?! – закричал он, – я не представляю, что с ней будет, когда она узнает!

– Спокойно, Павел Иванович, мы обязаны спросить, сами что ли не понимаете? – парировал Семён.

Алексей же молчал. Пока ждали специалистов Титов обошёл дом, он показался ему уютным, здесь царила милая пасторальная атмосфера. Аккуратные полотенчики в цветочек, стёганный плед, разноцветные кружечки в горошек, в сердечко. В мансарде спальня, нет – спаленка: небольшая кровать, комодик и большой книжный шкаф. Создавалось ощущение, что в доме живёт бабушка – божий одуванчик, а не молодая девчонка. Он спустился в гостиную, в углу, накрытый вязаной салфеткой стоял старенький телевизор, который, очевидно, давно никто не включал. На комоде рамка с фото: красивая женщина обнимает девочку, правый глаз которой тщательно зачирикан чёрным фломастером.

Горький привкус обмана подкатил к самому горлу. «Неужели ошибся? Ведь смотрел ей в глаза… Видел то самое, настоящее…» – но мысль была добита холодным, вымуштрованным голосом в его голове: могла ли? Конечно, могла. Все они могут. Все лгут.

Он давно усвоил это правило – не доверять. Но сейчас горел от стыда. Не за неё – за себя. За то, что снова клюнул на дешёвую приманку искренности. За то, что его, бывалого волка, провела молодая девчонка. Провела? Да нет, он скорее обманывал сам себя. Боль и досада обожгли сердце. И этот внутренний ожог был куда больнее, чем любое разочарование.

–Вчера я её видел на Конюшенной, напротив бара. Шла с этой…ммм…Фаиной?

– Ильдаровной…– закончил фразу участковый.

– Но пока мы не узнаем время смерти, алиби у неё нет. – Колышкин всячески старался продавить версию с виновностью девушки, – Я же говорил, товарищ майор. А она ещё писульки свои присылала, с толку сбить хотела духами этими идиотскими…

Титов молча поднял взгляд, а участковый смотрел на Семёна глазами отца, чьего ребенка побил дворовый хулиган.

Дождались специалистов. Привычная процедура. Тело положили на носилки, вместе с примёрзшими футболками, и загрузили в автомобиль. Титов пожал руку и сочувственно похлопал по плечу участкового. Семён прошёл мимо, не прощаясь.

Павел Иванович настежь открыл окна в доме и принялся наводить порядки. От тщетно пытался избавиться от инея, который, казалось, въелся в стены и пол дома.

Машина рванула с места, будто и у неё от злости прибавились обороты.

– Едем задерживать преступницу?! – с детским восторгом спросил Колышкин, набирая сообщение в группу оперативников.

Титов смотрел на дорогу. Он сжал руль так, что костяшки побелели.

– Едем разбираться, – сквозь зубы бросил он. – А там посмотрим, кого и за что будем задерживать.

Он мчался не на задержание. Он мчался на суд. Суд над самим собой.

***

Фаина с порога сорвалась на крик, она не просто кричала, она ревела, как медведица, защищающая медвежонка:

– Как тело?! Какое тело?! Господи, что случилось?! Куда вы её увозите на ночь глядя! Вы что такое творите, вы думаете я на вас управу не найду! Сказали бы лучше, что с парнем, он нам не чужой! А вы на девочку напали. Она два дня здесь у меня перед глазами! Совсем сдурели ироды!

За спиной Титова кипел Колышкин. Но майор стоял недвижимо, принимая на себя этот шквал, будто скала. Его спокойствие было пугающим. Дядя Миша тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками, его плечи содрогнулись.

А я…

А я стояла посередине этого хаоса. Словно во сне, я почувствовала, как пальцы разжимаются сами собой. Сначала я не поняла, что это. Лишь холодная влага на сарафане и легкая, невесомая пустота в руке.

И тогда она упала.

Звон.

Не просто звук – хрустальный всплеск, разрезающий крики Фаины. Чашка, та самая, с ручной росписью, подарок бабушки… тонкий костяной фарфор… Она не разбилась. Она взорвалась тысячей невесомых осколков, рассыпавшихся по темному мрамору.

Я не видела этих осколков. Не видела побледневшего дяди Миши, онемевшей на мгновение Фаины. Я смотрела прямо в глаза майору. Прямо в его спокойные, изучающие, бездонные глаза.

И подумала, что этот хрустальный звон – это звук моего сердца. Оно не бьется, оно разбивается. И сейчас остановится навсегда. Все взгляды были уставлены на меня.

– Едем! – отрезала и шагнула вперед. Опираясь ладонью на стену, я шаг за шагом шла навстречу Алексею, не отрывая от него глаз. Он смотрел не моргая.

– Дайте ей с собой что–то тёплое, – Фаина подала мой кардиган. Она согласилась с моим решением, потому что была уверена в моей невиновности, и потому, что видела взгляд Титова.

Майор не надел на меня наручники. Он взял кардиган из рук Фаины, тяжелая шерсть на мгновение заслонила свет, а затем его тепло опустилось на мои плечи. Его руки остались лежать поверх ткани. Он аккуратно направил меня в сторону лифта.

Выходя из парадной, я почувствовала, как земля уходит из–под ног. Не тепло, не темнота – вакуум поглотил сознание. Я рухнула в ничто.

Сильные руки подхватили меня на лету. Пахло ветром, сигаретным дымом и кожей. Потом – едкий, бьющий в мозг запах нашатыря, выдернувший меня из пустоты обратно в кошмар.

«Поспи». Его голос был плоским и холодным, как лезвие. Приказ. На заднем сиденье я прикрыла глаза и в бессилии уронила голову ему на плечо. Он не отстранился. Не сдвинулся ни на миллиметр. Только тихо приказал Колышкину: «Садись за руль». Слёзы полилились из глаз нескончаемым потоком. Прорвало. «Тёма, Тёмочка, родной…Прости меня…Прости… Почему? Почему я не уговорила тебя ехать со мной?!» – чувство вины пожирало меня, я казалось, вези они меня прямо на расстрел – я буду покорно ждать приведения наказания в исполнение.

Машина остановилась. Я открыла глаза, подняла голову и увидела в зеркале заднего вида взгляд молодого парня, полный презрения и злобы. Его веснушчатый нос и рыжеватые кудряшки никак не сочетались с тем демоном, что сидел у него внутри.

– Где Бо? – я вдруг вспомнила, что малыш остался совсем один, он мог видеть смерть своего друга, он и сам мог пострадать.

– Бо? – переспросил Титов.

– Собака! У Тёмы есть собака, помните? Он там совсем один! – голос срывался, подступала истерика, – скажите Пал Иванычу, чтобы он его нашёл!

– Позвоню, – отрезал Алексей, – выходим.

Я шла по какому–то коридору, по карой–то лестнице, потом снова коридор. Нет, это не тюрьма, это какое–то учреждение. Титов механически усадил меня на диван и отошёл. Колышкин молча стоял над душой и сверлил меня взглядом.

Из кабинета напротив вышла женщина, подошла к Семёну, что–то шепнула ему на ухо.

– Что ночью привезли?

– Ну они сказали дольше уже не могут держать, либо к вам, либо отпускать…

– Да веди, и за этой потом посмотри, чтобы не смоталась…Титов не велел пристёгивать…

Спустя несколько минут та же женщина прошла мимо, ведя за собой странную процессию. Впереди – молодой парень в очках, его голова была туго перетянута бинтами. За ним – совсем юная, почти ребенок, девчонка с разбитой в кровь губой. Замыкал шествие мужчина лет шестидесяти, от которого за версту несло кислым перегаром. Мужчина посмотрел на меня в упор. Его глаза, мутные и подернутые пеленой, вдруг округлились. Но я не увидела в них привычной, до боли знакомой брезгливости. Вместо нее в его мигающем взгляде вспыхнуло нечто острое, живое. Надежда? Он будто хотел что-то сказать, губы дрогнули, но женщина рывком потянула его за рукав, и он, споткнувшись, поплелся дальше. Но на пороге кабинета он обернулся и посмотрел на меня еще раз и почтительно кивнул головой, словно старой знакомой. Они зашли в кабинет, дверь за ними захлопнулась, и я разглядела надпись на табличке: «Старший следователь. Майор Титов А.Д.»

Вскоре мимо прошел и он сам. Не глядя на меня. Словно я была всего лишь еще одним делом. Еще одной уликой. Он остановился на секунду и поставил большую чашку чая на деревянный подлокотник дивана. Затем так же стремительно скрылся в своем кабинете.

Не знаю сколько времени прошло с того момента. Чай давно остыл, а я спала, вымотанная событиями, убитая горем, одинокая и жалкая. Сквозь сон услышала гулкий стук шпилек по лестнице. В другом конце коридора появилась эффектная женщина. Высоченная блондинка, словно вышла из кино. Платина волос, полные алые губы, обрамляющие белоснежные зубы, ноги от ушей…Она завораживала одним своим видом. Яркие красные лодочки и почти мужской костюм в стиле чикагских гангстеров начала прошлого века, делали её образ просто блистательным, незабываемым. Я чуть было не раскрыла рот. Она прошла к кабинету Титова, одарив меня мимолётным, но тёплым взглядом, и не постучавшись зашла за дверь.

Через пятнадцать минут громких, но невнятных разговоров, она так же впечатляюще вышла. Я уловила только последнюю фразу:

– Вы рядом Титов, только вам бы развернуться на сто восемьдесят, – она произнесла её тоном, в котором было больше стали чем у Титова, больше, чем у трёх Титовых…

Следом за ней из кабинета вышла странная троица и все вместе они направились на выход. Теперь уже каждый из них пялился на меня как на музейный экспонат. Девчонка остановилась и опустила глаза на мой кулон, она было сделала ко мне шаг и протянула руку, но блондинка схватила её за ухо, как нашкодившего ребенка и потащила к выходу.

– Да отпустииии! – визг юной бунтарки прозвучал, где-то на лестнице. Они ушли, оставив непонятное впечатление, может они так бурно отреагировали на мою внешность? Почему эта девочка так посмотрела на кулон? Я автоматически коснулась его рукой. На месте. Или они просто чокнутые?

Дверь отворилась.

– Одинцова, зайди, – гаркнул Семён.

Я поднялась и медленно прошла к дверям кабинета. Яркие лампы ударили по глазам, проморгавшись, я села на стул, отставленный майором. Он убедился, что я села и сразу отошёл к окну.

– Алина расскажи по порядку, где ты была последние двое суток, – спокойно начал Титов. Колышкин достал протокол допроса и приготовился вести запись.

Я подробно рассказала всё с момента нашего последнего…Господи! Последнего разговора с Тёмой. Я больше не услышу его голос. Никогда. Слушали молча, не перебивая. Семён строчил протокол не поднимая головы. В завершении я сказала:

– Я его люблю… Он мне как брат…, – я вдруг поймала себя на мысли, что всё ещё говорю о нём в настоящем времени. – Его больше нет… – снова заплакала.

В полной тишине раздался громкий звонок телефона. Титов с каменным лицом подошёл и взял трубку:

– Аид? Не спишь? А, спасибо большое, но я не имел ввиду ночью. Спасибо за оперативность. Ну что там?

Прошла минута. Алексей молчал и кавал головой. Мы с Колышкиным уставились на него, ждали реакции.

– Это точно? Нет, не сомневаюсь. Понял. Спасибо, – он медленно положил телефон на стол. Взял со стола протокол, который так тщательно составлял Колышкин и сел передом мной на корточки. Я почувствовала, как все еще не просохшая юбка сарафана прилипла к ноге и вздрогнула. Титов верно решил, что меня одёрнуло от его присутствия. Он виновато посмотрел на меня снизу вверх.

– Алексей Дмитриевич, что там? – Семён прервал наш немой диалог.

– Экспертиза установила точное время смерти Артёма – между 20:30 и 21:30. Без пятнадцати девять я сам видел тебя в центре города у паба. Ты гуляла вместе с крёстной. Как и сказала…

Семён застыл с открытым ртом. Я плакала, не отрывая глаз от майора, а тот, сидя напротив меня рвал протокол на мелкие кусочки, которые тихо ложились на мои колени.

– Простите меня, Алина. Давайте я отвезу вас домой.

– Спасибо, но я лучше на такси.

Титов отстранился. Встал и отошел.

– Прощайте, – сказала я и вылетела из кабинета.

Титов снова смотрел в окно, нет он смотрел в своё отражение. Он выдохнул: «Она не виновата. Я был прав. Я в ней не ошибся». Он корил себя за ту боль, что причинил мне, за свой холод, за недоверие… «Я идиот».

Колышкин встал. Его взгляд скользнул по клочкам бумаги на полу – жалким остаткам его поспешных суждений, разбившихся о железную логику фактов. Он молча закурил и встал рядом с Алексеем, плечом к плечу. Впервые за долгое время они смотрели в одну сторону. Чувство стыда жгло изнутри, точно кислота. Он был готов сломать жизнь человеку, лишь бы поскорее закрыть дело. А его напарник, грозный майор Титов… его напарник оказался человечнее.

– Мир не делится на чёрное и белое, Семён, – почти шёпотом сказал Титов, не отрывая взгляда от ночного города. – Отправляйся домой. Выспись.

– Я всё понял, товарищ майор. До завтра.

Титов наконец повернул голову и встретился с ним взглядом. В его обычно холодных глазах читалась не привычная строгость, а усталая твердость.

– Завтра, Семён, – сказал он тихо, но уверенно. – Завтра мы начинаем всё с начала. И мы во всём разберёмся.

ГЛАВА 9. ЗОЛОТАЯ ГОРА.

***

Мушка только начал подметать пол от осколков разбитой чашки, как снова услышал звук бьющейся посуды. Фаина завернула в пакет две белые кружки, на которых вчера гадала о будущем крестницы, и с силой ударила об пол.

– Накаркала, старая дура! Ну зачем я взялась за это гадание! Это я виновата!» – она всё причитала и причитала. – Михаил, собирайся! Поедем за ней! Я разнесу это управление в щеки, но ребенка своего заберу!

– Фаина, – супруг давно так её не называл, – успокойся, они во всём разберутся и отпустят её. Если что, мы поедем завтра утром. Я позвоню Михельсону – он прекрасный адвокат. Пусть он там всё разносит. А сейчас мы просто наломаем дров. Глядишь, сами будем ночевать в отделении полиции.

Фаина посмотрела на мужа исподлобья, точно раненый зверь, потом выдохнула:

– Ты прав. Миша, есть у нас коньяк? Надо мальчика помянуть…беда какая…

Они стали пить коньяк и снова вспоминали, но уже не весело, как накануне, а с тяжёлой горечью, растекавшейся по сердцу.

Я же вышла из здания управления. Глубокая ночь. Фонари освещают набережную Мойки и её темные воды. Куда? Домой? Как? Как я теперь смогу зайти в дом, где оборвалась жизнь моего единственного друга. К Фаине? Я и так заставила их переживать, не хочу опять втягивать их в свои проблемы.

Я сидела на лавочке возле управления и смотрела на луч фонаря, в котором, как в аквариуме, кружились пылинки. Вдруг шум. Повернула голову. Чуть поодаль стояла странная троица и их шикарная спутница. Они шумно спорили. Потом разошлись, махнув друг на друга руками. Девчонку с разбитой губой пришлось оттаскивать от блондинки. Я чувствовала её злость кожей.

Компания втиснулась в ржавый салатовый «Матиз» с надписью «Доставка суши», задняя дверь отворилась, я услышала: «Нэко! Иди сюда, зараза жирная!». Из тени вальяжной походкой вышел огромных размеров кот и ловко вскарабкался на сиденье. Дверь захлопнулась. Я впомнила Булгакова. Ну точно – Бегемот, только рыжий…а эти трое? Коровьев, Азазелло и Гелла? Хм, не удивлюсь…

«Матиз» тронулся, блондинка напрягла плечи, закинула голову назад и выругалась, потом резко развернулась и направилась прямиком ко мне. Я инстинктивно вжалась в скамейку: «А это видимо Воланд, в женском обличье…»

Она подошла, села рядом, достала длиннющий мундштук, тонкую сигарету и закурила. Дым заклубился в прохладном ночном воздухе.

– Я Мила, – пауза, – не знаешь куда тебе идти? К Фаине точно не надо, ещё хвостов притащишь. Поедем со мной.

– Простите, но я вас не знаю. Кто вы? Каких ещё хвостов?

– Мила.

– А поподробнее можно? Согласитесь, нелепо ехать куда–то с незнакомым человеком.

– А у тебя много знакомых осталось? – её голос прозвучал не грубо, а констатирующе. – Артёма больше нет, к Фаине ты не хочешь…

– От-куда в-вы…– я опешила. По спине пробежала дрожь.

– Поехали. По дороге расскажу, – она встала и направилась к парковке.

– Никуда я с вами не поеду, я не знаю, кто вы, чем вы занимаетесь.

– Я знаю твоего отца, Алина. Поехали.

Я метнулась за ней, схватила за рукав.

– Пожалуйста! – мольба в моём голосе была такой отчаянной, что она остановилась. – Расскажите… Он жив? Он где–то здесь?

Мила нажала на кнопку автомобильного брелка. Моргнули фары новой блестящей Ауди. «Сколько такая стоит? Больше, чем вся моя жизнь…» – промелькнуло в голове. Мила открыла пассажирскую дверь, приглашая меня сесть. Я согласилась. Она элегантно обошла машину и села на водительское сиденье.

– Ты не голодна? Суши любишь?

– Люблю…–прошептала я автоматически, – расскажите про отца!

– Тогда поедем, только путь неблизкий, как раз всё успею рассказать.

– Подождите, пожалуйста… я хотела задать единственный вопрос! – Решила рискнуть ещё раз…

– Подожди – можно на «ты», – перебила она и улыбнулась. На её лице не было ни единой стервозной черты, из голоса пропал металл, она смотрела на меня ласковым взглядом, – спрашивай.

– Он жив? Вы…ты же сказала «знаю», а не «знала». Значит он жив?!

Мила завела двигатель. Ровный гул заполнил салон.

– Не придирайся к словам – тихо сказала она, плавно трогаясь с места и погружая нас в ночь, – Это только всё усложняет.

И, не отрывая глаз от тёмной ленты дороги, Мила начала свой рассказ…Её голос изменился, стал глубже, будто вбирая в себя эхо из другого времени.

***

Посёлок Золотая гора. Приамурье. 1980–е годы.

– Ох и морозец там! Завтра пойдём быстренько, а то задубеем! – звонкий девичий голос влетел в небольшую избу.

Краснощёкая девушка, вся запушенная инеем, точно снегирь, зашла в жарко натопленное помещение. Стряхнула снег с валенок и с грохотом поставила на пол туристический рюкзак.

– Заходи скорее. Минус двадцать всего. Это еще не мороз, – раздался спокойный мужской голос из глубины помещения.

Действительно. Эта зима в Приамурье выдалась довольно тёплой, по тем дальневосточным меркам. Однако, сильный снегопад и ветер с вершин Тукуринги заставляли группу, собиравшуюся в зимний поход, готовиться основательно.

Их было семеро. Все – комсомольцы, опытные туристы-спортсмены, проверенные в походах не одним трудным маршрутом. Именно этот опыт стал решающим, когда комсомольская организация поручила им особую задачу: пройти зимний маршрут высокой категории сложности и обеспечить сопровождение иностранного учёного. Специалист по фольклору и верованиям народов Дальнего Востока, японец по происхождению, должен был провести полевые исследования в удалённой деревне. Задача была не только спортивной, но и политически значимой – культурный обмен и налаживание дипломатических отношений.

Воздух в избе был густым от запаха сушёной травы, мокрой шерсти и дыма.

Главный в группе – Павел Воронов. Высокий, поджарый, с внимательным напряжённым взглядом. Он сидел, прислонившись к притолоке печи, на коленях у него была разложена карта, испещрённая пометками. Собранный, как пружина. Именно он поднял глаза на вошедшую девушку, и в его взгляде читалась тяжесть двойной ответственности: и за своих ребят, и за «гостя», чьё пребывание здесь было определено на самом высоком уровне.

– Рита, иди грейся, чай заварил, – его голос был ровным, но нотки волнения всё же пробивались, через его рисованное спокойствие, – Где остальные? Собрание на семь, а уже десять минут восьмого.

– Бегут, Паша. Женя с Женечкой у фельдшера были, проверяли медицинскую укладку. Миша с Витей опись по продуктам делали.

– А Герман? – Он оторвал взгляд от карты и посмотрел на Риту, ожидая, что тот самый Герман, где–то снова дрыхнет.

– Ты что, Паша, он тоже идёт. Керосин выпросил и флягу спирта! – Рита, прекрасно знающая характер Германа, заверила руководителя группы, что все заняты делом и он, на этот раз не отлынивает.

Герман Кузнецов не был разгильдяем – он был гением. Гением выживания. Его природный дар, позволявший вывести группу из любой чащи, разжечь костёр под ливнем и вытащить людей из бурной реки, по его глубокому убеждению, давал ему полное моральное право считать подготовительную возню ниже своего достоинства.

Спустя пять минут в избе собрались все. Ребята расселись вокруг грубого стола, над которым уже вилась струйка пара от чая. Начался детальный разбор маршрута. Сегодня утром они добрались на грузовике до села Золотая Гора – последнего клочка цивилизации на их карте. Сюда же завтра должен был прибыть тот самый японец, учёный из страны, казавшейся такой же далёкой и нереальной, как Луна. Отсюда и предстояло стартовать.

Женя, большой любитель запретных плодов, уже припахал пачку открыток и набор значков в надежде «выфарцевать» у заморского гостя что–нибудь эдакое – кассету с диковинной музыкой или электронную безделушку.

Маршрут пролегал вдоль заснеженного горного хребта Тукуринга, к истокам реки Хаимкан. Именно там, в глухой таёжной чащобе, затерялась деревушка, чьи немногочисленные жители, как ходили легенды, всё ещё хранили древние обычаи и верования. Население её таяло с каждым годом, и именно это побудило японских коллег направить официальный запрос – успеть задокументировать и сохранить уходящую на глазах историю малых народов.

Павел начал по списку:

– Рюкзаки у всех упакованы, вес в норме? Морозостойкая плёнка есть?

– Так точно! – хором отозвалась половина группы.

– Аптечка у кого? Женя, твоя ответственность.

– У меня. Проверил, всё по списку.

– Продукты распределены? Миша, Витя, ваша работа.

– Всё разложили по пайкам. Хватит на две недели с запасом.

– Герман, твои задачи. Топоры, пила–ножовка, ремонтный набор, верёвки?

– Всё в порядке, Паш. Я, как швейцарские часы. – обычно расслабленный, как кот, Герман был на удивление хмур и неестественно бледен.

– Что с тобой? Ты сам не свой? – Женечка развернула его за плечо и заглянула в глаза. Парень показался ей бледным. – Ты не заболел?

– Да нет, так живот прихватило маленько. Отлежусь пройдёт. – отмахнулся он, но в его голосе не было привычной уверенности.

– Ха! Гляньте, ему бы отлежаться! Гера, ты еще ничего себе не отлежал?! – засмеялся Миша – главный шутник и заводила.

– Ха–ха, завидуй молча, – наигранно весело парировал Кузнецов. Павел настороженно оглядел друга:

– Да уж иди полежи, что–то ты зелёный какой–то. А у нас по маршруту участок очень сложный будет. Перевал с буреломом. Всё время в гору, спуск по сыпучке, а потом река. Можно, конечно, обойти, но это еще три дня, не меньше.

– Мы и так гружёные под завязку, – вступил в разговор молчаливый Виктор, – чего гляди ещё шмотки японца этого на себе попрём!

– Ага, или его самого! – Гера попытался пошутить, но сморщился от резкой боли. Он поднялся, не разгибаясь до конца, словно таская на плечах невидимую тяжесть.

– Не боись, Пашка, и не в такие места ходил! –буркнул он и, пошатываясь, направился в соседнюю комнату.

Дверь прикрылась. Щёлкнул выключатель. И в наступившей тишине отчётливо прозвучал скрип пружин кровати.

Ребята встревожились, но руководитель группы их успокоил, заверив, что завтра Герман будет, как огурчик. Они еще немного поболтали и разошлись. Перед серьёзным походом надо было хорошо выспаться и набраться сил.

Павел погасил свет, оставив лишь тусклый огонёк настольной лампы в зелёном абажуре, достал из нагрудного кармана фотографию улыбающейся белокурой девочки шести лет. Он с большой нежностью посмотрел на фото:

– Не грусти, Милка. Две недели и папка вернётся. Будем ёлку наряжать. А ты пока слушайся бабушку.

Ночью Воронов проснулся от сдавленного стона, доносящегося с соседней кровати. Он вскочил, включил свет и увидел скорчившегося Германа, всё его тело свело сильным спазмом. Лицо завивал пот, а пальцы впились в правый бок, словно пытались вырвать боль.

– Гера! Ты что?! – Павел сорвался с кровати. – Держись, я за фельдшером!

– Острый аппендицит, – уже через несколько минут констатировал фельдшер, опускаясь на корточки рядом с койкой. – Срочно в больницу. Я водителя подниму. Через десять минут едем.

– Не–е–ет… – прохрипел Герман, пытаясь приподняться. – Отлежусь… Завтра маршрут… Я должен…

Новая волна боли скрутила его, не дав договорить.

– Завтра ты на тот свет отправишься, если сейчас не прооперируют, – фельдшер говорил резко, без обиняков. – До райцентра недалеко, но надо поторапливаться!

– Слышишь, Герман?! Поезжай, даже не вздумай упрямиться! – Павел метался у кровати, сжимая и разжимая кулаки. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. – В следующий раз! В следующий раз обязательно пойдём вместе!

Павел проводил машину и вернулся в дом. Попытался было уснуть, но мысли о друге не позволяли, он волновался: успеют ли довезти, как пройдёт операция и как теперь быть со сложнейшим участком, ведь вся надежда была на опыт и талант Германа.

***

Утро настало незаметно. Ребята вновь собрались у руководителя похода. Услышав новость все испугались не на шутку. В дверях появился фельдшер. Шесть пар глаз уставились на него, выпытывая ответ.

– Прооперировали, всё хорошо, пока лежит в реанимации под наблюдением. Перитонита не удалось избежать, уж больно по дороге трясло. Но прогноз хороший. Вернётесь с похода – ваш Герман будет как новенький.

Фельдшер вышел. Рита развернулась обратно к столу и угрюмо проговорила:

– Ребята, давайте никуда не пойдём! Я боюсь без Германа. Давайте перенесём на месяц!

Миша фыркнул. Он сидел, развалившись на лавке, но в его позе читалось то же напряжение, что и у всех.

– Ага, сейчас японец приедет, а мы его обратно развернём, скажем, возвращайся, дорогой товарищ через месяц.

– А я вот с Риткой согласен, оно нам надо? – Витя прошёлся глазами по товарищам в поисках поддержки. Сладкая парочка Женя и Женечка воздержались от высказываний синхронно пожав плечами.

Павел медленно поднялся. Его лицо было серьёзным, а взгляд твёрдым. Он обвёл всех взглядом, заставляя замолчать.

– Товарищи. Да, Герман – большая потеря. Но давайте вспомним, зачем мы здесь. Это не просто поход. Нам партия и комсомол доверили дело международного значения. Мы – лицо нашей страны перед иностранным специалистом. Мы должны показать, на что способны советские туристы: на дисциплину, выучку и взаимовыручку.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

– Нас шестеро сильных, подготовленных спортсменов. Неужели мы признаёмся, что вся наша сила держалась на одном человеке? Или мы без него не мастера, что ли? Мы справимся. Мы обязаны справиться. И опозориться я никому не позволю!

В дверь постучали. Пора выходить – иностранец прибыл.

Группа в полной готовности выстроилась у избы, когда к обочине, поднимая облако снежной пыли, подкатил грузовик. Из кабины, вежливо кивнув водителю, вышел высокий молодой человек. го внешний вид был настолько безупречен, что на фоне ребят в простецких телогрейках, свитерах ручной вязки и списанных армейских штанах он выглядел как посланник из будущего.

На нём был пуховик из шуршащей, непродуваемой ткани нежно-серого цвета. Под ней угадывался тонкий, но тёплый свитер из мериносовой шерсти. Штаны не были ватными – они напоминали лыжные, облегающие, с непромокаемыми манжетами внизу, предотвращавшими набивание снега. На ногах – высокие технологичные ботинки для зимнего трекинга с рифлёной подошвой и системой креплений, неизвестной советским туристам.

На груди – компактный японский фотоаппарат в защитном чехле. Нейлоновый рюкзак с продуманной системой стяжек. Один только странный свёрток из потёртой старой ткани с какими-то подвесками, вороньим пером и баночкой зелёного стекла, выделялся из футуристичного образа японского гостя.

Женя от изумления разинул рот.

– Вот это упаковка! – прошептал он. –Мало я матрёшек взял… мало… – Он уже предвкушал, как будет обменивать дешёвую сувенирку на эти диковинные вещи, пока ещё наивно веря, что этого парня можно развести так же легко, как и любого заезжего туриста.

Девочки же обомлели от его инопланетной красоты: несмотря на холод он был дез головного убора, только в капюшоне, из–под которого на плечи спадали длинные иссиня– чёрные волосы. Глаза – цвета сибирской ночи, беспросветные и глубокие, черты лица острые, точёные. Рита влюбилась мгновенно и бесповоротно, а Женечка перевела глаза на своего Евгения и печально вздохнула.

Японский гость подошёл к группе. Наступила неловкая пауза, которую нарушил Павел, сделав шаг вперед. Он выпрямил спину, стараясь выглядеть достойно.

– Здравствуйте. Павел Воронов, руководитель группы. Добро пожаловать в Золотую Гору.

Японец ответил ему вежливым, но неглубоким поклоном. Движение было отточенным и неестественным для советских ребят.

– Токугава Эйдзоку. Благодарю за возможность присоединиться к вашему походу. – Его русский язык был почти безукоризненным, лишь легкий акцент и слишком правильное произношение выдавали в нем иностранца. Взгляд скользнул по остальным членам группы, холодный и оценивающий. – Надеюсь, мое присутствие не доставит вам неудобств.

– Не волнуйтесь, справимся, – поспешно сказала Рита, всячески стараясь поймать его взгляд.

Эйдзоку медленно повернул голову в ее сторону. Казалось, он не столько смотрел на нее, сколько изучал, как биолог изучает редкий экземпляр насекомого.

– Без сомнения, – сухо парировал он, и Рите стало не по себе.

В этот момент вперед выскочил Женя, широко улыбаясь и протягивая заранее приготовленный сувенир – деревянного медвежонка.

– А это тебе, товарищ иностранный гость! От чистого сердца! Знак дружбы между народами! У нас, знаешь, традиция такая – новичков одаривать! – Он сиял, уже предвкушая, какую технологичную диковинку он получит в ответ.

Эйдзоку взял медвежонка длинными пальцами, бережно, но без особого интереса. Он внимательно его осмотрел, перевернул и на мгновение задержал взгляд на грубой работе ножа.

– Благодарю. Очень… самобытно, – произнес он, и в его голосе не было ни насмешки, ни восторга, лишь констатация факта. Он не стал ничего доставать из своих многочисленных карманов в ответ, а просто положил фигурку в один из них. Женя замер с застывшей улыбкой.

– Э–э–э… а у вас, там… кассеты есть? Или значки какие? – не унимался он, чувствуя, что ценный «обмен» ускользает.

– Женя, хватит! –сурово оборвал его Павел, чувствуя, как ситуация скатывается в неловкость.

– Простите, Эйдзоку… товарищ Токугава. Это наш Женя, он у нас… энтузиаст международной дружбы, – вступился Витя, улыбаясь, как деревенский дурачок. За что сразу получил толчок в спину от Риты.

Эйдзоку снова кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

– Это похвально. Однако, я здесь не для обмена сувенирами. Я здесь как ученый. – Его взгляд наконец оторвался от группы и устремился к заснеженным горным пикам, видневшимся на горизонте. – Я надеюсь найти в тех местах то, что уже давно утрачено в остальном мире.

Он повернулся к Павлу, и его тон снова стал деловым.

– Итак, руководитель Воронов. Когда выдвигаемся?

Павел махнул рукой в сторону тропы.