Алексей Заборовский
Последний рассказ Веслова

Часть I. Дорога к себе

Аркадий Веслов, некогда звезда отечественной фантастики, давно исписался. Это была не горькая правда, которую скрывают, а констатация факта, такая же очевидная и неприятная, как осенняя слякоть за окном такси. Его вселенные потускнели, герои говорили штампами, а новые идеи напоминали выжатый до дна лимон.

Сейчас он сидел в ультрасовременном кресле в стеклянном кабинете главного редактора «Галактики», самого крупного издательства, и чувствовал себя мальчишкой, сдающим на проверку свое первое сочинение. В руках он сжимал распечатку своего нового рассказа – «Пыль Андромеды». Название уже было штампом. Он это знал.

Главный редактор, Сергей Викторович, человек в идеально сидящем кардигане, дочитал последнюю страницу, аккуратно положил лист на стол и снял очки.

«Аркадий, знаете… – начал он, и Веслов почувствовал, как у него внутри что-то сжалось. Этот вежливый, предупредительный тон он узнавал сразу. – Мне в целом понравилось. Здесь есть дух, та самая классическая школа, которую так ценят читатели».

Аркадий молча кивнул, готовясь к удару, который последует после этого «но».

«Но, я считаю, еще не время, – Сергей Викторович развел руками, изображая легкое сожаление. – Рынок сейчас требует другого, более динамичного, более… молодежного. Ваш рассказ – он как дорогое выдержанное вино. Надо дождаться подходящего момента».

Аркадий снова кивнул. Он не злился на Сергея Викторовича. Тот делал свою работу и делал ее гуманно, не разбивая его в пух и прах, давая уйти, сохраняя лицо. «В целом понравилось», «еще не время» – это были ширмы, за которыми пряталась простая правда: писать он разучился.

– Я понимаю, Сергей Викторович. Спасибо, что нашли время», – тихо сказал Аркадий и поднялся. Рукопожатие редактора было твердым и безжалостно кратким.

Он ехал домой в электричке, глядя в запотевшее стекло. Отказ не был посылом. Посыл был бы хоть каким-то чувством. Его раздавила не чужая оценка, а собственное, выстраданное знание. Его миры поникли, как увядшие цветы. В них не осталось ни сока, ни жизни.

Его дом – уютный, но слегка запущенный коттедж на самой окраине города, уткнувшийся забором в гущу Ботанического сада – встретил его темнотой и тишиной. Он не стал включать свет в гостиной, бросил портфель с злополучной рукописью на диван и подошел к окну. В темноте сада шелестели зеленые июньские ветки.

Аркадий стоял и смотрел в эту непроглядную, живую тьму за стеклом. Тьму, которая была куда реальнее и загадочнее всех его выдуманных туманностей. И впервые за долгие годы ему захотелось не придумать новый мир, а просто шагнуть в этот. Исчезнуть в нем. Он зажег свет на кухне. Яркий холодный свет люстры болезненно ударил по глазам. Механически он подошел к шкафчику, достал почти пустую бутылку виски и налил в стакан полную порцию, не глядя. Первый глоток обжег горло, разливаясь по телу густым, бесполезным теплом. Он не ждал от алкоголя откровения – лишь притупления острой грани внутренней пустоты.

Он вышел на крыльцо. Ночной воздух укусил за щеки. Достав пачку смятых сигарет из кармана куртки, он с трудом выдернул одну, прикурил. Дым, едкий и знакомый, показался сегодня безвкусным, просто горьким дымом. Он затянулся, глядя на красную точку тлеющего табака, пытаясь поймать в этом простом ритуале хоть крупицу утешения, но не поймал ничего. Он докурил до фильтра, ощущая во рту лишь пепельную горечь.

И тут его взгляд упал на темный контур бани в углу участка. Да. Баня. Старое, дедовское лекарство от всех хворей – и физических, и душевных. Сжечь эту апатию, выпарить из себя это оцепенение.

Он потратил почти час, чтобы ее растопить. Колол щепки, укладывал поленья, снова и снова подбрасывал их в ненасытную утробу печи. Физический труд немного оживил его, отвлек от грызущих мыслей. Когда камни раскалились докрасна и пар уже шипел от плеснувшейся на них воды, он разделся и зашел внутрь.

Жар обрушился на него тяжкой, почти физической лавиной. Он лег на полок, закрыл глаза и ждал – ждал, когда тело начнет гореть, когда пот ручьем смоет с него эту липкую апатию, когда сознание прояснится от этого очищающего огня. Он поддал пару, и влажный удар воздуха обжег кожу. Он терпел, стиснув зубы, доводя себя до предела, надеясь на катарсис, на прорыв.

Но ничего не происходило. Тело его краснело, покрывалось потом, сердце колотилось в грудной клетке, но внутри, в самой глубине, оставалась та же мертвая, холодная пустота. Он пытался «расшибиться» – а в ответ была лишь усталость и ощущение выжженной пустыни. Он вышел из бани, облился ледяной водой из бочки, и резкий контраст лишь на секунду встряхнул нервы, но не душу. Вдохновение не пришло.

Он сидел на крыльце, завернувшись в махровый халат, и его волосы застывали «льдинками». И тут, сквозь алкогольное и банное отупение, в нем зашевелился старый, неистребимый рефлекс – творить. Мозг, как загнанная лошадь, попытался рвануть с места.

– Ладно, – сказал он сам себе, – новый мир. С нуля.

Он закрыл глаза, пытаясь вызвать из небытия образ.

· Планета-океан. Сплошная вода, плавучие города. «А что, если… гигантские существа, пожирающие эти города?» – робко предложило сознание. «„Звездные войны“, только на воде. И „Дюна“ с песчаными червями. Штамп», – тут же отрезал внутренний цензор. Образ рассыпался в прах.

· Постапокалипсис. Руины Москвы, мутанты. «Можно сделать мрачно, в духе…» Список имен и названий, которые он сам когда-то вдохновлял, всплыл в памяти унизительным перечнем. Все уже было. Все уже придумано до него. Его собственное воображение выдавало лишь бледные копии.

· Киберпанк. Мегаполис, неоновые огни, киборги. Он попытался представить улицу, запахи, звуки. Но получалась безжизненная декорация, картонная бутафория из десятков прочитанных и просмотренных им же произведений. Не было души. Не было той самой трепещущей, неуловимой детали, которая вдыхает в вымысел жизнь.

Он пытался ловить обрывки, соединять их, но они не хотели складываться в целое. В голове возникали не миры, а бесформенные, серые клубки. Ни одна идея не рождала внутри ни искры интереса, ни того щемящего чувства правды, которое когда-то заставляло его просиживать ночи напролет за пишущей машинкой.

Он сидел и смотрел в темноту Ботанического сада, и ему казалось, что его собственный внутренний мир стал точной ее копией – беспросветным, холодным и абсолютно безмолвным. Слова закончились. Вселенные умерли. Осталась лишь пустота, густая, как смоль, и безжалостно реальная.

Аркадий плюнул, вернулся в гостиную. Он откинулся на спинку стула, чувствуя себя окончательно выжатым. Эта битва с самим собой была проиграна. Он допил остаток виски – уже не ощущая ни вкуса, ни тепла, лишь тяжесть в желудке и легкое головокружение.

И тут в гробовой тишине комнаты резко и грубо прозвучал сигнал уведомления из смартфона. Аркадий вздрогнул. Этот звук всегда казался ему навязчивым и чужим. Лениво двинув рукой, он потянулся к устройству, разблокировал его.

Всплыло окно мессенджера – чат «Выпуск 99-го. Школа № 79». Заголовок сообщения: «25 лет выпуска! Встречаемся?». Аркадий медленно прошелся пальцем по экрану. Нижний Новгород. Школа. Четверть века. Цифры отскакивали от сознания, не желая складываться в что-то реальное.

Первые полчаса в чате были похожи на внезапный взрыв ностальгии. Посыпались восклицательные знаки, смайлики с объятиями, короткие «ребята, какой разрыв!», «Аркадий, ты где пропал?». Он машинально ответил «Привет всем», добавив улыбающийся смайл, который чувствовал себя на его лице мертвой гримасой. На секунду его даже кольнуло что-то теплое, смутное – отголосок того времени, когда мир был проще, а будущее казалось сияющей фантастикой, которую он сам и создаст.

Но очень быстро – ровно через полчаса, как он заметил, глядя на часы, – эйфория схлынула, обнажив привычное дно. Диалог стал вялым и деловым. Вместо воспоминаний и радости от предстоящей встречи началось обсуждение, больше похожее на планирование оперативного совещания.

· Марина, бывшая староста, сейчас, как он помнил из редких постов, начальник отдела в какой-то конторе. «Так, предлагаю обсудить даты. Я могу только на этих выходных, на следующих улетаю в командировку на месяц».

· Сергей, открывший свой бизнес:

«Ребят, я во вторник вечером освобождаюсь, но ненадолго. Может, тогда?»

· Ольга, мать троих детей:

«А у меня дети, суббота единственный день, когда муж может с ними посидеть, но только до восьми».

· Кто-то предложил пятницу. Кто-то возмутился, что в пятницу пробки.

Они не договаривались встретиться. Они пытались «выкроить окно» в своих персональных, таких важных графиках. Каждое сообщение было «я так хочу вас всех увидеть!», а «смогу ли я вписать вас в свое расписание?». Они торговались за кусочки времени, как на базаре, и это зрелище было до неприличия знакомым. Таким же пустым и бесформенным, как его только что рожденные и умершие миры.

Аркадий отложил телефон экраном вниз. Звук новых сообщений, отстукивающих теперь уже чужие, далекие жизни, доносился из-под стола приглушенным, назойливым стуком. Он снова подошел к окну. Темнота за стеклом была честной. Она не притворялась ничем иным. В отличие от этого чата, где под маской ностальгии пряталась все та же взрослая, уставшая суета.

«Смогу ли я?» – вдруг поймал он себя на мысли. И с ужасом осознал, что его ответ был бы таким же: «Посмотрим, как сложатся дела». Дела… Какие дела? Сидеть в пустом доме и смотреть на летний сад?

Он резко отвернулся от окна. Мысль о поездке в Нижний, в эту толпу чужих и когда-то знакомых людей, внезапно показалась ему не бегством, а чем-то более осмысленным, чем любая из выдуманных им сегодня вселенных. По крайней мере, это была реальность. Пусть и нелепая.

Диалог медленно тонул в трясине взаимных нестыковок. Аркадий уже хотел окончательно выйти из чата, как вдруг на экране всплыло новое сообщение. Имя заставило его на мгновение замереть: Александр "Бокс" Борисов.

Александр. Школьный задира, чьи тумаки были таким же неотъемлемым элементом школьной жизни, как уроки химии. Но позже – его закадычный друг, с которым они в старших классах делили и первые пачки сигарет, и разговоры до рассвета о будущем, о книгах, о смысле жизни. Тот, кто мог одним метким, суровым словом поставить всё на свои места.

И сейчас он не подвел.

Александр: «Хватит мусолить. Слушайте сюда».

Чату, казалось, стало тесно. Деловые предложения и жалобы на занятость разом прекратились.

Александр: «Собираемся 12 сентября. В субботу. В 17:00, у старого входа в школу. Кто не придет – тому отдельный разговор в личке, с напоминанием о старых грехах».

Аркадий невольно усмехнулся. Это был тот самый тон – без мата, но с железной, мужской прямотой, не терпящей возражений.

Марина:

«Саш, но это же через три месяца! Я не знаю, смогу ли»

Александр: «Марин, три месяца – это больше ста дней. Если за сто дней не сможешь «выкроить» один вечер для старых друзей, то тут уже не график виноват. Всем хватит времени подвинуть свои «сверхважные» дела. Или я не прав»?

Последовала пауза. Аркадий представил, как по ту сторону экранов десяток взрослых, состоявшихся людей невольно выпрямляют спины, вспоминая школьный авторитет «Бокса».

Сергей: «А ведь он прав. Ладно, 12-го. Я предупрежу всех встречные».

Ольга: «Договорились. Муж справится».

Одна за другой, послушно, как когда-то по команде «равняйсь!», появлялись согласия. Дата была утверждена. Суета и торговля сменились на редкие, но уже теплые реплики: «Жду не дождусь», «Вспомним молодость».

Аркадий смотрел на экран, и в его собственной внутренней пустоте что-то шевельнулось. Радость, нет. Скорее, странное любопытство. Та самая суровая, не терпящая возражений реальность, которую олицетворял Александр, вдруг показалась ему куда более интересной и честной, чем все его вымученные фантазии. Поездка в Нижний Новгород перестала быть абстрактной идеей. Она обрела дату, время и цель. И человека, ради встречи с которым уже стоило проделать этот путь. Он отправил в чат короткое сообщение: «Я буду».

И впервые за долгое время эти слова не вызывали у него внутреннего протеста или чувства фальши.

В чате одноклассников уже стихли страсти, дата была назначена, но телефон Аркадия снова вибрировал – на этот раз личным сообщением.

Александр: «Привет Аркаша. Как жизнь? Рад, что ты будешь».

Простое, прямое обращение «Аркаша» кольнуло куда сильнее, чем все коллективные восторги. Оно несло в себе запах школьного спортзала, первых тайком выкуренных «Прим» и бесшабашной юности.

Аркадий: «Саня, привет. Да как жизнь… Кручусь. Ты-то как, где пропадаешь»?

Он потянулся к бокалу, сделал глоток. Переписка завязалась – неспешная, мужская, без смайликов и лишних слов. Аркадий узнал, что после института Александр не пошел по распределению в душный проектный институт, а сорвался с места – «надышался городом» – и укатил в Сибирь, в Красноярский край.

Александр: «Работаю егерем в заповеднике. Тут, брат, тебе не Москва. Воздух такой, что им можно напиться. А тайга… она либо ломает, либо делает заново».

Аркадий читал эти строки, и его воображение, до этого вялое и апатичное, вдруг дрогнуло. Он представил не картинку из журнала, а ощущения: хруст ветки под ботинком в абсолютной тишине, запах хвои и влажной земли, ледяное дыхание Енисея, от которого перехватывает дух. Величие. Молчание. Суровость.

И тут его осенило. Мысль пришла не как озарение, а как единственно возможный вывод, вызревший в парах алкоголя и отчаяния. Что он ищет музу в четырех стенах своего кабинета? Что он надеется высидеть новую вселенную, глядя на экран? Ему нужно то же, что когда-то потребовалось Сане – сорваться. Сбежать от этой московской суеты, от самого себя, от призраков своих неудач. И куда? Туда, где все по-настоящему. Где природа не декорация, а испытание. В суровую бескрайность Красноярского края. Может быть, именно там, в этом молчаливом величии, и проснется его уснувшее воображение.

Разговор между тем плавно перетек на предстоящую встречу.

Аркадий: «Надо же, 25 лет… Надо что-то придумать, вселенский прикол, как в старые времена».

Александр: «Ага, чтобы Марина-начальница аж вспотела от возмущения. Без тебя, фантаста, тут не обойтись. Придумывай идеи».

И тут, почти не думая, пальцы сами вывели сообщение:

Аркадий: «А что, если встретиться до 12-го? Не в Нижнем, а у тебя. В тайге. Обсудить этот прикол на свежем воздухе, а не в онлайне. Да и… мне бы твоим воздухом подышать. Москва задыхаться начала».

Он откинулся на спинку стула, ожидая вежливого отказа, шутки или вопроса. Но ответ пришел почти мгновенно.

Александр: «Дело говоришь. Приезжай. Места хватит. Покажу тебе такую Россию, которую ты в своих книжках не опишешь. Только одевайся крепче, городской ты наш. И готовься, баня у меня – отдельный аттракцион».

Аркадий посмотрел на экран, потом на почти пустую бутылку виски. И впервые за многие месяцы его лицо озарила не кривая, горькая ухмылка, а настоящее, живое улыбка. Он набрал ответ:

Аркадий: «Договорились. Высылай адрес. Покупаю билеты».

***

Утро вломилось в сознание свинцовой душой и тупой болью в висках. Аркадий лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и по кусочкам собирал вчерашний вечер. Алкоголь, отчаяние, чат одноклассников… Саня… Переписка с ним. В памяти всплыли обрывки: «сорваться с места», «Красноярский край», «вернуть музу»…

«Ага… Я обещал прилететь», – с горькой усмешкой прошептал он себе под нос. – «Бред. Полный бред».

Он поднялся с кровати, мир поплыл. На кухне, залпом выпив стакан огуречного рассола, он начал листать переписку на телефоне. С каждым прочитанным сообщением трезвая, утренняя реальность наступала на горло. Куда он собрался? Его жизнь, его карьера и так летят в пропасть. Бросить всё и махнуть в Сибирь? Это не побег, это капитуляция.

И тут, будто в насмешку, почтовый клиент выдал уведомление о новом письме. Он открыл его. В нем лежали электронные билеты: Москва – Новосибирск – Абакан. Даты. Время. Его имя. А следом он увидел смс от банка о списании крупной суммы.

Паника, острая и тошная, ударила в голову. Он тут же рванул в приложение авиакомпании, тыкая пальцем в раздел «Возврат билетов». Дело было не в деньгах – хотя и в них тоже. Это был способ отменить принятое в пьяном угаре решение. Вернуть контроль. Стереть эту глупую, опасную авантюру.

И в этот самый момент пришло сообщение от Сани.

«Старик, жду с нетерпением. Маякни, как купишь билеты».

Аркадий замер. Он смотрел на это простое, теплое сообщение, полное ожидания и дружеского доверия, и чувствовал себя последним подлецом. Теперь нужно было не просто отменить поездку, а вежливо отказать. Придумать убедительную ложь. Написать что-то вроде: «Саня, тут дела, срочный проект, не могу…» Он даже начал набирать это сообщение, пальцы скользили по экрану, выводя фальшивые слова.

Но вдруг, как удар хлыста, в памяти всплыло другое лицо. Редактор, Сергей Викторович. Его вежливый, безразличный тон: «Мне в целом понравилось, но еще не время». И то унизительное, давящее чувство ненужности, которое он тогда испытал. Чувство, что его вычеркнули из списка живых.

Он не хотел, чтобы Саня чувствовал то же самое. Не хотел становиться тем, кто раздает вежливые, убийственные отказы.

Он отложил телефон, взял паузу. Внутри него шла настоящая торговля с самим собой.

· Разум шептал: «Одумайся. Это безумие. Ты писатель, а не путешественник – экстремал».

· Что-то другое, глубинное, настаивало: «А что, если это и есть твой шанс? Шанс перестать быть тем, кого вежливо отшивают. Шанс сделать что-то настоящее».

Он посмотрел на экран с билетами. Потом на начатое сообщение с отказом. Сделал глубокий вдох. И удалил свой трусливый текст.

Вместо этого его пальцы вывели новое сообщение, короткое и ясное:

«Все в силе. Билеты у меня».

Он сделал скриншот авиабилетов и отправил его Александру.

И странное дело – едва он нажал кнопку «отправить», тяжесть в висках отступила. Его не отпустила тревога, нет. Но ее смешило новое, забытое чувство – предвкушение. Он сжег мосты. И теперь смотрел на поднимающийся дым, понимая, что пути назад нет.

Решение было принято. Теперь нужно было действовать. Аркадий написал Александру короткое сообщение: «Что брать?» Ответ пришел почти мгновенно и был до невозможности лаконичным, как команда на плацу.

Александр: Термобелье, носки треккинговые. ботинки, ветровку. Остальное – у меня есть. А еще часы с барометром и зарядку на айфон. Не забудь.

Аркадий усмехнулся. «Зарядку на айфон» в этом суровом списке от человека, живущего в тайге, звучало особенно абсурдно. Он открыл свой шкаф и окинул взглядом содержимое. Городские рубашки, пиджаки, несколько пар аккуратных туфель. Всё это выглядело бесполезным и чуждым. Он нашел старый, потертый армейский рюкзак и начал методично складывать в него тот самый «список Сани». Вещей набралось до обидного мало. Рюкзак не был туго набит, он болтался на плечах легким, но странно обязывающим грузом

В последний момент, уже на выходе, он замедлился у письменного стола. Заброшенный ноутбук молчаливо упрекал его черным экраном. Словно движимый старой привычкой, Аркадий схватил и его, сунув в рюкзак – на всякий случай. Вдруг придет вдохновение? Хотя теперь сама эта мысль казалась ему неуместной.

Он заскочил к соседке, пожилой и всегда чем-то озабоченной Валентине Петровне.

– Уезжаю ненадолго, – сказал он, чувствуя некоторую неловкость. – Цветы, если не сложно…

– Конечно, Аркадий Викторович! – встрепенулась она. – В командировку?

– Нет, – честно ответил он. – В гости. К другу.

***

Утро выдалось хмурым и прохладным. Такси мчалось по еще спящему городу к аэропорту. Аркадий смотрел в окно на мелькающие многоэтажки, рекламные щиты, знакомые развязки. Москва оставалась прежней, но что-то в ней для него уже изменилось. Она стала фоном, декорацией, от которой он добровольно уходил.

И вот он сидит в кресле самолета, пристегнув ремень. Запускаются двигатели, и по телу проходит легкая вибрация. Он смотрит в иллюминатор. Земля медленно, почти нехотя, начинает уплывать из-под крыла. Асфальт, огни, прямоугольники домов – всё это превращалось в игрушечный, плоский макет. В абстрактный узор, лишенный смысла и власти над ним.

Москва осталась внизу. Она медленно уплывала в дымку, становясь всего лишь точкой в огромном мире, в который он, наконец, решился шагнуть. Аркадий откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и впервые за долгое время не пытался ничего придумать. Он просто летел.

Самолет набрал высоту, успокоился ровным гудением, и стюардессы начали разносить напитки. Аркадий смотрел в иллюминатор на уходящее вдаль одеяло облаков, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу. Рядом с ним, у прохода, копошилась его соседка – женщина лет сорока с пяти, в строгой офисной блузке и с очками в тонкой оправе на носу. Она достала планшет и открыла какую-то таблицу, но потом, вздохнув, свернула ее и запустила электронную книгу.

Аркадий мельком глянул на экран. На обложке был изображен звездолет причудливой формы.

– Простите за бестактность, – не удержался он, – но это же «Солярис» Лема?

Женщина вздрогнула и повернулась к нему, удивленно подняв брови.

– А вы разве… не бухгалтер? – смутился Аркадий, кивнув на свернутую таблицу.

Она рассмеялась.

– Я и есть бухгалтер. Анна. Но цифры сводят с ума. А вот это, – она ткнула пальцем в планшет, – меня спасает. Да, это Лем. Вы тоже любитель?

– Что-то вроде того.

Так завязался разговор. Он тек легко и непринужденно, как будто они знали друг друга сто лет. Анна оказалась не просто читателем, а настоящим гурманом. Они перебрали Азимова и Стругацких, порассуждали о «занудстве» Герберта Уэллса и «блестящем, но холодном» стиле Воннегута. Аркадий оживился, забыв и о страхе полета, и о своей творческой язве. Впервые за долгое время он говорил о фантастике не как о работе, а как о страсти, которая когда-то двигала им.

– А вот, например, был такой автор, Веслов, – вдруг сказал он, поймав себя на том, что говорит о себе в третьем лице, будто о давно умершем классике. – Его ранние вещи, «Сердце Химеры», например.

Лицо Анны слегка поморщилось.

–Знаете, а Веслов – это как раз не мое. Читала я его. Первые две книги – да, мощно. А потом… – она сделала жест рукой, будто разминая что-то воздушное и невесомое. – А потом как будто пар ушел. Герои стали картонными, а вселенные – пустыми. Как будто он сам перестал верить в то, что пишет. Стало скучно.

Аркадия будто окатили ледяной водой. Он сидел, пытаясь сохранить на лице нейтральную улыбку, и чувствовал, как по щекам разливается краска. Это был не злой отзыв, не критика ради критики. Это была та самая горькая, выстраданная им самим правда, услышанная из уст случайного, но умного читателя.

– Да… – проронил он с трудом. – Бывает и такое.

Они еще немного поговорили, но пыл в Аркадии поугас. Он слушал ее уже автоматически, кивая. Анна рассказывала о своем любимом современном авторе, который пишет «как дышит».

Вскоре прозвучало объявление о подготовке к посадке в Новосибирске. Затем посадка. Анна начала собирать свои вещи.

Аркадий вдруг порылся в своем рюкзаке и достал оттуда небольшую, уже слегка потрепанную книжку в мягкой обложке. Это был один из последних его авторских экземпляров, который он по старой привычке брал с собой в поездки – на удачу. Теперь эта удача казалась ему злой иронией.

– Анна, возьмите, пожалуйста, – сказал он, протягивая ей книгу.

Она взяла, машинально посмотрела на обложку, и ее глаза вдруг расширились от ужаса. На задней стороне обложки было его авторское фото, сделанное лет пять назад.

– Аркадий… Веслов? – прошептала она, и густой румянец залил ее щеки. – Ой, я… я не хотела… Простите, это было ужасно грубо!

Он мягко улыбнулся, и на этот раз улыбка была искренней.

–Ничего страшного. Честное слово. Вы – тот критик, которого я, возможно, и не заслуживаю, но в котором очень нуждался. Вы сказали ровно то, что я и сам о себе думаю. Но услышать это от живого читателя… это дорогого стоит. Так что спасибо вам. Огромное.

Анна все еще смотрела на него с испугом и стыдом, сжимая в руках его книгу.

– Я… я обязательно перечитаю. С новым взглядом.

– Не обещаю, что станет интереснее, – пошутил он. – Хорошего вам дня, Анна.

Они обменялись последними улыбками – смущенной с ее стороны и облегченной с его. Она вышла, и Аркадий остался один. Но чувствовал он себя теперь не раздавленным, а… очищенным. Как будто ему поставили точный диагноз. И с этим диагнозом уже можно было лететь дальше, навстречу тайге и старому другу.

Самолет из Новосибирска в Абакан был маленьким, шумным и полупустым. Аркадий оказался один в ряду у иллюминатора. За спиной осталась цивилизация в лице Анны-бухгалтера, а впереди, где-то за гранью облаков, лежала неизвестность.

Он прильнул лбом к холодному стеклу. Внизу проплывала бескрайняя, почти инопланетная равнина – тайга, прорезанная лентами замерзших рек и усеянная белыми шапками сопок. Эта мощь и безмолвие должны были будоражить воображение, рождать образы. Он и пытался.

Закрыв глаза, он отбросил вселенные с космическими кораблями – они казались ему теперь жестяными игрушками. Он попробовал представить что-то приземленное, но мистическое.

«Вот эта тайга… Что, если в ней живут духи? Не эльфы или гномы, а нечто древнее, каменное, как эти скалы. Духи, которые… которые…»

Мысль буксовала. «Духи, которые охраняют лес» – банально. «Духи, которые мстят людям» – штамп из дешевых ужастиков. Он пытался нащупать деталь, ту самую искру, что превращает концепцию в живой мир. Запах? Звук? Он представлял шелест веток, но это был просто шелест. Он пытался увидеть их облик, но воображение выдавало лишь расплывчатые тени, бледные копии из прочитанных когда-то книг. Он переключился на другую идею.

«А что, если здесь, в этой сибирской глухомани, скрывается портал? Не яркий, сияющий, а тихий, почти незаметный. Просто место силы, где…»

Где что? Где стираются границы между мирами? Где можно увидеть свое прошлое? Идея рассыпалась в прах, не успев родиться. Она была пустой. В ней не было сердца, не было той самой правды, ради которой стоит писать. Это была просто механическая комбинация знакомых тропов.

Он с силой открыл глаза, раздраженный. За окном по-прежнему лежала величественная, молчаливая земля. Она была реальной, дышащей, бесконечно сложной. А все, что он мог породить, было бледной, безжизненной пародией на нее.

Отчаяние накатило с новой силой, еще более горькое, чем прежде. Он-то думал, что стоит ему сменить обстановку, как родники вдохновения снова забьют. Но нет. Проблема была не в Москве, не в редакторах и не в обстановке. Проблема была в нем. Источник внутри него самого засорился, зарос илом апатии и самокопирования и окончательно иссяк.

Путешествие, на которое он возлагал такие надежды, внезапно предстало перед ним не как панацея, а как простое перемещение в пространстве. Он вез с собой свой выжженный внутренний мир, как вез свой ноутбук в рюкзаке. И сейчас, глядя на дикую, первозданную красоту за окном, он чувствовал себя не творцом, а жалким плагиатором, который не в силах подсмотреть даже малую толику ее величия.

Самолет пошел на снижение, закладывая вираж над темно – хвойным морем тайги. Аркадий смотрел вниз без надежды, с одним лишь тяжелым предчувствием, что он привез свою пустоту в самое неподходящее для нее место.

Самолет трясло на подходе к Абакану. За окном проплывала не просто земля, а бескрайнее, стеганое одеяло степи, уходящее за горизонт. Где-то вдали синели зубчатые хребты, тайга, обещая что-то суровое и величественное. Аркадий почувствовал, как в груди защемило – не от страха, а от осознания масштаба. Москва с ее суетой казалась теперь игрушечной и призрачной.

Аэропорт был маленьким и пах ветром, пылью и чем-то горьковатым – совсем не так, как в столичных терминалах. Аркадий, чувствуя себя чужим и городским, вышел к зоне прилета. И тут же его заметили.

У стены, слегка расставив ноги, стоял мужчина-глыба. В нем было что-то от медведя, вышедшего из спячки: широкая, колесом, грудь, руки, словно вырубленные из сибирской лиственницы, обветренное лицо с мелкими морщинами у глаз, которые щурились оценивающе. Это был Александр, но не тот долговязый пацан из юности, а сгусток силы и спокойной уверенности. В его позе читалась не показная бравада, а простое, естественное единение с окружающим пространством.

– Аркаша, – раздался его низкий, хрипловатый голос, и по лицу расползлась медленная, широкая улыбка.

– Саня, – выдохнул Аркадий, и они обнялись. Объятия были крепкими, молчаливыми, в них было больше смысла, чем в любых словах. Пахло табаком, дымом и летним утром.

– Ну что, городской шмот, доехал? – похлопал его по спине Александр, забирая рюкзак.

– Доехал. Твои медведи по дороге не беспокоили?

– Отошли поспать, ждут тебя на месте, – отшутился Саня.

Дежурные фразы были произнесены, ритуал встречи соблюден. Александр повел его к стоянке, где стоял старенький, видавший виды УАЗ «Патриот» цвета хаки, больше похожий на танк, чем на автомобиль. Они запрыгнули в салон, пахнущий бензином, машинным маслом и старым кожзамом.

УАЗ рыкнул двигателем и рванул с места, будто спеша на пожар. Они заехали в какой-то придорожный магазин, больше похожий на склад, где Александр с присущей ему решительностью сгреб с полок несколько пачек крупы, тушенки, банку сгущенки, хлеб и две пластиковые канистры с водой.

– Это на первое время, – бросил он, видя недоуменный взгляд Аркадия.

И снова они помчались по прямой, как стрела, дороге. За окном поплыли бескрайние степи, сменившиеся предгорьями, покрытыми лесом. Молчание в салоне было комфортным. Аркадий смотрел на убегающий асфальт и наконец спросил:

– Ну и куда ты меня везешь? Про Ергаки толком не рассказал.

Александр не сводил глаз с дороги, но его лицо стало серьезным, одухотворенным.

– Ергаки… Это не просто горы, Аркаша. Это не курорт. – Он помолчал, подбирая слова. – Представь, что великаны решили поиграть в камушки и набросали друг в друга груду острых скал. А потом ушли, а все так и осталось. Местные их называют «Спящий Саян». Говорят, это богатырь уснул на века.

Он одной рукой покрутил руль, другой достал сигарету.

– Там есть пики с именами… Зуб Дракона, Парабола, Звездный. А есть Висячий Камень… Здоровенная, в несколько домов, глыба на самом краю пропасти. Стоит там тысячу лет и будет стоять, кажется, вечно. А между скал – озера. Как слезы, ледяные и прозрачные. Водопадный, Медвежье, Горных Духов. Вода в них такая, что пьешь – и кажется, пьешь само небо.

Аркадий слушал, завороженный. Это не было похоже на описание из путеводителя. Это было повествование человека, который знал и чувствовал каждую трещину на тех скалах.

– А по ночам – Саня снизил голос почти до шепота. – Тишина такая, что в ушах звенит. И звезды их видишь в три раза больше, чем в городе. Кажется, протяни руку – и зацепишь Млечный Путь. Это место, брат, где понимаешь, что ты – никто. Пылинка. И от этого не страшно, а наоборот… спокойно.

Он замолчал, дав словам просочиться в сознание Аркадия.

Чем дальше УАЗ удалялся от Абаканских степей, уходя в предгорья, тем невероятнее становился пейзаж за окном. Ровные линии горизонта сломались, уступив место величественному хаосу. Сначала появились холмы, поросшие темным лесом, затем вдали выросли причудливые зубчатые пики, укутанные в белые шапки. Аркадий, привыкший к плоским городским ландшафтам, молчал, прижавшись лбом к стеклу. Он не ожидал такой резкой, почти театральной смены декораций. Это была не просто красота – это было величие, которое заставляло внутренне сжаться.

Дорога вилась серой лентой между исполинских кедров и пихт. В салоне установилась все та же комфортная тишина, которую наконец прервал Александр.

– Ну, Аркаша, рассказывай. Чем дышишь, кроме московского смога?

Аркадий вздохнул. Всегда было сложно объяснять, что твоя профессия – это придумывать небылицы.

– Литературой. И журналистикой, – коротко ответил он. – Статьи, рассказы…

– Фантастика? – уточнил Саня, бросая на него быстрый взгляд.

– Была. Сейчас… затвор заклинило.

– А про наши места не напишешь? – спросил Саня, кивнув в сторону открывавшихся за поворотом скал, похожих на спины гигантских каменных животных. – Вот это ведь готовые декорации для твоих книг. Только придумывать ничего не надо.

– Если впечатлюсь, – честно сказал Аркадий.

– Будь уверен, впечатлишься, – уверенно парировал Саня.

Разговор плавно перетек на его жизнь. И Аркадий слушал, зачарованный. Работа егерем, как ее описывал Александр, была не работой в привычном понимании, а службой. Службой этому месту.

– Браконьеры – это главная головная боль, – говорил Саня, его лицо становилось суровым. – Приезжают на крутых тачках, с тепловизорами. Охотятся на марала – из-за пантов, на кабаргу – из-за мускуса. Задача – не дать. Не всегда получается с первого раза, но мы настойчивые. – Он хитро улыбнулся. – Знаешь, как проще всего найти браконьера в тайге? Не по следам, нет. По воронью. Птицы кружат над остатками добычи. Идешь на крик – и выходишь на них.

Он рассказывал о кольцевании животных, о том, как зимой на лыжах или снегоходе объезжает подведомственную территорию, проверяя, как звери переживают холода. О том, как тушит палы – весенние травяные пожары, спасая от огня молодой лес и гнездовья птиц. О встречах с медведями-шатунами и о том, как важно не показывать им страх.

– Здесь все просто, Аркаша, – резюмировал он. – Либо ты часть этого, либо ты тут чужой. Закон тайги простой и честный. Не как в городе.

Спустя несколько часов пути они подъехали к впечатляющему сооружению – старому, темному туннелю, врубленному в скалу. Дорога уходила в его черную пасть, обещая что-то загадочное по ту сторону.

– Стой, сфоткаемся для истории, – сказал Саня, тормозя УАЗ на обочине.

Он достал из бардачка старенький поляроид, щелкнул им, направляя на фоне туннеля и заснеженных пиков. Аппарат с хрустом выплюнул два белых прямоугольника. Саня потряс один из них на воздухе, и на нем, как призрак, начала проступать их с Аркадием фигура на фоне суровой мощи гор.

Одну фотографию он протянул Аркадию.

– Держи. Чтобы не забыл, куда и зачем приехал.

Вторую, не глядя, сунул обратно в бардачок, к прочим свидетельствам его жизни здесь – картам, патронам, связке ключей.

Аркадий взял еще влажный снимок. На нем он стоял рядом с этой каменной глыбой – своим другом, на фоне мира, который уже начинал казаться ему более реальным и важным, чем все, что он оставил позади. Он положил фото в нагрудный карман, и оно показалось ему теплым, как живое воспоминание. УАЗ рыкнул и рванул в темноту туннеля, навстречу неизвестности.

***

УАЗ, наконец, свернул с грунтовки на едва заметную колею, которая привела их на поляну, спрятанную в кольце вековых кедров. Посередине стоял добротный, почерневший от времени сруб, от которого так и веяло уютом и надежностью. Рядом, на берегу небольшого, словно зеркало, пруда, ютилась банька. Воздух был чист и пах смолой и влажной землей.

– Ну, вот и хата, – объявил Саня, заглушая двигатель.

Наступившая тишина оглушила Аркадия. Она была густой, звенящей, нарушаемой лишь шелестом листьев и редкими птичьими криками.

Разместились быстро. Саня махнул рукой на лестницу, ведущую на чердак:

– Твое царство там.

Чердак оказался уютной комнатой с небольшим окошком, в которое смотрела темная тайга. Пахло деревом и сеном. Аркадий сбросил рюкзак – его скудные городские пожитки выглядели здесь сиротливо и неуместно. Внизу Саня уже грел на печи дымящийся казан с дымящейся ухой.

– С дороги надо промочить, – заявил он, ставя на стол графин с водкой и две стопки.

Они молча опрокинули по одной, заедая густым, наваристым супом. Горячая еда и алкоголь разлились по телу Аркадия блаженным теплом, прогоняя дорожную усталость.

Затем начался ритуал. Саня достал из грубого брезентового мешка и бросил на лавку комплект одежды: военные штаны и куртку -«горку», а также прочные, видавшие виды ботинки.

– Переобувайся, городской. В твоих кроссовках тут далеко не уйдешь.

Аркадий послушно переоделся. Грубая ткань показалась ему чужеродной, но в то же время невероятно прочной. Саня окинул его критическим взглядом и одобрительно хмыкнул:

– Теперь почти смотришься по-нашему. Только взгляд подправь, слишком умный.

Они взяли с собой вяленого мяса, несколько банок пива и спиннинги и двинулись к озеру. Два километра по таежной тропе для Сани были легкой прогулкой, но Аркадий к концу пути уже тяжело дышал, и ныли непривычные к такой нагрузке мышцы.

– Что, фантаст, запыхался? – подколол его Саня, без усилия шагая впереди. – Тут тебе не по коридорам редакции бегать.

Аркадий лишь улыбнулся, отмахиваясь. Усталость была приятной, физической, вытесняющей душевную тяжесть.

Они вышли на берег. Вода была темной и неподвижной, отражая первую вечернюю звезду. Саня ловко закинул спиннинг, блесна с легким всплеском ушла вглубь. Аркадий повторил движение менее уверенно, но с неожиданным азартом. Они сидели на берегу в комфортном молчании, изредка потягивая пиво. Сумерки сгущались, окрашивая тайгу в глубокие синие тона. Аркадий слушал тишину, в которой слышалось биение его собственного сердца, и ловил себя на мысли, что он не придумывает никаких миров. Он просто был здесь. И этого пока было достаточно.

Тишина на берегу была не пустой, а наполненной – шепотом воды, стрекотом кузнечиков и редкими всплесками. Спиннинги были заброшены, банки с пивом открыты. Молчание было комфортным, но его нарушил

– Знаешь, в Москве, чтобы поймать такую тишину, нужно включать генератор белого шума. И то, это жалкая пародия.

– Хм, у нас тишина разная бывает. Вот эта – вечерняя, она мягкая. А бывает ночная – тогда слышно, как звезды падают. А бывает утренняя такая, что аж в ушах давит. Привыкнешь.

Он сделал небольшую подсечку, но там было пусто.

– А ты вот все про свои миры говорил. Неужели там, в своей голове, интереснее, чем вот это? – Взмахом руки он очертил всю панораму – пруд, тайгу, уходящие в небо пики.

– Раньше – да. А теперь… Те миры стали картонными. Как раз потому, что я забыл, как пахнет мокрая хвоя и как щиплет морозец утром. Я пытался придумать духа тайги, пока мы ехали. Не получилось. Потому что я его не чувствую. Я только знаю, что он «должен» быть.

– Может, он и не должен. Может, он просто есть. И не надо его придумывать. Надо просто знать, что когда идешь по тайге в одиночку, кто-то всегда смотрит на тебя со старых кедров. И хорошо, если это просто филин.

Аркадий посмотрел на друга с новым интересом. В его словах была простая, нелитературная, но железная философия.

– Ты никогда не думал… ну, книжку написать? О своей жизни тут.

– Я, брат, отчеты о рейдах пишу. Там главное – четко: дата, маршрут, что видел, кого задержал. А все эти ваши «а он подумал, а она почувствовала»… Это не мое. Я человек дела. Вот поймаем рыбу – пожарим. Вот увидим браконьера – остановим. Все просто.

В этот момент у Аркадия резко клюнуло. Леска натянулась, запела. Сердце его забилось чаще.

– Тащи! Не ослабляй! Подсекай, но плавно!

Несколько напряженных минут борьбы, и на берег бьется серебристая, переливающаяся на закатном свете форель. Аркадий засиял, как ребенок.

– Первая в моей жизни!

– Вот она, твоя фантастика. Реальная. Ее и почистить нужно, и пожарить. А не просто в голове покрутить да забыть.

К вечеру у них в садке плескалось три упитанных форелей. Сумерки сгущались, становилось прохладно. Они собрали снасти.

– Ну что, писатель, пошли? Тебе еще баньку истопить надо, посвящение пройти. А потом уху из твоего улова.

– Пошли. Знаешь… Кажется, я начинаю понимать, о чем ты говорил.

Они пошли обратно по тропе, уже не так быстро, наслаждаясь вечерней прохладой. Аркадий нес садок с рыбой – свою первую, самую честную добычу в этом новом, не придуманном мире.

Жар в бане был таким, что каждый вздох обжигал легкие. Они сидели на полке, обливаясь потом, а затем выскакивали на прохладный ночной воздух и бросались в темную, как чернила, воду пруда. После этого тело звенело каждой клеткой, чувствуя себя заново рожденным.

Потом был мангал. Дымок от углей смешивался с запахом хвои и жареного мяса. Они поднялись на мансарду бани, где была сложена нехитрая мебель из бревен, и уселись там с пивом и шашлыком. Разговоры текли легко и бесцельно – о школе, о старых проделках, о ничтожных вещах, которые имеют ценность только между старыми друзьями. Саня, посмотрев на часы, поднялся.

– Мне пора. Выход на связь с кордоном. Ты не жди, отдыхай.

Он ушел, а Аркадий остался сидеть один. Он снова полез на полок, уже один, пытаясь выгнать из себя последние остатки московской хандры, выпарить их этим каменным жаром. Он лежал с закрытыми глазами, и мозг, очищенный усталостью и алкоголем, снова попытался сделать свое дело – творить.

      «Планета с тремя лунами…» – начал он, но образ был плоским, как открытка. «Город на дереве…» – но это была лишь бледная тень от прочитанных когда-то книг. Ничего не рождалось. Ни искры. Только знакомая, гнетущая пустота. Казалось, даже здесь, в этом месте силы, его дар окончательно покинул его.

С горем пополам он выбрался из парилки, сполоснулся под прохладным душем и, накинув полотенце на плечи, вышел на крыльцо.

И замер.

Городское небо он помнил блеклым, засвеченным рыжей дымкой огней. Здесь же оно было иным. Глубоким, бархатным, бездонным колодцем, на дне которого горели алмазы. Оно не было плоским куполом – оно было живой, дышащей тканью, усеянной мириадами звезд. Млечный Путь простирался через все небо ослепительной, искристой рекой, такой яркой и плотной, что казалось, можно зачерпнуть ее ладонью.

Звезды были не точками, а сферами, каждая – своего цвета: голубоватые гиганты, желтые, как солнце, и кроваво-красные угольки. Они висели так близко, что Аркадий инстинктивно потянулся к ним рукой, ожидая обжечь пальцы об их холодный огонь. Тишина была абсолютной, и в этой тишине звездный свет казался единственным звуком, звенящим на недоступной уху частоте.

Он стоял, запрокинув голову, и чувствовал, как вся его суета, его творческие муки, его самокопание растворяются в этом величии. Он был ничем – пылинкой перед лицом вечности. И в этом осознании не было отчаяния. Было смирение. И невероятное, щемящее чувство красоты, которое не нужно было придумывать. Оно просто было. И было совершенным.

Аркадий опустился в грубо сколоченное кресло-качалку на крыльце, не в силах оторвать взгляд от космического представления над головой. И тогда случилось нечто странное. Вместо того чтобы силиться выдумать мир, он просто позволил своему сознанию парить в этой звездной бездне. И образы начали приходить сами.

Не вымученные конструкции, а обрывки ощущений. Он не видел деталей корабля, но чувствовал холод металла под пальцами и тяжесть невесомости, похожую на ту, что испытываешь, погружаясь в глубокую воду. Он не придумывал инопланетный ландшафт, но слышал шелест песка, состоящего из стеклянных шариков, и видел, как над горизонтом встают две луны – зеленая и оранжевая. Это была не история, а настроение. Тень сюжета. Но впервые за долгие месяцы она не казалась ему пустой или банальной. Она дышала. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкое состояние внутреннего пробуждения.

– Красота-то какая, – раздался спокойный голос Сани, появившегося из темноты с фонарем в руке. Хрупкий миг развеялся, как дым.

Аркадий вздрогнул и обернулся.

– Да уж… Не передать словами, – выдохнул он, с сожалением провожая внутреннее видение.

– А и не надо передавать. Просто смотри и запоминай, – философски заметил Саня. – Пошли, пора на боковую. Завтра рано вставать.

Они побрели к срубу. Перед тем как зайти, Саня провел его в небольшую пристройку – свою «радиорубку». Комната была заставлена аппаратурой, мигающей разноцветными лампочками. На стене висела карта Красноярского края, испещренная пометками.

– Это мой клуб, – ухмыльнулся Саня, надевая наушники. – Вечерами выхожу в эфир. Тут тебе и геологи с сопок, и такие же, как я, егеря с кордонов, и просто романтики из разных городов. Поболтать, новости передать. Связь, брат, она не только по проводам бывает.

Аркадия уже всерьез клонило в сон. Разница в четыре часа с Москвой и насыщенный день делали свое дело. Он поблагодарил, поднялся на свой чердак и, не раздеваясь, повалился на мягкую койку, застеленную грубым, но чистым бельем.

Тело приятно ныло от усталости, а в ушах еще стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь скрипом старых бревен. Последней смутной мыслью, прежде чем сознание погрузилось в глубокий, безмятежный сон, было: «Как здорово, что я вырвался». Впервые за многие годы он засыпал не с чувством тревоги и неудачи, а с предвкушением того, что принесет завтрашний день.

Раннее утро в тайге было не тихим, а оглушительно громким. Аркадия разбудил не будильник, а многоголосый хор птиц за стеной – от мелодичных пересвистов до резких, скрипучих криков. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь маленькое окошко, были такими яркими и густыми, что казалось, их можно потрогать. Внизу уже стоял на ногах Саня, возившийся у печи. Пахло дымом и густо заваренным чаем.

– Подъем, городской! Солнце уже в зените, а ты дрыхнешь! – прокричал он на всю избу.

За завтраком – яичница с салом, хлеб и тот самый крепкий, душистый чай – царила бодрая, деловая атмосфера. Саня на ходу объяснял план: объезд территории, проверка нескольких фотоловушек, возможно, заход на дальний кордон. Аркадий был рад новым приключениям. Они позавтракали, собрались.

Вскоре УАЗ снова рычал, вывозя их на ухабистую таежную дорогу. Лес поутру казался еще более могучим и живым. Солнечные лучи пробивались сквозь густую хвою, рисуя на земле световые пятна, а воздух был свеж и пьяняще был в нос.

Пока УАЗ ловко огибал кочки, они болтали о разном. И конечно, разговор снова свернул на школьные годы. Смех в салоне был таким же громким и заразительным, как тридцать лет назад.

– Помнишь Саня, как мы на уроке химии у Ларисы Петровны.

– Как же, помню! Мы с тобой решили сделать «несмываемые чернила» из какого-то реактива! И испачкали всю парту.

– Да, да а она взяла тряпку, хотела стереть, а пятно стало ярко-фиолетовым! И она с таким ужасом на нас посмотрела и говорит: «Мальчики, вы мне всю кафедру взорвете!»

Они смеялись до слез, и УАЗ даже вильнул на дороге.

– А помнишь Аркаша Ленку Соколову? Классную даму нашу? Как она за нами по коридору гонялась, когда мы того… «сигаретомет» запустили?

– О, да! Мы привязали веревку к пачке «Беломора», спустили из окна третьего этажа и стучали ею в окно первого, где старшеклассники сидели! А она как выскочит – мы дергаем веревку, пачка летит вверх! Она вниз – мы опять опускаем! Она так и металась, пока дворник не поймал нашу «удочку».

– А потом нас с тобой к директору… И ты ему так умно начал объяснять про «изучение законов физики на практике»!

– Он меня слушал, слушал, а потом сказал: «Веслов, из тебя либо великий ученый, либо великий преступник получится». Кажется, он ошибся в прогнозе.

– Да уж… Писатель – это что-то среднее.

Они перебирали одну историю за другой: как прятали журнал, как подменили мел на мыльный, как пытались запустить в спортзале воздушного змея. Каждая история была наполнена таким живым, бесшабашным духом, что на время стирались все годы, неудачи и проблемы. Аркадий чувствовал, как какая-то старая, заржавевшая шестеренка внутри него снова начинала проворачиваться, смазанная смехом и простым человеческим теплом.

Лес мелькал за окном, а они, два взрослых мужчины, хохотали, как мальчишки, и в этом смехе было что-то очищающее, возвращающее к истокам. К тому времени, когда мир был полон не выдуманных, а самых настоящих приключений.

Они нашли живописную полянку на берегу ручья и развели костер. Пока Саня с профессиональной сноровкой рубил картошку, доставал котелок и прочую утварь для настоящего таежного обеда, Аркадий просто сидел на бревне и слушал треск поленьев. Покой этого места был настолько глубоким, что казалось, его можно потрогать.

Внезапно в тишине раздался резкий, шипящий голос из рации на поясе у Сани: «Барс-1, Барс-1, я – Выдра. Прием».

Саня отложил нож, поднес рацию к губам.

– Я – Барс-1, слушаю, Выдра.

Несколько минут он слушал, изредка вставляя: «Понял. Координаты?» Потом встал.

– Дела, Аркаша. Нужно проверить одно местечко. Тут недалеко. – Он снял с плеча свое ружье и аккуратно прислонил его к дереву рядом с Аркадием. – Подержи калибр. Обещаю, вернусь через минут пятьдесят. Картошку помешай, чтоб не пригорела. Саня ушел, его силуэт быстро растворился

***

Аркадий остался один у костра, оставшись наедине с гудящей тишиной. Он подбросил в огонь несколько сухих веток, сел на валун у кострища и продолжил готовить обед. Процесс был простым и медитативным: вскрыл банку тушенки, откинул острый ключ, отправил густое, ароматное мясо в котелок с уже подрумяненной на сале картошкой. Помешал. Пахло дымом, елью и простой, сытной едой.

Пока варилась похлебка, он откинулся назад и позволил глазам потеряться в пейзаже. Красота здесь была не картинной, а всепоглощающей, как дыхание. Озеро внизу было теперь не зеркалом, а темным бархатом, в котором тонули отражения солнца. Горы по другую сторону долины стояли исполинскими силуэтами, казалось, подпирающими небосвод. А само небо… Оно было живым. Казалось, слышно, как холодный космический ветер шелестит в иглах кедров.

И в этой первозданной гармонии его мозг, очищенный усталостью и покоем, снова попытался творить. Он закрыл глаза, отогнав навязчивые образы, подаренные камнем, и попробовал создать что-то свое.

«Представь… не космос. Не другую планету. Вот этот самый мир. Но… в нем есть что-то еще. Древнее и мудрое. Что, если эти звезды над Ергаками – не просто звезды? Что, если это… Око? Великий Хранитель, который дремлет в сердце Саян и смотрит на мир через дыры в небе. А люди, которые приходят сюда с чистой душой, могут…»

Сюжет начал вырисовываться. Не о войнах и кораблях, а о тихом откровении. О старом, уставшем от жизни человеке (сам не свой, подумал Аркадий), который приезжает в Сибирь и обнаруживает, что может слышать мысли гор. Что скалы шепчут ему древние истории, а звезды показывают тропы в иные измерения не во сне, а наяву. И его задача – не спасти вселенную, а просто донести одну-единственную весть, которую Земля просила передать тысячелетия…

Получалось. Получалось лучше, чем когда-либо в Москве. Образы были плотнее, почва под ними – тверже. Но все равно не то. Это была хорошая литературная поделка, качественная и душевная. Но в ней не было той шокирующей, обжигающей подлинности, которую он испытал в теле марсианского солдата или в коллективном разуме океана. Не было того стопроцентного, животного ощущения «я там был».

Он открыл глаза с легким вздохом. Не разочарования, а понимания. Он нашел путь, но ему требовалось время, чтобы по нему идти.

Похлебка закипела, распространяя аппетитный запах. Он налил себе большую чашку, отломил кусок хлеба. Потом налил чаю из термоса – густого, смолистого, с дымком. Сделал глоток. Горячая жидкость обожгла губы, но согрела изнутри.

Он сидел у костра, жевал хлеб, пил чай и просто смотрел на звезды. Без всяких мыслей о сюжетах. И в этот момент, в этой простой, почти первобытной удовлетворенности, он был, возможно, ближе к настоящему творчеству, чем когда-либо за последние годы.

Он машинально помешал еду, затем достал из кармана потрепанный блокнот и ручку.

Он не пытался писать рассказ. Он просто начал записывать мысли, как они приходили. «Запах горящей осины – горьковатый, но чистый. Не как городский дым». «Тишина здесь не пустая, а слоистая. Птицы – верхний слой, ручей – средний, и глубокий, басовитый гул – сама земля». «Сидеть у костра одного – странное чувство. Не страшно, но очень остро понимаешь, что ты – гость. И что у леса свои правила».

Он исписал несколько страниц такими обрывчатыми наблюдениями. Это не была литература, но это было честно.

Саня вернулся только через два часа.

– Задержался, – коротко бросил он, его лицо было серьезным. – Там кое-что… Ну, в общем, работа. Прости.

Аркадий лишь кивнул, понимая, что расспрашивать бесполезно. Они быстро поели и отправились обратно.

Обратный путь в сгущающихся сумерках был другим. Теперь Аркадий не смотрел под ноги, боясь споткнуться, а жадно впитывал каждую деталь, словно пытаясь запечатлеть этот мир в памяти навсегда. УАЗ медленно, послушно покорный рулю Сани, полз по ухабистой дороге, оставляя за собой шлейф пыли, розовой в последних лучах заката.

Аркадий прильнул к окну. Лес, который днем казался густым и однородным, теперь раскрывал свои тайны. Стволы кедров, освещенные под почти горизонтальным углом, отбрасывали длинные, причудливые тени, превращая тайгу в театр теней. Где-то в глубине, в просеке, мелькнул и скрылся огненно-рыжий хвост лисы. Воздух, струившийся в приоткрытое окно, был ледяным и кристально чистым, пахнул хвоей и влажной землей – запах, который уже стал для него родным и понятным.

И глядя на эту уходящую, растворяющуюся в ночи красоту, он поймал себя на мысли, что тихо, беззлобно корил себя. Как он мог забыть? Как мог позволить себе погрязнуть в каменных джунглях, в бесконечных спорах с редакторами, в самокопании перед пустым экраном, позабыв, что мир бесконечно больше, сложнее и прекраснее любой, даже самой гениальной, выдумки? Он забыл, что существуют не только слова, но и запахи, не только сюжеты, но и ощущение усталости после честной работы, не только виртуальные миры, но и вот это – холодное стекло подо лбом, соленый привкус пота на губах и эта безмолвная, вселенская симфония заката над тайгой.

Саня, чувствуя его настроение, ехал молча, изредка лишь покряхтывая на особо жестких кочках. Он понимал. Он видел, как городские впервые сталкиваются с настоящим масштабом.

Когда огоньки их сруба наконец показались впереди, Аркадий почувствовал не облегчение, а легкую щемящую грусть. Путешествие подходило к концу. Но внутри что-то перевернулось. Он смотрел на эти огоньки уже не как на чужую, временную стоянку, а как на часть своего нового, пусть еще не до конца понятного, опыта.

Он вышел из машины, потянулся, закинул голову назад и вдохнул полной грудью. Воздух уже пах ночным холодком и старым дымком из их трубы. Он был другим человеком. Усталым, пропахшим дымом, с мозолями на руках и с целой вселенной новых ощущений и мыслей внутри. И самое главное – с пониманием, что он нашел не музу где-то вовне. Он нашел дорогу назад – к самому себе. К тому, кто когда-то умел видеть и чувствовать. А это было куда ценнее любого вдохновения.

Вечером, под мягкий, согревающий вкус коньяка, они устроились в радиорубке. Саня надел наушники, а звук пустил на колонку. Эфир ожил голосами.

– «Родник», я – «Тайга». У нас тут медведь-шатун объявился. Осторожнее на северном склоне.

– Вас понял, «Тайга». Спасибо за инфу. «Родник», конец связи.

Потом другой голос, молодой и взволнованный:

– Всем привет! Это «Айсберг» с плато Путорана! Сегодня видел северное сияние… Зеленое, такое, что словами не передать! Прямо над озером…

Третий, спокойный и уставший:

– «Ветер», я на кордоне. Все спокойно. Погода портится, к ночи, думаю, дождь пойдет. Всем хорошего вечера.

Аркадий слушал, закрыв глаза. Эти отрывочные диалоги из глубин тайги, с плато и из заповедников, были похожи на голоса из другого измерения – настоящего, сурового и романтичного одновременно.

Позже, поднявшись на чердак, он открыл ноутбук и перенес в него свои дневниковые записи из блокнота. Читал их вслух, шепотом. Фразы были корявыми, неотшлифованными. Но в них не было фальши.

– Получилось неплохо, – негромко констатировал он сам себе.

Впервые за долгое время это не была самокритика, а констатация факта. Маленький, но честный шаг. Он закрыл ноутбук и заснул почти мгновенно, под убаюкивающий шум тайги за стеной.

***

Следующий день выдался на редкость ясным и теплым. Они совершили длительную прогулку по одному из маршрутов, ведущих к высокогорному плато. Аркадий, уже немного втянувшись, шел увереннее, меньше спотыкался о корни и с удовольствием вдыхал разреженный воздух. Саня показывал ему следы животных на влажной земле, называл птиц по голосам и учил находить съедобные ягоды.

К вечеру они забрались на плоскую вершину одной из скал. Открывавшийся вид захватывал дух. У их ног расстилалось море тайги, уходящее к горизонту, где синели еще более высокие хребты. Солнце, клонящееся к закату, окрашивало все в золотые и багряные тона. Они сидели на краю, свесив ноги в бездну, и пили чай из термоса. Разговор тек плавно и задушевно, как тихий вечерний ветерок.

И тут Саня, глядя куда-то вдаль, спросил просто и прямо, как всегда:

– Ну, а с личной жизнью как, Аркаша? Небось, в Москве от поклонниц отбоя нет?

Аркадий горько усмехнулся.

– Была жена, – начал он, перебирая в руках сухую травинку. – Есть, в общем-то. Официально мы не разведены. И двое детей, сын и дочка. Уже почти взрослые.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– А живем… порознь. Уже лет пять. Так вышло. Сначала работа, проекты, командировки. Потом оказалось, что общего ничего и не осталось, кроме истории. Она – хороший человек. Просто мы стали разными. И сейчас, честно говоря, даже не знаю, как там они. Пишут редко.

Саня кивнул, не перебивая, его лицо было серьезным.

– А у меня – Ольга, – сказал он после паузы. Его голос смягчился. – Крепкая женщина. Терпит мой характер и эту жизнь в глуши. А сын Мишка. Ему семь. – Саня потянулся за рюкзаком и достал из него заламинированную фотографию. На снимке была улыбающаяся женщина с добрыми глазами и мальчик с таким же, как у Сани, упрямым подбородком. – Сейчас они не здесь. Повезла его на Кавказ, в санаторий. У него с легкими не очень. А тут наш воздух, он хоть и целебный, но для взрослых. Врачи сказали, нужно сменить климат на время. Вот и поехали.

В его голосе прозвучала непривычная носка тревоги и тоски. Аркадий впервые видел своего неуязвимого друга таким уязвимым.

– Поправится, – тихо сказал Аркадий. – Обязательно поправится.

– Конечно, поправится, – уверенно отозвался Саня, убирая фотографию. – А то какой же из него таежник вырастет?

Они еще долго сидели в тишине, глядя, как последние лучи солнца догорают на острых пиках гор. Два взрослых мужчины, у каждого со своей болью и своей надеждой, нашли в этой тишине и в этом величии природы странное утешение и понимание, что не одни они несут свой крест.

***

Четвертый день начался с ледяного шока. Саня, не терпящий возражений, буквально загоном выкурил Аркадия из дома и под конвоем привел к пруду.

– Городская швабра, просыпайся! – рявкнул он и без лишних слов толкнул Аркадия в воду.

Ледяная волна накрыла с головой, вышибая дух. Но через секунду шока пришло дикое, животное ощущение бодрости. Он вынырнул, отфыркиваясь, и увидел довольную рожу Сани.

– Ну что, взбодрился, фантаст?

– Это круто, – выдавил Аркадий, зубы у него стучали, но по телу разливалась лихорадочная теплота.

День прошел в простых, но приятных хлопотах. Они кололи дрова, чинили калитку, приводили в порядок баню. Аркадий, не привыкший к физическому труду, с удивлением ловил себя на мысли, как приятно чувствовать усталость в мышцах от реального, осязаемого дела. Быть полезным здесь и сейчас, а не высиживать слова в пустом документе.

Вечером Саня, закончив с делами, кивнул:

– Пошли. Покажу тебе одно место. Без него Сибирь не понять.

Они сели в УАЗ и поехали по ухабистой дороге, углубляясь в предгорья. Через час Саня свернул на едва заметную тропу, которая вывела их на небольшую плоскую вершину. Это была долина, открывавшаяся внезапно, как декорация в театре. У их ног лежало озеро – длинное, темное, как расплавленное стекло, обрамленное крутыми склонами, поросшими кедрачом. Вода была неподвижна и отражала последние всполохи заката, окрашивавшие небо в багровые и лиловые тона. Словно бесконечный океан далекой планеты.

Они разожгли костер на самом краю. Когда окончательно стемнело, звезды окатили небо с такой щедростью, что, казалось, вот-вот посыплются вниз. Млечный Путь висел над озером, как мост в иное измерение, таким ярким и плотным, что от него исходил почти, что слышимый гул.

Аркадий сидел, поджав колени, и смотрел в эту бездну. И тут его накрыло странное, почти физическое ощущение. Москва с ее редакторами, отказами, пустыми страницами и одиноким домом осталась где-то не просто далеко, а словно в другой жизни. Ее как будто закрыло от него этим звездным куполом, этой каменной громадой Саян. Проблемы, терзавшие его всего несколько дней назад, казались теперь мелкими и незначительными, как пыль на ботинках.

Они сидели молча, потягивая из одной кружки ледяную сибирскую водку. Она не пьянила, а лишь согревала изнутри, растворяясь в этом величии.

– Ну что, – тихо, чтобы не спугнуть тишину, сказал Саня. – Проняло?

– Да, – так же тихо ответил Аркадий. – Кажется, да.

Аркадий задумался. Может, нужно было просто приехать сюда, к другу, чтобы заново научиться чувствовать. И писать.

Александр двумя пальцами, привычными к более грубой работе, ловко подхватывает стопку и протягивает Аркадию.

– Александр: Ну, Арк еще раз, за приезд. Чёрт… Последний раз мы с тобой на скамейке у школы сидели, «Космическую одиссею» Кларка обсуждали. А ты всё твердил: «Вот напишу свой «Сандемар». Ну, и где он, твой «Сандемар»?

– «Сандемар». Он в трёх неудачных романах и паре одобрительных рецензий от никому не известных критиков. А ты, Саня…незыблемо тут.

– Незыблемо… Говоришь, как в своих книжках. Я просто на своём месте. В городе – как в клетке. А тут…тут всё просто. Хищник, жертва, лес. Никаких там… симулянтов, как ты изволил выражаться в десятом классе.

– Боже, я это слово говорил?.. А помнишь нашу училку по литературе, Веру Семёновну? С её вечным: «Вы – графоманы, а не будущие Лермонтовы!»

– Александр: Ха! А как мы ей однажды сочинение подсунули, которое ты за меня написал? Про «трагизм бытия в контексте тургеневских дворянских гнёзд». Она меня два урока к доске вызывала, допытывалась, куда я делся и откуда такие слова знаю. Говорил, что бабушка научила. Морда у неё была… недоумевающая.

Оба смеются, и их смех, грубоватый и радостный, растворяется в безмолвии тайги.

– А я ведь ей тогда клялся – буду как Ефремов. Миры создавать. А она: «Сначала экзамены сдай, мечтатель». Мечтатель… Теперь редакторы говорят: «Аркадий Викторович, твоё время прошло. Нужно что-то более… коммерческое. Про попаданцев или молодеж». Чувствую себя динозавром, который пытается написать инструкцию по сборке айфона.

– А ты их не слушай. Вот смотри. Рысь не слушает, что о ней думает заяц. Она просто знает, что она рысь. А ты – рысь. Ты всегда выдумывал не для них, а потому что иначе не мог. Помнишь, на последней парте, рисовал свои карты галактик?