Майя М.
Запретная коллекция

Глава первая. Палитра молчания

Ветер, холодный и пронизывающий, словно отточенный скальпель, рвал с неба тяжелые хлопья мокрого снега. Они не падали, а яростно атаковали город, залепляя окна, превращая асфальт в скользкое месиво. Вера стояла у огромного панорамного окна своей мастерской, сжимая в ладонях чашку с остывшим чаем. За стеклом Петербург растворялся в мареве белого и серого, теряя очертания, превращаясь в акварель, написанную на мокрой бумаге – размытую, меланхоличную, прекрасную в своем умирании.

Мастерская была ее крепостью, ковчегом, спасавшим от хаоса внешнего мира. Воздух здесь был густым и знакомым, пропахшим скипидаром, дамарным лаком, старой древесиной и особым, сладковатым запахом времени, который источают холсты, видевшие эпохи. Повсюду стояли мольберты с «пациентами» – одни ждали своей очереди, другие, уже исцеленные, дожидались возвращения в залы музеев или в руки частных владельцев. Здесь, среди красок и кистей, Вера была богиней, волшебницей, способной повернуть время вспять. Здесь царил ее закон, ее порядок.

Звонок телефона разрезал тишину, заставив ее вздрогнуть. Чашка звонко стукнула о подоконник. Вера вздохнула, отставила ее в сторону и подняла трубку.

«Вера Сергеевна», – послышался спокойный, бархатный голос ее агента и старого друга, Артема. – «Как настроение? Не замерзла в своей башне?»

«Ледниковый период в разгаре, но я держусь», – улыбнулась она, глядя на заиндевевшее стекло. – «Что скажешь?»

«Скажу, что нашел для тебя работу. Необычную. Очень».

В его голосе прозвучала та самая нотка, которую Вера знала слишком хорошо – смесь возбуждения и осторожности. Артем никогда не звонил по пустякам, а слово «необычный» в его устах означало либо нечто гениальное, либо нечто безнадежно испорченное, либо… нечто, связанное с деньгами, о которых даже она, с ее равнодушием к финансовым бурям, не могла не слышать.

«Я слушаю».

«Это частный заказ. Очень частный. Владелец предпочитает оставаться в тени. Коллекционер».

«Все они коллекционеры, Артем. Одни собирают искусство, другие – долги. Кто этот?»

«Его имя – Арсений Владимирович Волков».

Имя прозвучало как удар колокола в тишине собора. Волков. Человек-легенда, миф, призрак. О нем говорили шепотом, вполголоса. Говорили, что его коллекция могла бы составить конкуренцию иным национальным музеям, что его вкус безупречен, а его состояние не поддается исчислению. Говорили, что он скуп, жесток и не терпит чужих ошибок. И говорили, что он никогда не появляется на публике.

«Волков? – переспросила Вера, чувствуя, как у нее слегка перехватило дыхание. – Ты уверен?»

«Абсолютно. Его помощник связался со мной сегодня утром. Речь идет об одной картине. Требуется срочная, сложная реставрация. Они готовы оплатить твой труд по твоим стандартным расценкам, умноженным на… хорошо, умноженным на очень внушительный коэффициент. Но есть условия».

Вера медленно обошла мастерскую, проводя пальцами по раме небольшого пейзажа кисти Саврасова, который она только что вернула к жизни. «Какие условия?»

«Работа будет происходить не в твоей мастерской. Ты будешь работать у него. В особняке. В его личной реставрационной лаборатории, которая, как я понял, превосходит даже твою скромную обитель».

«Почему?» – ее внутренний часовой замер в напряженном ожидании. Отдавать работу, особенно такую, в чужие руки было против всех ее правил.

«Картина, Вера, слишком хрупка, чтобы ее транспортировать. Слишком ценна. И, как я понял, слишком… личная для Волкова. Он не выпустит ее из своего поля зрения».

Она замолчала, размышляя. Работа на дому у клиента была унизительна для реставратора ее уровня. Это был шаг назад, в те времена, когда она бегала по заказу богатых жен и чиновников, латая подделки и безделушки. Но Волков… Его коллекция была Святым Граалем для любого искусствоведа или реставратора. Увидеть ее – уже было привилегией. Прикоснуться к ней…

«Какая картина?» – спросила она, уже зная, что согласится. Любопытство, этот вечный двигатель человеческой души, оказалось сильнее гордости.

«Они не сказали. Это сюрприз. Но я слышал в голосе его помощника… там не просто ценность. Там что-то еще».

«Хорошо, – выдохнула Вера. – Согласна. Когда?»

«Завтра. В десять утра. Машина заберет тебя от дома. Адрес не говорят. Секретность, ты понимаешь».

«Понимаю», – кивнула она, хотя не понимала ничего. Этот человек выстраивал вокруг себя стены, выше и неприступнее, чем у иной крепости.

На следующее утро снегопад прекратился, уступив место хмурому, свинцовому небу. Ровно в десять у подъезда ее дома, старого петербургского особняка с завывающими сквозняками в парадной, замер черный, практически бесшумный автомобиль. Водитель, мужчина в безупречной форме и с каменным лицом, молча открыл ей дверь. Вера устроилась на заднем сиденье, на ощупь напоминавшем кожу дельфина. В салоне пахло кожей и каким-то холодным, почти медицинским ароматом. Никакой лишней информации, никаких опознавательных знаков.

Машина тронулась и, минуя центр, направилась в сторону Каменного острова. Вера смотрела в тонированное стекло, наблюдая, как знакомый город сменяется заповедником тишины и денег. За высокими заборами угадывались очертания особняков, укрытых снежными шапками. Здесь жили те, для кого весь остальной мир был лишь фоном.

Наконец, автомобиль свернул к массивным кованым воротам, которые бесшумно раздвинулись, пропустив его внутрь. Дорога вилась сквозь парк, деревья в котором стояли как застывшие великаны, их голые ветви пронзали небо словно трещины на стекле. И тогда он показался.

Особняк. Это слово было слишком мелко для того, что предстало перед ее глазами. Это была не постройка, а видение, возникшее из тумана. Строгий классический фасад палладианского стиля, белоснежный, отточенный, холодный. Он не стремился поразить вычурностью, он подавлял своим совершенством, своей абсолютной, безжизненной гармонией. Ни единой лишней детали, ни намёка на уют. Это был храм. Храм, где божеством было Искусство. Или его коллекционер.

Машина остановилась у гранитных ступеней. Дверь открыл тот же водитель. Вера вышла, и ее на мгновение охватило головокружение от масштаба замысла. Тишина здесь была оглушительной. Даже снег, казалось, поглощал любой звук, боясь нарушить покой этого места.

Массивная дубовая дверь отворилась сама, прежде чем она успела поднять руку. На пороге стоял мужчина. Нет, не мужчина – тень, эфемерное существо в безупречном темно-сером костюме. Лет пятидесяти, с лицом аскета и пронзительными, не по-человечески спокойными глазами.

«Вера Сергеевна? – его голос был тихим, но идеально различимым в этой тишине. – Я Глеб, помощник Арсения Владимировича. Прошу вас, пройдемте».

Он не улыбнулся, не протянул руку. Просто развернулся и пошел вперед, и Вера, словно завороженная, последовала за ним.

Интерьер потряс ее еще сильнее, чем фасад. Они вошли в гигантский холл с мраморным полом и полихромным потолком, но это было не просто помещение. Это был лабиринт. Пространство было зонировано не стенами, а шедеврами. Между античной мраморной скульптурой, от которой веяло холодом Эллады, и суровым византийским образом стояла воздушная акварель Тернера, запечатлевшая бурю. Рядом с брутальным африканским ритуальным масками висела хрупкая, почти невесомая работа Фрагонара. Это было столкновение эпох, стилей, культур. Это была не коллекция, это был диалог, который вел сам Волков с историей искусства. И этот диалог был громким, требовательным, почти агрессивным.

«Арсений Владимирович ждет вас в реставрационной лаборатории», – голос Глеба вернул ее к реальности.

Они шли по бесконечным галереям, их шаги беззвучно тонули в толстом ворсе ковра. Вера ловила на себе взгляды с портретов – то ли Рубен, то ли Ван Дюк – и ей казалось, что эти глаза, видевшие столько веков, с любопытством взирают на новую, живую диковину, забредшую в их вечное царство.

Наконец, Глеб остановился перед дверью, ничем не отличавшейся от других. Он ввел код на панели, дверь отъехала в сторону с легким шипением, и Вера переступила порог.

И ахнула.

Если особняк был храмом, то эта комната – его святая святых, алтарь. Она была стерильна, как операционная. Никакого пафоса, никакой старины. Только функциональность, доведенная до абсолюта. Климат-контроль, системы фильтрации воздуха, сложнейшие оптические приборы, спектрометры, рентген-аппараты – все самое современное оборудование, о котором она могла только мечтать. В центре стоял массивный реставрационный стол, залитый идеальным, бестеневым светом. И на этом столе, под защитным стеклянным колпаком, лежала картина.

Но Вера почти не смотрела на нее. Ее внимание было приковано к человеку, стоявшему у окна.

Он стоял спиной к ней, созерцая заснеженный парк. Высокий, очень прямой, в простой темной водолазке и брюках. В его позе была невероятная сосредоточенность, энергия, собранная в тугой узел. Он не обернулся, когда они вошли, и Глеб, молча поклонившись, вышел, оставив их одних.

Тишина длилась минуту, другую. Вера чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это был он. Хозяин этого царства. Бог этого храма.

Наконец, он медленно повернулся.

И Вера забыла, как дышать.

Она ожидала увидеть пожилого, изможденного аристократа или, наоборот, надменного нувориша. Но человек перед ней был ни тем, ни другим. Ему было на вид лет сорок, не больше. Лицо – не красивое в классическом понимании, но… высеченное. Скулы, подбородок, линия бровей – все было резким, точным, будто созданным рукой гениального скульптора. Темные волосы, с проседью на висках, оттеняли бледность кожи. Но главное – глаза. Серые, стальные, почти серебряные. В них не было ни тепла, ни приветствия. В них был только холодный, аналитический интерес. Он рассматривал ее так же, как, вероятно, рассматривал новое приобретение для своей коллекции – оценивая, взвешивая, определяя место.

«Вера Сергеевна», – произнес он. Его голос был низким, глуховатым, без единой эмоциональной вибрации. Он не представился. Ему это было не нужно.

«Арсений Владимирович», – кивнула она, заставляя себя держаться прямо. Ее собственный голос прозвучал чуть хрипло.

Он сделал несколько шагов к реставрационному столу. Его движения были плавными, экономичными, полными скрытой силы.

«Вы пришли посмотреть на картину. А не на меня».

Это была не просьба, не приглашение. Это был приказ.

Вера подошла к столу, сглотнув комок в горле. Он отодвинул защитный колпак, и она, наконец, увидела.

И мир перевернулся.

Это был не большой холст, примерно сорок на пятьдесят сантиметров. Но от него невозможно было оторваться. На темном, почти черном фоне была изображена женщина. Не портрет в привычном понимании, а скорее душа, явленная в красках. Ее лицо было скрыто в тени, лишь намек на профиль, на полные, чувственные губы, тронутые легкой улыбкой. Но ее тело, плечи, шея были выписаны с такой страстью, такой чувственной нежностью, что казалось, холст дышит. Она была закутана в струящуюся ткань, алую, как свежая кровь или спелый гранат. Этот красный был единственным ярким пятном на полотне, он пылал, он кричал, он жил своей собственной, тревожной жизнью.

Стиль… он был неуловимым. Здесь была бархатистая глубина Рембрандта, мерцающий свет Вермеера, смелая пастозная фактура, напоминающая о позднем Гойе. Но это не была подделка под кого-то. Это была уникальная, мощная рука.

««Неизвестная в красном». Конец семнадцатого, начало восемнадцатого века. Автор не установлен», – голос Волкова прозвучал прямо над ее ухом. Он стоял так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, уловила легкий, пряный запах его кожи – сандал и что-то холодное, возможно, морозный воздух.

Вера, не отрывая взгляда от картины, уже вошла в профессиональный транс. Она видела не образ, а его структуру. Проблемы. Их было много. Кракелюр, сеть тончайших трещин, покрывала лак паутина. Были участки с осыпающимся красочным слоем, особенно в области фона и на складках красного платья. Угол холста был слегка деформирован.

«Она великолепна», – прошептала Вера, почти не осознавая, что говорит вслух.

«Да», – согласился Волков, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, кроме холодного анализа. Что-то вроде одержимости. – «Она требует возвращения к жизни. Я наблюдал за вашей работой. Вы не ремесленник. Вы… археолог души. Вы возвращаете не краски, а эмоцию. Именно это мне и нужно».

Его слова польстили ей, но одновременно и насторожили. Он изучил ее. Он знал о ней больше, чем следовало.

«Что с ней случилось?» – спросила она, указывая на самые сложные участки.

«Небрежное хранение. Годы в сыром помещении. Потом… попытка неумелой реставрации. Грубая, варварская». Его голос стал жестким, в нем послышалась сталь. – «Они хотели «улучшить» ее. Сделать ярче. Они не понимали, что имеют дело не с изображением, а с существом».

Вера кивнула. Она понимала это как никто другой. Каждая картина для нее была живой. У каждой была своя история, свои раны.

«Я могу ей помочь, – сказала она уверенно. – Но это займет время. Недели, возможно, месяц. Нужно укрепить красочный слой, расчистить старый лак, сделать тонировки…»

«У вас есть все необходимое», – он обвел рукой лабораторию. – «И все мое время. Я буду присутствовать».

Это прозвучало как приговор.

«Арсений Владимирович, я привыкла работать одна. Посторонние…»

«Я не посторонний, – перебил он, и его стальные глаза впились в нее. – Я – владелец. И я не буду мешать. Но я буду наблюдать. Каждый день. Каждый час».

Его взгляд говорил, что споров не будет. Это были его правила. Его игра.

Вера почувствовала прилив раздражения. Она ненавидела, когда за ее спиной стояли и смотрели. Но картина… Она снова посмотрела на «Неизвестную в красном». Таинственная женщина смотрела куда-то вдаль, ее улыбка казалась одновременно и грустной, и знающей. Она звала ее, бросала ей вызов.

«Хорошо, – сдалась Вера. – Но мое слово в процессе – закон».

Уголок рта Волкова дрогнул. Возможно, это была улыбка. Возможно, гримаса.

«Безусловно. Вы – врач. Я – лишь… обеспокоенный родственник».

Он отошел к своему месту у окна, дав ей пространство. Вера выдохнула, сняла пальто, повесила его на стул, достала из своего профессионального чемодана халат, белый и стерильный, надела его. Она собрала волосы в тугой пучок. Все эти ритуалы помогали ей сосредоточиться, войти в нужное состояние.

Она включила микроскоп, настроила свет. Первым делом нужно было сделать подробнейшую фотофиксацию в разных спектрах. Она работала молча, полностью погружаясь в процесс. Мир сузился до размера холста. Она забыла о Волкове, забыла о его подавляющем присутствии, о всей этой странной ситуации.

Прошел час, может больше. Она делала пробные расчистки в самых незначительных местах, изучая поведение лака, красок. Это была ювелирная работа, требующая бездны терпения и твердой руки.

И вдруг, посреди тишины, его голос прозвучал снова, заставив ее вздрогнуть.

«Вы чувствуете это?»

Вера обернулась. Он стоял в нескольких шагах, его руки были в карманах, взгляд все так же прикован к картине.

«Что именно?» – спросила она.

«Страсть. Ту, что вложил в нее художник. И ту, что она сама в себе несет. Это не просто краска на холсте. Это застывшее желание».

Его слова были странными, почти неуместными. Но в них была такая убежденность, что Вера не смогла просто отмахнуться.

«Каждая картина – это эмоция», – осторожно сказала она.

«Не каждая. Некоторые – просто техника. Другие – инвестиция. Эта… эта другая. Она живая. Иногда, ночью, мне кажется, я слышу, как шелестит ее платье».

Он говорил это абсолютно серьезно. Вера посмотрела на него, и впервые не увидела в нем холодного коллекционера. Она увидела одержимого. Безумца. И это делало его одновременно и пугающим, и бесконечно притягательным.

«Вы очень… лично к ней относитесь», – промолвила она.

Он медленно перевел взгляд с картины на нее. Его серебряные глаза будто пронзили ее насквозь.

«Все в этой коллекции – часть меня. Я не собираю вещи, Вера Сергеевна. Я собираю отражения. Обломки душ. Эта картина – самый ценный обломок».

Он подошел ближе, его взгляд скользнул с ее лица на ее руки, запачканные в реставрационном грунте.

«Вы боитесь меня?» – внезапно спросил он.

Вопрос был таким прямым, таким неожиданным, что она на мгновение растерялась.

«Я… не знаю. Должна ли я бояться?»

«Многие боятся. Моего богатства. Моей власти. Моего одиночества. Но вы… вы боитесь не этого. Вы боитесь, что я нарушу ваш порядок. Ваш идеально выстроенный мирок, где все подчинено логике красок и лаков».

Он был прав. Ужасно прав. Он уже вторгался. Уже нарушал.

«Мой мир прочнее, чем вам кажется», – сказала она, возвращаясь к микроскопу. Ее руки дрожали, и она ненавидела себя за эту слабость.

«Мы посмотрим», – тихо произнес он и снова замолчал.

Работа продолжалась. День растягивался, наполненный тишиной, которая была гуще и многограннее любого разговора. Он не уходил. Иногда он садился в кресло в углу и читал, но Вера чувствовала его внимание, будто физическое прикосновение. Иногда он вставал и подходил, чтобы посмотреть на ее прогресс. Он никогда не комментировал, не давал советов. Он просто наблюдал.

В какой-то момент Глеб принес обед – изысканный, легкий, поданный на фарфоре такой тонкости, что он, казалось, мог разбиться от взгляда. Они ели молча, каждый на своем «островке» – она у стола, он у окна.

К концу дня Вера почувствовала смертельную усталость. Не физическую – моральную. Постоянное присутствие этого человека, его невысказанная, но ощутимая энергия истощали ее сильнее, чем двенадцать часов кропотливого труда.

«На сегодня достаточно», – сказала она, аккуратно укрывая картину защитным колпаком.

Волков кивнул. «Машина отвезет вас домой. Завтра в десять».

Это не было просьбой. Это был факт.

Когда она собирала свои вещи, он внезапно спросил: «Что вы о ней думаете? Как о женщине, а не как о объекте реставрации?»

Вера остановилась, глядя на «Неизвестную». При дневном свете та казалась более загадочной, более грустной.

«Она одинока», – сказала Вера наконец. – «И она что-то ждет. Или кого-то».

Волков замер. Казалось, он даже перестал дышать.

«Да, – прошептал он. – Именно так».

Он проводил ее до выхода из лаборатории. В холле ее уже ждал Глеб. Прощаясь, Вера обернулась. Волков стоял в дверях лаборатории, его высокая, одинокая фигура была освещена светом изнутри. Он смотрел на нее. Не на картину. На нее.

И в его взгляде было нечто такое, от чего у нее перехватило дыхание. Не вожделение. Не любопытство. Это было… узнавание. Будто он нашел еще один редкий экспонат, достойный его коллекции.

Машина мчала ее обратно, в мир обычных людей, шумных улиц и живых эмоций. Но Вера не видела ничего. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и перед ее глазами стояли два образа: женщина в красном, застывшая в вечном ожидании, и мужчина с серебряными глазами, коллекционер душ, в чьих владениях она теперь, сама того не желая, оказалась.

Она поняла, что Артем был прав. Это была не просто работа. Это было что-то большее. И она, как мотылек, уже летела на огонь этой запретной коллекции, чувствуя, что ее собственная, тщательно скрываемая страсть вот-вот станет новым экспонатом в этом безупречном, ледяном музее.

Ее мир, такой прочный и предсказуемый, дал трещину. И сквозь эту трещину врылся ветер перемен, пахнущий сандалом, старыми красками и опасным, непреодолимым желанием.

Глава вторая. Тени на лаковом слое

Ночь не принесла покоя. Вера ворочалась в постели, и перед ее закрытыми веками возникали то трещины-кракелюры на темном фоне картины, то серебряные глаза Арсения Волкова. Она просыпалась от собственного вздрагивания, и в тишине комнаты ей чудился легкий, почти неосязаемый шелест – тот самый, о котором он говорил. Шелест алого платья.

Утро пришло хмурое, с мелкой, назойливой изморосью, превращавшей город в размытую гравюру. Ровно в девять пятьдесят черный автомобиль уже ждал у подъезда. Та же бесшумная поездка, те же заснеженные аллеи Каменного острова, тот же безмолвный Глеб, встречающий у гранитных ступеней.

Но сегодня все было иначе. Сегодня Вера знала, куда идет. И это знание делало ее уязвимой.

Он ждал ее в лаборатории. Стоял у того же окна, в той же позе – собранный, замкнутый, неотделимый от этого стерильного пространства. На нем была темно-серая водолазка, и Вера с неожиданной остротой отметила, как мягкая ткань обрисовывает мощные мышцы его спины и плеч. Это было тело человека, привыкшего к контролю – не только над окружающим миром, но и над собой.

«Доброе утро, Вера Сергеевна», – произнес он, не оборачиваясь. Казалось, он чувствовал ее присутствие кожей.

«Доброе утро», – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Она прошла к своему столу, сняла пальто, надела халат. Ритуал повторялся, но ощущение было иным. Вчера она была здесь гостем, почти случайным. Сегодня – частью странного, принудительного симбиоза.

«Я проанализировала рентгенограммы и съемку в ультрафиолетовом спектре», – сказала она, включая монитор. – «Там, под верхним слоем, есть более ранние правки. Не одна. И… кое-что еще».

Он наконец повернулся. Его внимание было полностью сконцентрировано на ней.

«Что именно?»

«В области левого плеча… есть скрытый рисунок. Небольшой. Похоже на фрагмент письма. Чернила.»

Глаза Волкова вспыхнули. В них мелькнуло что-то дикое, алчное. Он стремительно подошел к столу, наклонился над монитором.

«Покажите».

Вера вывела на экран увеличенное изображение. Среди хаотичного переплетения кракелюр и наслоений лака угадывались несколько изящных, выцветших штрихов. Часть буквы, возможно, «Р» или «В», и еще один фрагмент, похожий на росчерк.

«Вы можете добраться до него?» – его голос потерял свою привычную ледяную монотонность, в нем слышалось напряжение.

«Это опасно. Нужно снять несколько слоев поздних лаков и ретуши. Риск повредить авторский красочный слой очень велик. Особенно красный пигмент платья – он нестабилен.»

«Сделайте это», – приказал он. Ни тени сомнения.

Вера посмотрела на него. «Арсений Владимирович, я не могу просто…»

«Я не прошу. Я настаиваю». Его взгляд стал тяжелым, давящим. «Эта надпись… она может быть ключом.»

«К чему?» – не удержалась она.

Он замер, и на его лицо на мгновение легла тень. Казалось, он боролся сам с собой, решая, стоит ли доверять.

«К ее имени», – наконец выдохнул он. – «Она не должна быть «Неизвестной». У всего в этом мире должно быть имя. Иначе это просто вещь.»

В его словах снова прозвучала та самая одержимость, граничащая с безумием. Но теперь Вера понимала ее чуть лучше. Для него это было не коллекционирование, а присвоение. Тотальное. Он не просто покупал картины; он стремился узнать их тайны, проникнуть в их суть, стать их единственным владельцем не только физически, но и метафизически.

«Хорошо, – согласилась она, чувствуя, как в ней самой просыпается азарт охотника. – Но мы будем действовать крайне медленно. Микрон за микроном.»

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на благодарность. Мимолетное, едва уловимое.

Работа началась. Сегодня Вера чувствовала себя увереннее. Присутствие Волкова перестало быть просто раздражающим фактором; оно стало частью рабочего процесса. Молчаливое, но интенсивное. Она погрузилась в мир, размером с квадратный сантиметр. Под мощным бинокулярным микроскопом поверхность картины превращалась в лунный ландшафт – горы застывшего лака, долины кракелюр, затерянные города утраченных пигментов.

Она работала скальпелем и ватными тампонами, смоченными в специально подобранном составе. Каждое движение было выверено, дозировано. Она дышала ровно, боясь даже дыханием нарушить хрупкий баланс.

Волков не уходил. Он сидел в своем кресле, но не читал. Он смотрел на ее руки. На тонкие, уверенные пальцы, держащие инструмент. На едва заметную дрожь концентрации. Время от времени он вставал и подходил, чтобы посмотреть в окуляр микроскопа, но не произносил ни слова. Его молчание было красноречивее любых слов.

Во время одного из таких подходов их руки случайно соприкоснулись. Вера отдернула свою, как от ожога. Его кожа оказалась на удивление теплой, почти горячей. Она ожидала ледяного прикосновения, соответствующего его образу. Но нет. Под этой холодной внешностью скрывался вулкан.

Он не извинился, не отступил. Просто замер, и его взгляд скользнул с ее рук на лицо.

«Вы дрожите», – констатировал он.

«Это от концентрации», – солгала она, опуская глаза под прицелом его взгляда.

«Конечно», – согласился он, и в его голосе снова прозвучала та ускользающая, почти неосязаемая насмешка.

Он отошел, и воздух снова стал разреженным. Вера выдохнула, чувствуя, как по ее щекам разливается жар. Что с ней происходило? Она была профессионалом. Она работала с самыми разными людьми, в том числе и с неприятными. Но этот человек… он выбивал ее из колеи одним лишь своим присутствием. Он был хаосом, вторгшимся в ее упорядоченную вселенную.

Обед принесли в лабораторию. Сегодня это были легкие салаты, суп-пюре из белых грибов и утку в медовом соусе. Изысканно, безупречно, безвкусно. Еда как часть интерьера.

Они ели молча, каждый на своем посту. Вера – у стола, он – у своего окна. Дождь за окном превратился в снег, крупные хлопья медленно падали на темные ветви деревьев.

«Вы всегда хотели быть реставратором?» – неожиданно спросил Волков, прерывая тишину.

Вопрос застал ее врасплох. Он интересовался ею? Или просто собирал информацию для своего досье?

«С детства, – ответила она, откладывая ложку. – Моя бабушка была иконописцем. Она учила меня видеть не образ, а душу, скрытую под слоями олифы и потемневшего лака. Для нее реставрация была не работой, а служением.»

«Служением», – повторил он, и это слово на его языке приобрело странный, почти кощунственный оттенок. – «А для вас?»

«Для меня… это диалог. С художником, с эпохой, с самим материалом. Ты задаешь вопрос, а картина… она отвечает. Иногда шепотом, иногда криком.»

Он внимательно смотрел на нее, и в его глазах что-то менялось. Ледяная броня давала трещину.

«А она вам ответила?» – кивнул он в сторону «Неизвестной».

«Она… поет. Грустную песню. Очень старую.»

«Грусть – это следствие утраты. Возможно, она потеряла того, кто ее написал. Или того, для кого была написана.»

«Вы говорите о ней, как о живом человеке.»

«Разве нет?» – он подошел к столу и провел пальцем в сантиметре от поверхности холста, не касаясь его. Жест был поразительно нежным. – «Художник вложил в нее часть своей души. Часть своей страсти. Энергия не умирает, Вера Сергеевна. Она лишь переходит из одной формы в другую. Здесь она застыла. Ждет.»

«Чего она ждет?»

«Освобождения.»

От этого слова по коже Веры побежали мурашки. Оно висело в воздухе, тяжелое и многозначное.

«И вы… вы ее освободите?» – спросила она, не в силах скрыть иронии.

Он посмотрел на нее, и его улыбка стала шире, но не теплее.

«Я даю приют потерянным душам. Я собираю их. Храню. Я не освободитель. Я… хранитель.»

«Тюремщик», – прошептала она про себя, но он, казалось, услышал.

Его глаза сузились. «Возможно. Но в моей тюрьме им безопасно. Мир снаружи… он безжалостен к прекрасному. Он стирает, портит, забывает. Я – нет.»

После обеда работа продолжилась с новой силой. Вера сфокусировалась на участке с предполагаемой надписью. Это была ювелирная, изнурительная работа. Часами она снимала микронные слои, постоянно контролируя процесс под микроскопом. Руки начали ныть, в спине засела тупая боль, но она не останавливалась. Азарт открытия гнал ее вперед.

Волков наблюдал. Он принес себе стул и сидел прямо напротив, через стол. Он не мешал, не отвлекал. Но его внимание было подобно лупе, собирающей солнечные лучи в обжигающий луч. Она чувствовала его взгляд на своих руках, на своем лице, на своем дыхании.

И понемногу, под этим пристальным наблюдением, с нее начали спадать слои ее собственной защиты. Она перестала замечать его. Вернее, его присутствие стало для нее таким же естественным, как гул климат-контроля или мягкий свет ламп. Она начала бормотать себе под нос, комментируя свои действия – профессиональный жаргон, заметки, предостережения самой себе.

«Левый верхний квадрант… красный пигмент показывает признаки деструкции… нужно укрепить перед дальнейшей расчисткой… Черный фон стабилен… а вот этот лак… черт, он полимеризовался до состояния камня…»

Она не видела, как при этих ее монологах углы губ Волкова вздрагивали в едва уловимой улыбке. Он видел ее настоящую – увлеченную, страстную, виртуозную. Он видел не просто реставратора, а художника, сражающегося со временем.

К концу дня она добилась первого серьезного результата. Из-под толстого слоя помутневшего лака и позднейшей грубой ретуши проступил небольшой, но четкий фрагмент. Это была не буква. Это был рисунок. Крошечная, изящная ветвь цветущей вишни. Она была скрыта в складках платья, у самого плеча женщины, будто тайный знак, известный лишь избранным.

Вера откинулась на спинку стула, снимая очки для работы с микроскопом. Глаза у нее болели, все тело ломило.

«Смотрите», – прошептала она.

Волков наклонился, заглянул в окуляр. Он замер на несколько секунд, и Вера увидела, как мышцы его спины напряглись.

«Сакура», – произнес он на выдохе. – «Японская вишня.»

«Это… неожиданно», – сказала Вера. – «Для европейской картины конца семнадцатого века…»

«Это меняет все», – перебил он, выпрямляясь. Его лицо было озарено внутренним светом. Одержимость снова взяла верх. – «Это не просто портрет. Это послание. Возможно, художник был путешественником. Или… это была европейка, связанная с Востоком.»

Он начал быстро ходить по лаборатории, его энергия вдруг стала взрывной, почти опасной.

«Нужно провести химический анализ красного пигмента. Возможно, это не кармин, а какой-то восточный пигмент. И чернила для надписи… если это чернила… Глеб!»

Почти мгновенно дверь открылась, и в комнату вошел помощник.

«Арсений Владимирович?»

«Свяжись с лабораторией в Токио. Нужно получить доступ к их базе данных по пигментам периода Эдо. И найди мне всех, кто специализируется на творчестве европейских художников, работавших в Японии в семнадцатом веке.»

«Слушаюсь», – кивнул Глеб и так же бесшумно исчез.

Волков снова повернулся к Вере. Его глаза горели.

«Вы понимаете, что это значит? Мы стоим на пороге открытия. Не просто реставрации. Открытия.»

Вера смотрела на него, и ее охватывало странное чувство. С одной стороны, это было захватывающе. С другой – пугающе. Его одержимость была заразной, но она же и сжигала все на своем пути.

«Это значит, что мы должны быть еще осторожнее, Арсений Владимирович. Один неверный шаг, и мы уничтожим это послание навсегда.»

Его пыл немного угас. Он подошел к столу и снова посмотрел на проступившую ветвь сакуры.

«Вы правы, – сказал он неожиданно мягко. – Терпение. Все великое требует терпения.»

Он посмотрел на ее уставшее лицо, на темные круги под глазами.

«На сегодня достаточно. Вы измучены.»

Она кивнула, не в силах спорить. Собирая инструменты, она почувствовала его взгляд на себе.

«Вера Сергеевна… – он произнес ее имя с необычной интонацией. – Благодарю вас. За сегодня.»

Она подняла на него глаза. «Это моя работа.»

«Нет. То, что вы делаете… это не просто работа. Я это вижу.»

Они стояли друг напротив друга, разделенные реставрационным столом и лежащей на нем тайной. Воздух сгустился, наполнился невысказанными словами, неосознанными желаниями. В этом стерильном, технологичном пространстве вдруг возникла плотная, почти осязаемая связь. Связь через столетия, через краски, через молчание.

Когда она уходила, он проводил ее до двери лаборатории.

«Завтра, – сказал он. – Мы продолжим.»

И в этом простом слове – «продолжим» – прозвучала не просто констатация факта. Прозвучало обещание. Обещание чего-то большего.

По дороге домой Вера не видела ни снега, ни огней города. Перед ее глазами стояли две картины: ветвь сакуры, проступившая сквозь толщу времени, и глаза Арсения Волкова, горящие огнем открытия. Она понимала, что перешла некую грань. Она уже не была просто наемным специалистом. Она стала соучастником. Соучастником его одержимости, его поиска, его тайны.

Дома она заварила крепкий чай и села у окна, глядя на огни города. Ее телефон вибрировал – Артем интересовался, как дела. Она отправила короткое сообщение: «Все хорошо. Работа сложная, но интересная.» Она не могла рассказать ему о сакуре. О его глазах. О том, как ее собственная профессиональная страсть начала переплетаться с чем-то иным, темным и притягательным, как черный фон на картине.

Она взяла свой старый альбом для эскизов и на чистом листе проведи несколько линий. Контур плеча. Изгиб шеи. И ветвь цветущего дерева, проступающую из ниоткуда.

Она думала о женщине с картины. Кто ты? – спрашивала она ее в тишине своей комнаты. – Что связывало тебя с далекой, незнакомой страной? И почему твоя тайна так волнует человека, который спустя столетия стал твоим хранителем?

И самый главный, самый тревожный вопрос вертелся у нее в голове: почему я позволяю этому человеку втягивать себя в свой водоворот? Почему его одержимость становится моей?

Ответа не было. Было только смутное, растущее внутри предчувствие, что ее собственная жизнь, такая упорядоченная и предсказуемая, вот-вот изменится навсегда. И картина, и ее владелец были двумя сторонами одной медали – загадки, в которую она все глубже погружалась.

Засыпая, ей снова почудился шелест. Но на этот раз это был не шелест платья. Это был шелест лепестков сакуры, опадающих в тишине его лаборатории, в сиянии его одержимых глаз. И ей стало страшно. Не потому, что он был опасен. А потому, что ей начало нравиться это чувство – чувство падения в неизвестность.

Глава третья. Подтекст алой киновари

Третий день в особняке Волкова начался с тихого потрясения. Войдя в лабораторию, Вера застыла на пороге. Рядом с реставрационным столом, на одном из вспомогательных столиков, стоял изящный фарфоровый кувшин. И в нем, нарушая стерильную аскетику помещения, пылала ветка цветущей вишни. Нежная, почти невесомая, усыпанная розоватыми соцветиями, она казалось чудом, порожденным самой весной посреди зимнего плена. Воздух был напоен ее тонким, едва уловимым ароматом – горьковатым и сладким одновременно.

Волков стоял у своего окна, наблюдая за ее реакцией. На сей раз он был одет в простую черную рубашку с расстегнутым воротником, и эта неформальность делала его чуть более человечным, чуть менее недосягаемым.

«Напоминание о вчерашней находке», – произнес он, оборачиваясь. В его глазах плескалось нечто новое – не одержимость, а скорее тихое, сдержанное удовлетворение.

«Она… прекрасна», – выдохнула Вера, не в силах отвести взгляд от хрупких цветов. – «Но как?.. Сейчас же зима.»

«Оранжерея», – коротко объяснил он. – «Есть вещи, которые стоят того, чтобы их беречь и лелеять, вопреки законам природы.»

Эти слова прозвучали как философское кредо, применимое ко всему, что его окружало. К картинам. К этой ветке. Возможно, к ней самой.

Она кивнула, сбросила пальто и надела халат. Присутствие живых цветов в комнате, пахнущей химикатами и историей, было диссонансом, но диссонансом волнующим. Оно нарушало жесткие границы, которые он сам же и установил.

Работа закипела с новой силой. Открытие ветви сакуры придало их тихому сотрудничеству новый, стремительный импульс. Вера сосредоточилась на укреплении красочного слоя вокруг этого участка. Она работала с микрокисточками и специальным адгезивом, кропотливо, миллиметр за миллиметром, возвращая хрупкому пигменту былую прочность. Это была работа, требующая дзен-буддистского терпения, и Вера погружалась в нее с головой, отключая все внешние раздражители.

Волков сегодня не сидел пассивно. Он был в движении. Он изучал распечатанные спектрограммы, принесенные Глебом, листал старинные фолианты по истории искусства, которые появлялись в лаборатории как по волшебству. Иногда он подходил и молча ставил перед ней на стол открытую книгу с изображением какого-нибудь восточного артефакта или гравюры европейского путешественника в Японии.

«Смотрите, – говорил он, указывая на деталь костюма. – Этот мотив. Похоже?»

И они вместе вглядывались, сравнивая складки платья «Неизвестной» с изображениями на старых бумагах. Это уже не было отношением «начальник – подчиненный». Это стало совместным расследованием. Они были партнерами, охотниками за призраком прошлого.

Во время одного из таких совместных изучений их головы оказались совсем близко, почти соприкасаясь. Вера чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, глубокое дыхание. Она уловила тот же пряный запах сандала, но сегодня к нему примешивался легкий аромат дорогого мыла и чего-то неуловимого, сугубо мужского. Ее сердце забилось чаще, и она с упреком поймала себя на этой физиологической реакции. Она должна быть собранной. Профессиональной.

«Кажется, есть сходство в манере драпировки», – сказала она, отодвигаясь на безопасное расстояние. – «Но это лишь намек. Не доказательство.»

«Намеки – это все, что у нас есть, – ответил он, не отводя от нее взгляда. – Из намеков складывается улика. Из улик – истина.»

«А вам всегда нужна абсолютная истина?» – рискнула она спросить.

Его глаза потемнели. «Всегда. Полуправда хуже лжи. Она искажает картину. А я не терплю искажений.»

Обед в этот день был сервирован не в лаборатории, а в смежной комнате, которую Вера раньше не замечала. Это был небольшой кабинет-библиотека, заставленный книжными шкафами до потолка. В центре стоял круглый стол из темного дерева, накрытый на одну персону. Второй прибор, как она поняла, был для нее.

«Я подумал, что смена обстановки пойдет на пользу», – сказал Волков, придерживая для нее стул. Жест был безупречно вежливым, светским, но в нем чувствовалась железная воля. Он не спрашивал, он предлагал то, что уже решил.

Глеб подавал блюда – томленую телятину с трюфелями, воздушное пюре из сельдерея, салат с рукколой и грушей. Еда, как и всегда, была шедевром кулинарного искусства, но сегодня она не казалась бездушной. Возможно, из-за обстановки. Книги, мягкий свет настольной лампы, тихий треск поленьев в камине – все это создавало иллюзию интимности. Опасной интимности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.