# Воспоминания

Ольга Благая

Воспоминания Ольги Владимировны Благой о её жизни со дня рождения в 1951 г. на Урале, в Грузии, подмосковном Пущино и Москве интересны не только яркими бытовыми подробностями, но и рассказами о встречах с интересными людьми - поэтами, писателями, актёрами, режиссёрами, о её работе на "Мосфильме" и в театре "Современник", о съёмках в кино и рекламе.

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Моя мама, Софья Дмитриевна Благая, по отцу была потомственной дворянкой Московской губернии, а её мама Софья Николаевна происходила из старинного русского дворянского рода Савёловых. Самым известным представителем этого рода был патриарх Московский Иоаким (1674-1690). Мамин дед, Дмитрий Иванович Благой, был женат на баронессе Екатерине Павловне фон Майдель. У мамы было два единокровных брата: Юрий, ставший голливудским актёром George Blagoi, и Дмитрий – пушкинист, член-кор. АН СССР, академик АПН СССР. Сын Дмитрия, тоже Дмитрий Дмитриевич Благой, был пианистом и композитором, з. а. РСФСР. В 70-е годы прошлого века он вёл на радио просветительский цикл «Играет и рассказывает Дмитрий Благой». А его сын, мой двоюродный племянник, Иван Благой служит корреспондентом Дирекции информационных программ «Первого канала».

Родилась мама в Москве. Её отец, Дмитрий Дмитриевич Благой, служил в Отделе косвенных налогов Наркомата финансов РСФСР. В 1924 году советские власти вынудили его уехать с семьёй в Оренбург. Вернуться из Казахстана семья смогла только в 1929 году по выходу главы на пенсию. Квартира в Москве была занята, удалось снять полдома в Болшеве. Моя мама окончила факультет русского языка и литературы Московского государственного педагогического института имени Андрея Бубнова (ныне МГПУ).

Мой папа, Вольдемар-Раймунд (Владимир Львович) Мейбом был мещанином как со стороны отца, так и со стороны матери. В шутку называл себя «мещанином во дворянстве», намекая на мамино происхождение. Папин прадед Александр-Магнус Мейбом владел в Москве фортепианной мастерской. Он изобрёл кабинетные рояли треугольной формы и получил от императора Николая I патент на их производство под названием роялино. Инструменты фирмы «A. Meybom» хранятся в ряде музеев России и за границей. Постановлением Правительства РФ от 14.09.2020 они отнесены к культурным ценностям, имеющим особое историческое, художественное, научное или культурное значение.

Папа родился в Тбилиси. Его отец, Лео-Генрих (Лев Владимирович), служил унтер-офицером в Лейб-Гренадерском Екатеринославском полку, а мать, Варвара (она же Нина) Годзиева, была дочерью Сигнахского мещанина. Когда папе было лет 15, его родители развелись, и дедушка уехал в Москву. Окончив немецкую общеобразовательную гимназию при лютеранской кирхе Петра и Павла, папа поехал к отцу и поступил на рабфак Высшего Технического Училища им. Н.Э. Баумана. По окончании МВТУ работал на 1-м Московском велозаводе.

Бабушка сошлась с Александром Владимировичем Даксергофом. В один из приездов моего папы в Сигнахи во время отпуска Дагсергоф попросил его навестить в Болшеве своего гимназического друга,продюсер сериала удержи меня Дмитрия Дмитриевича Благого, маминого папу. Так познакомились мои родители.

Они поженились, и у них родился сын Андрей. В 1941 году папу как немца депортировали в Казахстан, куда он увёз с собой жену и сына. А уже в январе 1942 года папу отправили в Северо-Уральский исправительно-трудовой лагерь НКВД (СевУралЛАГ) в пос. Сосьва. Мама осталась с полуторагодовалым ребёнком в совхозе под Темиртау, где через 9 месяцев Адик умер от туберкулёзного воспаления лёгких, так как его не взяли в городскую больницу как сына немца.

В декабре 1946 года трудармию расформировали, и папу направили работать по специальности на Ирбитский мотозавод. Но только в июле 1947 года папе разрешили вызвать из Казахстана маму. В 1948 году папу перевели на работу в Нижний-Тагил.

Интересно, что первым известным представителем рода Благих был Ефрем Лукьянович «сын Благих», который согласно исповедной ведомости 1758 года служил в Оренбургском драгунском полку, расквартированном в Крутоярской крепости на Южном Урале.

Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР № 133/12 д. № 111/45 от 26 ноября 1948 года все выселенные в годы ВОВ были приговорены к ссылке навечно, с наказанием в виде 20-летней каторги за побег с мест обязательного поселения.

В 1949 году у моих родителей родилась дочь Татьяна, а в 1951 году родилась я.


## ГЛАВА 1. УРАЛ

Я помню себя лет с пяти, когда мы жили уже в Грузии. Жизнь на Урале представляю себе только по маминым рассказам.

У мамы долго не отходили воды, и я родилась с кожей фиолетового цвета. Носа как такового не было, только две дырочки. Когда мама показала меня папе в окне роддома, он воскликнул: «И это девочка? Это же негритёнок!»

Пока мама лежала со мной в роддоме, случилось несчастье. Папа с полуторагодовалой Таней пошёл в гости к сослуживцу на новоселье. Жильё тот получил за выездом и обильно посыпал комнату дустом от клопов и тараканов. Взрослые сидели за столом и выпивали, а Таня вываляла кусок торта, который ей дали, в дусте, думая, что это сахар, и съела. Несколько дней врачи пытались спасти бедняжку, но ей не становилось лучше. И тут одна пожилая педиатр (вечная ей память и Царствие Небесное!) сказала маме: «У вас же есть грудной ребёнок. Поите больную грудным молоком, а младшей давайте коровье». Мама так и сделала, и Таня была спасена.

В нашем доме в посёлке Уралвагонзавода (в просторечии Вагонка) на первом этаже крутили кино. Таня спокойно сидела на коленях у папы и смотрела на экран, а маме со мной на руках приходилось стоять около двери и периодически выходить, потому что я громко плакала. И вот однажды привезли французский фильм «Господин Такси» про шофёра, который колесит по Парижу со своей собакой. Неизвестно, что больше привлекло моё внимание – машина или собака, но с тех пор я уже не сводила глаз с экрана и в кино не плакала.

У нас была одна комната в коммуналке, и мама не выпускала меня из кровати. Когда мне исполнилось полтора года, нам дали в посёлке Пионерском тоже в коммуналке, но уже две проходных комнаты. Теперь все эти посёлки входят в черту города, но тогда это была страшная дыра. В интернете наткнулась на заметку в газете «Тагильский рабочий» № 64 от 27 марта 1953 года: «В Пионерском посёлке… нет дороги до трамвайной линии — её перегородили забором. Раньше мы ходили через железнодорожные пути, мимо коврового цеха. Трест Тагилстрой и дирекция Ново-Тагильского завода выделила два автобуса для перевозки жителей посёлка, но за три месяца они ходили всего дня четыре, с восьми часов утра до семи вечера».

Во время переезда в пос. Пионерский, родители посадили нас на детские стульчики в первой комнате и приказали Тане следить, чтобы я не ползала по грязному полу, пока они разгрузят вещи из машины. Приходят с вещами и видят одну Таню. Испуганно спрашивают: «А где Оля?» – «А ей надоело тут сидеть, она встала и пошла в другую комнату». – «Как пошла? Она же не умеет ходить!» И тут из второй комнаты появилась я на своих ногах.

У меня и дальше всё как-то само собой получалось: вдруг стала Р выговаривать (с Таней долго бились – скажи: вар-рёная кар-ртошка), в Грузии я пересела с трёхколёсного велосипеда на двухколёсный и сразу поехала, надела хулахуп и тут же начала его крутить и т. д.

Но вернёмся на Урал. Однажды, когда мама мыла пол, я села в ведро с грязной водой, и маме пришлось мыть меня и стирать мою одежду. Ни стиральных машин, ни горячей воды тогда не было. После этого случая, чтобы спокойно делать уборку, мама по воскресеньям отправляла папу гулять с нами. Папа с удовольствием это делал, во время прогулок общаясь с соседями – тогда все друг друга знали.

Самым любимым нашим занятием в раннем детстве было раскрашивание картинок в книгах – тогда иллюстрации были в основном чёрно-белые. Пока мы были совсем маленькие, мама раскрашивала картинки сама, а мы с Таней выбирали карандаши – какого цвета будет платье у девочки или штанишки у мальчика. Таниным любимым цветом был изумрудный (морской волны), а моим – оранжéвный, как я его тогда называла. Когда мы подросли, я раскрашивала книжки сама, а Таня запоем читала.

Мне было 4 года, когда нам дали двухкомнатную квартиру в посёлке Сухоложский. Даже адрес сохранился: ул. Краснофлотская, 3 кв. 4. Он написан на конверте, в котором Свердловское книжное издательство вернуло маме рукопись её рассказа «Сестрички». Хорошо, что тогда была такая практика. Рассказ сохранился, и теперь я смогла опубликовать его тут, на ЛитРес, под названием «Сестрички в лесу».

Через 3 года после смерти Сталина родителям наконец разрешили выехать с Урала, но с запрещением возвращаться в место выселения (Болшево). Так мы оказались в Тбилиси у папиной мамы.


## ГЛАВА 2. ГРУЗИЯ

Бабушка Нина через своих знакомых нашла папе место старшего инженера в Отделе главного механика Азотно-тукового завода в г. Рустави. Через 4 года папу перевели начальником цеха холодильной станции, а ещё через полгода – заместителем главного механика завода. Тогда в Грузии все руководящие должности занимали грузины – родственники директоров предприятий, которые приезжали на работу только за зарплатой. А всю работу делали их заместители. Папе поставили телефон через заводской коммутатор и вызывали по ночам, когда на заводе случались аварии. В октябре 1964 г. завод стал называться комбинатом.

В Рустави нам сначала дали комнату (или две, мы с Таней не помним) в коммуналке на 1-м этаже дома № 11 по ул. Вокзальной. Горячей воды во всём городе не было, а холодную давали только в нерабочее время. Но батареи отопления были. Сначала мама готовила на керосинке. Помню, как с большим бидоном мы с мамой ходили за керосином в подвальчик. Часто отключали электричество. У меня до сих пор красуется на кухне новенькая керосиновая лампа, привезённая из Грузии.

Нашими соседями по коммуналке была очень хорошая семья Вашадзе: бабушка, её дочери Мэри и Лиана и дочь Лианы, моя ровесница Магули (Русудан). Мама подружилась с тётей Лианой, а мы – с Магули. Она и потом приходила к нам в гости, когда мы переехали в соседний дом. Мама её очень любила и называла третьей дочкой. Тётя Лиана была медсестрой и делала нам с Таней уколы алоэ и витамина Б-прим, которые назначил профессор-окулист из-за нашей близорукости. Мама просила Лиану ночевать в квартире, в которую мы переехали, когда мы всей семьёй ездили в Боржоми.

Семья Вашадзе бедствовала. Помню, как перед повышением цен в 1961 г. они, заняв денег, купили мешками крупы и сахар, а последний как раз подешевел. Женщины рвали на себе волосы и причитали: «Вай мэ! Вай мэ!»

У Вашадзе на нашей же улице жили родственники, у которых был телевизор – большая редкость в то время. Когда мы уже учились в школе, мы с Магули высматривали в газете в телепрограмме фильмы с пометкой «Детям до 16…» и ходили к этим родственникам «на телевизор». Что мы смотрели, никого не интересовало.

Я узнала от своей руставской одноклассницы Норы Арабовой, которая нашла меня в Одноклассниках, как сложилась жизнь Магули. Она вышла замуж за директора колбасного завода, который, к сожалению, недавно умер. У них было две дочери и сын, которого моя бедная подруга тоже недавно похоронил. Одна дочь замужем за футболистом, живёт в Италии, другая дочь с детьми живёт с Магули в той же квартире на ул. Вокзальная (ныне Руставели).

Мама устроилась на АТЗ делопроизводителем заводоуправления, а нас отдали в старшую группу детского сада – через год Тане надо было идти в школу. Вскоре мама перевелась воспитательницей в тот же детсад. Но уже через два месяца папа уговорил маму уволиться, т. к. в трудармии он заработал гастрит и не мог обедать в заводской столовой – пища там была по-грузински очень острая.

Сначала мне в садике не нравилось, и в один прекрасный день, когда нас вывели на прогулку, я сбежала. Улицу перешла, уцепившись за какую-то тётю. Светофоров тогда не было, а грузины ездили, как сумасшедшие, не соблюдая никаких правил. Мама чуть в обморок не упала, открыв дверь на мой стук – до звонка я ещё не доставала.

Но постепенно я привыкла к детскому саду. У нас была очень хорошая воспитательница Любовь Ивановна. Вторую я не помню. Мне нравились новогодние утренники. Мама сшила нам костюмы снежинок из марли, склеила короны. Кстати, мама шила нам и платья, и головные уборы, и даже пальто – купить тогда было практически нечего и негде, да и денег не было. А про садик помню ещё вот что: Таню сажали перед группой на высокий стульчик, и она чуть ли не часами рассказывала нам сказки.

Вскоре мы переехали в соседний угловой дом № 9 по Вокзальной ул. и № 14 по ул. Совесткая, Папе дали 3-комнатную квартиру на втором этаже. Дома были кирпичные, очень хорошие, добротные, их строили пленные немцы. Квартира по современным меркам была небольшая – жилая площадь 36 кв. м, но нам с Таней она казалась огромной. Можно было на велосипеде из прихожей въехать в столовую, повернуть в детскую (угловую проходную), проехать через родительскую спальню на балкон, который проходил вдоль санузла, въехать с балкона на кухню и из неё опять попасть в прихожую. Правда, приходилось преодолевать два балконных порожка.

Когда мы въехали в квартиру, в кухне была печь, которую иногда топили, но в основном мама готовила на керосинке. Через некоторое время поставили плиту и стали привозить газовые баллоны. Кухня кишела огромными чёрными тараканами. Были и рыжие, но не такие страшные.

Ванна и туалет были совмещены. Для купания топили колонку. На день ванну наполняли водой для бытовых нужд. Пока не купили холодильник, в ванне плавал таз с продуктами: маслом, сыром – покупали в основном рассольный «Заводской», который стоил рубля полтора.

Однажды папа ужинал в столовой комнате и попросил кого-нибудь из дочек принести ему масло. Бросились наперегонки, я споткнулась о порог и налетела лбом на край чугунной ванны. Кровь текла ручьём. Папа сам промыл мне рану и перевязал. Я не издала ни звука. Когда пришло время менять повязку, мама с Таней залезли под подушки, опасаясь моего крика. Было неприятно, когда папа отдирал присохшую вату, но я вытерпела молча. Вообще мы с Таней оказались довольно терпеливыми к боли. Таня после кесарева сечения очень быстро встала с больничной койки, и её ставили в пример другим роженицам. Я, совсем маленькая, схватила папино лезвие для безопасной бритвы и сжала его в руке. Потекла кровь, но я не плакала. Следов на ладони не осталось. А вот на лбу у меня долго красовался шрамик, но постепенно он почти исчез.

Рядом с ванной была кладовка. Я была очень капризной и непослушной, закатывала истерики, и когда родители не могли привести меня в чувство, они запирали меня в кладовке и выключали свет. А я очень долго страшно боялась темноты. Вот тут я орала уже благим матом и дубасила в дверь кулаками и ногами. А к темноте папа меня так приучал: «Пойди в тёмную комнату и отодвинь занавеску на окне, чтобы мы поверили, что ты там была».

Длинный и широкий балкон был с дворовой стороны дома, под ним росли четыре виноградные лозы. Виноград был дикий, но папа привил его, и мы прямо с балкона срывали шикарные грозди «дамских пальчиков». Дом был 3-этажный, каждый этаж собирал свою часть урожая. Поливали виноград с балкона шлангом жильцы первого этажа и наш папа. Ещё во дворе росли два тутовых дерева. Поменьше – с белыми ягодами и огромное – с чёрными. На белое я лазила, а с чёрного мы притягивали ветки папиной удочкой, стоя на балконе. На фасаде дома тоже был маленький балкончик с выходом из столовой комнаты. Подъезды в доме были сквозные.

Рустави – очень зелёный город. Наш дом стоял на пересечении Вокзальной и Советской улиц. На Вокзальной были широкие зелёные полосы, разделяющие проезжую часть, и поуже – между ней и тротуаром. А на Советской улице проезжую часть разделял целый сквер. На другой стороне улицы был небольшой Дом культуры металлургов, где крутили кино. Туда мы ходили редко. Родители любили Дом культуры химиков, который был больше и находился через пять домов на другой стороне Вокзальной улицы. Там и кинозал, и репертуар были лучше. Родители всегда брали в кино нас с собой. Когда мы ходили в школу во вторую смену, мама отпрашивала нас с последних уроков, чтобы успеть на 7-часовой сеанс. Все 9 лет, что мы жили в Рустави, билетёром в ДК химиков работал молодой, носатый и усатый, грузин Гиви в кепке-аэродроме, который всегда сообщал, какой фильм будет завтра. Репертуар менялся практически ежедневно, только некоторые новые фильмы шли по два дня. Билеты на первые два ряда стоили 20 коп., мы садились на второй ряд в середине.

В Рустави был ещё Дворец культуры металлургов в двух кварталах от нас. Туда приезжал из Тбилиси с гастрольными спектаклями русский ТЮЗ. Он был создан в 1927 году братом Самуила Яковлевича Маршака, Николаем. С 1931 по 1933 годы в нём играл Георгий Товстоногов, а с 1940 по 1949 годы – Евгений Лебедев. Мама покупала абонементы на сезон со скидкой. Мне запомнились спектакли «Хижина дяди Тома», «Вовка на планете Ялмез» по пьесе Коростылёва и «Сомбреро» по пьесе Михалкова. В антрактах работники театра устраивали литературные викторины для зрителей. Мы с Таней часто получали призы, т. к. наша мама, которая с удовольствием ходила с нами на детские спектакли, жульничала, подсказывая нам ответы, если мы сами не знали.

Во Дворец культуры металлургов приезжал на гастроли из Тбилиси не только ТЮЗ, но и русский драматический театр им. А.С. Грибоедова. На вечерние спектакли родители вынуждены были брать нас с Таней с раннего возраста из-за приключения. Однажды они ушли в театр, заперев нас на ключ. А к нам в квартиру стал ломиться пьяный. Мы с Таней испугались, закрылись на цепочку и легли спать. Вернувшись из театра, родители битый час звонили и дубасили в дверь, пока Таня не проснулась и не открыла им.

Некоторые спектакли Грибоедовского театра произвели на меня очень сильное впечатление. В трагикомедии «Человек со звезды» по пьесе Карла Виттлингера «Лучше оставаться мёртвым» в главных ролях был занят весь «звёздный» состав театра: заслуженные артисты ГССР Юрий Шевчук, Наталья Бурмистрова и Арчил Гомиашвили. Шевчук совершенно гениально играл необычного пациента, «человека со звезды» в клинике для душевнобольных. Ещё он запомнился мне в спектакле «Перебежчик» по пьесе братьев Тур. Надо сказать, что то, чего мы ещё не понимали в спектаклях и фильмах, мама всегда нам объясняла после просмотров.

Помню «Барабанщицу» по пьесе А. Салынского с блистательной Натальей Бурмистровой и «Во дворе злая собака» по комедии грузинского автора с нашим любимчиком Арчилом Гомиашвили в главной роли. Какой был восторг увидеть его потом на экране в роли Остапа Бендера!

«Дневник Анны Франк» с Ариадной Шенгелая в заглавной роли и н. а. ГССР Мавром Пясецким в роли Отто Франка потряс меня. К этому времени мы уже знали Ариадну по фильмам «Евгений Онегин», «Евгения Гранде», «Осторожно, бабушка!» (чудесная грузинская комедия), «Суд сумасшедших», «Увольнение на берег» и др.

Вот тогда я и заболела театром. Если классе в пятом меня посещали мысли, что интересно было бы увидеть себя на экране, то после школы я несколько раз поступала в театральные училища, но никогда во ВГИК.

На одном из кинофестивалей «Московская премьера» я познакомилась с заведующей музеем Грибоедовского театра Инной Безиргановой. Она попросила меня написать воспоминания о театре, а я с удовольствием читаю в Фейсбуке её посты о корифеях Грибоедовского театра.

В Рустави мы ходили гулять в парк культуры и отдыха – природный лесопарк, расположенный в центре города. На территории парка в ходе археологических раскопок были обнаружена крепость и городище V века до н.э., которые в XIII в. были разрушены Тамерланом. Артефакты с раскопок были выставлены в Руставском краеведческом музее (ныне «Исторический»).

В парке было устроено небольшое искусственное озеро, в котором мы купались. Были и спортивные площадки, в т. ч. теннисная. Наш папа был заядлый теннисист, играл очень красиво, плавно, по старинке. Его даже сняли в документальном фильме «Курорты Грузии», когда он лечился в Боржоми от гастрита. Мы с мамой тоже съездили два раза в Боржоми, когда папа был там по путёвке. Мне ужасно не понравился боржоми из тёплого источника, а бедному папочке его и назначали.

В Рустави я с удовольствием ходила с папой на теннисную площадку, лупила детской ракеткой по щиту. А в Пущине папа вместе с молодым учёным Акивой (не могу вспомнить его фамилию, он потом эмигрировал в США), построили теннисную площадку около Дома учёных.

Квартиру на Вокзальной, 9 папе дали за выездом, надо было делать ремонт. Чтобы мы не мешали, нас с Таней на лето отправили к бабушке в Сигнахи. У бабушки Нины была сестра Маргарита (Мака), бывшая оперная певица, солистка Тбилисского театра оперы и балета им. З. Палиашвили. Мама попросила, чтобы она послушала нас с Таней, и оказалось, что нам обеим «медведь на ухо наступил». Когда мы пошли в школу, мама упросила принять нас в школьный хор, чтобы развить слух. Хор мне очень помог. У меня появилось хорошее чувство ритма и вполне терпимый слух для пения в компаниях и актёрского пения.

Бабушка Мака была замужем за грузинским князем, которого уже не было в живых. Она жила на втором этаже фамильного дома, а бабушка Нина – на первом. При доме был роскошный сад, в котором росли инжир, грецкие орехи, персики, абрикосы, белая и красная черешня. Были кусты роз и помидоров. Бабушка варила варенье из зелёных грецких орехов и роз и баловала нас пенками. Во дворе была глиняная печь тонэ, в которой раз в неделю всем двором пекли необыкновенно вкусный лаваш.

Нас ещё несколько раз отправляли летом в Сигнахи. Помню такой случай: мы обедаем перед отъездом, и я резко хватаю тарелку с горячим бульоном, которую хотели поставить передо мной, и опрокидываю её себе на грудь. Мама, папа, Таня – в панике, только бабушка не растерялась, быстро натёрла сырую картошку и положила мне на грудь. Ни боли, ни волдырей не было, и мы спокойно поехали. Однажды в Сигнахи меня хватил солнечный удар. Бабушка делала мне компрессы из мацони, и всё быстро прошло.

У бабушки были братья в Тбилиси, которых мы называли, как родители, дядями. Дядя Коля и его жена Елена Соломоновна жили в однокомнатной квартире на улице Чонкадзе, 6. Детей у них не было. Дядя Шура с женой тётей Катей и дядя Костя с женой тётей Валей жили на той же улице, но в доме 10 в большой коммунальной квартире. У дяди Шуры детей не было, а у дяди Кости была дочь Аня, немного нас с Таней старше. И мы ездили к родственникам в гости, и они к нам приезжали на дни рождений. Таня родилась 7 ноября, когда надо было быть на параде, и гости приезжали к нам 8-го – во второй праздничный день. Я родилась 6 мая, а гости приезжали 2-го. Нам и нашим подружкам накрывали стол в детской, вход в которую был из столовой. Мы готовили с мамой инсценированные шарады и загадывали их взрослым гостям, читали стихи. Папа родился 9 сентября, праздновали в ближайшее воскресенье. Помню, как на своё 50-летие папа купил арбуз весом 9 кг, мы такого большого тогда ещё не видели. В Рустави на рынке можно было купить арбуз весом 2-3 кг на вырез и даже попробовать – продавцы выбирали спелые и сладкие. Самые вкусные фрукты на рынке были из Гори – таких я больше никогда не едала.

Как-то дядя Коля и дядя Костя подарили нам с Таней две большие куклы – мальчика и девочку. Мы их назвали Коля и Валя (так звали жену дяди Кости). Мама шила этим куклам одежду. А ещё у мамы чудом сохранился её детский фарфоровый сервиз и игрушечный медный самовар. Сейчас этот самовар находится в коллекции моей кузины Леночки Миллиоти.

Кто жил в квартире под нами, я не помню. А над нами жила очень хорошая грузинская семья Имнаишвили – Нателла Давидовна, учительница грузинского языка, её муж, ингуш Татархан, директор спортшколы, и их дочь Марина. Мы с Мариной подружились, когда ей было годика 3, а мне лет 8. Любимым занятием Марины было наблюдать, как я перерисовываю зверюшек с открыток на альбомные листы.

Когда мы с Таней стали постарше, мы играли с бумажными куклами – я рисовала им наряды, клеила квартиры и мебель. А во дворе мы играли, как говорили грузинки Марина и Магули, «в домика»: папа, мама, дети. Наша мама периодически выходила на балкон и кричала: «Та-аня, О-оля!» Проверяла, не ушли ли мы куда-нибудь или не украли ли нас.

Когда у Марины родилась сестричка Нина, Таня с удовольствием катала её в коляске по двору, пока мы с Мариной гоняли на великах, крутили хула-хупы, прыгали через скакалку, играли в «классики».

8 ноября 1961 года вышел первый выпуск КВН. У Имнаишвили был телевизор, и мы с Таней ходили его смотреть. КВН начинался в 9 вечера по московскому времени (в 10 по грузинскому), шёл в прямом эфире и часто затягивался. Хозяева квартиры КВН не смотрели, ложились спать, а нам разрешали посмотреть, выключить телек и, уходя, захлопнуть дверь. Вот такие были добрые люди!

В соседнем подъезде жила немецкая семья Кромер: Роза Яковлевна с мужем Владимиром, дочерью Эрной и сыном Женей. С детьми мы играли во дворе, а мама дружила с тётей Розой и потом переписывалась с ней из Пущина. Сохранилось два письма, из которых я узнала, что Женя учился в каком-то вузе, сдавал на хорошо и отлично, а Эрна работала на кафедре русского языка в Иванове. На сайте Ивановского государственного университета узнала, что 18 января 2025 года ушла из жизни Эрна Владимировна Кромер, кандидат филологических наук, доцент, несколько десятилетий трудившийся на кафедре русского языка и методики преподавания филологического факультета ИвГУ. Отпевали Эрну в Ильинском храме. Ей было всего 69 лет. Очень жалею, что не попыталась найти её раньше, а теперь могу только молиться за неё.

Приведу два отрывка из писем тёти Розы:

«19 марта 1980 г. В магазинах пусто, иной раз не знаешь, чем кормить семью».

«9 февраля 1984 г. В магазинах по-прежнему пусто, только на праздники выдают по талонам говяжье мясо. По талонам на масло получаем каждый месяц 600 г. на человека».

Жить и в 50-60-е годы в Рустави было очень трудно, особенно нам – на одну папину зарплату. В магазинах и тогда почти ничего не было, а на рынке всё было очень дорого. Мне запомнилось, что мама при росте метр 69 весила всего 46 кг. Выручало то, что папа делал технические переводы с немецкого. Иногда его посылали в командировки в Москву. Папа останавливался у своего дяди Раймонда и экономил суточные, чтобы привезти нам подарки и что-нибудь вкусненькое. Однажды привёз большую круглую железную коробку синего цвета с килограммом чёрной икры. Мы потом хранили в ней игрушечную посуду, а сейчас я держу в ней обувные щётки и крем.

Ещё в нашем дворе жила семья Коробовых: мама, папа Василий и две их дочери – старшая Жанна и Люба, Танина ровесница. С Любой мы дружили. Она сочиняла стихи.

Однажды мы с Любой лакомились мороженым в кафе на пл. Ленина, и к нам прицепилась цыганка: «Дай погадаю!» У нас оставались какие-то копейки, и мы ей их отдали. Не помню, что она сказала Любе, а мне строго наказала, чтобы я опасалась чёрненьких и водилась только с беленькими. Но что-то я не припомню, чтобы за мной ухаживали блондины. Теперь думаю: может, цыганка имела в виду седого?

Когда я училась в 7-м классе, мы с Любой пошли поступать в Детский самодеятельный театр во Дворце культуры металлургов. Там в это время репетировали инсценировку повести Николая Печерского «Генка Пыжов – первый житель Братска». Люба была очень маленького роста, травести, и ей режиссёр сразу предложил играть заглавную роль в очередь с мальчиком. А мне, дылде, дали роль Стёпы. Все девчачьи роли были заняты, а мальчишек не хватало. Кстати, в радиоспектакле «Генка Пыжов» Стёпу играл Лев Дуров, который оказался моим свойственником, о чём я ещё напишу. Кроме репетиций спектакля, режиссёр предложил мне читать стихи в праздничных концертах. Выступать на большой сцене мне очень понравилось. Это было круто, когда мне, семикласснице, аплодировал полный взрослый зал. Но сыграть в спектакле я не успела, т. к. мы уехали из Рустави.

Потом мы с Любой переписывались. После школы она поступила в Московский институт культуры на библиотечный факультет, по окончании уехала в Ставропольский край. Один раз приезжала к нам с Таней в Пущино. Замуж не выходила, но родила сына Алёшу. Он нашёл меня в Одноклассниках, сообщил, что мама умерла, а тётя Жанна жива.

Мы с Таней, Любой и другими ребятами устраивали дворовые концерты. Разыгрывали разные сценки. Руководила нами девочка постарше по имени Алла, фамилию не помню. Профессор-окулист освободил нас с Таней от физкультуры, и мама стала водить нас на художественную гимнастику в Дом культуры химиков. Что мы там делали, я показывала во дворе. А во Дворце мы с большим удовольствием выступали на новогодних утренниках в костюмах пингвинов и других животных. Жаль, фотографий нет.

Самыми близкими (и до сих пор) подружками в Рустави стали для нас с Таней близнецы Майя и Женя Карачевцевы, которые жили в доме напротив через ул. Вокзальную. Родители девочек работали вместе с нашим папой на АТЗ: Виссарион Палыч – замом главного конструктора, а Наталья Ивановна – замом главного технолога завода. Нас, детей, родители познакомили на ноябрьской демонстрации. Тане исполнилось 7 лет, мне было 5 с половиной, а Майе и Жене – 3 с половиной.

У девочек была замечательная бабушка – Евгения Фёдоровна (Фердинандовна) Оттен, мама Натальи Ивановны. Евгения Фёдоровна была репрессирована, и на этой почве она очень сблизилась с нашей мамой. Бабушка учила внучек музыке, устраивала интересные домашние утренники, занимательные дни рождений. Наша мама не могла покупать дорогие подарки, и мы под её руководством сочиняли девочкам стихи. Майя и Женя родились в день космонавтики.

* **

Майя и Женя, ваше рожденье

В день знаменитый справляем мы:

Сегодня Земле несут пробужденье

Ветры космоса и весны.


Желаем вам на Луне прилуниться,

С марсианами дружбу водить,

А если планеты открыть случится,

О Земле и друзьях не забыть.


Учитесь, дерзайте, пред вами открыты

В мир необъятный пути.

А мы вам желаем от чистого сердца

В семью космонавтов войти!

12 апреля 1964 года


НЕ ТАК ЛИ СЛУЧАЕТСЯ, КОГДА 13 ИСПОЛНЯЕТСЯ?


Наступило воскресенье –

Майин-Женин день рожденья.

Майя-Женя рано встали,

Быстро комнату убрали,

Стали времечко считать

И подружек поджидать:

Гости-гости, поспешите,

Нам подарки принесите!

Платья новые красивы,

У рожденниц модный вид.

Но от скуки, просто в шутку

Майя Жене говорит:

«У меня красивей платье,

И нарядней, и модней!»

Женя Майе отвечает:

«Вечно с модой ты своей!»

Майя Женечку толкнула:

«Много места заняла!»

Женя тоже не сморгнула,

Сразу сдачи ей дала.

Завязался бой горячий –

Банты, кружева летят…

Мама, бабушка и папа

К ним на выручку спешат.

Платья новые измяты,

У рожденниц жалкий вид.

Рвутся в бой её девчата,

Видно, разум их молчит,

Сёстры всё дрожат от злости.

С восклицаньем входят гости:

«Поздравляем с днём рожденья!» –

Замирают в изумленье.

Вы на нас не обижайтесь,

Мы шутили, вас любя.

По секрету нам признайтесь:

Так бывает иногда?

12 апреля 1965 года


Мама читала нам книги, а когда мы болели, читала наизусть стихи: лермонтовскую «Русалку», «Девушку и смерть» и «Буревестник» Горького, «Ваську-свиста в переплёте» Веры Инбер:


Как ни странно, но вобла была

(И даже довольно долго)

Живой рыбой, которая плыла

Вниз по матушке по Волге…


Родители слушали радио и пластинки. Мама любила радиоспектакли, и мы к ним тоже приобщились. Любимыми пластинками в семье были Миронова и Менакер, Аркадий Райкин и грузинские песни в исполнении Владимира Канделаки: «Приезжайте, генацвали, на-ни-на, на-ни-на, угостим вас “Цинандали” , дэли-во-дэла!»

У нас было много настольных игр, мы играли в них всей семьёй: «Приключения Буратино», «Басни Крылова», ещё какие-то. Играли во взрослое лото, шашки, карты. Помню, уже накрыт новогодний стол, но мы не садимся, ждём полночь и, чтобы скоротать время, режемся всей семьёй «в дурака». Потом дожидаемся часа ночи, чтобы ещё раз встретить Новый год уже по московскому времени. В Пущине старый год никогда не провожали, но при папе садились за стол в 23 часа и встречали грузинский Новый год.

Для праздников папа традиционно настаивал водку на лимонных корочках и наливал её в графинчик, а мама и мы с детства пили по глоточку безумно вкусную вишнёвую наливку, тоже из графинчика. Папа набивал вишню в тёмную бутылку из-под шампанского, засыпал сахаром и ставил на солнце. Из вишни выделялся сок и начинал бродить. Сахар оседал, и папа досыпал его в бутылку. Готовую наливку переливали в графинчики, а «пьяную» вишню мы понемногу съедали. В Пущине наливка, к сожалению, не вызревала – солнца не хватало.

Папа мне чуть ли не с пелёнок ради шутки предлагал окунуть язычок в водку. Я морщилась, папа смеялся. Водку до сих пор не люблю. И коньяк. Могу выпить с мороза рюмку водки для сугреву под соответствующую закуску: картошечку, селёдочку, соленья, холодец, но предпочитаю вино. Мама любила кагор, и я люблю полусладкие вина. Если попадается хорошее сухое вино, добавляю туда немного сахара, он прекрасно растворяется.

В 1967 году Таня пошла в школу. У неё была очень хорошая учительница, Софья Алексеевна, армянка, которая горячо полюбила Таню после одного случая. На уроке чтения кто-то из учеников спросил: «а что такое бадья?» Учительница растерялась, а Таня подняла руку и объяснила, что это – деревянное ведро.

Мне дома было скучно без Тани, и мама частенько просила, чтобы Софья Алексеевна разрешила мне посидеть на последней парте. И она разрешала. А потом Таня, выполняя домашнее задание, просила: «Помоги мне решить задачку и будем играть». Собственно говоря, мы все 10 лет так и учились.

На следующий год мама попросила принять меня во второй класс к Тане, но директор, грек Скрынник, был очень вредный и не только не разрешил, но и засунул меня в самый слабый класс «Г». А мне было скучно на уроках. В первые же дни, когда мама встречала меня из школы, один мальчишка ей наябедничал: «А ваш Альбом стоял в углу!» Запомнить фамилию Мейбом он был не в силах. Ещё меня дразнили так: «Мей-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом!» Учительница Раиса Ивановна Огурцова была умная и стала давать мне повышенные задания: все выписывали одну букву, а я слово, все читали одно предложение, а я пять, все решали одну задачу, а я три.

Я была высокая, и меня сначала посадили на последнюю парту, но выяснилось, что я плохо вижу, и меня пересадили на первую парту у окна. Уже с первого класса я стала носить очки, а Таня одновременно со мной – со второго.

Мой «Г» класс был очень слабый, никого из своих одноклассников я не помню. Я продолжала скучать на уроках и вела себя плохо. В Рустави учителя не вызывали родителей в школу, а сами ходили по домам. Однажды я пришла с прогулки, и папа отодрал меня за уши.

На папином заводе давали путёвки в пионерский лагерь в Кобулети, на море. Но для начала родители, чтобы навещать нас в лагере, купили путёвки в Кикети, расположенном в 15 км от Тбилиси. Рустави находится в 25 км от Тбилиси, но в другую сторону. Таня кончила 4 класса, а я только 3 класса. Перед самым отъездом Таня заболела, и меня отправили в лагерь одну. Через неделю папа приехал проведать меня и пришёл в ужас: грязная, сопливая, нечёсаная… Грузинки-воспитательницы за детьми не смотрели, а к самостоятельности я не была приучена, родители надеялись на Таню. Она проболела ещё неделю, а меня взяла под крылышко девочка постарше.

В 3-м классе я сочинила стишок:


Мы санитарки смелые,

Один у нас наряд –

У нас повязки белые,

И сумочки висят!


Мама поправила: «И крестики горят». А Таня года в полтора, как только начала говорить, выдала: «Комната побелена, кровать постелена». Но больше никогда стихов не сочиняла.

Наконец, маме удалось перевести меня в четвёртый «А» класс. Это было совсем другое дело – и ребята сильные, дружные, и учителя лучшие. Школа считалась ещё начальной, но обучение было уже предметным. Русский язык и литературу вёл у нас, не побоюсь этого слова, гениальный преподаватель, красавец-мужчина Николай Михалыч Сихно. Он очень нравился нашей маме, мы с ней находили его похожим на звезду экрана Золтана Латиновича – тогда было много венгерских фильмов в прокате. У Николая Михалыча был уникальный для того времени метод обучения правилам русского языка – в виде стишков и загадок. Очень жалею, что ничего не записала и не запомнила. Но практически полную грамотность начал прививать мне этот учитель. Я и школьное выпускное сочинение, и вступительные сочинения на филфак МГУ писала без ошибок.

В классе я сразу подружилась с Юркой Сокольским на почве увлечения кино. Учился он средне, но память у него была хорошая, он с лёгкостью запоминал фамилии актёров и режиссёров. Мама воспитывала его одна и баловала – выписала ему «Советский экран». Я ходила к нему в гости читать журнал и разглядывать фотографии актёров. Пожалуй, Юрка был моей первой детской любовью – мальчик был симпатичный. Я нашла его в Одноклассниках, написала ему, но ответа не получила, а он перестал там появляться. По его странице я поняла, что он окончил школу на год позже, с другим классом. Мне кто-то сказал, что по болезни. Наверное, поэтому и не захотел ответить, что мне очень жаль.

А вот с девочками из класса после уроков я не общалась. Но все переболевшие ученики и ученицы приходили ко мне за пропущенными заданиями. В том числе и Толя Ланге, у которого была эпилепсия. Когда в школе с ним случался припадок, наши мальчишки ловко ему помогали: расстёгивали ремень, держали голову и подбородок. Однажды он пришёл ко мне за уроками и упал, забился. Наша мама, которая чего только не насмотрелась за свою тяжёлую жизнь, тут очень испугалась и попросила его маму (а это была наша детсадовская воспитательница Любовь Ивановна), чтобы она больше не посылала к нам Толю.

В руставских школах была такая мода: устраивать переписки между учениками разных городов и даже стран. Где учителя брали эти письма, не знаю, но в четвёртом классе учительница раздала нам конверты. Мне досталось письмо девочки-немки Флоры Иллензеер из Целинограда, моей ровесницы. О чём мы писали друг другу, уже и не вспомню. Обменивались семейными фотографиями. Мне понравился её старший брат Гарри, тогда показался красавчиком. И кажется, симпатия была взаимной: к 8 марта 1966 г. (уже в Пущино) он прислал мне своё фото «на память». Но постепенно наша с Флорой переписка заглохла.

А в другой раз мне вручили письмо мальчика из Чехословакии Павла Каливоды, младше меня, с которым мы не только переписывались, но и посылками обменивались. Что я ему посылала, не помню, а он мне прислал очень красивых куколок в национальных свадебных нарядах – мальчика и девочку – и чёрную лаковую сумочку. Да такую добротную, что с ней сначала мама ходила, а потом и я.

Дважды мы с Таней ездили в пионерлагель в Кобулети – после моего четвёртого и пятого классов. Море нам очень понравилось. Нас водили на него дважды в день – утром после завтрака и вечером после полдника. Пляж там галечный, мы собирали красивые цветные камешки и привозили их в Рустави. Вход в море пологий. Мне запомнились магнолии, которые в изобилии росли на территории лагеря. Это деревья с крупными белыми ароматными цветами. На лагерные карнавалы мы украшали ими головы и наряды. Ещё запомнился очень вкусный пломбир, который продавцы с тележками горкой накладывали в вафельные рожки. Мы покупали мороженое по дороге на море или обратно. В Рустави по дворам носили молочное мороженое в брикетах и эскимо. «Мароженый эскимос!» – кричал грузин-лоточник.

В лагере мы с Таней занимали первые места в конкурсах художественной самодеятельности. Читать стихи нас научила мама. Таня задорно декламировала Маяковского: «И жизнь хороша, и жить хорошо!», а я разыгрывала стихотворение Агнии Барто: «Синенькая юбочка, ленточка в косе…» В этом лагере нам нравилось, воспитательница-грузинка была хорошая, оба года одна и та же.

Когда я училась в пятом классе, мы вместе с мамой сочинили стихотворение про наш город. Мама отнесла его в газету «Социалистический Рустави». Стихотворение напечатали с небольшой редактурой и предложили мне прочесть его в «Пионерской зорьке».

В шестом классе, выводя предварительные оценки за последнюю четверть, Николай Михайлович вдруг объявил, что в классе получается 100-процентная успеваемость по русскому и литературе – ни одной двойки. И мы – лучшие ученики, отличники – решили, что надо добиться того же по остальным предметам. Мы выяснили у других учителей, кому грозят двойки, и стали заниматься с отстающими. И в кратчайший срок подтянули их! Наш класс закончил учебный год со 100-процентной успеваемостью. Директор отрапортовал, куда надо, и нам выделили на класс две путёвки в Артек (остальные наверняка осели в гороно). Но и эти путёвки получили весьма средние ученицы – директор школы, грек Скрынник, дал их гречанке Афине Сахтариди и ассирийке Вале Агасаровой. Мамы отличников во главе с моей мамой ходили жаловаться и в гороно, и в исполком, и в партком, но там везде заседали грузины, которые делали что-нибудь только за взятки.

А вот стихотворение в прозе, которое мы с мамой сочинили, когда я училась в 6-м классе:


* * *

Сколько прелестей в тебе, осенний лес!

Шуршат под ногами опавшие листья,

багряным ковром устилая лесные тропинки.

Там клёнов горят неопавшие листья,

тут косы златые берёзы

колышет проказливый ветер,

а соком налитые гроздья рябины

склонились под тяжестью ягод своих.

Уж птицы прощальные песни поют,

а белка-хозяйка хлопочет в лесу неустанно,

готовя запасы на долгую-долгую зиму.

------

Как печален ты, осенний лес!

Как грустно поникла берёзка,

сражённая бурей ночной, –

Так голову клонит под бременем горя

Обиженный роком своим человек.

Намокшая ветка берёзки темнеет

С забытым увядшим веночком на ней.

Свинцовое небо нависло угрюмо,

Хладные слёзы роняя в тоске

По утрате прошедшего лета.

-----

Лишь тихие старые липы

Спокойно ждут возвращения тепла.

Они знают, что вернётся весна,

И она, ласковая и прекрасная,

Оживит этот печальный лес.


Когда я окончила шесть классов, родители посадили нас с Таней в самолёт и отправили в Москву. Встретил нас папин друг дядя Серёжа Башмачников и первым делом отвёз на смотровую площадку МГУ. Потом свозил нас на Красную площадь, где мы с Таней сфотографировались для шарика с окошком в виде увеличительного стекла, глядя в которое, видишь снимок объёмным. Дядя Серёжа сводил нас в мавзолей и на ВДНХ. После нас разлучили: Таню отвезли к дяде Диме-пушкинисту в Переделкино, а меня – к папиному дяде Раймонду, который жил с женой Анной Александровной в Дегтярном переулке в огромной коммуналке, которая произвела на меня сильное впечатление. В Рустави мы недолго пожили в небольшой квартире с соседями, а тагильские коммуналки я не помню. Как сейчас вижу картину: одна из соседок «Раймондов» (как называла мама дедушку Рому и бабушку Аню) шествует в шикарном шёлковом халате в уборную, торжественно неся перед собой деревянный круг для унитаза. Кухня была заставлена огромным количеством столов, но ели все в комнатах.

Мне очень понравились бородинский хлеб и краковская колбаса, которыми меня кормили по утрам. Надо сказать, что в Рустави чёрный хлеб есть было невозможно, к обеду покупали серый, а к чаю – белый, тоже кирпичиком. Батоны были, но намного дороже, нам каждый день не по карману. Я не любила ходить с мамой по магазинам, и она уговаривала меня, обещав купить 100 г пряников за 8 коп., которые я обожала. А на рынок я соглашалась идти с мамой только за солёный огурчик из бочки. Когда мама просила взвесить один огурчик для девочки, продавцы-грузины просто угощали меня за «дыды мадлоба» (большое спасибо).

Дедушка Рома дружил с соседской семьёй Быльевых, у которых была дочка Мила, Танина ровесница. Они жили в одной комнате. В квартире были такие высокие потолки, что Миле устроили постель «на втором этаже». На лето её отправляли с бабушкой на дачу в Апрелевку, и меня отвезли к ним. Милины родители хотели, чтобы я положительно повлияла на их дочь. Но это они, конечно, зря.

Сначала мы таскали у Милиной бабушки папиросы «Казбек» и тайком курили, потом начали выигрывать у соседей в лото копейки и на них покупали папиросы. Однажды пошли на речку, я полезла купаться, а Мила, чувствуя себя нездоровой, осталась на берегу. Меня затянула воронка. Я кричу «помогите!», подпрыгиваю, а выбраться не могу. Хорошо, рядом на берегу какие-то ребята играли в карты. Мила побежала к ним, и один, зайдя всего лишь по грудь, выдернул меня из этой воронки.

Надо сказать, что Мила была очаровательна, как ангелочек. И миниатюрна. Я рядом с ней чувствовала себя долговязым очкариком. Мой спаситель начал клеиться к Миле, назначая ей свидание. Она отвечает: «По закону жанра ты должен Оле назначить свидание». – «Но мне нравишься ты», – возражает он. Я тем временем оделась, и мы ушли – парень ни одну из нас не заинтересовал, хотя, конечно, я ему до сих пор благодарна за спасение.

В 1969 Таня и Мила вместе готовились к поступлению на филфак университета, и Таня некоторое время жила у Быльевых в Дегтярном. Девочки рассказывали мне такой случай: в перерыве между занятиями они вышли проветриться и сели перекурить на лавочке у памятника Пушкину. Подошли двое взрослых мужчин и стали их куда-то приглашать. Девчонки говорят: «Мы не можем, нам заниматься надо». Мужчины парируют: «Вы теперь всё равно заниматься не сможете, будете нас обсуждать». Так, конечно, и вышло. А на прощание один из мужчин прочитал девчонкам «своё» четверостишье:


Снимите модное манто,

Наденьте собственную кожу,

И вас никто раздеть не сможет,

И не узнает вас никто.


В интернете автором указан Лев Щеглов. Он ли это тогда был «на фоне Пушкина» или самозванец, теперь и не узнаешь. Кто-то мне говорил, что этот стих был написан на стене ресторана Дома литераторов.

В седьмом классе мы опять на пару с мамой сочинили стихотворение


ВЕСЕННЯЯ ФАНТАЗИЯ


Весна вредна для школьников, конечно,

Я ощущаю это по себе:

Смотрю я на окно беспечно,

И нет задачи в голове.


«Чик-чиви-рик!» Что там такое?

Воробушек уселся на окне.

И он совсем лишил меня покоя:

Так захотелось мне побегать во дворе.


Счастливец – воробей беспечный,

Как я завидую ему: жизнь воробья,

Как праздник бесконечный,

Я воробьём на время стать хочу.


Хочу беспечно прыгать и скакать,

Уроки не учить, не повторять.

Но что случилось с воробьём моим?

Зверь страшный появился пред ним.


То мурка рыжая была,

Скачок – и нету воробья!


В начале 60-х годов в Рустави появились кубинцы, приехавшие в СССР на учёбу. Школьным хором мы пели:


Куба, любовь моя!

Остров зари багровой…

Песня летит, над планетой звеня:

Куба, любовь моя!


Когда я училась в 7-м классе, отличникам поручили обучать молоденьких кубинцев русскому языку. Перед Домом культуры металлургов под сенью деревьев поставили столы и стулья, и мы там с ними занимались. Парни дарили нам кубинские марки и значки.

Жизнь в Грузии становилась всё труднее и опаснее. Сынки богатых родителей не работали, целыми днями шлялись по улицам и приставали к девушкам и женщинам. Когда Таня окончила восьмой класс, а я седьмой, родители решили, что надо перевозить нас поближе к Москве. И мама поехала искать папе работу в Подмосковье с лимитом на прописку. Папу всюду с радостью хотели брать: и на Воскресенский химический комбинат, и куда-то ещё, но как только узнавали, что он был в трудлагере, тут же отказывали. Уже в последний день перед маминым отлётом в Грузию папин друг Сергей Башмачников, у которого мама остановилась, посоветовал ей съездить в Центракадемстрой. Тогдашний начальник ЦАС Босых ничего не предложил маме, но когда подписывал пропуск на выход, обратил внимание не мамину фамилию и спросил: «А пушкинист Д. Д. Благой Вам не родственник?» «Это мой брат», – ответила мама. «Садитесь! – воскликнул Босых. – Я лежал с ним в академической больнице. Обаятельнейший человек! Он рассказал мне столько интересного про Пушкина и подарил свою книгу с тёплой надписью. Я вам обязательно помогу». Куда-то позвонил и предложил для папы место мастера в Конторе Механизации Строительства ЦАС в пос. Пущино в 100 км от Москвы с лимитом на прописку. Мама была этому бесконечно рада.

Перед отъездом из Грузии мы поехали по Военно-Грузинской дороге из Тбилиси в Орджоникидзе (Владикавказ). Автобус был старенький, маленький и дребезжащий, марки ГАЗ или ЗИЛ, так называемый «с носом». Чтобы не укачало, мама напоила нас «Аэроном», который мы пили и перед полётами на самолётах. Военно-Грузинская дорога узкая, крутая, серпантином. Страшная, но живописная. Проезжали много интересного: Мцхету («Там, где, сливаяся, шумят,/Обнявшись, будто две сестры,/Струи Арагвы и Куры»), Казбек, Дарьяльское ущелье, Гудаурскую пропасть и мн. др. Орджоникидзе был тогда маленький, но очень зелёный городок. По дороге мы ехали четыре или пять часов. Немного погуляли по городу, переночевали в гостинице, а на утро отправились в обратный путь. Мне очень понравились творожные сырки с изюмом и ванилью, которые нам купили на ужин. В Рустави их не продавали или нам там их не покупали.

В июле папа уехал на новую работу, а мы стали складывать вещи. Исполком очень долго не выдавал маме справку о сдаче квартиры. Председатель сказал ей открытым текстом: «Пока я вашу квартиру выгодно не продам, я не дам вам справку». В последний день перед отъездом, несмотря на то, что мебель была уже отправлена контейнером и у нас на руках были билеты, председатель исполкома опять отказал маме в выдаче справки. Тогда она пошла в городской партком и пригрозила, что по приезде в Москву первым делом отправится на Лубянку. Справка была получена.


## ГЛАВА 3. ПУЩИНО. ШКОЛА

27 июля папа начал работать в КМСе пос. Пущино. Поселили его на так называемую «соловьёвскую дачу». Это был деревянный домик в лесу, на месте которого сейчас Михайло-Архангельский храм. Соловьёв Геннадий Николаевич был тогда начальником СМУ-7, а в этом домике было мужское общежитие для командированных и новоприбывших строителей.

В августе должны были приехать мы с Таней и мамой, и папе дали комнату в бараке, влезть в которую с вещами мы не могли, – мы отправили из Грузии целый контейнер с мебелью. Папе удалось снять полдома в дер. Пущино у своего сослуживца Виноградова. Это был самый последний от города дом около родника.

Нам сдали две небольшие проходные комнатки с верандой. Когда пришёл контейнер, все вещи в дом не влезли, большие деревянные ящики с книгами пришлось оставить во дворе. Нам с Таней без книг было скучно. Если в школе уже и была библиотека, то ещё хилая. А школа в посёлке тогда была единственная – средняя школа продлённого дня, ныне 1-я. И мы дома играли с бумажными куклами – я, 8-классница, и Таня, 9-классница.

Воду приходилось таскать вёдрами из ручья. Ручей был под довольно крутой горкой. Когда она обледенела, я садилась на пятую точку и съезжала к ручью. Набирала ведро и протягивала его Тане, которая лёжа на животе, вытягивала ведро, а потом и меня.

Мылись, стоя в железном окарёнке. В нём же мама и стирала. На доске. А отстиранное бельё складывала в детскую железную ванночку. Эти лоханки послужили и мне верой и правдой аж до 2011 года, пока я не закончила в квартире евроремонт и не купила стиральную машину.

Папе приходилось выходить на работу чуть ли не за час, чтобы успеть дойти из деревни в гараж (КМС), который и ныне располагается в промышленной зоне на ул. Строителей и называется ПУМиА. Домой папу иногда подвозили.

За аренду дома надо было платить, и мама устроилась лаборанткой по химии в школу. Так своеобразно реализовалось мамино желание поступить в химический техникум после 7-го класса, куда её не приняли по возрасту.

Химию преподавала Нина Абрамовна Ветрова, они с мамой сразу нашли общий язык. Нина Абрамовна была классной в 10Б, где учились Толя Афанаскин, будущий начальник ЖЭКа и потом мэр, и Лариса Румянцева, с которой мы позже подружились. Это был первый выпуск в этой школе – 10А и Б и 11-й классы. В 11-м учился Ларисин старший брат Володя, будущий зам. Чубайса. На него будет совершено нападение, он получит травму головы, от которой через несколько лет скончается. Похоронен Володя на Пущинском кладбище вместе со своими родителями и братом Женей, моим одноклассником, рядом с моими родителями – Румянцев-старший работал вместе с моим папой в КМСе. Володя иногда приезжал в Пущино, и мы общались. Он потрясающе водил машину, устраивал мне скоростные ралли по бетонке. А однажды я поехала с ним на мотоцикле к Румянцевым на дачу в Митинки, и он проехал по мостику из ступеней. Лариса потом долго дивилась, как я на такое отважилась.

Таню приняли в 9А класс, меня – в 8А. Ходили мы с Таней в школу и из школы с мамой, мечтая поскорее добраться до дома, чтобы поесть квашеной капусты, которую родители заготовили в бочке на веранде. В Рустави мама квасила капусту, но ей не хватало холода, и она не была такой вкусной и хрустящей.

Во время первых школьных каникул мама повезла нас с Таней по московским музеям. Преимущественно – литературным. Остановились мы у маминой тёти Лёли, которая жила в коммунальной квартире над магазином «Синтетика», в доме на пересечении Ленинского проспекта с проспектом Вернадского. Бабушка Лёля в браке с художником-мирискусником Н. Д. Миллиоти родила сыновей Павла и Юрия. У Юрия Миллиоти и его жены Руфины Александровны, родной сестры актрисы Валентины Сперантовой, была дочь Елена, которая стала актрисой театра «Современник». У бабушки Лёли мы с Леночкой и познакомились, и она стала приглашать нас к себе в театр по контрамаркам. Мы с мамой потом ездили в Москву на все каникулы и ходили не только в музеи, но и в театр. В старом здании «Современника» на пл. Маяковского отдельного актёрского буфета не было, и в антрактах можно было наблюдать, как выпивают незанятые в дневных спектаклях актёры во главе с Олегом Николаевичем Ефремовым. Но всё было очень прилично и весело.

Первые месяцы мы ходили в школу спокойно, но в конце ноября началась гололедица, и мы с Таней пропускали уроки. А в декабре выпало невероятное количество снега. Помню, моя одноклассница Таня Ядрышникова предложила мне зайти за ней в воскресенье, чтобы вместе пойти в кино в клуб СМУ-7 и переночевать у неё. Я вышла из дома и не смогла найти тропинку – куда ни ступлю, проваливаюсь в снег по колено.

Слава Богу, перед самым Новым годом папе дали квартиру в новостройке – пятиэтажном блочном доме на третьем этаже. Правда, двухкомнатную на четверых. Но мы и этому были рады, особенно мама. Она боялась, что в трёхкомнатную папа выпишет из Тбилиси свою маму – хозяйки не ладили.

В контейнер из руставской квартиры поместились: старинный буфет, купленный в Грузии, ломберный столик, старинная тумбочка, 3 больших сундука и один маленький (всё это у меня и сейчас стоит, кроме 1 сундука, который у Тани), 3 железные кровати с сетками (родительская и 2 наши), мамин детский шкаф красного дерева, 2 венских кресла уже не соломенных, а с сиденьями, обтянутыми дерматином, 2 деревянных квадратных стула со спинкой и одним подлокотником, матрас от диванчика, и два больших деревянных ящика с книгами. Остальную мебель папе сделали рабочие по его чертежам: секретер и тумбочку для прихожей с ящиками для инструментов, которые до сих пор стоят у Тани, круглый стол, за которым помещалось 8 человек, ножки для диванного матраса и кухонную мебель: стенную полку со стёклами, стол с дверцами и ящиками, тумбочку и низкую тумбочку для хранения ведра, на которой можно сидеть, 2 табуретки.

В большой комнате был стенной шкаф, папа прибил в нём перекладину для вешалок. Туда вешалась сезонная одежда всех четверых, остальная хранилась в сундуках. Наша с Таней школьная форма висела на стенной вешалке в детской.

На нашей лестничной площадке поселилась молодая семья, в которой жила Танина одноклассница Валя Саплинова. Мы подружились, вместе ходили в школу, а Таня с Валей и из школы. Интересно, что на школьные вечера и на прогулки я сооружала Тане и Вале пучки, стригла и накручивала чёлки. А когда Валя кончила школу, она устроилась парикмахером и накручивала локоны уже нам, делала стрижки «сэссон» и «гарсон», а из отрезанных длинных волос смастерила нам шиньоны. Валя была замужем дважды – за Женькой Птущо и за Тищенко. От обоих у неё дочери: старшая живёт в Ставрополье, младшая – в Италии. Внуки тоже есть. Но ни самой Вали, ни её мужей уже нет в живых.

На большой школьной перемене буфетчица из кафе «Берёзка», которое было на втором этаже магазина «Спутник», приносила в школу корзину жареных пирожков с повидлом по 5 коп. Я их обожала! Но мама не могла давать мне деньги каждый день.

Я сразу начала ходить на факультатив по математике, потому что прочитала в кабинете высказывание Ломоносова: «Математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит». Участвовала в разных заочных олимпиадах. Правда, не помню, чтобы побеждала.

У нас была очень колоритная учительница физики – Антонина Гавриловна Дёмина. До окончания заочного пединститута она работала крановщицей. И её любимыми задачами были задачи про разложение сил на подъёмном кране. А когда ученик у доски не мог решить какую-нибудь задачу или ответить по теории, она раздражённо прикрикивала на него: «Пшёл на место!» – и мы ржали.

Класс у нас был дружный. В первый же год в январе температура понизилась до 30 градусов, и уроки отменили. А наш 8-й класс отправился на горку за нынешней экспериментальной школой кататься на санках.

По весне учителя литературы устроили «Огонёк» для 9-х классов. Его посвятили Сергею Есенину, которого не было в школьной программе. Ученики сидели за столиками, пили чай с пирожными, и каждый по очереди вставал и читал наизусть одно стихотворение. У нас с Таней была одна учительница литературы, она же завуч, Нина Николаевна Егорова, очень неплохая. И она разрешила мне, 8-класснице, прийти на «Огонёк» и прочитать стихотворение. Я выбрала «Песнь о собаке», а Таня – «Не бродить, не мять в кустах багряных…»

Каждый год старшеклассников возили в театр в Москву. Я ездила и со своим, и с Таниным классом. На Таганке посмотрела «Доброго человека из Сезуана», «Антимиры», «Десять дней…», ещё что-то. Я была в восторге! Как учителя доставали билеты, я тогда не интересовалась. Наверное, по письмам на коллективные посещения – была в советское время такая возможность получать дефицит. Один раз наш класс свозили в Большой театр на оперу «Иван Сусанин», в которой на сцену выводят лошадей. Мы сидели на самом верхнем балконе, за колоннами, слышно было хорошо, но видно плохо. Опера как жанр меня не впечатлила.

На работе папе выделили 4 сотки под картошку, на которые мы с Таней (особенно я) ходили «из-под палки». Картошку надо было посадить, пропалывать, обирать от колорадских жуков, выкапывать. Землю выделяли за клубом СМУ-7, за финскими домиками и бараками, ближе к Оке.

Сразу же по переезде в новую квартиру мы начали всей семьёй ходить в клуб СМУ-7 в кино. Классной руководительницей у меня была географичка Нина Сергеевна Мажорина, старой коммунистической закалки. Внешне она была полная и с маленьким пучком надо лбом. Ребята дали ей кличку «корова». Когда объявляли фильмы «детям до 16-и», Нина Сергеевна приходила в клуб «не пущать» учеников из своего класса. Даже билетёры возмущались: «Ну с родителями-то пусть идут!»

Как только я узнала, что в клубе есть драмкружок, сразу же побежала в него записываться. Директором клуба был тогда Володя Саакян, а худруком – Саша Баскаков. Они учились в ЗНУИ на актёрском курсе. Потом перешли на курс начальной режиссуры, после – на курс повышенной режиссуры. Им баснословно повезло – в 1967-68 годах режиссуру преподавал Анатолий Васильевич Эфрос, которого тогда отстранили от руководства Ленкомом.

Когда я пришла в драмкружок, Баскаков и Саакян пытались поставить какую-то современную одноактную пьеску «Отцы», но ничего не вышло – кроме меня и вокалистки Вали Разенковой, никто для этого не нашёлся. А я подружилась с Валей. Она работала изолировщицей в МНУ-14, утепляла трубы стекловатой. Жаловалась, что мелкие осколки стекловолокна попадают под одежду. А жила Валя в общежитии, в доме 11В, где тогда не было ни душа, ни горячей воды. Раз в неделю ходили в баню. У Вали было койко-место в комнате на двоих и даже, когда она вышла замуж, ей не сразу дали отдельную комнату.

По праздникам в клубе устраивали концерты, в которых я читала стихи. А Баскаков с Николаем Фирсовым «пели» частушки собственного сочинения.


…Нервных просим удалиться –

Мы куплеты будем петь!

* * *

Подарила лотерейный

Куму свой билет кума –

Кум теперь «Москвич» имеет,

А кума сошла с ума.


Ну, и, конечно, «политические», иначе бы одни «бытовые» запретили:


Гитлер, Гиммлер, Геринг, Гесс

На Россию как-то лез.

Не мешало б Пентагону вспомнить

Нюрнбергский процесс.


В клубе появилась новая заведующая, Валентина Лубошникова. Она поощряла художественную самодеятельность бесплатными проходами в кино и на танцы. Около клуба была деревянная танцплощадка, и я с 8-го класса гордо на неё ходила. Придя туда с очередным «рейдом», меня увидела наша классная и пожаловалась маме. Но мама ей возразила, что они с папой, приходя в кино, видят, что на танцплощадке порядок, поэтому не считают предосудительным моё там пребывание. Около площадки всегда дежурили дружинники, а пьяных и даже выпивших билетёры не пропускали.

Танцевали под эстрадный оркестр под управлением Александра Филиппова. На аккордеоне играл Юрий Голубев, на гитаре – Валерий Смирнов, на контрабасе – Геннадий Липинский и Олег Александрóв, на трубе – Александр Рубеко и Игорь Александрóв. В концертах пели Толя Сусакин (о нём я ещё напишу), Нелля Сотская, Юрий Карпов, Валя Филиппова, Люда Богданова и Валя Разенкова. Я все имена-фамилии, конечно, не помнила, но мама сохранила газету «Трибуна строителя» № 32 (391) от 13 августа 1966 года. Там напечатана заметка зав. клубом в Пущине В. Лубошниковой «Играет оркестр». Есть в ней и про меня: «Несомненные артистические данные имеет вчерашняя школьница (на самом деле я перешла в 9-й класс) Ольга Мибом (вместо Мейбом), которая занимается в драматическом кружке и, кроме того, учится искусству художественного слова».

В клубе появилась и новая руководительница драматической студии, Галина Сергеевна Модестова. Она окончила институт культуры и вернулась в родной Серпухов, но там ей работы не было. Сначала мы монтажно прочитали «Реквием» Роберта Рождественского к 9 мая. Нас было семеро: сама Галина, Саша Баскаков, Володя Саакян, Боря Свидерский (строитель), Тамара Рубцова (тогда она работала медсестрой, потом заочно окончила пединститут и преподавала русский и литературу в экспериментальной школе), Оля Соколова (воспитательница детского сада) и я.

Потом Галина решила ставить «Моего бедного Марата». Там всего два героя, второе действие происходит через 4 года после первого, а третье – через 13 лет. Галя распределила нас так: первое действие репетировали я и Саакян, второе – Соколова и Свидерский, третье – Рубцова и Баскаков. Могло получиться интересно, но мужики так плохо ходили, что всё развалилось ещё на стадии читки, и Галя уволилась. Но концерты продолжали устраиваться.

К 10 классу я твёрдо решила, что поступать буду только в театральные вузы, поэтому медаль мне без надобности. И потеряла интерес к учёбе. Вообще я всегда училась легко. Сочинения переписывала Танины пятёрочные – Нина Николаевна каждый года темы давала одни те же, задачки щёлкала, как орехи, ибо каждый раз годом раньше помогала решать их Тане, устные уроки практически не учила – мне было достаточно послушать на уроке или один раз прочитать, дома или на переменке. А если надо было, шпорами пользовалась виртуозно – ни разу не попалась.

Осенью открылся Дом учёных и в нём бар. Таня кончила школу и устроилась туда официанткой вместе с моей подругой Валей Гришиной, Таниной ровесницей, переехавшей в Пущино с родителями из Серпухова. Я, десятиклассница, ходила к ним на чашечку кофе с коньяком. А тут ещё институты начали устраивать в баре свои предновогодние вечеринки, и стало очень весело. Окна в баре тогда были без штор, и меня увидела классная. Она попыталась нажаловаться маме, но мама ответила, что безусловно знает, где бывает её младшая дочь, и ей спокойнее, когда старшая дочь возвращается домой поздно вечером не одна, а со мной. Но Таня с Валей проработали там недолго – проворовалась буфетчица, и родители забрали их оттуда.

Таня готовилась к поступлению на филфак МГУ и начала ездить в Переделкино к дяде Диме-пушкинисту – у него была шикарная библиотека. Постепенно Таня там осела. Валя устроилась чертёжницей в СКБ, а вечерами заходила за мной, и мы с ней гуляли. В основном по проспекту Науки. Экзотическое воспоминание: промтоварный магазин «Весна» охраняла бабушка. Особенно колоритно она смотрелась зимой: в огромных валенках, полушубке, платке и с ружьём. Мы всегда здоровались с ней, иногда перебрасывались фразами.

Фильмы в Доме учёных шли один-два дня. Сеансы сначала были в 6, 8 и 10, двухсерийные фильмы – в 6 и 9. Потом стало 2 сеанса: в 7 и 9 – люди активно покупали телевизоры и меньше ходили в кино. Мама шла в 5 часов к открытию кассы и покупала билеты на второй ряд по 20 коп. Практически каждый день, это была такая фишка. Папа продолжал работать в КМСе – гараже строительной техники. Техноруком. Он всегда защищал рабочих в производственных вопросах перед начальником Черновым – очень «чёрным» человеком. И рабочие считали своим долгом отблагодарить папу, приглашая выпить с ними после работы. А папа очень быстро пьянел. Так мама в обед говорила папе: «Володя, после работы не задерживайся, мы идём в кино!» И у папы была вежливая причина отказать подчинённым.

Прозвенел последний звонок. И хоть я из отличниц съехала в хорошистки, мне поручили сказать благодарственное слово учителям.

Настало время готовиться к выпускным экзаменам. Погода стояла жаркая, Таня была уже свободна, и мы с ней пропадали на пляже. Таня читала, а я строчила шпоры для устных экзаменов. На экзамене по истории, например, можно было пользоваться картами – отличное место для шпор. Когда я перешла в 9-й класс, директором школы назначили историка Николая Дмитриевича Щукина. Как учитель, он научил нас связывать историю с современностью. На официальном уровне того времени, конечно. Но чрезвычайно полезными для жизни оказались не факты, а сам принцип.

А однажды Николай Дмитриевич проявил себя очень человечным директором. В школе обязательным правилом была сменная обувь. Сразу по приезде в Пущино мама через «Красный Крест» нашла своего брата Юрия в Америке, с которым переписывалась до войны. Они с женой Тиной присылали нам посылки и доллары, которые выдавали «сертификатами». С ними можно было совершать покупки в специализированном магазине «Берёзка». Мама купила мне по моей просьбе осенние сапоги на шпильке. Я носила их с шерстяными носками и зимой до валенок в сильные морозы. В сапоги мы заправляли в рейтузы со штрипками, в которых тогда ходило всё женское население. И вот я подговорила девчонок, мы пошли к Щукину и сказали: «Николай Дмитриевич, разрешите нам зимой не переобуваться – ведь это очень неприлично, когда у таких взрослых барышень, как мы, торчат из туфель рейтузы со штрипками». И он с нами согласился. Я рассекала по школе в сапогах, стараясь не очень громко стучать каблучками. Мне это удавалось, у меня была лёгкая походка.

А Тане в «Берёзке» купили белые сапожки. Таня в них и шубке из серого искусственного «каракуля» ходила, как Снегурочка. Я же таскала зимнее красное пальто из «Детского мира» с овчинным воротником до тех пор, пока тётя Тина не прислала нам с Таней мутоновые шубки.

Выпускной вечер был для меня не впервой – я уже побывала на Танином. Тётя Тина прислала из Америки Тане для выпускного длинное пышное белое платье, расшитое жемчугом, сшитое для Софи Лорен, когда она снималась в фильме «Графиня из Гонконга». Но Чарли Чаплин это платье забраковал, потому что оно показалось ему слишком шикарным. А Тане уж и подавно. Таня надела маленькое белое парчовое платье с жакетом, которое тётя Тина прислала мне для Таниного выпускного. А к моему выпускному тётя Тина прислала кружевное белое платье длиной «миди», белые перчатки выше локтя с пуговичками на запястьях и белые чулки. Когда мы в школе обсуждали с нашей классной руководительницей выпускной, она пригрозила, что не пустит меня в школу в перчатках и длинном платье, а также всех, кто посетит парикмахерскую. Конечно, никто не принял это всерьёз. Я попросила маму укоротить платье, чтобы я могла его и потом носить. Мама не стала ничего резать, а просто подняла юбку под грудь – «татьянкой». Но больше я это платье так и не надела, а со временем отдала его Кате, жене племянника.

На торжественной части моего выпускного вечера был директор Научного центра и Института микробиологии Георгий Константинович Скрябин. Он пошутил: «Я пришёл, чтобы пригласить выпускниц на работу в институты города лаборантками, но не решаюсь это сделать, ибо вижу перед собой не выпускниц, а голливудских актрис». Это было особенно забавно, ибо он не мог знать происхождение моего наряда из Голливуда, где жили тётя Тина и дядя Юра.

Окончив школу, я долгое время ни с кем из одноклассников не общалась. Впервые мы собрались на 20-летие окончания школы в 1988 г. Инициаторами были мальчишки из параллельного класса. Наши парни тоже были, а из девчонок были только трое из моего класса: Света Помазкова, Галя Ряшина и я. Встречу ребята организовали в ресторане гостиницы. Меня тогда поразило, что мальчишки из параллельного класса, которые не были ни отличниками, ни даже хорошистами, получили высшее образование – очное, заочное или вечернее. Стало ясно, как нам повезло с учителями, которые дали нам очень хорошее, крепкое образование.

Следующую встречу выпускников организовала Таня Маркова в музыкальной школе, где она работала начальником АХО. Это было 35-летие окончания школы, 2003 г. На 40-летие мы собрались в кафе «Людмила» в нижнем зале, а на 50-летие – там же, в верхнем зале. На последней встрече из учителей была только математичка и классная «Б» Светлана Васильевна Балаганская, самая молодая наша учительница – она пришла к нам почти сразу после окончания института. Мы и позже несколько раз ходили на встречи выпускников в школу, а после них шли ко мне. К сожалению, с каждым годом всё меньшим составом.


## ГЛАВА 4. СКБ БП. ПЕРВАЯ ГЛАВНАЯ РОЛЬ

Я хотела быть не драматической актрисой, а чтицей, поэтому собиралась поступать на эстрадное отделение ГУЦЭИ. Но там сказали, что они готовят «синтетических» актёров, и, кроме чтения, надо уметь петь, танцевать и играть на каком-нибудь музыкальным инструменте. Поэтому посоветовали мне поступать во все 4 театральных вуза: в Щукинское и Щепкинское училища, в школу-студию МХАТ и в ГИТИС.

Так я и сделала. Но так как я отправилась на экзамены в очках, меня нигде не пропустили дальше отборочного тура – это когда проходишь прослушивания по записи в живую очередь ещё без сдачи документов. В следующие годы я в очках не поступала, и студенты, которые прослушивали абитуриентов на отборочных и первых турах, пропускали меня дальше, но преподавателей обмануть не удалось. Помню, на каком-то туре мне так и сказали: «У нас огромный выбор между вами и другими, не менее способными абитуриентками, но с хорошим зрением, и мы сделаем выбор, конечно, в их пользу». В 1968 году конкурс в Щуку был 250 человек на место, в последующие годы – также.

Мама не возражала, чтобы я поступала в театральные вузы, пока позволит возраст. Принимали тогда негласно до 21 года, редко – 22-23-летних. Объясняли это тем, что старших невозможно учить одновременно с 17-летними – жизненный опыт слишком разный. Но мама хотела, чтобы я не теряла времени и поступала ещё куда-нибудь. Приехала моя подруга из Грузии Люба Коробова поступать на библиотечный факультет в институт культуры, и я присоединилась к ней. Но мне не понравилось ни расположение института в Левобережной, ни сам институт, ни общежитие. Я сдавала экзамены без особой подготовки и не добрала баллы. Так обрадовалась, что даже не поехала забирать документы, мне их прислали по почте.

Моя подруга Валя Гришина, работавшая чертёжницей в СКБ биологического приборостроения, сказала, что в производственно-технический отдел требуется девочка с красивым почерком, чтобы переписывать на кальку программы на изготовление приборов. С кальки программы копировали на светочувствительную бумагу, получая так называемые «синьки», и отправляли их в производство. Меня приняли на работу, но ставки в производственно-техническом отделе не было, и первая запись в трудовой книжке у меня такая: «10.09.1968 принята в СМЦ на должность слесаря 1 раз.» Во втором квартале следующего года в штатном расписании ПТО появилась должность лаборанта, и меня перевели на неё. На первой странице трудовой книжки так и значится: «профессия лаборант». В 1970 г. ПТО переименовали в тех. бюро № 30, и меня перевели на должность техника. Но с теми же 70 руб.

Я переписывала программы гораздо быстрее, чем их составляли технологи и нормировщики, поэтому начальница отдела обучила меня составлять программы. Это было просто: на ручном калькуляторе помножить количество деталей на нормо/час изготовления и на количество деталей в приборе, получалась себестоимость прибора. Ошибиться было невозможно, потому что горизонтальный и вертикальный итог должны были сойтись.

Но и программы я составляла быстрее, чем готовили для них задание инженеры. В нашем отделе была пишущая машинка, и в свободное время я начала учиться печатать. А тут и подвернулось, что печатать. Я подружилась с Элей Саркисовой, муж которой, канд.физмат.наук Гари Николаевич, работал в институте биофизики. У них там по рукам ходили книги, изданные за границей. По просьбе Эли я перепечатала под копирку столько стихотворений из книги, сколько успела за рабочий день. Так я впервые познакомилась и обалдела от красоты стихов Мандельштама, сборник которых Гарику дали «на одну ночь», а точнее – на сутки.

Наша мама была верующей. Она рассказывала, что её папа при любом «прижиме» каждое воскресенье ходил в церковь и всегда брал её с собой, пока она была маленькая. Из Пущино мама ездила в Москву, в храм Воскресения Христова в Сокольниках, который не закрывался в советское время и в котором была икона Божией Матери Иверская, копия с афонской чудотворной иконы «Вратарница». Мама ездила молиться за папу, которого третировал его «чёрный» начальник Чернов, и за Танино поступление в университет. Когда умер папа, который был крещён в лютеранской кирхе, мама поехала в Серпухов в православную Ильинскую церковь, которая единственная в городе не закрывалась, и уговорила тамошнего священника заочно отпеть папу: мол, кирхи ей не найти, а дочери будут молиться за отца в православном храме.

Но нас с сестрой мама не окрестила. На Урале, где мы родились, мы жили в посёлке, церкви поблизости не было, да и думали родители только о том, как бы выбраться из ссылки. В Рустави, куда мы переехали, церкви тоже не было. Папина мама Нина Ивановна Годзиева, армянка, жившая в Тбилиси, посещала григорианскую церковь, относящуюся к древневосточному православию. Она хотела нас окрестить там, но мама не разрешила: пусть девочки вырастут и сами решат, креститься ли им и в какой церкви.

Для меня сомнений не было – дедушка, мама, её брат Юрий с женой Тиной, которые жили в Голливуде и основали там православную церковь, и даже все мои любимые писатели и литературные герои русской классики были православными. Таня, готовясь в университет, жила у дяди Димы в Переделкине. У него была замечательная домработница Наташа Зинова, которая перешла к Благим после смерти Всеволода Иванова в 1963 году. Наташа была глубоко верующей. Не вышла замуж, потому что её жених, которого она очень любила, отказался венчаться в церкви. У Наташи был красивый голос, она пела в хоре храма Спасо-Преображения в Переделкино, который тогда был подворьем Троице-Сергиевой Лавры. Окончив школу, я попросила Таню договориться с Наташей стать моей крёстной. Она с радостью согласилась. Решили, что я приеду в Переделкино в ноябре, когда уедут на юг дядя Дима с женой Бертой Яковлевной Брайниной, которые боялись всего на свете. Но ещё до этого в Пущино приехала Таня и сообщила, что она уже окрестилась.

Крестил нас о. Варфоломей, высокий рыжий красавец, очень интеллигентный иеромонах. Мама сшила мне белую рубашку, которую я храню на дне сундука. В переделкинской церкви была большая купель для взрослых. Слов службы я не понимала, помню только какое-то совершенно непередаваемое чувство, которое я испытала, когда после троекратного окунания обходила купель с зажжённой свечой в руке.

О. Варфоломей сказал, что дал подписку сообщать о совершённых крещениях, но о нас сообщать не будет, чтобы не осложнять нам жизнь. И просил и нас помалкивать, чтобы не подвести его. После крещения батюшка подарил мне миниатюрное Евангелие с чьей-то дарственной надписью, которое я читала каждый Великий пост. Как-то подруга попросила дать ей его почитать и зачитала.

Вскоре о. Варфоломея перевели служить в Троице-Сергиеву Лавру. Таня ездила туда с крёстной на Пасхальную службу, а я с Таней – на Красную Горку. Протом батюшку снова перевели, теперь в Иерусалим. Мы продолжали общаться с ним через крёстную. Я попросила тётю Тину прислать нам из Америки чистых поздравительных с церковными праздниками открыток, и мы с Таней, подписав их, передавали о. Варфоломею через Наташу. Потом она вышла на пенсию, получила комнату в Химках, и мы переписывались. Через какое-то время она перестала отвечать. Мы с Таней решили, что она отошла к Господу, и я стала молиться за её упокой.

11 января 2011 года мы с Таней вдруг получили письмо с Наташиного адреса, но с печатью на конверте «Коломна». Это её сестра Евдокия написала, что наша крёстная скоропостижно умерла 24 марта прошлого года, на шестой неделе Великого поста, перед соборованием, а наше письмо Евдокия нашла только теперь. И просит поминать крёстную не Наталией, а монахиней Евлалией, так как она была тайной монахиней. Отпевал её о. Варфоломей. Ага, значит, он вернулся в Россию. А где отпевал: в Химках? в Коломне? И как его найти? Но не спросишь – обратный адрес на конверте Наташин, а отправлено письмо из Коломны. Всё же написали в Химки, но ответа не получили.

Поняв, что я начала молиться за упокой, когда крёстная была ещё жива, я в ужасе помчалась на исповедь, перебирая в уме, какую на меня за это наложат епитимью. Но мой духовник о.Дионисий успокоил меня: я же делала это по незнанию, а для мирской жизни крёстная действительно умерла, став монахиней. И духовник прибавил: «Бог разберётся. Но теперь я понимаю, кто за вас оттуда молится».

Воцерковилась я далеко не сразу после крещения, хотя с самого начала соблюдала Великий пост, чем доставляла маме большие хлопоты – она терялась, чем меня кормить. Каши я никогда не любила, а в овощном магазине тогда продавались только подгнившие капуста, картошка, моркошка, свёкла и лук. Правда в сезон мама по утрам ходила в лес за грибами и понемногу их мариновала, заливала жареные баклажаны кипящим постным маслом в банках с закручивающимися крышками, квасила капусту и тушила её в постном масле с галушками из дрожжевого теста – очень вкусно. Этому маму научили ссыльные немцы. А ещё мама кормила меня тюрей – чёрным хлебом с репчатым луком в постном масле с солюшкой. Тоже очень вкусно. Мы потом закусывали такой тюрей разведённый спирт, который друзья таскали из институтов. Несмотря на то, что каждый Великий пост я читала Евангелие, от развлечений, в т. ч. дискотек, по невежеству не отказывалась.

Когда Леночка Миллиоти узнала, что я поступала в театральные и собираюсь ещё поступать, она предложила прослушать меня. Что-то во мне разглядела и решила позаниматься со мной. Лена окончила школу-студию МХАТ и иногда работала там в приёмной комиссии. Я стала ездить к ней на «Сокол», где тогда она жила с мужем Геннадием Алексеевичем Фроловым, тоже артистом «Современника», и сыном Саней.

Через некоторое время Леночка попросила позаниматься со мной свою преподавательницу сценической речи Елену Михайловну. Та сказала, что в разные вузы надо готовить разный репертуар. Например, в Щуке надо чем-то удивить, и предложила мне для полного преодоления фактуры «мужицкое» стихотворение Маяковского «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру». А в школу-студию МХАТ мы готовили стихотворение Тургенева «Крокет в Виндзоре» («Сидит королева в Виндзорском бору…»)

«Мы будем готовиться во все училища, – сказала Елена Михайловна, – но я хочу, чтобы вы поступили к нам». Я мечтала о Щуке и спросила: «Почему?» – «Потому что у вас есть одно очень редкое качество». – «Какое же?» – «Интеллигентность». Так что я, можно сказать, с младых ногтей уже знала особенность своей актёрской фактуры.

Мама настаивала, чтобы параллельно с подготовкой к поступлению в театральные, я готовилась куда-нибудь ещё. Таня жила в основном у дяди Димы в Переделкине, готовилась к поступлению на филфак МГУ. Когда приезжала в Пущино, привозила интересные книги. И я решила: если опять провалюсь в театральные, буду поступать с Таней в МГУ – там хороший студенческий театр «Наш дом», основанный Марком Розовским.

В апреле на доске объявлений СКБ я увидела, что Дом учёных объявляет набор в театральную студию, и сразу помчалась записываться. Руководителем значился Алексей Антонович Студзинский. О нём надо рассказывать со дня его рождения.

Алексей родился 17 мая 1938 г. в Бердянске. Его отец, немец по фамилии Фишер, был репрессирован, когда Лёша ещё был в утробе матери. Она побоялась обращаться в ЗАГС за свидетельством о рождении сына «врага народа» и сделала это только в 1939 году, когда вышла замуж за Антона Студзинского.

После школы Лёша работал токарем, преподавателем пения в школе, артистом в театрах Ворошиловграда и Киева. В 1959 г. поступил на режиссёрский факультет Киевского государственного института театрального искусства. Каждую осень студентов традиционно посылали «на картошку». По окончании второго курса Лёша организовал в колхозном клубе платный концерт, чтобы вечно голодные студенты подработали. Кто-то донёс об этом руководству института, и Алексея отчислили. Мастер курса сказал ему: «Не расстраивайтесь, вы режиссуру уже освоили». Но, конечно, нужен был диплом, а КГИТИ был тогда единственным театральным вузом на Украине. Лёша поехал в Москву и поступил в эстрадно-цирковое училище на отделение клоунады.

Надо сказать, что лицом Лёша был красив, очень похож на Алена Делона: та же чёрная чёлка, тот же овал лица, нос, тот же трагический излом бровей, только глаза не голубые, а чёрные, и ростом ниже Делона, но ноги ровные. К сожалению, у меня нет ни одной лёшиной фотографии, кроме шуточного снимка из газеты, сделанного Юрием Беспаловым. Кстати, именно Лёша посоветовал Юрию послать свои юмористические рисунки в «Клуб 12 стульев» 16-й страницы «Литературной газеты».

В ГУЦЭИ Лёша познакомился с Еленой Камбуровой, которая училась на эстрадном отделении, и поставил с ней спектакль на арене по пьесе Гарсиа Лорки для театра кукол «Балаганчик дона Кристобаля». Спектакль имел большой резонанс в Москве. Когда позже я рассказывала Леночке Миллиоти про Алексея, она сказала, что сама спектакль не видела, но слышала о нём. И даже захотела, чтобы Студзинский поставил с ней и её мужем, актёром Геннадием Фроловым, какую-нибудь пьесу на двоих. К сожалению, Геня отказался.

Учась в цирковом училище, Лёша начал писать рассказы и подал документы на сценарный и режиссёрский факультеты ВГИК, прошёл оба творческих конкурса, но выбрал драматургию, так как основы режиссуры он освоил в Киевском театральном институте. Во время учёбы Виктор Титов, будущий постановщик фильма «Здравствуйте, я ваша тётя!», снял Алексея в роли клоуна в своём дипломном фильме «Говорящая собака». Лёша показывал нам его, но в интернете фильма, к сожалению, нет. Окончив ВГИК, Алексей снял по своему сценарию на Фрунзенской телестудии короткометражку длительностью 26 мин. «Дорога в Париж». Фильм отправляли на международные фестивали, он получал там призы, но в советское время до авторов призы не доходили. Этот фильм есть в интернете, отзывы очень хорошие.

Когда Лёша учился в театральном институте, он женился на красавице актрисе Зинаиде, у них родился сын Антон. В Москву Алексей уехал один, разведясь с Зинаидой. После ВГИКа Лёша женился на Людмиле Кравчук, которая окончила эстрадное отделение ГУЦЭИ. У них должен был родиться ребёнок, а жить им было негде. И тогда её родители поменяли свою квартиру в Бресте на Пущино. На работу в Дом учёных устроилась Люда, но занималась ребёнком, а работал Лёша.

На первое занятие театральной студии я пришла одна. Алексей Антонович попросил меня что-нибудь почитать. Я, конечно, затянула «Реквием» Рождественского. Он немного послушал и спрашивает: «А с сожалением этот текст можешь прочесть?» Я удивилсь, но сказала: «Могу». – «А иронически?» – «Да, пожалуйста». – «Гениально! – это было любимое словечко Алексея Антоныча. – Как быстро ты всё схватываешь!» Контакт был установлен, и я побежала звать на следующее занятие Сашу Баскакова.

В это же время в Доме учёных Алик (Александр Антонович) Азарашвили вёл студию пантомимы, в которую ходила Таня Овсянникова. Пришла Таня и к нам. И Алексей Антоныч с нами троими поставил номер-буфф по рассказу Чехова «Драма»: я была дамой-писательницей, Баскаков – Павлом Васильевичем, который убил эту даму пресс-папье, а Таня – горничной (у Чехова Лука) и персонажем «от автора». Мама сшила мне длинную юбку из марли, дала свою крепдешиновую блузку с защипами и пышными рукавами, соломенную шляпку с лентой да цветами и костяной веер. Не помню, перед кем мы этот номер играли, были, возможно, какие-то сборные концерты со студией пантомимы.

Летом мама настояла, чтобы я опять куда-нибудь поступала. Таня уже два года не проходила по баллам в МГУ, хотя кончила школу с серебряной медалью и очень хорошо готовилась. Препятствием была немецкая фамилия Мейбом, которую принимали за еврейскую. На третий год мытарств подключился дядя Дима, который в 50-е годы был деканом филфака МГУ. Шепнул, кому надо, что Татьяна Мейбом – его племянница, русская, с немецкой фамилией.

А мне, чтобы не перепутали двух Мейбом, предложил пойти в пединститут или на другой факультет МГУ. Таня и Мила Быльева, которые вместе готовились к экзаменам на филфак, ничего умнее не придумали, как посоветовать мне поступать на философский факультет, где в том году открылась кафедра этики. Первым экзаменом там была история, спрашивали с пристрастием, а я ударно готовилась к сочинению и русскому с литературой устно, которые были первыми на филфаке. Помню второй вопрос у меня в билете был «Курская дуга», а я название Прохоровка не вспомнила. Получила тройку, дальше сдавать не стала и со спокойной совестью занялась художественной самодеятельностью.

После «Драмы» Алексей Антоныч решил ставить 5-актный «Лес» Островского: Гурмыжская, мол, есть – я, Улита – Таня, Карп – Баскаков и Счастливцев – сам. Довольно быстро нашлись и другие актёры. Но была одна загвоздка: я не хотела играть «старуху» Гурмыжскую, хотела играть Аксюшу – девушку, которая топилась из-за невозможности выйти замуж за любимого. Алексей Антоныч уговаривал меня, уверял, что я идеально подхожу на роль помещицы и совсем не подхожу на роль «девочки с улицы» – всё было напрасно. В какой-то момент я просто перестала ходить на репетиции. И вдруг встречаюсь с Алексеем Антонычем у овощного магазина (ныне «Пятёрочка»). «Ты почему на репетиции не ходишь?» – «Я приду репетировать только Аксюшу». – «Но мне надо, чтобы ты Гурмыжскую сыграла! Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени?» – «Это не поможет», – заносчиво отвечаю я. Но 30-летний режиссёр реально бухнулся на колени посреди улицы передо мной, 18-летней. Он вообще был очень эксцентричный человек, не зря учился на клоуна. Я, конечно, заверещала: «Встаньте, ради Бога! Я согласна, только встаньте!»

А на роль Аксюши Алексей Антоныч пригласил подругу своей жены по Бресту Люду Козлову. Она и её муж Володя окончили биофак МГУ и распределились в Пущино. От неё-то тёща Алексея Антоныча и узнала про Пущино. Люда была старше меня, но круглолица и курноса. Она была бы рада поменяться со мной ролями, но режиссёр был непререкаем.

На роль помещика Милонова Баскаков привёл Володю Саакаяна. Усатый Володя был очень хорош с моноклем на цепочке, который ему изготовили в мастерской института биофизики. Старика Бодаева сыграл Коля Дерюгин, электрик из ИБФ. Алексей Антоныч придумал ему огромную трубу для глухих.

Роль купца Восьмибратова получил Серёжа Орлов, который был парторгом института биофизики и пришёл сам. Мы были уверены, что он был к нам приставлен, но всё равно рассказывали в перерывах политические анекдоты, а Алексей Антоныч до смешного похоже показывал Ленина. Наш режиссёр считал, что «засланный казачок» не должен ничего выдумывать, а должен писать что-то реальное в своих отчётах, иначе ему перестанут верить и пришлют кого-нибудь похуже. Кстати, Серёжа играл совсем неплохо, у меня была с ним большая сцена, в которой он пугал меня пистолетом.

Его сына Петра, в которого была влюблена Аксюша, сыграл очень забавный научный сотрудник Ваня Карташов, недоучку Буланова – пущинский хулиган из многодетной семьи Серёжка Дорофеев, а Несчастливцева – инженер из ИБФМ Юрий Чернухин с роскошным басом и большим опытом участия в художественной самодеятельности.

Замечательное музыкальное оформление с балалайкой и театральными шумами сделал нам Коля Всеволодов, председатель Клуба звукозаписи Дома учёных. Мы потом с Колей дружили, вечная ему память и Царствие Небесное! А декорации изготовил художник клуба СМУ-7 Владимир Смирнов. Для уличных сцен у нас была садовая скамейка со спинкой, которая, накрываясь чехлом, превращалась в диван для гостиной. Был задник с лесом и озером и очень смешной портрет Несчастливцева в детстве.

Репетиции у Алексея Антоныча были очень интересные. Я тогда ещё не слышала фамилии Кнебель, режиссёр её тоже не упоминал, но репетировали мы именно методом действенного анализа, как я потом поняла. Если на «Бедном Марате» в клубе СМУ-7 мы не продвинулись дальше застольных читок, то на «Лесе» у нас такого периода вообще не было. Мы собирались в шестой комнате Дома учёных (нынче там развешены картины пущинских художников) и делали этюды на предлагаемые пьесой обстоятельства. Это было так интересно, что явка почти всегда была обеспечена. Но Саша Баскаков часто не мог надолго задерживаться. Его жена работала в больнице посменно, и когда репетиции совпадали с её дежурствами, Саше приходилось оставлять младшую дочь на старшую. Поэтому, когда надо было собрать всех для массовых сцен, Антон Антоныч хитрил – звонил и говорил женщинам, что на репетицию они должны принести шали, а мужчинам – например, кружки. А зачем это, узнаете на репетиции. Мы, конечно, были заинтригованы, и явка бывала стопроцентной. Репетировали сцены из спектакля, а про шали и кружки забывали.

Мы собирались 4 раза в неделю: в пятницу и понедельник в 7 вечера, в субботу и воскресенье в 12 час. В середине недели Лёша ездил в Москву, пытался пристроить свои киносценарии, но у него ничего не получалось.

Я ходила на все репетиции и даже на те сцены, в которых не была занята. Поэтому, если кто-то не приходил, простоев у нас не было – у меня были сцены практически со всеми. Когда мы из комнаты вышли на сцену Дома учёных, Алексею Антонычу было трудно играть Счастливцева и одновременно режиссировать, и мы из зала подсказывали его партнёрам и даже ему: «Не перекрывайте! А может, лучше сделать так?» Он нас поощрял и даже просил внимательно следить за действием, когда он сам на сцене. Возможно, ещё тогда я незаметно для себя и начала втягиваться в режиссуру.

По пятницам и понедельникам в зале шли фильмы, и мы репетировали на сцене клуба СМУ-7, где работал Баскаков. Алексею дали там даже полставки руководителя драмкружка.

Репетировали мы 9 месяцев, премьеру в Доме учёных назначили на Пасху, 26 апреля. Костюмы мы брали на прокат в «Мостеакостюме». Прокат оплатила директор Дома учёных Нина Святославовна Архипова. Она и «рафик» давала, чтобы привезти костюмы в четверг, а в понедельник отвезти. В пятницу мы устроили генеральную репетицию для зрителей в клубе соседней деревни Большое Грызлово. В зале были почти одни дети. Пятница была Страстная, деревенские жители не пришли развлекаться.

В субботу сыграли премьеру в клубе СМУ-7 при полном зале, а в воскресенье утром и вечером играли в Доме учёных. Оба раза зал был переполнен. Возрастной грим в пятницу и субботу делал нам Алексей Антоныч, а в воскресенье – его жена. Ещё лучше. Мы с Таней Овсянниковой не стали разгримировываться после утреннего спектакля и не пошли домой. Моя мама принесла в Дом учёных крашеные яйца, кулич и творожную пасху, бутерброды. Остатки этого пошли на «банкет» после премьеры. Спирт принесли те, кто работал в институтах.

После премьеры был такой забавный случай. Сидим мы с Таней Овсянниковой и Алексей Антоныч на лавочке около Дома Учёных. Подходят какие-то тётки, здороваются с ним, благодарят за спектакль и спрашивают, где он взял таких хороших возрастных актрис. Режиссёр отвечает: «Да вот же они сидят!» Они не поверили: «Да вы, Алексей Антоныч, как всегда, шутите!» Как мы с Таней ни старались уверить тёток, что это были мы, они так и не поверили.

И ещё: кто-то оставил на вахте Дома учёных открытку, на которой написал, что ему очень понравилась игра исполнительницы главной роли и всё такое прочее. Не помню, кем она была подписана. Мама открытку хранила, а потом она куда-то исчезла.

После премьеры «Леса» я, Таня Овсянникова, Люда Козлова и даже Оля Соколова отправились поступать в театральные училища. Никто из нас не поступил, хотя какие-то туры мы проходили.

Осенью Люда Козлова предложила Алексею Антоновичу поставить «Заговор чувств» Олеши, она хотела сыграть там главную роль Вали. Текст пьесы такой чудный, что некоторые реплики я помню до сих пор: «Кавалеров сказал мне, что когда он впервые увидел меня, когда я прошла мимо, то ему показалось, что прошумела ветвь, полная цветов и листьев». Люда была крепенькая, полненькая, и моя сестра Таня шутила, что текст надо заменить на «ветвь, полную плодови листьев». Таня как раз в это время писала курсовую работу по роману «Зависть», по мотивам которого Олеша и написал пьесу «Заговор чувств». Было интересно приносить на репетицию какие-то сведения, полученные от Тани, обсуждать пьесу, а потом помогать Тане писать курсовую. Я и на предыдущем курсе с удовольствием помогала Тане писать работу по моим любимым «Трём толстякам».

Лёша (так он попросил нас себя называть после премьеры «Леса») предложил мне в «Заговоре чувств» опять возрастную роль – вдовы Анечки Прокопович, про которую главный герой говорит: «она старая, рыхлая, … её можно выдавливать, как ливерную колбасу...» Конечно, я отказалась, а постановка и по другим причинам не состоялась.

Тогда Лёша решил ставить «Женитьбу» Гоголя. Агафью Тихоновну поручил Тане Овсянниковой, а мне опять предложил возрастную роль – её тетки Арины Пантелеймоновны. Я просила репетировать Агафью Тихоновну хотя бы в очередь с Таней, но Лёша не давал. Репетиции шли как-то ни шатко ни валко.

А тут ещё от Лёши ушла жена и уехала с дочкой и родителями в Волгоград. Лёша уволился из Дома учёных и клуба СМУ-7 и начал искать обмен на Москву. Квартиру им на троих Дирекция Научного центра дала быстро, но однокомнатную и в старом доме № 13-В на первом этаже. Обменять её было очень сложно.

Нам стало скучно без репетиций, и мы ходили к Лёше в гости. Он много работал, писал рассказы, сценарии мультфильмов и художественных картин, написал пьесу для театра «Сатиры» с главной ролью для Анатолия Папанова, но ничего не мог пристроить, потому что у него не было связей. На что жил, я тогда не интересовалась. Иногда Лёша просил меня что-нибудь ему перепечатать. Сначала я делала это на работе. Потом он у себя дома стал усаживать меня за пишущую машинку и диктовал. Это было очень интересно: он расхаживал по комнате и разыгрывал персонажей киносценария. Иногда что-нибудь спрашивал у меня, хотел со мной посоветоваться, но что могла ему подсказать 19-летняя девочка без образования и жизненного опыта?

Папина профсоюзная организация организовывала много разных поездок, и папа брал меня с собой. В августе 1969 года мы летали в Киев, который мне очень понравился, потому что напомнил Грузию. Весной следующего года летали в Ленинград, где останавливались в общежитии Центракадемстроя. Моя подруга Валя Гришина тоже захотела съездить в Ленинград, и я поехала с ней ещё раз на майские праздники. Нас приняли в том же общежитии, и мы даже были в большой комнате одни.

Мы с Таней были очень рады, что переехали в Подмосковье, но ностальгия по Грузии и детству была, за год я накопила немного денег, и на ноябрьские праздники 1969 года мы полетели в Тбилиси. Там повидались с бабушкой и поехали в Рустави к нашим подругам Майе и Жене Карачевцевым. Они ещё учились в 10 классе. Проведали нашего любимого учителя русского языка и литературы Николая Михайловича Сихно, кого-то ещё, зашли в нашу бывшую квартиру. Но там обстановка так поменялась, что квартиру мы не узнали. Прав был Геннадий Шпаликов: «Никогда не возвращайся / В прежние места».

У папы совсем испортились отношения с начальником КМС, «чёрным человеком» Черновым – он продолжал ущемлять права рабочих, а папа за них заступался. И вот еду я как-то в лифте с директором СКБ Арленом Георгиевичем Аристакесяном, и он мне говорит: «У меня появилась вакансия. Пусть Владимир Львович зайдёт ко мне». Они были знакомы, вместе занимались в группе здоровья, и, видимо, папа жаловался на Чернова. Поэтому папа с радостью перевёлся в СКБ инженером-конструктором производственного цеха.

А осенью в Пущине открылись платные курсы стенографии и машинописи. Я хотела на них поступить, но денег у нас не было. И папа попросил Арлена Георгиевича, чтобы тот заплатил за меня из бюджета СКБ. Стенография мне в жизни не пригодилась, но что-нибудь быстро записать и потом расшифровать я могу, а делопроизводство пригодилось. И печатаю я 10-ю пальцами, ноутбук и смартфон за мной не поспевают, приходится возвращаться, чтобы править.

Тётя Тина и дядя Юра очень звали меня к себе в Голливуд, обещая и линзы вставить, и в школу-студию «Театр Чехова» устроить. Мы объяснили им, что меня, молодую, незамужнюю и бездетную, не выпустят из СССР – «железный занавес». Но, главное, я сама боялась, что даже если выпустят, то назад уже не впустят, и я никогда больше не увижусь ни с родными, ни с друзьями. Надо мной потом подруги подшучивали, что я отказалась от карьеры голливудской кинозвезды.

В июне 1972 года умер дядя Юра, а в октябре тётя Тина прислала приглашение нашей маме. Ей совсем не хотелось ехать в Америку, но она всё же съездила в МИД СССР на Смоленской. Там маму напугали тем, что, не зная английского языка, она не поймёт, если при ней будут вестись провокационные разговоры, которые могут ей навредить. И мама со спокойной душой отказалась ехать. Тогда тётя Тина сама стала готовиться к поездке на родину.

Летом 1972 года была аномальная жара, больше 30 градусов. От СКБ на автобусе мы ездили в Ленинград. Временами мы разувались и ходили по городу босиком, обмывая ноги в Мойке и каналах.

А в августе мы с Таней и моей подругой из СКБ технологом Неллей Зайцевой поехали в Феодосию. Однажды, когда мы были на пляже, внезапно начался сильный ливень и после него с гор потекли такие огромные потоки, что мы шли домой чуть ли не пояс в воде. Мне пришлось нести на закорках Неллиного 5-летнего сынишку.

30 октября я получила свидетельство об окончании курсов с отличием и присвоением квалификации стенографистки-машинистки и технического секретаря. Это определило мою служебную жизнь на последующие 14 лет. Но хотела-то я совсем другого.


## ГЛАВА 5. «МОСФИЛЬМ»

Я решила устроиться на «Мосфильм» хоть кем-нибудь, чтобы иметь возможность получить работу помощника режиссёра, потом ассистента по актёрам и, наконец, второго режиссёра. Тогда это был предел моих мечтаний. Мама, скрепя сердце, меня отпустила, так как даже по её понятиям я стала совершеннолетней – 21 год.

В первый приезд на «Мосфильм» я в отдел кадров не попала, оказался неприёмный день. А в следующий приезд мне предложили две вакансии: секретаря в Цехе игрового, специального и экспедиционного автотранспорта и ученицы киномеханика. Вторая должность привлекала меня, конечно, больше – смотреть отснятый материал, фильмы из Госфильмофонда, общаться с режиссёрами… Но ученическая зарплата была столь мала, что я не смогла бы снять жильё, и мне пришлось согласиться на работу секретарши начальника автобазы – оклад 70 р. плюс 40 % квартальная премия.

Начальник транспортного цеха был чудесный – Горский Александр Владимирович. Он очень хорошо ко мне относился. Сижу, что-то печатаю, он откуда-то возвращается и спрашивает: «Олечка, у тебя пальчики не устали?» Я его отношением бессовестно пользовалась и иногда ездила на работу по понедельникам из Пущина. А это значит, что даже на первом автобусе до Серпухова и потом на электричке до Москвы я к 8 часам не успевала, опаздывая почти на час. И это в советское-то время! А ездить каждые выходные в Пущино мне пришлось очень скоро.

Я начала работать на «Мосфильме» 1 ноября, а 28-го умер папа в возрасте 60 лет. В группе здоровья он посоревновался с Арленом Георгиевичем, который был лет на 20 его моложе, кто больше раз отожмётся. Папа попал в больницу с небольшим инфарктом, который скоро начал заживать. Но тут у него обнаружился диабет, и папа впал в кому. Не вывели. Пенсию получил только один раз, лёжа в больнице.

Мама осталась в Пущине одна. Я хотела вернуться, но мама решила, что надо искать обмен на Москву, а тогда по советским законам должна была быть причина для обмена. Таня ещё училась в МГУ, значит, причиной оставалось приближение к моему месту работы. Квартиры тогда были в собственности государства, поэтому их нельзя было купить или продать, но можно было обменять через государственное Бюро по обмену жилой площадью, которое размещалось в Банном пер. Там продавался «Бюллетень по обмену жилой площади», который выходил два раза в месяц. Внутри огороженного двора находились стенды с объявлениями из картотеки, а перед входом на территорию были самодельные доски объявлений. Около них толпились те, кто хотел сдать или снять жильё.

Я разместила наше предложение в картотеке, но желающих поменяться на Пущино не находилось. Помню, было предложение однокомнатной кооперативной квартиры в ближайшем Подмосковье, на которую у нас не было денег, и комната в коммуналке на Ленинском проспекте. Маленькая, нам троим тоже не подходила. А других предложений и не помню.

Коллектив в транспортном цехе «Мосфильма» был дружный. Очень приятный главный инженер, татарин Наиль Минисламович, фамилию не помню. Меня оформили на ставку техника по учёту ГСМ (горюче-смазочных материалов) в отдел, где работали две доброжелательные тётки. Одна из них привозила обед из дома и грела его на плитке, вторая по имени Рая жила рядом, на ул. Пудовкина, и ходила обедать домой. А по пятницам она весь обед простаивала в очереди в мясной отдел гастронома на ул. Дружбы и заодно покупала для меня говяжий край или что-нибудь ещё, чтобы я отвезла в Пущино. В те времена мясо практически нигде, кроме Москвы, не продавали.

Я на пару с симпатичной маляршей Валей, которая красила машины, ходила обедать в главное здание «Мосфильма». Это была ещё та «тошниловка»! Один раз я там отравилась. Думаю, творогом, который хранили в железном тазу. Тётки прочистили меня марганцовкой. Изредка мы с Валей ходили в «Творческий буфет», но там было дорого и однообразно – лангет с рисом. А мне надо было уложиться с обедом в 50 коп., так как я старалась питаться на 1 рубль в день. Ещё надо было 30 коп. за пачку «Явы», деньги на транспорт, жильё, кое-какую одежду себе и Тане, что-то из продуктов привезти в Пущино. А маме дали пенсию по потере кормильца 37 руб. В общем, в 3 часа дня живот у меня уже начинало подводить. Зато я стала стройная, как манекенщица. Но толстые тётки говорили, что у меня живот к спине прирос.

Они иногда просили меня помочь им обработать водительские путёвки. А один раз начальник попросил меня подежурить диспетчером – все болели. Это оказалось веселее, чем сидеть в секретариате. Но я придумала себе занятие. На автобазу приходили письма от владельцев раритетных машин, и их просто складывали в ящик. Я предложила своему начальнику сделать картотеку игровых машин и разработала типовой ответ владельцам: берегите свои машины, как только они понадобятся для съёмок, мы с вами свяжемся. Кстати, недавно видела в интернете, что картотека игровых машин до сих пор существует на «Мосфильме».