# Перезагрузка либидо

Мирослава Верескова

Тридцатилетний системный администратор Кирилл Соколов – живое воплощение термина «невидимка». Его мир состоит из серверных стоек, кода и безответной влюбленности в коллегу, а единственные женщины в его жизни – героини взрослых сайтов. Все меняется, когда в его руки попадает экспериментальный нейростимулятор «Афродита-7», обещающий не просто уверенность, а тотальную перезагрузку личности. Один укол – и серый, закомплексованный инцел превращается в объект неконтролируемого женского желания. Но дар имеет свою цену. Кирилл погружается в калейдоскоп головокружительных свиданий и запретных удовольствий с самыми разными женщинами: от строгой начальницы до дерзкой студентки. Однако чем больше побед в его постельном списке, тем громче тикают часы до окончания действия препарата. Это не просто история о сексе. Это отчаянный, смешной и порой жестокий спринт за настоящим собой, когда до финиша нужно успеть понять, кто ты без допинга.

## Нулевой пациент


Серверная стойка гудела, как гигантский металлический улей, и этот монотонный, низкочастотный звук был для Кирилла Соколова единственной колыбельной, способной унять тревогу. Здесь, в холодной, пахнущей озоном и пылью утробе серверной, мир обретал смысл. Потоки данных текли по венам оптоволокна, подчиняясь строгой, непреложной логике. Запросы находили ответы, пакеты достигали адресатов, протоколы соблюдались неукоснительно. Это была вселенная, где на каждый вопрос существовал единственно верный ответ, где хаос можно было упорядочить командой в консоли. Вне этой комнаты логика давала сбой.


Сегодняшний сбой имел имя: «Каскад-8». Полный отказ основного кластера баз данных за час до сдачи квартального отчета. В опенспейсе, за стеклянной стеной серверной, метались тени – проектные менеджеры, аналитики, сам руководитель департамента. Их паника просачивалась сквозь стекло бесшумными волнами, но здесь, внутри, Кирилл был спокоен. Он был хирургом, склонившимся над пациентом, чьи внутренности ему знакомы до последнего транзистора. Его пальцы, длинные и тонкие, летали над клавиатурой терминала. Не было ни одного лишнего движения, ни одной опечатки. Логи ошибок на черном экране сменяли друг друга, складываясь для него в осмысленное повествование о катастрофе. Он видел ее архитектуру, ее первопричину – криво написанный скрипт резервного копирования, запустивший цепную реакцию, похожую на аутоиммунную атаку организма на самого себя.


– Соколов, ну что там? – голос начальника, Анны Викторовны Заславской, прорвался через интерком, резкий и нетерпеливый, как SQL-запрос с высоким приоритетом.


Кирилл не ответил. Разговоры были избыточным процессом, тратой вычислительных ресурсов. Он просто ввел последнюю команду, и гул стоек на мгновение изменил тональность, словно улей облегченно выдохнул. На его мониторе зеленым загорелся индикатор статуса. Система была в норме. Он медленно снял очки, протер стекла краем серой толстовки и надел их обратно. Мир снова обрел резкость.


Выйдя из серверной, он окунулся в чужеродную среду. В опенспейсе пахло кофе, парфюмом и человеческим напряжением. Десятки глаз, до этого устремленных на него с надеждой, теперь выражали облегчение. Люди – это API с неясной документацией и постоянно меняющимися методами. Он кивнул в сторону Заславской, что должно было означать «все работает», и двинулся к своему месту в дальнем углу, надеясь, что его защитный фаервол невидимости снова активируется.


Но сегодня протокол был нарушен. К нему подошла Светлана Морозова из отдела маркетинга. Она была тем редким пользователем, чей интерфейс казался интуитивно понятным и который не вызывал у него системных ошибок. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, теплая улыбка, глаза цвета летнего неба. Когда она смотрела на него, его внутренний процессор уходил в перегрузку, пытаясь обработать слишком большой объем входящих данных.


– Кирилл, спасибо тебе огромное. Ты просто нас всех спас, – ее голос был мягким, без примеси той снисходительной благодарности, которую он чувствовал от остальных.


Он открыл рот, чтобы ответить. В его голове мгновенно сформировалась корректная, вежливая и даже остроумная фраза. Что-то вроде: «Рад был помочь. Главное, чтобы скриптописатели из вашего отдела больше не практиковались на боевых серверах». Ping-запрос был отправлен. Но на пути к голосовым связкам все пакеты были потеряны. Из горла вырвалось нечто среднее между мычанием и кряхтением. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, превращая его в перегретый радиатор. Он судорожно кивнул, уставившись в свой монитор, на котором все еще висел лог его триумфа.


– Мы сегодня вечером отмечаем сдачу отчета в лофте «Атмосфера». Приходи, – добавила она. – Вся команда будет.


Кирилл снова кивнул, не решаясь поднять взгляд. Он слышал, как она постояла еще секунду, а затем ее шаги удалились. Он закрыл глаза. Социальное взаимодействие: провалено. Код ошибки: 504 Gateway Timeout. Он был гением в мире машин и полным идиотом в мире людей. А Светлана была для него самой желанной и недостижимой операционной системой, к которой у него никогда не будет прав администратора.


Лофт «Атмосфера» оказался филиалом ада, спроектированным экстравертами. Гул сотен голосов сливался в белый шум, который бился о его барабанные перепонки. Пульсирующий свет стробоскопов выхватывал из полумрака смеющиеся лица, бокалы, обнаженные плечи. Запах алкоголя, пота и сложных парфюмерных композиций создавал в воздухе удушливый коктейль. Кирилл стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене, и чувствовал себя сервером с устаревшим железом, на который пытаются установить последнюю версию требовательной видеоигры. Его система отчаянно висла.


– Да расслабься ты, Соколов! – Стас Куликов, его единственный друг и коллега, хлопнул его по плечу так, что очки едва не слетели. – Ты сегодня герой дня! Пользуйся моментом. Вон, смотри, девочки из бухгалтерии на тебя как смотрят!


Кирилл покосился. Девочки из бухгалтерии смотрели не на него, а в его сторону, и их взгляды были полны того же веселого любопытства, с каким смотрят на диковинного зверька в зоопарке. Он втянул голову в плечи и сделал еще один глоток пива. Напиток был теплым и горьким.


– Я не умею пользоваться, – пробормотал он.


– Уметь тут не надо, надо делать! – провозгласил Стас, чья собственная успешность у женщин была сильно преувеличена им самим. – Подходишь, говоришь: «Привет, я Кирилл. Это я сегодня спас ваши премии». И все, она твоя!


Этот сценарий казался Кириллу более фантастическим, чем высадка на Марс. Его попытка заговорить со Светланой часами ранее до сих пор отзывалась фантомным стыдом. Он заметил ее в другом конце зала. Она смеялась, разговаривая с каким-то высоким парнем из отдела продаж, который жестикулировал так, словно дирижировал оркестром. Она выглядела счастливой и абсолютно недосягаемой.


Вечер катился под откос. Апогеем стал момент, когда подвыпивший руководитель отдела продаж взобрался на импровизированную сцену и, перекрикивая музыку, потребовал «героя дня». Десятки рук подтолкнули Кирилла вперед. Он оказался в центре круга, в свете прожектора. Музыка стихла. Сотни глаз уставились на него. Он стоял, ослепленный и оглушенный, и чувствовал, как по спине ползет холодный пот.


– Скажи пару слов, спаситель! – крикнул кто-то.


Он открыл рот. Тишина давила, сжимала легкие. Он хотел сказать «спасибо», хотел отшутиться, хотел просто исчезнуть. Но его операционная система зависла намертво. Он издал тот же самый сдавленный звук, что и днем, в разговоре со Светланой. Только теперь его услышали все. Повисла неловкая пауза, а затем кто-то нервно хихикнул. Смешок подхватили, и через несколько секунд весь зал покатывался со смеху. Это был не злой смех, а тот самый, снисходительный и унизительный, который преследовал его со школы. Он увидел лицо Светланы. В ее глазах была жалость. Это было хуже смеха.


Это стало последней каплей. Он развернулся и, расталкивая хохочущие тела, бросился к выходу. Он не помнил, как сбежал по лестнице, как вывалился на промозглую ноябрьскую улицу. Он просто бежал, пока не оказался в тихом, плохо освещенном переулке. Прислонившись к холодной стене, он пытался отдышаться. Легкие горели. Унижение было физическим, оно скручивало внутренности, заставляло дрожать. Он был ошибкой. Генетическим багом. Нулевым пациентом эпидемии одиночества.


– Система в критическом состоянии, я посмотрю.


Голос был женским, низким, с легкой хрипотцой и нотками сухой иронии. Кирилл вздрогнул и обернулся. В тени, у входа в какую-то арку, стояла женщина. Она курила, и оранжевый огонек сигареты выхватывал из темноты тонкие пальцы и острые скулы. На вид ей было около пятидесяти. Дорогое, но слегка небрежно надетое пальто, растрепанные седые пряди, выбившиеся из строгой прически, и очень внимательный, пронзительный взгляд. Она не была похожа ни на кого из его коллег.


– Что? – выдавил он.


– Я говорю, у вас, молодой человек, произошел отказ всех систем. Перегрузка центрального процессора, сбой оперативной памяти, полный коллапс интерфейсов ввода-вывода, – она говорила на его языке, и это было так неожиданно, что он на мгновение забыл о своем унижении.


– Вы… из нашей компании? – предположил он.


– Боже упаси, – она усмехнулась и затянулась. – Я наблюдатель. У меня профессиональный интерес к системам на грани срыва. А ваша – особенно интересный экземпляр. Выдающиеся вычислительные способности при полном отказе социального модуля. Классический случай конфликта аппаратного и программного обеспечения.


Кирилл молчал, пытаясь понять, шутит она или говорит серьезно. Ее взгляд был абсолютно серьезным, почти научным. Она смотрела на него так, как он смотрел на логи ошибок – пытаясь найти первопричину сбоя.


– Это не лечится, – глухо сказал он, скорее себе, чем ей.


– Глупости, – отрезала она, бросив окурок на асфальт и притушив его носком элегантного ботинка. – Любую систему можно перепрограммировать. Или, по крайней мере, установить патч, который обойдет поврежденные сектора. Вопрос лишь в наличии нужных инструментов и готовности администратора пойти на риск.


Она сделала шаг из тени. Теперь он мог рассмотреть ее лучше. Умное, властное лицо, не тронутое косметикой. Взгляд, который, казалось, видел его насквозь, все его страхи, все его комплексы, весь его исходный код с тысячами ошибок.


– Кто вы? – спросил он.


– Тот, кто может дать вам нужный инструмент, – она полезла в карман пальто и достала тонкую визитку из черного матового картона. – Меня зовут Эвелина Аркадьевна Рощина. Позвоните, когда решите, что дальнейшая работа в текущей конфигурации невозможна.


Она вложила визитку в его дрожащую руку. Картон был холодным и плотным. Затем она развернулась и, не сказав больше ни слова, исчезла в темноте арки.


Кирилл стоял один посреди холодного переулка, стискивая в пальцах этот прямоугольник картона. На нем серебряным тиснением было выведено только имя, звание – «Нейробиолог» – и номер телефона. Никаких адресов, никаких названий компаний. Это было похоже на бред, на галлюцинацию, вызванную стрессом.


Дорога домой была как в тумане. Он ехал в полупустом вагоне метро, глядя на свое отражение в темном стекле. Высокий, сутулый парень в дурацкой толстовке, с испуганными глазами за стеклами очков. Неудачник. Девственник в тридцать лет. Человек, чья жизнь состояла из работы и онанизма под безликие картинки в интернете. В квартире его встретил привычный хаос. Гора коробок от пиццы в углу, стойкий запах пыли и застоявшегося воздуха, разбросанные по полу книги по Python и сетевым архитектурам. Его берлога. Его тюрьма.


Он сел за компьютер, открыл анонимный форум для таких же, как он. Десятки историй, похожих на его собственную. Истории унижений, одиночества, ненависти к себе и к миру, который их отверг. Раньше это приносило какое-то извращенное утешение – осознание, что он не один такой. Сегодня это вызывало только тошноту. Он не хотел быть частью этого братства неудачников. Он не хотел больше так жить.


Его взгляд упал на визитку, которую он положил рядом с клавиатурой. Черный прямоугольник на фоне заваленного стола казался порталом в другую реальность. Обман? Розыгрыш? Секта? Возможно. Но что он терял? Его текущая конфигурация действительно больше не работала. Он зашел в тупик. И впервые в жизни мысль о риске пугала его меньше, чем перспектива ничего не менять.


Он долго смотрел на цифры. Десять символов, которые могли быть либо набором случайных чисел, либо ключом к новой прошивке. Он снова и снова прокручивал в голове унизительную сцену на корпоративе, жалость в глазах Светланы, ироничный, но не злой взгляд таинственной женщины в переулке. «Любую систему можно перепрограммировать».


Его рука сама потянулась к телефону. Пальцы, которые час назад виртуозно спасали многомиллионный проект, теперь тряслись, с трудом попадая по кнопкам на экране. Он набрал номер. Нажал на вызов. Пошли гудки. Один. Второй. На третьем ему ответили. Тот же спокойный, низкий голос, без удивления, словно она все это время сидела и ждала его звонка.


– Доктор Рощина слушает.


Кирилл сглотнул. Его сердце колотилось, выполняя запрещенную операцию.


– Здравствуйте. Это Кирилл… Мы говорили… в переулке, – его голос был тихим и неуверенным.


– Я помню, Кирилл, – ответила она. – Я так и думала, что вы позвоните. Когда вам будет удобно подъехать, чтобы обсудить условия нашего эксперимента?

## Инъекция харизмы


Адрес пришел беззвучным уведомлением на зашифрованный мессенджер, который Кирилл установил по инструкции из первого сообщения Рощиной. Набор координат, лишенный названия улицы или номера дома, и короткая инструкция: «Завтра, 14:00. Вход через арку, серая дверь без опознавательных знаков. Сообщение самоуничтожится через пять минут». Он смотрел, как таймер отсчитывает секунды, и чувствовал, как что-то внутри него тоже готовится к обнулению. Когда цифры достигли нуля, сообщение схлопнулось, не оставив после себя даже пустого поля в диалоге. Чистый, необратимый акт.


Весь следующий день на работе был пыткой. Код расплывался перед глазами, гул серверов раздражал, а обыденные разговоры коллег казались трансляцией с другой планеты. Он сидел в своем углу, как в окопе, и ощущал себя шпионом, который вот-вот отправится на встречу с резидентом для получения смертельно опасного задания. Стас несколько раз подходил к нему, пытался травить анекдоты про вчерашний корпоратив, но натыкался на глухую стену молчания и отступал, бормоча что-то про похмелье. Кирилл не пил. Его опьянение было иного рода – смесь панического страха и отчаянной, иррациональной надежды. Он запускал в своей голове симуляцию за симуляцией: вот он приходит по адресу, и это оказывается подпольный бордель или офис мошенников; вот ему вкалывают какую-то дрянь, и он просыпается без почки; вот его просто бьют и отбирают телефон. Каждый сценарий заканчивался катастрофой, но ни один не был страшнее, чем перспектива вернуться в свою квартиру и продолжить жить так, как он жил до этого. Это был выбор между гарантированным системным сбоем и установкой неизвестного патча из сомнительного источника. Он выбрал патч.


Без десяти два он стоял перед нужной аркой в одном из старых переулков в районе Таганки. Фасад старинного доходного дома был покрыт трещинами, как морщинами, но за ним чувствовалась былая мощь. В глубине темного, пахнущего сыростью прохода действительно была серая металлическая дверь без единого знака, ручки или замочной скважины. Она была гладкой и монолитной, словно заглушка в теле реальности. Кирилл подошел ближе, ожидая увидеть скрытую камеру или кнопку звонка, но ничего не было. Он постоял минуту, потом вторую, чувствуя себя идиотом. Может, это был какой-то тест на сообразительность, который он уже провалил? Он осторожно приложил ладонь к холодному металлу. Внутри что-то тихо щелкнуло, и дверь беззвучно поехала в сторону, открывая проход в залитое мягким светом помещение.


Это была не лаборатория в его представлении. Никаких белых кафельных стен и людей в халатах. Он оказался в просторном холле, который больше походил на фойе дорогого отеля или частной галереи. Высокие потолки с лепниной, стены из темного дерева, увешанные абстрактными картинами, в которых угадывались очертания нейронных сетей. Воздух был прохладным и пах озоном, как в серверной после грозы, но с едва уловимой ноткой сандала. Из глубины холла к нему вышла сама Эвелина Аркадьевна. Сегодня на ней был строгий брючный костюм из темно-серого твида, но сидел он на ней все так же небрежно, словно она надела его впопыхах.


– Пунктуальность – хорошее качество для подопытного. Проходите, Кирилл, – ее голос был ровным и деловым, в нем не было ни капли вчерашней театральности.


Она провела его по коридору, стены которого были сделаны из матового стекла, за которым угадывалось движение какого-то сложного оборудования. Они вошли в ее кабинет. Это было огромное помещение с панорамным окном во всю стену, выходящим в небольшой зимний сад. С одной стороны – старинные книжные шкафы до потолка, забитые фолиантами, с другой – громадный интерактивный экран, на котором медленно вращалась трехмерная модель человеческого мозга, подсвеченная изнутри мириадами импульсов. Посреди комнаты стоял массивный стол из цельного куска какого-то отполированного камня и два кресла.


– Присаживайтесь, – она указала на одно из них. Кресло оказалось неожиданно удобным, оно словно приняло его сутулую фигуру в свои объятия. – Чай, кофе? Или предпочитаете сразу перейти к инсталляции?


– К инсталляции, – просипел Кирилл, поражаясь собственной смелости.


Рощина усмехнулась, обошла стол и села напротив. Она сложила руки на столешнице, и ее пронзительный взгляд впился в него.


– Хорошо. Тогда слушайте внимательно, User Agreement читать нужно до конца. Препарат, который вы будете принимать, называется «Афродита-7». Это экспериментальный нейропептидный комплекс. Его задача проста: он временно блокирует специфические рецепторы в вашем миндалевидном теле. Миндалина, если говорить вашим языком, – это ваш внутренний фаервол, откалиброванный с рождения и дообученный в процессе жизни. Он анализирует входящий социальный трафик и, при малейшем подозрении на угрозу – насмешку, отказ, осуждение, – блокирует соединение. У вас, Кирилл, этот фаервол настроен на параноидальный режим. Он блокирует абсолютно все, оставляя вас в полной изоляции. «Афродита-7» не добавляет вам ничего нового. Он не делает вас умнее, красивее или остроумнее. Он просто временно отключает этот фаервол. Выпускает наружу того Кирилла, который не боится. Понимаете?


Кирилл кивнул. Объяснение, изложенное в понятных ему терминах, успокаивало. Это была не магия, а системное администрирование собственного мозга.


– Какие… побочные эффекты? – ему удалось задать главный вопрос.


– Незначительные, – Рощина отмахнулась, словно речь шла о насморке. – Возможны легкое головокружение, временная тахикардия, повышенное потоотделение в первые часы после приема. Ничего, с чем не справится здоровый тридцатилетний организм. Эффект от одной дозы длится примерно двадцать четыре часа, плюс-минус, в зависимости от метаболизма. Затем настройки фаервола плавно возвращаются к исходным. Полный курс рассчитан на двадцать дней. Этого достаточно, чтобы сформировать новые нейронные связи, чтобы ваш мозг «запомнил» новое состояние и, возможно, перекалибровал систему на постоянной основе. Но никаких гарантий я не даю. Это эксперимент.


Она выдвинула ящик стола и положила перед ним толстую папку с документами и ручку.


– А это – формальное соглашение. Стандартный договор о неразглашении и снятии ответственности. Он гласит, что вы участвуете в исследовании добровольно, осознаете все риски и не будете иметь к нам никаких претензий, даже если решите спрыгнуть с моста от переизбытка харизмы. Прочтите внимательно.


Кирилл открыл папку. Страницы были испещрены мелким, убористым шрифтом, полным юридических и медицинских терминов. «…добровольно соглашается на участие в клиническом исследовании нейростимулятора…», «…полностью осознает экспериментальный характер препарата и отсутствие данных о долгосрочных последствиях…», «…компания-разработчик и ее сотрудники не несут никакой юридической, финансовой или моральной ответственности за любые действия, совершенные участником исследования в состоянии измененного психоэмоционального фона…», «…обязуется не предпринимать попыток анализа химического состава препарата…». Каждый пункт был гвоздем, прибивавшим его к этому решению. Это была самая страшная лицензия, которую он когда-либо принимал.


Он поднял глаза на Рощину. Она смотрела на него спокойно, с легким научным любопытством. Она не торопила, не уговаривала. Она просто ждала, завершится ли процесс установки. Кирилл снова опустил взгляд на последнюю страницу, на пустое поле для подписи. Он вспомнил хохот в лофте, жалость в глазах Светланы, свое отражение в темном стекле вагона метро. Он взял ручку. Ее тяжелый металлический корпус холодил пальцы. Он расписался. Его обычная неразборчивая закорючка показалась ему сейчас росчерком судьи, выносящего приговор его прошлой жизни.


– Отлично, – Рощина забрала папку, даже не взглянув на подпись. – Контракт заключен.


Она нажала какую-то невидимую кнопку на столешнице, и часть стены за ее спиной плавно отъехала в сторону, открыв нишу с несколькими стеллажами. Там, в специальных ячейках с подсветкой, стояли десятки одинаковых кейсов. Рощина взяла один из них и поставила на стол перед Кириллом.


Это был небольшой, плоский кейс из матового черного металла, холодный на ощупь. Никаких надписей, никаких логотипов. Кирилл открыл его. Внутри, в ложементе из бархатисто-черного полимера, лежали двадцать тонких, похожих на стильные авторучки, устройств. Каждое – из полированного титана, с небольшим экраном, на котором светилась цифра «100%», и крошечным сапфировым окошком на конце.


– Это инъекторы, – пояснила Рощина. – Использовать просто. Снимаете колпачок, прижимаете к предплечью или бедру, нажимаете кнопку. Безболезненно, игла микроскопическая. Одна доза в сутки, не больше. Превышение дозировки может привести к непредсказуемой раскалибровке системы. Я бы не советовала. Вопросы есть?


Кирилл отрицательно помотал головой. Вопросов была тысяча, но он понимал, что ответов на них не существует. Он был первопроходцем в неизведанных землях собственной психики.


– Тогда можете идти. Мой номер у вас есть. Звоните только в случае крайней необходимости. Например, если у вас отрастут крылья. В остальных случаях – импровизируйте. Это тоже часть эксперимента.


Он защелкнул крышку кейса, взял его в руки. Он был тяжелее, чем выглядел. Словно внутри был не препарат, а спрессованная судьба. Он поднялся, кивнул и, не говоря ни слова, пошел к выходу. Он чувствовал на спине ее изучающий взгляд до тех пор, пока серая дверь не закрылась за ним, отрезая его от мира стерильных чудес и возвращая в сырую реальность таганской подворотни.


Дома он поставил кейс на заваленный хламом кухонный стол. Черный прямоугольник выглядел на фоне грязной посуды и крошек как артефакт из будущего, по ошибке попавший в прошлое. Он ходил вокруг него кругами, как дикарь вокруг непонятного тотема. Это было здесь. В этой коробке. Решение всех его проблем. Волшебная таблетка, о которой он читал на форумах. Только это была не таблетка, а двадцать титановых шприцев с неизвестной жидкостью.


Он открыл кейс. Взял один из инъекторов. Он был прохладным и идеально гладким. На крошечном экране горели цифры «100%». Он повертел его в руках. Так просто. Прижать. Нажать. И все? Вся его тридцатилетняя история комплексов, страхов и унижений будет перечеркнута одним нажатием? Мозг отказывался в это верить. Это было слишком похоже на обман, на сделку с дьяволом, где мелкий шрифт в контракте он точно пропустил.


Он сел на стул. Попытался применить логику. Вероятность того, что это плацебо – процентов сорок. Вероятность, что это какой-то наркотик, – процентов тридцать. Вероятность, что это яд замедленного действия, – десять. Вероятность, что это действительно то, что обещала Рощина, – может, тоже десять. А может, и пять. Риск был огромен. Его аналитический ум кричал об опасности, требовал немедленно выкинуть эту коробку в мусоропровод и забыть обо всем.


Но что-то другое, более древнее и сильное, чем логика, шептало ему: «А что ты теряешь?». Свою никчемную, серую, одинокую жизнь? Свой страх, который парализует его каждый день? Свою девственность в тридцать лет? Разве это ценный актив, который нужно беречь? Он снова увидел перед глазами смеющиеся лица коллег. Увидел Светлану, которая смотрела на него с жалостью, как на больного котенка. Этот образ сработал как катализатор, как root-пароль к его самым глубинным настройкам. Хватит.


Он встал, решительно подошел к столу, взял инъектор. Закатал рукав своей старой серой толстовки. Кожа на предплечье была бледной, с россыпью едва заметных веснушек. Он прижал сапфировое окошко к вене. Секунду он колебался. Это была точка невозврата. Последний шанс нажать Ctrl+Z. Он закрыл глаза и нажал на кнопку.


Ничего. Ни боли, ни укола. Лишь едва слышный щелчок и легкий холодок, пробежавший по коже. Он отнял инъектор. На экране теперь горели цифры «0%». На коже не осталось ни следа. Он постоял минуту, прислушиваясь к себе. Ничего не изменилось. Сердце билось как обычно, голова не кружилась. То же унылое тело, та же заваленная хламом квартира, тот же вид на серую панельку напротив из окна.


Плацебо. Конечно. Он почувствовал укол разочарования, такой острый и горький, что на глаза навернулись слезы. Его развели, как последнего лоха. Старая эксцентричная сумасшедшая впарила ему пустышку, насладившись его отчаянием. Он сжал инъектор в кулаке, готовый швырнуть его об стену.


И тут он заметил. Что-то было не так. Он стоял посреди кухни, но стоял иначе. Его плечи, обычно сведенные вперед, словно он инстинктивно пытался защитить грудную клетку, сами собой расправились. Спина выпрямилась. Он почувствовал, как с мышц шеи и плечевого пояса спало напряжение, которое он носил так долго, что перестал его замечать. Словно с него сняли тяжелый невидимый рюкзак, набитый камнями его страхов.


Он подошел к зеркалу в прихожей. Из мутного стекла на него смотрел тот же парень – высокий, худой, в очках. Но что-то изменилось во взгляде. Пропала загнанность, вечная извиняющаяся тревога. Глаза смотрели прямо, спокойно и… холодно. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и сам удивился звуку.


– Раз, два, три, – произнес он, и голос прозвучал ниже, глубже, с какой-то новой, незнакомой ему грудной вибрацией. Не осталось и следа от привычного сдавленного сипения.


Он недоверчиво провел рукой по горлу. Это был его голос. Но словно после профессиональной студийной обработки, с вычищенными шумами и поднятыми низкими частотами. Это было невероятно. Это работало.


Его охватила эйфория, похожая на ту, что он испытывал, когда после бессонной ночи находил ошибку в тысячах строк кода. Он захотел действовать. Проверить. Ему нужен был внешний отклик, подтверждение, что изменения видит не только он. Кофе. Ему срочно нужен был кофе. Не растворимая бурда из банки, а настоящий, из кофейни на первом этаже их дома.


Он накинул куртку, сунул в карман телефон и кошелек и выскочил из квартиры. На лестничной клетке он двигался иначе – не семенил, вжимаясь в стену, а шел широким, уверенным шагом. В лифте он не уставился в пол, а посмотрел на свое отражение в металлической панели. И впервые за много лет ему не захотелось отвести взгляд.


Кофейня «Бодрый пингвин» была его постоянным местом. Маленькое помещение, два столика, стойка. За стойкой всегда работала одна и та же девушка, кажется, ее звали Аня. Симпатичная, с пирсингом в носу и вечно уставшим, но вежливым выражением лица. Он заходил сюда сотни раз. Их диалог всегда был одинаков: «Здравствуйте. Большой капучино, пожалуйста. Да, с собой. Спасибо. До свидания». Она никогда не смотрела ему в глаза, пробивая заказ и протягивая стаканчик. Он был для нее частью интерьера.


Сегодня он толкнул стеклянную дверь, и колокольчик над ней звякнул как-то особенно звонко. В кофейне никого не было. Аня протирала кофемашину, повернувшись к нему спиной.


– Добрый вечер, – сказал он.


Она вздрогнула и обернулась. И замерла на долю секунды, словно увидела его впервые. Ее взгляд скользнул по его лицу, и на нем промелькнуло удивление. Она смотрела ему прямо в глаза.


– Здравствуйте, – ее голос был другим, не таким отстраненным, как обычно. – Что для вас?


– Двойной эспрессо. И, пожалуй, ваш самый оптимистичный круассан, – слова слетели с языка легко, без единой запинки. Он даже не думал, что сказать, фраза родилась сама.


На ее губах появилась тень улыбки. Настоящей, не дежурной.


– С оптимизмом сегодня напряженка, но миндальный вполне себе жизнерадостный. Подойдет?


– Более чем. Жизнерадостность – это именно то, чего мне не хватало, – он улыбнулся в ответ. И почувствовал, как мышцы лица, непривычные к такому движению, послушно растягиваются.


Пока она готовила кофе, она продолжала на него поглядывать. Не навязчиво, а с легким любопытством. Он не стал прятать взгляд. Он спокойно рассматривал плакаты на стенах, наблюдал за ее ловкими движениями. Внутри не было ни капли привычного напряжения, желания поскорее заплатить и сбежать. Было спокойно. Абсолютно, кристально спокойно.


– С вас триста пятьдесят рублей, – она поставила на стойку чашку и круассан на тарелке. Он собирался взять с собой, но почему-то передумал.


Он протянул ей пятисотрублевую купюру. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и он не отдернул руку, как сделал бы раньше. Она тоже не спешила ее убирать.


– Вы не местный? – спросила она, отсчитывая сдачу. – Не видела вас раньше.


Сотни раз. Она видела его сотни раз. Но она не видела этого человека.


– Местный, – ответил он. – Просто сегодня решил выйти из тени.


Она рассмеялась. Настоящим, легким смехом.


– Хорошее решение. Вам идет.


Она протянула ему сдачу и чек. Кирилл взял деньги и увидел, что на обратной стороне чека, под списком позиций, ее аккуратным почерком написан номер телефона и имя «Аня».


Он поднял на нее глаза. Она слегка покраснела и быстро отвернулась к кофемашине.


– Спасибо, – сказал он, и в этом простом слове теперь был вес, была уверенность.


Он сел за столик у окна, отпил эспрессо. Кофе был обжигающим и горьким, и эта горечь казалась ему самой прекрасной вещью на свете. Он смотрел на улицу, на спешащих по своим делам людей, на огни машин, на мокрый асфальт. Мир не изменился. Изменился протокол его взаимодействия с этим миром. Он достал из кармана телефон, занес новый контакт. Аня.


Он допил кофе, съел круассан, встал и направился к выходу.


– Хорошего вечера, – бросила она ему вслед.


– И вам, – он обернулся и подмигнул ей. Он. Подмигнул. Девушке. Движение получилось естественным, не отрепетированным.


Выйдя на улицу, он вдохнул холодный ноябрьский воздух. Он не чувствовал холода. Он чувствовал, как внутри него начинает работать новая, мощная операционная система. И это была только первая ее загрузка. Впереди – еще девятнадцать инъекций. Девятнадцать дней. Отсчет начался.

## Первый контакт


Номер телефона Ани, нацарапанный на кассовом чеке, лежал в кармане его куртки, как артефакт из параллельной вселенной, доказательство того, что он успешно прошел авторизацию в мире, который раньше выдавал ему ошибку 401. Поднимаясь в лифте на свой этаж, Кирилл смотрел на свое отражение в затертой до матовости стальной панели. Отражение было другим. Дело было не в расправленных плечах или новом, прямом взгляде, а в чем-то более фундаментальном. Прежний Кирилл был набором программных ограничений, заплаткой поверх заплатки. Этот новый – ощущался как чистая установка, система с правами суперпользователя. Он чувствовал каждый мускул, каждое движение воздуха на коже, слышал гул лифтового механизма не как раздражающий фон, а как часть общей звуковой карты реальности. Его сенсоры работали на полную мощность.


Двери лифта с шипением разъехались на его двенадцатом этаже. Он шагнул в тусклый коридор, пропахший смесью вчерашнего борща и дешевого освежителя воздуха с запахом «морского бриза». И замер. Из соседней, 124-й квартиры, выходила она.


Ее звали Мария. Он знал это, потому что однажды видел ее имя на извещении, торчавшем из почтового ящика. Для себя он называл ее «Объект „Недоступность“». Она была божеством этого унылого панельного пантеона. Высокая, с такой фигурой, что казалось, ее вылепили в 3D-редакторе по идеальным лекалам. Длинные, цвета воронова крыла волосы, острые скулы, полные губы, которые всегда были либо чуть надуты, либо изогнуты в презрительной усмешке. Она работала моделью, или кем-то вроде того – он часто видел ее в холле с профессиональными фотографами или в такси бизнес-класса, уезжающей в ночь.


Раньше при виде нее его система уходила в аварийную перезагрузку. Он бы вжал голову в плечи, уставился в пол и постарался бы дематериализоваться. Он бы молился, чтобы ей не понадобился лифт в ту же секунду. Сегодня он остался на месте. Он не отвел взгляд. Он запустил процесс сканирования. На ней были обтягивающие спортивные легинсы и короткий топ, открывавший полоску идеально плоского живота. В одной руке – айфон последней модели, в другой – маленький клатч от какого-то бренда, название которого он не мог прочитать, но интуитивно понимал, что его стоимость эквивалентна трем его зарплатам. Пользователь с максимальным уровнем привилегий.


Она захлопнула дверь и повернулась, чтобы идти к лифту. Их взгляды встретились. Обычно она смотрела сквозь него, как сквозь дефект на стене. Сейчас ее глаза, темно-карие, почти черные, на мгновение сфокусировались на нем. В них промелькнуло удивление, смешанное с легким раздражением, как будто привычный элемент пейзажа вдруг начал вести себя непредсказуемо. Она нажала кнопку вызова лифта, демонстративно отвернувшись.


Старый Кирилл бы уже ретировался в свою берлогу. Но фаервол был отключен. Внутренний цензор, который раньше бы забил тревогу и оборвал все исходящие соединения, молчал. Вместо этого его мозг, освобожденный от оков страха, сделал простое наблюдение. Она нажала на кнопку, хотя кабина лифта все еще стояла на этаже с открытыми дверями.


– Он ждет вас, – сказал Кирилл. Голос прозвучал ровно и спокойно, без малейшей дрожи.


Мария вздрогнула и медленно обернулась. Она посмотрела на него, потом на открытые двери лифта, потом снова на него. На ее лице отразился сложный процесс: от раздражения к недоумению, а затем к чему-то похожему на любопытство.


– Что? – переспросила она. Ее голос был низким, с легкой хрипотцой.


– Лифт. Он не уехал. Ждет, – повторил он, слегка наклонив голову. Он не улыбался. Он просто констатировал факт, но сама интонация превратила это в нечто большее, чем простое замечание.


Она фыркнула, но в этом фырканье не было прежнего высокомерия. Скорее, смущение.


– Да. Точно. Задумалась.


Она сделала шаг к кабине, но Кирилл остался на месте, не давая ей пройти и не давая дверям закрыться. Это был бессознательный жест, блокировка процесса, но он выглядел как намеренный ход в сложной партии.


– Тяжелый день? – спросил он. Прямой запрос на получение данных, без шифрования и обиняков.


Она снова остановилась, теперь уже глядя на него в упор. Она изучала его, как странный новый гаджет, пытаясь понять его функционал. Он выдержал ее взгляд. Он видел в ее глазах отражение себя – и это был не сутулый задрот, а высокий, спокойный мужчина.


– Можно и так сказать, – протянула она наконец. – Съемка двенадцать часов. Чувствую себя манекеном, которому забыли выключить питание.


– Иногда полезно перезагрузиться, – заметил он.


Эта фраза, такая естественная для него, прозвучала в контексте их разговора как тонкая, почти философская метафора. На ее губах появилась слабая улыбка. Первая, которую он видел адресованной не экрану телефона.


– Может, и так, – она шагнула в лифт. Он посторонился, пропуская ее, и вошел следом. Двери закрылись, отрезав их от мира.


Кабина была маленькой. Слишком маленькой. Ее духи – что-то терпкое, мускусное, с нотами ванили – заполнили все пространство, проникая в легкие, оседая на рецепторах. Это был сенсорный ввод такой интенсивности, что его система на мгновение подвисла. Он чувствовал тепло ее тела, хотя они и не соприкасались. В зеркале он видел их рядом: он, в своей серой, бесформенной толстовке и джинсах, и она – произведение дизайнерского искусства. Два объекта из разных классов, случайно оказавшиеся в одном массиве.


Лифт дернулся и поехал вниз.


– А вы? – вдруг спросила она, нарушив тишину. – Тоже тяжелый день? Спасали мир?


В ее голосе слышалась легкая ирония, но не злая. Это был стандартный тест на совместимость протоколов.


– В каком-то смысле, – ответил он. – Восстанавливал целостность данных в одной очень капризной системе. Почти то же самое, что спасение мира. Только без спецэффектов и благодарности.


Она усмехнулась.


– Понимаю. У нас тоже. Только система называется «глянец».


Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись, возвращая их в реальность холла с его выцветшей плиткой и тусклым светом. Казалось, на этом все должно было закончиться. Они разойдутся, и этот странный сбой в матрице останется лишь короткой записью в системном журнале. Мария вышла первой и направилась к выходу на улицу. Кирилл двинулся к своей почтовой ячейке, решив проверить корреспонденцию, которой там никогда не было. Просто чтобы продлить момент, оттянуть возвращение в свою квартиру.


– Черт! – услышал он ее раздраженный голос.


Он обернулся. Она стояла у выхода, дергая ручку тяжелой металлической двери подъезда.


– Что случилось?


– Заклинило, кажется. Или я такая слабая стала после этой съемки, – она снова с силой потянула на себя массивную ручку. Дверь не поддавалась.


Кирилл подошел. Он сразу увидел проблему. Не в двери. А в ней. Она тянула дверь на себя, хотя на табличке рядом старославянской вязью было выведено «От себя». Классическая ошибка пользователя.


Он не стал ей этого говорить. Вместо этого он просто положил свою руку поверх ее ладони на ручку. Ее кожа была прохладной и гладкой. Она замерла, удивленная этим жестом. Он почувствовал, как под его пальцами напряглись ее тонкие пальцы. Секунду они стояли так, в этом странном, почти интимном контакте. Затем он мягко, но настойчиво нажал. От себя. Дверь с легким скрипом открылась.


– Ох, – выдохнула она, отнимая руку, как будто обжегшись. Ее щеки слегка порозовели. – Я… Спасибо.


– Иногда достаточно просто изменить вектор приложения силы, – сказал он, глядя ей в глаза.


Она смотрела на него, и ее взгляд снова изменился. Любопытство перерастало в явный интерес. Она видела перед собой не соседа-недотепу, а мужчину, который только что решил ее проблему – пусть и пустяковую – легко, без лишних слов и с какой-то скрытой силой.


– Вы… странный, – сказала она, но в ее голосе это прозвучало как комплимент. – Мы ведь соседи, да? Я вас видела. Вы обычно… другой.


– Обновил прошивку, – ответил он с абсолютно серьезным лицом.


Она рассмеялась. На этот раз громко и открыто.


– Ладно, «мистер Обновил-Прошивку». Чем я могу вас отблагодарить за спасение из этой железной тюрьмы?


Его мозг мгновенно просчитал варианты. Пригласить на кофе? Слишком банально. Попросить номер телефона? Уже есть один, от Ани, и этот трофей казался чем-то более ценным, потому что был получен без боя. Сказать «не стоит благодарности» и уйти? Это был бы старый сценарий. Он выбрал третий путь. Прямой и неожиданный.


– У вас есть штопор? – спросил он.


Она моргнула.


– Что?


– Штопор. Я собирался купить бутылку вина, но понял, что мой сломался. А все магазины в округе уже не продают алкоголь.


Это была чистая импровизация, ложь, сгенерированная его новым процессором за доли секунды. У него не было вина. И штопора у него, кажется, тоже никогда не было.


Она несколько секунд обрабатывала этот нестандартный запрос. Затем на ее лице появилось хитрое выражение.


– Штопор есть. Но он идет в комплекте с вином. И со мной. Поднимайтесь ко мне через пятнадцать минут. Квартира сто двадцать четыре. Если, конечно, ваша новая прошивка поддерживает такой функционал.


Она подмигнула ему, вышла на улицу и, не оглядываясь, пошла в сторону круглосуточного магазина на углу. Кирилл остался стоять в подъезде, оглушенный произошедшим. Это было похоже на взлом пентагона с помощью калькулятора. Он только что получил приглашение от «Объекта „Недоступность“». Системные требования для этого квеста были запредельными, но он, кажется, только что прошел проверку.


Ровно через пятнадцать минут он стоял перед ее дверью. Все эти четверть часа он провел в лихорадочной деятельности. Принял душ, почистил зубы до блеска десен, нашел единственную не мятую черную футболку и даже попытался причесаться. Он смотрел на себя в зеркало и вел внутренний диалог.


«Это ловушка. Она сейчас откроет дверь, а за ней будет стоять ее огромный парень-качок».

«Ответ системы: вероятность крайне низка. Не было замечено мужских вещей или признаков постоянного присутствия второго пользователя в ее зоне».

«Она просто посмеется надо мной».

«Ответ системы: смех уже зафиксирован, оценка – положительная. Повторный смех не несет угрозы».

«Я не знаю, что говорить. Что делать».

«Ответ системы: импровизация. Фаервол отключен. Доверься ядру».


Он нажал на звонок. Дверь почти сразу открылась. На пороге стояла Мария. Она переоделась в легкий шелковый халат темного-вишневого цвета, который почти ничего не скрывал. Ее волосы были распущены и падали на плечи. От нее пахло вином и теми же духами, но теперь они казались еще более концентрированными. В руке она держала бокал.


– А ты пунктуальный, – сказала она, отступая вглубь квартиры и пропуская его. – Проходи, не стесняйся.


Кирилл шагнул за порог и оказался в другом мире. Если его квартира была заваленным складом старого железа, то ее – была похожа на страницу из журнала по дизайну интерьеров. Белые стены, белый глянцевый пол, огромные окна без штор, выходящие на ночной город. Минимум мебели: низкий белый диван, стеклянный столик, на котором стояла открытая бутылка красного вина и два бокала, и огромная плазменная панель на стене. Никаких книг, никаких фотографий, никаких личных вещей. Стерильная, холодная красота, как в операционной. Воздух был прохладным и пах чем-то искусственным, как в новом автомобиле.


– Располагайся, – она махнула рукой в сторону дивана. – Я сейчас.


Она ушла вглубь квартиры, и он услышал шум воды в ванной. Он сел на краешек дивана. Кожа была холодной и скользкой. Он чувствовал себя инородным телом в этом белом, выверенном пространстве. Его черная футболка и потертые джинсы казались здесь грязным пятном. Он взял в руки бокал, который она оставила для него. Вино было терпким и густым. Он сделал глоток. Оно обожгло горло, но принесло какое-то странное успокоение.


Мария вернулась через пару минут. Она села на диван рядом. Не близко, но и не далеко. На достаточном расстоянии, чтобы он чувствовал тепло ее тела.


– Ну, рассказывай, «мистер Прошивка», – сказала она, глядя на него в упор. – Кто ты такой? Я живу здесь два года и впервые слышу твой голос.


Он сделал еще один глоток вина, собираясь с мыслями. Правда была не вариантом. Ложь должна была быть убедительной.


– Я системный администратор, – сказал он. – Моя работа – делать так, чтобы все работало, оставаясь при этом невидимым. Чем лучше я работаю, тем меньше меня замечают. Видимо, я очень хороший работник.


Она усмехнулась.


– А что изменилось сегодня? Решил поработать плохо?


– Решил, что невидимость – это неэффективный режим энергосбережения. Пришло время перейти в активный режим.


Они помолчали. Она отпила вина, не отрывая от него взгляда. Напряжение в комнате нарастало, оно было почти физически ощутимым, как статическое электричество перед грозой. Он не знал, каким должен быть следующий шаг, и просто ждал, анализируя ее микровыражения, язык тела. Она слегка подалась вперед. Сигнал был получен.


– Знаешь, что я думаю? – прошептала она, ставя свой бокал на столик. – Я думаю, ты очень интересный сбой в моей скучной, идеально отлаженной системе.


Она придвинулась ближе. Теперь их колени соприкасались. Она протянула руку и сняла с него очки, медленно, словно совершая какой-то ритуал. Мир без очков поплыл, превратился в набор размытых цветовых пятен. Но ее лицо, находившееся всего в нескольких сантиметрах от его, было в фокусе. Он видел каждую ресничку, видел золотистые искорки в ее темных глазах.


– Так лучше, – сказала она. – Так я вижу, что ты настоящий.


И она его поцеловала.


Это был протокол, к которому он был абсолютно не готов. Его мозг, привыкший обрабатывать информацию, столкнулся с таким объемом сенсорных данных, что чуть не завис. Мягкость и тепло ее губ, вкус вина на ее языке, запах ее кожи, ее рука, которая теперь лежала на его шее, прохладные пальцы, зарывшиеся в его волосы. Он попытался ответить, неуклюже, неловко, копируя то, что видел в кино. Вероятно, получалось плохо, но ей, кажется, было все равно. Она взяла инициативу на себя, направляя, подсказывая, доминируя.


Когда она отстранилась, он тяжело дышал.


– Твоя прошивка точно новая, – усмехнулась она. – Еще не все драйверы установлены.


Она встала и протянула ему руку.


– Пойдем. Я помогу тебе с установкой.


Он, как во сне, взял ее руку и поднялся. Она повела его в спальню. Там было так же стерильно и бело, как и в гостиной. Огромная кровать с белым покрывалом, занимавшая почти все пространство. Единственным цветным пятном была черная шелковая маска для сна на подушке.


То, что произошло дальше, было для Кирилла полным системным сбоем и триумфом одновременно. Он был на чужой территории, с неизвестным интерфейсом и без мануала. Все его теоретические знания, почерпнутые из терабайтов просмотренного порно, оказались бесполезным мусором. Реальность работала по другим алгоритмам.


Снять с нее халат оказалось нетривиальной задачей. Шелковая ткань путалась в его дрожащих пальцах. Стянуть с себя футболку он смог только с третьей попытки, запутавшись в ней головой. Каждый шаг был похож на отладку кода вслепую. Он чувствовал себя нелепым, неуклюжим, и ждал, что она вот-вот рассмеется и выгонит его. Но она не смеялась. Она наблюдала за ним с тем же странным, изучающим любопытством, иногда тихо подсказывая, направляя его руки.


Ее тело было произведением искусства. Гладкая кожа, упругие мышцы, ни одного изъяна. Он прикасался к ней с благоговением и ужасом, как будто трогал бесценный экспонат в музее. Его собственный организм отвечал на это бунтом, который он едва мог контролировать. Это была DDoS-атака на его нервную систему.


Сам акт был катастрофой и откровением. Он пытался следовать каким-то заученным сценариям, но его тело не слушалось. Он был слишком напряжен, слишком быстр, слишком неловок. Это было больше похоже не на акт любви, а на отчаянную попытку взломать файрвол самой природы. Все закончилось быстро, скомканно, и он рухнул на кровать рядом с ней, чувствуя себя опустошенным и одновременно наполненным чем-то новым, ошеломляющим. Он ждал унижения, саркастичного комментария. Он провалил главный тест.


Но Мария повернулась к нему, провела пальцем по его мокрой от пота груди и сказала тихо:

– Ничего. Для первого раза неплохо. Драйверы со временем обновятся.


В ее голосе не было насмешки. Только какая-то странная, отстраненная нежность, как у инженера, который смотрит на работу собранного им механизма. И тут Кирилл понял. Для нее это тоже был эксперимент. Он был для нее не мужчиной, а интересной аномалией, экзотическим вирусом в ее стерильной системе. И от этого осознания ему стало не обидно, а наоборот, как-то спокойно. Они были квиты. Оба использовали друг друга.


Он лежал на ее шелковых простынях, в ее белой, безликой квартире, и слушал, как за окном гудит ночная Москва. Он впервые в жизни был в постели с женщиной. Он перестал быть девственником. Одна из главных, самых болезненных ошибок в его коде была исправлена. Перезагрузка началась. Он не знал, к чему приведет эта новая система, какие в ней скрыты уязвимости и баги. Но он точно знал одно: он никогда больше не будет прежним. Он закрыл глаза, и впервые за много лет в его голове было тихо. Никакого самоанализа, никакой рефлексии. Только пустота. Чистый, отформатированный диск, готовый к записи новой истории.

## Ошибка 403: доступ запрещен


Рассвет над Москвой Кирилл встретил на балконе сто двадцать четвертой квартиры. Он стоял, одетый в свои вчерашние джинсы и футболку, и смотрел, как серая предрассветная дымка медленно окрашивается в холодные оттенки розового и оранжевого. Внизу, на двенадцать этажей ниже, город просыпался: первые машины шипели по мокрому асфальту, одинокие точки фонарей гасли одна за другой. Воздух был резким и чистым, он пах озоном после ночного дождя и выхлопами мегаполиса. За его спиной, в стерильной белой спальне, спала Мария. Ее дыхание было ровным и тихим, она лежала в идеальной позе, словно манекен, который забыли убрать в витрину.


Прошлая ночь не принесла ему оглушительной радости или чувства триумфа. Ощущение было другим. Оно походило на успешную компиляцию сложнейшего кода после недели отладки. Не восторг, а глубокое, холодное удовлетворение от того, что система работает. Он получил доступ, выполнил операцию, вышел из сессии. Физиологический голод был утолен, но он обнаружил, что это был лишь фоновый процесс, потреблявший минимум системных ресурсов. Главный запрос, тот, что годами вызывал перегрузку его центрального процессора, оставался необработанным. И у этого запроса было имя: Светлана.


Мария была бета-тестом. Полигоном для испытания нового оборудования. Она была красивой, сложной, но в конечном счете предсказуемой системой с известными уязвимостями: тщеславием и скукой. Светлана – это было другое. Она была ядром. Получить к ней доступ означало получить права суперпользователя на весь мир. Победа с Марией была лишь локальным успехом, взломом периферийного устройства. Светлана была главным сервером, и он чувствовал, что теперь у него есть все инструменты, чтобы подобрать к ней root-пароль.


Он тихо вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. В его собственной берлоге пахло пылью и одиночеством. Этот запах больше не угнетал его, а вызывал лишь легкое недоумение, как при виде устаревшего кода, написанного кем-то другим, кем-то неопытным и наивным. Он принял душ, смывая с себя чужой запах духов и стерильность шелковых простыней. Стоя под горячими струями воды, он строил план. Просто подойти и заговорить – это был бы слишком прямолинейный brute force. Для такой сложной системы требовался более изящный подход, эксплойт, нацеленный на конкретную архитектуру.


Следующие два часа он провел за компьютером, но впервые за много лет он искал не решения для сетевых проблем, а документацию по взлому человеческой психики. Он погрузился в мутные воды интернета, в те его заводи, где обитали самопровозглашенные гуру соблазнения. Форумы с названиями вроде «Альфа-Протокол» и «Код Доминации», блоги пикап-артистов, видео с семинаров, где потные мужчины в тесных рубашках рисовали на флипчартах схемы эскалации. Раньше он смотрел на все это с брезгливостью и завистью. Теперь он видел в этом техническую документацию, набор команд и скриптов.


Он отфильтровывал откровенный бред и вычленял то, что казалось ему логичным. «Создание ценности», «Демонстрация высокого статуса», «Неггинг» – легкое обесценивание, чтобы сбить защиту цели, «Кинестетика» – искусство случайных прикосновений. Все это было похоже на этапы сложной хакерской атаки: сканирование портов, поиск уязвимостей, повышение привилегий, внедрение полезной нагрузки. Он чувствовал, как его аналитический ум, годами отточенный на поиске логических ошибок в коде, с жадностью впитывает эту новую информацию. Он выписывал фразы, репетировал интонации перед зеркалом. Он не пытался понять психологию, стоявшую за этими приемами. Он просто учил команды. Он был машиной, загружающей в себя новый программный пакет.


На работу он пришел другим. Не просто уверенным, как накануне в кофейне, а заряженным, как конденсатор перед разрядом. Он шел по опенспейсу, и люди расступались. Не потому, что он их расталкивал, а потому, что его движения приобрели новую экономию и вес. Он не смотрел в пол. Его взгляд сканировал пространство, оценивая, категоризируя. Вот сидят «юзеры» с низким приоритетом из бухгалтерии, вот «фоновые процессы» из отдела кадров. Стас попытался подойти к нему с очередным дурацким анекдотом, но Кирилл остановил его одним холодным взглядом и коротким: «Не сейчас, Стас, занят». Тот осекся и отступил, глядя ему вслед с удивлением и даже некоторым страхом.


Он нашел свою цель. Светлана стояла у кулера с водой вместе с двумя девушками из своего отдела. Она смеялась над чем-то, и этот звук, который раньше вызывал у него сладкую боль, теперь был просто входящим аудиосигналом, который требовалось проанализировать. Он увидел ее не как объект обожания, а как задачу. Объект «Светлана». Статус: онлайн. Защита: активна. Текущая операция: социальное взаимодействие с дружественными узлами. Идеальный момент для внедрения.


Он подошел к ним не спеша, с той выверенной небрежностью, о которой читал ночью. Он не стал дожидаться паузы в разговоре, а мягко вклинился в их группу, встав чуть сбоку от Светланы, но так, чтобы оказаться в центре общего внимания. Девушки умолкли и посмотрели на него. Светлана тоже обернулась. На ее лице промелькнуло то же удивление, что и у Ани в кофейне, но смешанное с чем-то еще. С узнаванием. Она помнила вчерашнего героя и позавчерашнего чудика.


– Доброе утро, дамы. Надеюсь, вы обсуждаете не падение наших маркетинговых метрик, а что-то более приятное, – его голос прозвучал ровно, с нотками легкой иронии. Это был классический «вход», описанный в одном из руководств. Задать тон, показать статус.


Подруги Светланы переглянулись. Она сама слегка нахмурилась, пытаясь сопоставить этот образ с тем Кириллом, которого она знала.


– Кирилл? Привет, – сказала она чуть настороженно. – Нет, мы обсуждали новый сериал.


– Сериал? Отлично. Бегство от реальности – лучший способ сохранить рассудок в нашем офисе, – он улыбнулся, но улыбка не затронула глаз. Это была программная эмуляция дружелюбия. – Кстати, Света, это платье… интересный выбор. Очень смело. Моя бабушка любила такой цветочный принт.


Это был «нег». Удар, замаскированный под комплимент. Согласно инструкции, это должно было выбить ее из равновесия, заставить искать его одобрения. Он увидел, как ее глаза на мгновение расширились от удивления. Она опустила взгляд на свое простое летнее платье в мелкий васильковый узор. Он видел, что она смутилась. Скрипт сработал. Stage one complete.


Ее подруги почувствовали неловкость. Одна из них что-то пробормотала про срочное письмо и поспешила к своему столу. Вторая последовала за ней. Они остались вдвоем у кулера. Идеально.


– Я… спасибо, наверное, – проговорила Светлана, все еще немного растерянная. – Я не знала, что ты разбираешься в моде.


– Я разбираюсь в людях, – ответил он, понизив голос и сделав шаг ближе, вторгаясь в ее личное пространство. – И я вижу, что ты не такая простая, как хочешь казаться. За этими цветочками прячется что-то интересное.


Он говорил чужими, заученными фразами. Они казались ему мощными и эффективными, как команды в терминале. Он не замечал, как неестественно они звучат, как сильно контрастируют с его образом айтишника. Он видел только результат: она не отступила. Она смотрела на него, пытаясь понять, что происходит. Ее внутренний антивирус сканировал его на предмет угрозы.


– Кирилл, с тобой все в порядке? – спросила она тихо. В ее голосе не было кокетства. Было искреннее беспокойство.


Ошибка. Этот ответ не был предусмотрен алгоритмом. Он должен был проигнорировать вопрос и перейти к следующему этапу. Кинестетика.


– Более чем, – он усмехнулся и протянул руку, чтобы убрать с ее плеча несуществующую пылинку. Его пальцы на долю секунды коснулись ее кожи. Она вздрогнула, как от удара током, и сделала шаг назад, выходя из его досягаемости.


Ее лицо изменилось. Растерянность сменилась холодной отчужденностью. Ее добрые глаза стали похожи на два кусочка льда. Она смотрела на него так, словно видела впервые, и то, что она видела, ей категорически не нравилось.


– Не надо так, – сказала она тихо, но твердо.


Сигнал тревоги. Система обнаружила аномалию. Но он решил, что это лишь защитная реакция, которую нужно продавить.


– Как «так»? – он снова улыбнулся, стараясь выглядеть расслабленным и уверенным. – Я просто дружелюбен. Или ты боишься сильных мужчин, Света? Предпочитаешь тихих мальчиков, которые смотрят на тебя из своего угла и боятся сказать слово?


Это был последний, самый мощный скрипт из его арсенала. Прямой вызов, апелляция к ее подсознательным желаниям, как утверждал гуру с форума. Он ожидал чего угодно: смущения, гнева, даже пощечины. Но он не ожидал того, что произошло.


Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. В нем не было злости. В нем была глубокая, почти материнская печаль и разочарование. Словно она смотрела на что-то ценное, что сломалось у нее на глазах.


– Я предпочитаю настоящих, Кирилл, – сказала она очень тихо, так, что ее мог слышать только он. – А тот тихий мальчик, который смотрел на меня из своего угла, был настоящим. Я не знаю, кто ты сейчас, и, честно говоря, не хочу знать. Прости, мне нужно работать.


Она развернулась и пошла к своему столу, не оглядываясь. Ее спина была идеально прямой.


Он остался стоять один у кулера. Вода в бутыли тихо булькнула. В опенспейсе стоял обычный рабочий гул: стук клавиатур, телефонные звонки, приглушенные разговоры. Мир не остановился. Но его внутренняя система потерпела катастрофический сбой.


403 Forbidden.


Доступ запрещен. Не «404 Not Found», когда объект просто не найден. Не «500 Internal Server Error», когда проблема на его стороне. А именно «403». Объект существует. Он здесь. Но у тебя нет прав для доступа к нему. И сервер отказывается объяснять, почему. Самый унизительный код ошибки.


Он стоял, и эйфория от «Афродиты-7» испарялась, как вода с раскаленной сковороды. Препарат все еще работал – он не чувствовал страха или желания сбежать и спрятаться. Вместо этого он ощущал холодное, звенящее недоумение. Как это возможно? Он все сделал по инструкции. Он применил проверенные эксплойты. Система должна была поддаться. Но она выставила непробиваемый фаервол и занесла его IP-адрес в черный список.


Он медленно побрел на свое место. Он сел за стол, уставился в монитор, на котором были открыты логи вчерашнего сбоя. Зеленые строки, свидетельство его триумфа. Но он больше не чувствовал ничего. Он прокручивал в голове короткий диалог со Светланой снова и снова, как отладчик, проходящий по коду в поисках бага.


«Моя бабушка любила такой принт». Нег был слишком грубым?

«Ты боишься сильных мужчин?» Вызов оказался преждевременным?

Прикосновение? Нарушение границ?


Его мозг, привыкший к четкой логике, не мог обработать эту ошибку. В мире машин на каждое действие есть предсказуемое противодействие. Здесь же все переменные были плавающими, иррациональными. Он взломал Марию, используя примитивный фишинг, основанный на ее скуке. Но система Светланы оказалась гораздо сложнее. У нее был эвристический анализатор, который распознал его атаку не как проявление силы, а как вирус, маскирующийся под системное обновление. И она его заблокировала.


Он посмотрел через опенспейс на ее стол. Она сидела, склонившись над своим компьютером, и он видел только ее светлую макушку. Она не оглядывалась. Для нее инцидент был исчерпан. Пользователь закрыл сессию.


И тут до него начало доходить. Медленно, болезненно, как поврежденные сектора, восстанавливающиеся на жестком диске. Дело было не в словах. Не в прикосновениях. Дело было в нем. Он пришел к ней не как человек к человеку. Он пришел к ней как хакер к системе, которую нужно взломать. Он не видел ее. Он видел цель. Он не разговаривал с ней. Он выполнял скрипт. И она, ее «эвристический анализатор», ее душа – или как там это называется у людей – почувствовала это. Почувствовала фальшь, чужеродный код, заученные фразы.


«Тот тихий мальчик… был настоящим».


Эта фраза билась в его черепе, как назойливое системное уведомление, которое невозможно закрыть. Получалось, что тот, прежний Кирилл, забитый, испуганный, неспособный связать двух слов, имел больше шансов? Потому что его молчание было искренним? Его страх был настоящим? А эта новая, уверенная, дерзкая версия – всего лишь подделка, эмуляция, виртуозно выполненная, но все равно фальшивка?


Он опустил голову на руки. Гул офиса давил на уши. Препарат все еще блокировал страх, но он не мог заблокировать это новое, незнакомое чувство. Смесь растерянности, унижения и… пустоты. Победа над Марией принесла ему физическое удовлетворение, но оставила внутри холод. Поражение от Светланы не причинило физической боли, но выжгло в нем что-то важное. Он впервые понял, что секс и близость – это не одно и то же. Доступ к телу и доступ к душе требуют совершенно разных ключей шифрования. И тот ключ, который он так легко подобрал к одной двери, оказался абсолютно бесполезен для другой.


Он думал, что «Афродита-7» дала ему суперсилу. Но теперь ему казалось, что она просто дала ему очень мощный, но грубый инструмент. Лом. Им можно вскрывать простые замки. Но для сложного механизма, как у Светланы, лом бесполезен. Он только погнет штифты и заблокирует замок навсегда.


Первая серьезная неудача. Первый сбой в его новой, идеальной системе. Он смотрел на свои руки, лежавшие на клавиатуре. Те же руки, что вчера спасли компанию, а ночью касались тела модели. Сейчас они казались ему чужими. Инструментами, которыми он еще не научился пользоваться. Он чувствовал себя пользователем, который получил права администратора, но не имеет ни малейшего понятия об архитектуре системы, которой теперь должен управлять. И одно неверное движение могло привести к полному и необратимому краху. Он уже сделал это неверное движение. И теперь отчаянно пытался понять, можно ли как-то откатить систему к предыдущей точке сохранения. Но он знал, что такой точки больше не существует.

## Новый уровень доступа


Провал был абсолютной величиной. Он не имел оттенков или степеней, как температура процессорного ядра, а существовал в бинарной логике: ноль или единица, успех или неудача. Сбой со Светланой был чистой, дистиллированной единицей в регистре его поражений. Кирилл сидел за своим столом, и гул опенспейса казался ему звуком сбоящего жесткого диска – монотонным, тревожным скрежетом, предвещающим потерю всех данных. Химическая блокада страха, установленная «Афродитой-7», не давала ему скатиться в привычную трясину самобичевания. Вместо паники он испытывал холодную, почти отстраненную злость инженера, чей идеально написанный код не сработал на целевой платформе из-за необъяснимой несовместимости аппаратного обеспечения.


Он закрыл все окна, связанные с пикап-форумами, и с отвращением удалил историю браузера. Этот софт был мусорным, полным уязвимостей и троянов. Он не давал контроля, а лишь создавал его иллюзию, как дешевый антивирус, который пропускает настоящую угрозу, но заваливает систему ложными срабатываниями. Светлана была не тем сервером. Ее операционная система была слишком сложной, защищенной не стандартными паролями, а чем-то иррациональным, что его логика не могла просчитать. Эмпатия? Искренность? Эти понятия отсутствовали в его технической документации.


Отказавшись от попыток взломать социальную сеть, он перенаправил все освободившиеся ресурсы на ту систему, которую понимал. Работа. Здесь были правила, иерархия, четко прописанные протоколы. Здесь его аналитические способности были не багом, а основной функцией. На повестке дня стояла проблема, которую все деликатно обходили уже несколько недель: «Проект Омега», система интеграции данных с новым логистическим партнером, работала на пределе возможностей. Сеть «задыхалась», пакеты терялись, а временные «костыли», которые ставили его коллеги, лишь усугубляли ситуацию, создавая новые узкие места. Это была системная, архитектурная ошибка, а все пытались лечить ее локальными заплатками.


В два часа дня была назначена экстренная планерка. В стеклянной переговорной, похожей на аквариум, собрался весь топ-менеджмент IT-департамента. Во главе стола, прямая как стальной стержень, сидела Анна Викторовна Заславская. Она не говорила, а молчала, и это молчание было более весомым, чем любая гневная тирада. Она обводила подчиненных холодным, оценивающим взглядом, и под этим взглядом начальники отделов ежились и теребили в руках дорогие ручки. Ее присутствие меняло физические свойства воздуха в комнате, делая его плотнее, разреженнее. Кирилл сидел в самом дальнем углу, как обычно. Раньше он бы старался слиться со стулом, превратиться в элемент интерьера. Сегодня он наблюдал.


Он видел не людей, а сетевые узлы. Вот руководитель отдела разработки, вещающий о необходимости увеличения пропускной способности каналов – классическая попытка решить проблему программного обеспечения аппаратными средствами. Вот главный по базам данных, предлагающий оптимизировать запросы – локальная оптимизация, которая не решит проблему глобальной архитектуры. Они все видели только свой участок сети, не понимая общей топологии. Анна Викторовна слушала их, и на ее тонких, плотно сжатых губах не дрогнул ни один мускул. Ее лицо было интерфейсом, лишенным лишних элементов, – только статусная строка напряженного ожидания.


– Еще будут предложения? – ее голос прорезал воздух, как лазер. Он не был громким, но заставлял всех вздрогнуть. – Или мы так и будем прикладывать подорожник к гангрене?


В наступившей тишине раздался скрип стула. Это был Кирилл. Он встал. Все головы в комнате, включая голову Заславской, повернулись в его сторону. На лицах коллег отразилась смесь недоумения и тревоги, как будто сервер с низким приоритетом вдруг начал рассылать по сети пакеты с правами администратора.


– Проблема не в каналах и не в запросах, – сказал Кирилл. Его голос, усиленный акустикой переговорной, звучал непривычно глубоко и ровно. «Афродита-7» гасила любой тремор, любую неуверенность. – Проблема в самой парадигме. Мы используем централизованную модель обработки данных, унаследованную от старой системы. Каждый запрос от партнера проходит через наш центральный хаб, который выполняет аутентификацию, валидацию, а затем перенаправляет его в нужный сервис. Хаб стал нашим единым узлом отказа.


Он подошел к магнитной доске и взял маркер. Его движения были точными, лишенными суеты. Он не спрашивал разрешения. Он просто взял на себя управление.


– Мы пытаемся расширить трубу, – он нарисовал простую схему: толстую линию, ведущую к одному центру, от которого расходились тонкие лучи. – А нужно менять саму систему водоснабжения.


Он стер рисунок и начал рисовать новый. Несколько независимых узлов, соединенных друг с другом в ячеистую сеть.


– Децентрализация. Микросервисная архитектура. Мы должны разбить монолитный хаб на несколько независимых, легковесных сервисов. Сервис аутентификации, сервис валидации, сервис маршрутизации. Каждый из них можно масштабировать независимо. Партнер обращается не к центральному серверу, а к шлюзу API, который динамически распределяет нагрузку между сервисами. Мы убираем единую точку отказа и получаем практически бесконечную горизонтальную масштабируемость. Это не просто ремонт. Это полная пересборка архитектуры.


Он закончил рисовать и положил маркер. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулом системы вентиляции. Он не смотрел на ошеломленные лица коллег. Он смотрел на Анну Викторовну. Ее взгляд изменился. Ледяное безразличие сменилось острым, сфокусированным интересом хищника, заметившего нечто необычное в своей привычной среде обитания. Ее глаза, цвета мокрого асфальта, сканировали его, анализировали, пытались заглянуть под оболочку.


– Сроки? Бюджет? – ее голос был таким же резким, но в нем появились новые нотки.


– Шесть недель на разработку прототипа силами двух программистов и одного DevOps-инженера, – ответил Кирилл без запинки. Цифры были у него в голове, он просчитал все еще час назад. – Параллельный запуск в тестовой среде. Полный переход в течение трех месяцев. По бюджету – это будет в три раза дешевле, чем закупка нового оборудования, которое через полгода снова устареет. Мы инвестируем не в железо, а в гибкость.


Руководитель отдела разработки открыл было рот, чтобы возразить, но Заславская остановила его едва заметным движением руки. Она не сводила глаз с Кирилла.


– Подготовьте подробный меморандум. Со всеми выкладками. Хочу видеть его у себя на столе завтра к девяти утра, – произнесла она. Это был приказ. Затем она обвела взглядом остальных. – Совещание окончено. Все свободны. Соколов, задержитесь.


Комната опустела за считанные секуSECONDS. Коллеги выходили, бросая на Кирилла косые взгляды, в которых смешались зависть, удивление и страх. Он остался один на один с ней. Она медленно поднялась из-за стола. В своем идеально скроенном брючном костюме цвета антрацита она казалась выше и опаснее. Она подошла к окну и посмотрела на панораму города, раскинувшуюся внизу.


– Вы всегда были таким… амбициозным, Соколов? – спросила она, не оборачиваясь.


– Я всегда был эффективным, – ответил он. – Амбиции – это лишь вектор приложения эффективности.


Она тихо хмыкнула.


– Хороший ответ. Вы сегодня меня удивили. Вышвырнули из зоны комфорта всех этих старых пердунов, которые привыкли мыслить категориями прошлого века. Мне это нравится. Ненавижу стагнацию.


Она повернулась к нему. Ее лицо вблизи было почти безупречным – гладкая кожа, четкая линия подбородка, ни одной лишней эмоции. Только в уголках глаз залегли тонкие морщинки, выдававшие постоянное напряжение.


– Ваш меморандум, я уверена, будет безупречен. Но цифры на бумаге – это одно. Я хочу услышать о вашем видении проекта в неформальной обстановке. Без этих соглядатаев. Ужинаете сегодня со мной. В восемь. В «Нордике». Это не приглашение. Это часть рабочего процесса.


Он не успел ничего ответить. Она взяла со стола свой тонкий ноутбук, кивнула ему, как равному, и вышла из переговорной, оставив за собой едва уловимый шлейф горьковатого, дорогого парфюма.


Кирилл остался один. Он чувствовал, как по венам течет не кровь, а чистый адреналин, смешанный с синтетической уверенностью препарата. Провал со Светланой был ошибкой уровня приложения. Она отвергла его пользовательский интерфейс. Заславская же оценила его ядро, его системную архитектуру. Это было признание на совершенно ином уровне. Не как мужчины, а как… силы. Как эффективного, безжалостного механизма. И это ощущение пьянило гораздо сильнее, чем первый секс с Марией. Он получил доступ. Не к женщине. К власти.


«Нордик» оказался местом из другого измерения. Здесь не было музыки, только приглушенный гул голосов, утопающий в тяжелых портьерах и толстых коврах. Официанты двигались бесшумно, как призраки. Свет был тусклым, выхватывая лишь белые скатерти, блеск серебра и лица посетителей, которые говорили вполголоса, словно боясь нарушить сакральность этого пространства. Кирилла провели к столику в нише, где уже сидела Анна Викторовна. Она переоделась. Вместо делового костюма на ней было простое черное платье из плотного шелка, которое, однако, выглядело дороже и строже, чем любая униформа.


– Не опоздали, Соколов. Пунктуальность – смазка для механизма успеха, – сказала она, не поднимая глаз от меню, которое было похоже на тяжелый фолиант в кожаном переплете. – Заказывайте. Счет на компании.


Весь ужин прошел под знаком этого отстраненного контроля. Она не спрашивала его мнения, а ставила перед фактом. «Вам понравится ризотто с белыми грибами». «К этому ризотто нужно это вино». Она говорила о проекте, задавала острые, точные вопросы, вскрывая его идею, как хирург – грудную клетку. Она искала слабые места, проверяла на прочность. Кирилл отвечал. «Афродита-7» работала как идеальный оптимизатор, подавляя все лишние процессы – сомнения, рефлексию – и высвобождая всю мощь его интеллекта. Он не пытался ей понравиться. Он спорил с ней, доказывал, парировал ее выпады. Это был не ужин, а спарринг, интеллектуальная дуэль.


И он чувствовал, что выигрывает. Не потому, что был умнее, а потому, что она позволяла ему это. Она получала удовольствие, видя, как ее собственное создание – подчиненный, которого она сама выделила из серой массы – оказывает ей сопротивление. В ее глазах появился новый блеск – азарт игрока, нашедшего достойного противника.


Когда с едой было покончено, она откинулась на спинку стула и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.


– Вы интересный механизм, Соколов. Сложный. Долгое время работал в спящем режиме, а теперь вдруг вышел на пиковую мощность. Что послужило триггером?


– Смена операционной системы, – ответил он, поддерживая ее игру.


– И кто же администратор этой новой системы?


– У нее нет администратора. Она самообучающаяся.


Анна Викторовна улыбнулась. Впервые за весь вечер. Это была не теплая улыбка, а тонкое, хищное искривление губ.


– Любая система нуждается в администрировании, Кирилл. Иначе она рано или поздно пойдет вразнос. Хаос – это энтропия. А я не люблю энтропию. Я люблю порядок. Структуру. Четко прописанные права доступа.


Она сделала знак официанту. Тот мгновенно материализовался рядом со счетом. Она расплатилась, не глядя на цифры.


– Поехали. Закончим разговор у меня. Здесь слишком много… фонового шума.


Ее машина – черный, хищный седан, название которого Кирилл даже не пытался прочесть – пахла кожей и властью. Она вела сама. Уверенно, агрессивно, вплетаясь в ночной поток, как игла, прошивающая ткань. Они ехали молча. Кирилл смотрел на огни проносящегося мимо города и чувствовал, что его везут не просто в квартиру, а на новый уровень, доступ к которому раньше был для него закрыт. Он не знал правил этого уровня, но ему было все равно. Страха не было. Было только всепоглощающее любопытство исследователя.


Она жила в одном из тех элитных жилых комплексов, что похожи на крепость. Подземный паркинг, безмолвный лифт с зеркальными стенами, длинный, пустой коридор. Ее квартира встретила их тишиной и запахом озонатора. Просторная, минималистичная, выполненная в холодных серых и стальных тонах. Огромные панорамные окна во всю стену открывали вид на ночную Москву, лежащую внизу, как мерцающая плата с мириадами светодиодов. Мебели было мало, и вся она была строгих, геометрических форм. Никаких фотографий, никаких безделушек, никакого намека на уют. Это было не жилище, а командный пункт.


– Виски? – спросила она, не оборачиваясь, проходя к встроенному в стену бару.


– Да.


Она налила две порции в тяжелые хрустальные стаканы. Протянула ему один. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ее кожа была прохладной.


– Итак, Кирилл, – она сделала маленький глоток. – Вернемся к правам доступа. Вы считаете, что можете функционировать автономно. Это заблуждение. Любому мощному процессору нужен контроллер. Тот, кто будет задавать параметры, ставить задачи, определять границы. Тот, кто будет его направлять. Иначе вся эта мощь уйдет в никуда. В хаотичные, бессмысленные операции.


Она подошла к нему вплотную. Она была почти одного с ним роста, но на каблуках казалась выше. Она смотрела ему прямо в глаза, и ее взгляд был тяжелым, как пресс.


– Вы сегодня продемонстрировали не только интеллект. Вы продемонстрировали силу. Волю. Способность ломать старые структуры. Такие качества нужно контролировать. Или они начнут разрушать все вокруг. Включая своего носителя.


Кирилл молчал, ощущая, как атмосфера меняется. Деловой разговор превращался во что-то иное, более личное и опасное. Он не понимал правил, но чувствовал, что от него ждут определенной реакции.


– И вы предлагаете себя на роль этого контроллера? – спросил он. Его голос был ровным, но внутри все вибрировало от напряжения.


– Я предлагаю вам протокол взаимодействия, – ответила она, понизив голос до шепота. – Очень простой и понятный протокол. Где есть ведущий и есть ведомый. Где приказы не обсуждаются, а выполняются. Где нет места сомнениям и рефлексии. Только действие. Только подчинение структуре. Разве это не то, чего вы, со своей любовью к порядку, всегда хотели?


Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее прикосновение было не нежным, а властным, изучающим.


– Мне нужна ваша эффективность, Кирилл. Ваш мозг. Ваша новая, холодная ярость. А я дам вам то, чего вам не хватает. Направление. Цель. И границы. Без них вы сломаетесь.


Это был самый странный разговор в его жизни. Она говорила с ним не как с мужчиной, а как с оружием, которое нашла и теперь собиралась пристрелять. И самое странное было в том, что его это не оскорбляло. Наоборот. После иррационального, полного полутонов и недомолвок мира Светланы, эта прямолинейность, эта логика власти и подчинения казалась… успокаивающей. Это была система, которую он мог понять.


– Что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил он. Это был ключевой вопрос. Принятие пользовательского соглашения.


Она убрала руку от его лица. В ее глазах блеснул огонек триумфа.


– Для начала, – произнесла она медленно, разделяя слова. – Встаньте на колени.


Время остановилось. Воздух в комнате загустел, превратился в вязкую субстанцию. Приказ был абсурдным, унизительным. Старый Кирилл умер бы на месте от стыда. Но страха не было. Была только работающая на пределе аналитическая система. Он видел перед собой не женщину, а администратора, который только что ввел в консоль первую команду с правами root. Он мог отказаться. Отклонить запрос. Но что-то внутри, какая-то глубинная, изголодавшаяся по порядку часть его сущности, подталкивала его к выполнению. Это было не желание унизиться. Это было желание понять правила новой игры. Увидеть, что будет дальше.