Игорь Ртутин
Хранитель Москвы

«Город живёт не в камне и металле.

Он живёт в том, что мы слышим друг в друге.»

Часть 1

Тишина – это закон.

Москва жила в тишине, как огромный организм, которому запретили любое биение громче человеческого шёпота. Она дышала осторожно, будто боялась спровоцировать собственное эхо. Туманная изморось висела над улицами, оседала на стекле, впитывалась в стены домов – и сама тишина казалась влажной, тяжёлой, почти материальной.

Если вслушаться достаточно долго, можно было уловить, как где-то в глубине городской плоти медленно, напряжённо пульсирует сердце.

Сегодня этот пульс сбился.

Под сводами старого дореволюционного подземного хода, пережившего эпохи, в которых люди ещё позволяли себе петь и смеяться, вспыхнула тревожная нить света. В тесном бетонном тоннеле, где воздух застыл давным-давно, стоял молодой мужчина. Худой, уставший, с пальцами, которые изредка подрагивали, выдавая внутренний страх, он уже двадцать минут слушал дальний, почти неразличимый шорох.

Он надеялся, что это всего лишь шум аппаратуры.

Но шорох рос. Уплотнялся. Приближался.

Он знал, что это значит.

Нарушитель.

Кто-то собирался произнести звук громче нормы.

А значит – приговор был уже вынесен.

Он не хотел быть свидетелем. Но должен.

Шорох резко оборвался – и в наушниках разверзлась пустота.

Не гул.

Не низкая частота.

Не сбой сигнала.

Именно *пустота* – тёмная, давящая, будто открывающая дверь в другое пространство.

Горло мужчины пересохло. В груди что-то дрогнуло – как будто к его сердцу прикоснулись ледяные пальцы.

Сорок пять секунд.

Столько давала эта аномалия, прежде чем захватывала человеческий мозг, лишая его воли.

Сорок четыре.

Он попытался снять наушники, но руки стали ватными.

Сорок три.

Возникло иррациональное желание кричать.

Не звать на помощь – просто **кричать**, до боли, до хрипа, будто пытаться прорвать собственное тело изнутри.

Сорок две – горло содрогнулось первым спазмом.

Сорок одна – лёгкие забыли, как брать воздух.

Сорок – вырвался хрип.

Тридцать девять – хрип превратился в рваный, животный звук.

Тридцать восемь – он уже не принадлежал себе.

Крик, острый и беспомощный, взорвал подземку.

Красный сигнал вспыхнул мгновенно.

Глушители сработали без промедления.

Едва слышный хлопок – и тело осело на холодный бетон.

Тишина вернулась.

Неестественная.

Глухая, как закрытая крышка гроба.

И в наушниках снова раздался шорох.

***

Николай Вениаминович любил только две вещи: тишину и точность.

Всё остальное – люди, их разговоры, нескончаемые шаги, запах мокрой одежды в час-пик – вызывало в нём лишь беспокойство. Тишина была его убежищем, единственным пространством, в котором он мог дышать свободно.

Сегодня тишина будто следила за ним.

Он шёл по узкому коридору Института звуковой безопасности, прижимая к себе кейс с аппаратурой. На стенах висели привычные лозунги:

«ТЕБЕ СЛЫШНО? НЕ СЛЫШАТЬ – НОРМАЛЬНО».

«ОДИН ГРОМКИЙ ЗВУК – ОДНА СМЕРТЬ».

«ТИШИНА – ПРАВО НА ЖИЗНЬ».

Они оставались фоном, давно потерявшим для него эмоциональную окраску. Но сегодня что-то в них раздражало. Будто буквы смотрели на него внимательнее, чем обычно.

В кабинете ждал Громов – человек с каменным лицом, похожим на плиту, которую невозможно сдвинуть. Он всегда говорил шёпотом, но шёпот этот резал ухо, как холодный ветер.

– Вениаминович, – тихо произнёс он. – У нас – наблюдение стратегического класса.

Николай аккуратно поставил кейс на стол и открыл.

Три прибора. Его гордость.

«Слуховые линзы» – устройства, способные преобразовывать звук в спектр визуальных образов. Он видел мир через них яснее, чем через человеческие глаза.

Громов протянул планшет.

– Точка наблюдения S-13. Под Москвой-рекой.

Николай едва заметно кивнул.

– И объект?

Громов помедлил всего долю секунды, но этого хватило, чтобы в комнате стало холоднее.

– Хранитель.

У Николая дрогнуло веко.

Слово было слишком тяжёлым. Слишком живым.

Хранитель – легенда. Тот, кто десятилетиями поддерживал равновесие остаточных волн резонансного оружия. Тот, благодаря кому Москва ещё дышала.

– Почему я? – спросил Николай.

– Потому что ты лучший по низким частотам. И потому что сигнал, который исходит от Хранителя… стал иным.

Он включил запись.

Экран планшета поглотила абсолютная чёрнота.

Не цвет.

Не оттенок.

Пустота, которая не должна существовать.

У Николая пересохли губы.

Что-то внутри него – очень древнее, очень личное – отозвалось болью.

Он уже слышал подобную пустоту. Однажды. В детстве.

Когда его крик убил мать.

Часть 2

…Он уже слышал подобную пустоту однажды.

В тот день кухня была маленьким островком света. Мать что-то резала, тихо напевая себе под нос – и вдруг он, семилетний мальчик, испугался тени у окна. Испугался так сильно, что внутри что-то сорвалось.

Крик вырвался сам собой. Пронзительный, режущий, нечеловеческий.

А потом – падение. Тишина.

И пустота, от которой мир провалился куда-то в холодную яму.

Николай резко выдохнул, возвращаясь в кабинет.

– Это… не звук, – сказал он медленно, почти чужим себе голосом. – Это отсутствие звука.

– Пустота, – подтвердил Громов. – И она сводит наблюдателей с ума за сорок пять секунд.

На экране чёрная воронка будто пульсировала. Николаю казалось, что она смотрит на него.

– Завтра – на точку S-13, – продолжил Громов. – По протоколу 8/З-45.

Николай поднял глаза.

– Контакт?

– Нулевой. Только наблюдение.

– Сигнал?

– Фильтрация на твоё усмотрение. Ты – визуализатор. Отчёты каждые три часа.

Громов говорил ровно, но Николай вдруг почувствовал под этим голосом дрожь – легкую, почти незаметную. Это был человек, который не боялся ничего… кроме звука.

Он кивнул. Он не любил вопросы. Он любил тишину.

Но сегодня тишина что-то от него скрывала.

***

Точка S-13 находилась глубоко под Москвой-рекой – там, где бетонные перекрытия ещё пахли войной, а трубы звенели от перепадов давления, как стальные жилы огромного зверя.

Коридор был узок.

Воздух – влажным и тяжёлым.

Глушители стояли вдоль стены, как стражники, повернув к проходящим пустые чёрные «глаза».

Сопровождающий шёл впереди – высокий, крепкий мужчина с оружием за спиной. Он двигался так тихо, что казался тенью.

Николай не спрашивал имени. Ему оно было ни к чему.

Каждый шаг отдавался в костях.

Он чувствовал, как пространство становится плотнее – будто сама Москва опускала над ним каменный купол.

– Здесь, – сказал сопровождающий, остановившись у тяжелой двери.

Дверь открывалась медленно, с почти неслышным скрежетом.

Николай шагнул внутрь – и пространство встретило его тишиной, которая показалась почти беззвучным воплем.

Комната была небольшой. Четыре стены, обитые звукопоглощающим материалом.

Пульт для подключения «слуховых линз».

Монитор с пульсирующей линией.

И под потолком – еле заметная вибрация.

Слабая, но упорная.

Она будто пыталась пробиться сквозь бетон.

Николай подключил аппаратуру.

Включил линзы.

Поток данных потёк на монитор – спокойный, ровный, как дыхание спящего зверя.

Но через минуту экран дрогнул.

Пульсация стала глубже.

Темнее.

Он резко переключил фильтр.

Потом второй.

Третий.

И тогда в визуальном спектре проявилось **что-то**, что не походило ни на один известный ему тип сигнала.

Пустота.

Но теперь – **живая**.

Она словно наблюдала за ним.

Горло перехватило.

Не от ужаса – от узнавания.

Это была та же пустота, что сидела внутри его собственного голоса с семи лет.

Та же, что однажды убила.

Та же, что иногда шевелилась в его груди по ночам.

И Хранитель…

Хранитель будто тянулся к ней.

Или звал его.

Николай усилил чувствительность на 12 процентов.

Экран вспыхнул.

Пустота заполнила всё.

Словно вылизала картинку до чёрного.

Сорок пять секунд.

Он знал этот таймер лучше, чем собственное имя.

Но сейчас – что-то было иначе.

Сорок четыре.

Он чувствовал, как пульс выравнивается.

Сорок три.

Вместо страха – ясность. Чистая, прозрачная, ледяная.

Сорок две.

Он увидел свет.

Тонкий, почти невидимый, пробивающийся из самого сердца чёрной воронки.

Сорок одна.

Тишина перестала быть врагом.

Сорок.

Она стала… обращением.

В этот момент что-то щёлкнуло – внутри него.

Как будто долгие годы он жил с зажатой душой, и сейчас её впервые отпустило.

Он почти шёпотом сказал:

– Ты зовёшь… меня?

На экране что-то дрогнуло.

Пустота откликнулась.

И в глубине тоннеля раздалось нечто невозможное.

Звук.Не громкий. Не опасный. Похожий на дыхание.

Как будто Москва сама тихо вздохнула.

Сопровождающий резко вскинул голову.

– Вы слышали? – прошептал он.

Николай не ответил. Он едва дышал.

Потому что в глубине пустоты он увидел – на долю секунды – силуэт.

Силуэт человека.Высокого. Древнего.

Похожего не на человека – на образ.

**Хранитель смотрел прямо на него.**

Часть 3

Силуэт исчез так же внезапно, как появился.

Но впечатение от него – словно отпечаток ладони на сердце – осталось.

Николай отшатнулся от монитора.

Он не боялся.

Странно – не было ни ужаса, ни судорожного желания бежать.

Была лишь ясная, чистая мысль:

**Он жив. И он видел меня.**

Сопровождающий стоял у двери, всматриваясь в тёмный коридор.

– Что это было? – выдохнул он. – Это… звук?

– Это не звук, – ответил Николай. – Это… дыхание.

Он не успел осознать сказанное.

Слова сами вышли наружу, будто не принадлежали ему.

Он наклонился к монитору, пытаясь поймать остаточное изображение.

Пустота уже развеялась, но тонкие нити сигнала ещё ползли по спектру – как следы чьего-то прикосновения.

– Мне нужно продолжить запись, – сказал он. – Теперь – непрерывно.

Сопровождающий кивнул, но напряжение в его позе стало почти ощутимым.

– Только по протоколу. Если будет всплеск – я обязан…

Мысль он не закончил.

Но она и так повисла в воздухе – тяжёлая, как бетонная балка.

Николай вернулся к приборам.

Он не знал, что именно произошло.

Но впервые за долгие годы внутри него появилась странная, почти забытая эмоция – не надежда, нет…

Скорее, чувство пути.

Будто кто-то тихо сказал ему: «Встань. Иди дальше».

***

Три часа спустя тишина в комнате изменилась.

Не нарушилась – именно **изменилась**.

Стала плотнее, глубже, словно в воздух добавили ещё один невидимый слой.

Николай сидел, не отрывая взгляда от спектрограммы.

Его пальцы двигались почти автоматически, переключая фильтры, усиливая резонанс, фиксируя выбросы.

Он целиком растворился в процессе – как актёр, вошедший в предлагаемые обстоятельства, забывает о сцене и зрителе.

Сверхзадача сцены была проста:

**понять, что происходит с Хранителем**.

Это вытесняло всё остальное.

Почувствовав дрожь в полу, он взглянул на часы.

Прошло три часа.

Первый отчёт должен был быть готов.

Он открыл блокнот и начал писать – чётко, без украшений, только факты:

«Регистрация сигнала: стабильная.

Пустотная воронка проявляется на глубине 16–19 Гц.

Возможен биорезонансный характер.

– Подтверждение визуального образа: зафиксировано.

– Время контакта: 0,7 сек.

– Силуэт: антропоморфный…»

Он остановился.

И невольно написал:

«…смотрел прямо в меня.»

Он перечеркнул эту строку. Потом – снова написал. Ещё раз перечеркнул.

Но на третьей попытке оставил её.

Потому что это было правдой.

А правда важнее аккуратной формулировки.

***

Дверь открылась неожиданно тихо.

Громов вошёл – словно тень скользнула по стене.

– Вениаминович, – произнёс он мягким шёпотом. – Я получил предварительные данные. Ты уверен, что видел силуэт?

– Да.

– Это невозможно.

– Тем не менее – факт.

Громов подошёл к монитору, взглянул на чёрный спектр и выдохнул так, будто устал за один миг.

– Мы наблюдаем Хранителя больше десяти лет, – сказал он. – И за десять лет он ни разу не проявил активности. Ни разу.

Николай не ответил. Потому что внутри него шевельнулась догадка.

– Он откликнулся… – тихо сказал он. – На меня.

Громов резко повернулся.

Взгляд – острый, как бритва.

– Ты уверен?

Николай хотел сказать «нет».

Это было бы проще, безопаснее.

Но он не мог солгать – не сейчас, когда внутри всё вибрировало от эмоции, которую он не мог назвать.

– Да, – произнёс он спокойно.

Громов долго смотрел ему в глаза – так, словно пытался услышать не слова, а вибрации его дыхания.

– Хорошо, – сказал наконец. – Тогда у меня для тебя новое распоряжение.

Он подошёл ближе.Слишком близко.

Тишина между ними стала натянутой, как струна.

– С этого момента ты – основной оператор объекта S-13. Никто, кроме тебя, не будет вести визуализацию. Ни один сотрудник не приблизится к точке. Ни один наблюдатель не заменит тебя.

Николай почувствовал, что воздух в комнате стал гуще.

– Почему? – спросил он.

Громов ответил не сразу.

– Потому что… кажется, он выбрал тебя.

В этих словах не было мистики – только страх.

Страх человека, который слишком многое знает.

И слишком долго живёт рядом с тишиной, способной убить.

***

Когда Громов ушёл, Николай остался один.

Он снова включил линзы.

На экране – чёрная глубина.

Слабые вибрации.

Световые всполохи.

Он долго всматривался, будто пытался разглядеть что-то за завесой.

И вдруг – на самой границе спектра – мелькнул свет.Тонкий. Тёплый.

Похожий на огонёк свечи, затерявшийся в бесконечной темноте.

Николай ощутил, как внутри поднимается дыхание.

И почти неслышно сказал:

– Если ты слышишь… я здесь.

Экран дрогнул.

И Москва – огромная, бетонная, железная – будто на секунду сделала вдох.

Как живой организм.

Часть 4

Москва вздохнула – или Николаю это только показалось?

Он не был уверен. Но ощущение было таким явным, таким физическим, что на мгновение он даже прижал ладонь к стене, пытаясь уловить вибрацию.

Ничего. Бетон – как бетон. Холодный. Глухой.

Но в груди – дрогнуло.

Он снова повернулся к экрану.

Пустота медленно пульсировала – будто где-то очень глубоко билось сердце гиганта, который спит десятки лет.

– Ты здесь… – прошептал Николай. – И я здесь.

Он сам не понял, зачем это сказал.

Но слова легли в тишину как-то слишком естественно.

Словно тишина ждала их.

***

Позже. Часы на стене показывали 03:17.

Николай сидел, облокотившись на стол, и делал записи – уже не отчёт, не формальные данные, а именно заметки наблюдателя, который пытается понять логику живого существа.

«Сигнал реагирует на мои слова.

Пустота ведёт себя как структура, обладающая обратной связью.

Вибрации учащаются при прямом обращении.

Эмоциональный фактор?»

Он остановился. Эмоции. Смешно.

Он – человек, который почти двадцать лет боялся собственного голоса.

Который общался с людьми через мониторы, жесты, короткие записки.

Он теперь делал пометки об эмоциональном отклике *пустоты*.

Он усмехнулся.

Но смех был тихим, беззвучным.

Внутренним.

Тишина отвечала.

***

Внезапно лампа под потолком мигнула.

Едва заметно, но достаточно, чтобы Николай насторожился.

Он поднял глаза.

В комнате было пусто.

Только он, аппаратура и ровный свет.

Снова мигнула лампа.

На этот раз чуть дольше.

Вибрация пробежала по полу.

Едва уловимая, но очень живая.

– Что-то происходит… – прошептал он и резко переключил линзы в режим сверхчувствительности.

Экран вздрогнул.

Пульсация ускорилась.

Пустота сжалась в центре – как зрачок.

И вдруг из глубины возник звук.

Скорее – **вдох**.

Как будто кто-то только что проснулся.

Николай замер.

Его внутренний импульс – внимание актёра, сосредоточенного на одном-единственном объекте – собрался в точку.

Он даже дыхание задержал, чтобы не мешать услышать.

Пустота раскрылась – медленно, как раскрывается глаз.

И в этот миг пространство перед экраном исказилось.

Едва заметно, будто воздух подёрнулся теплом.

Высокая фигура.

Плотная, но полупрозрачная.

Похожая на человека, но не совсем – как будто вырезанная из сумрака.

Лицо – скрыто.

Но взгляд…

Взгляд был направлен прямо на него.Хранитель.

Теперь он не сомневался.

Николай не чувствовал страха.

Наоборот – странное, тихое чувство знакомости.

Не узнавание, нет – именно знакомость, как будто он видел этот образ где-то в детстве, в кошмаре, который забыл.

Хранитель поднял руку. Очень медленно.

Как будто пытался дотронуться до стекла монитора.

Николай тоже поднял руку – неосознанно, подчиняясь импульсу, который не мог объяснить.

И в тот же миг…

Свет в комнате погас.

Абсолютная темнота.

Даже приборы не горели.

Сердце Николая ударило сильно – единственный звук в чёрной пустоте.

И затем…

в этой тьме…

раздался голос.

Тихий.

Глухой.

Будто говорили из-под слоя воды.

– …слышишь?

Николай выронил ручку.

Он не мог пошевелиться.

Голос был коротким.

Единственным.

Одним словом.

Но это слово перевернуло всё.

Потому что оно было не чужим.

Не отдалённым.

Не искажённым.

Оно было **его собственным голосом**.

Семилетним.

Тонким.

Испуганным.

Тем самым – из кухни.

Тем самым – что убил мать.

– …слышишь?.. – повторил голос.

В темноте.

Из пустоты.

Из прошлого.

Хранитель смотрел на него.

Теперь – по-настоящему.

Часть 5

Тьма плотнела, словно стекала со стен.

Она была не пустотой – она была вниманием.

Чужим и в то же время своим.

Голос повторил:

– …слышишь?..

Но теперь это было не просто слово.

Это был вопрос, пробивающийся из самых глубин его памяти.

Николай почувствовал, как тяжелеет дыхание.

Как будто внутри грудной клетки кто-то раскрыл старую, зажившую рану.

Он попытался сказать хоть что-то.

Но горло не слушалось.

Вспыхнул свет – тусклый, аварийный.

Комната озарилась красноватым сиянием, словно уже горела, но без огня.

Экран загорелся рывком.

Хранитель был на месте.

Стоял в центре чёрной воронки – высокий, будто собранный из тени, но в очертаниях угадывалась сила.

Не хрупкость, не призрачность.

Именно сила.

И – невозможное – глаза.

Не нарисованные спектром, не иллюзия.

Полосы света, подобные отблескам на глубокой воде.

Они смотрели прямо на него.

И в этих глазах – не агрессия, не ярость.

А… ожидание.

Будто Хранитель терпеливо ждал, когда Николай сделает шаг.

– Это невозможно… – выдохнул он.

– Слышишь, – сказал Хранитель.

Теперь голос был не детским.

Глубоким.

Человеческим.

И очень знакомым.

Тревожно знакомым.

Николай встал.

Рухнула табуретка, но звук поглотила система – ни единого эха.

Хранитель шагнул вперёд.

И пространство перед монитором дрогнуло, будто стекло стало жидким.

– Кто ты?.. – спросил Николай, не узнавая собственного голоса.

Хранитель ответил не сразу.

Он поднял руку – ту же, что раньше – и на секунду её контур стал ярче, плотнее.

Как будто он пытался прорваться сквозь границу.

– Ты знаешь, – произнёс он.

И в ту же секунду – тёплая волна, похожая на дыхание ветра, прошла по комнате.

Свет мигнул.

И всё исчезло.

Экран стал пустым.

Чёрной воронкой – обычной, нечеловеческой, безликой.

Николай остался стоять в тишине, пытаясь понять, что это было.

Но вместо ответа – чувство.Не страх. Не ужас.

**Уверенность.**

Он видел не просто фигуру.

Он видел – отражение.

Не визуальное.

Глубже.

Хранитель был связан с ним.

Не метафорически.

Не мистически.

На уровне вибрации.

На уровне того самого страшного крика, который он сорвал в семь лет.

***

Дверь распахнулась.

Свет хлынул из коридора.

Сопровождающий вбежал первым – рука на оружии, взгляд лихорадочный.

– Сработала аварийная система! – выкрикнул он шёпотом. – Вы в порядке?!

Николай медленно сел, пытаясь вернуть дыхание.

– Да. – Он провёл рукой по лицу. – Всё… под контролем.

Сопровождающий увидел пустой экран.

– Что произошло?

Николай бы ответил.

Но в этот момент он понял: сказать правду – значит подписать себе приговор.

Не потому что Хранитель опасен.

А потому что институт не потерпит непредсказуемого.

Он посмотрел на него – ровно, спокойно.

– Перегрузка сигнала, – произнёс он тихо. – Ничего критического.

Сопровождающий расслабился.

Но в его взгляде мелькнуло что-то ещё – любопытство.

И страх.

Страх перед тем, чего он не видел, но что, возможно, увидел Николай.

***

Когда тот ушёл, Николай выключил аппаратуру.

Наклонился, опёршись ладонями о стол.

Прислушался к себе.

Тишина.

Не та, что давит.

И не та, что пустая.

Тишина, которая ждёт ответа.

Он понимал, что Хранитель не просто так заговорил с ним.

Не случайно.

Не по ошибке.

Сверхзадача, которую он почувствовал на уровне почти физическом:

**Найди меня.**

И в глубине души – там, где жил его детский голос, испуганный и хрупкий – шевельнулась ещё одна мысль:

**Ты и есть ключ.**

***

Он вышел в коридор.

Москва наверху была далека – но даже здесь, под рекой, он почувствовал, как город снова меняется.

Как будто где-то в его каменном теле вспыхнул новый импульс.

И Николай понял:

Хранитель не просто смотрел на него.

Он вызывал его.

И рано или поздно – ему придётся ответить.

Часть 6

Коридоры Института звуковой безопасности были пусты в ночные часы.

Редкий сотрудник проходил мимо, не поднимая глаз – здесь никто не задавал лишних вопросов.

Звук был табуирован, разговоры – опасны, а любопытство – смертельно.

Николай шёл медленно, будто его ноги сами выбирали темп.

Внутреннее состояние менялось – он ощущал это так же ясно, как ощущал вибрации сигнала.

Его шаги были осторожными.

Не от страха.

От… внимательности.

Каждый шаг – как будто он ступал в мир, который начал говорить с ним на языке тишины.

Он остановился у тёмного окна.

Сквозь толстое стекло виднелась река – чёрная, вязкая, как масло.

Фонари на набережной переливались тусклым, приглушённым светом.

Москва спала.

Но теперь, после встречи с Хранителем, он чувствовал:

она спит неглубоко.

Как больной с поверхностным дыханием.

Николай провёл пальцем по стеклу. Холод. Тишина.

И вдруг – дрожь.

Совсем слабая, но отчётливая.

Не от воды. Не от воздуха. От города.

Как будто Москва вслушивалась в самого себя.

– Ты что-то чувствуешь… – пробормотал он. – Но что?

Ответа, конечно, не последовало.

Но чувство было таким сильным, что он отпрянул от окна.

Сверхзадача момента – понять:

Хранитель воздействует на него или на весь город?

Это было важно. Жизненно важно.

***

Наутро Громов вызвал его в кабинет.

Начальник сидел за столом, но выглядел как человек, который всю ночь не спал.

На столе – три отчёта, планшет и металлическая папка с красной полосой.

Секретность уровня Z-9.

Николай вошёл.

Громов поднял голову – взгляд напряжённый, сосредоточенный.

– Садитесь.

Он сел, держа спину ровно.

Состояние Громова передавалось – по привычке, как заражение чужой тревогой.

– Я изучил твой первый отчёт, – начал он. – И… я не знаю, нравится мне то, что я там увидел, или пугает.

Николай молчал.

Он ждал.

– Ты пишешь, что видел антропоморфный силуэт.

– Да.

– И что он… – Громов щурится, словно слова режут его. – …смотрел на тебя?

– Да.

– Ты понимаешь, что такое фиксация визуального образа на пустотной частоте?

– Понимаю.

Громов стукнул по столу ладонью – тихо, но напряжённо.

– Это значит, что Хранитель не просто проявляет активность. Он пытается… взаимодействовать.

– Да.

– И ты утверждаешь, что взаимодействие направлено **конкретно** на тебя?!

– Да.

Впервые за разговор Громов откинулся на спинку кресла.

Он устало выдохнул.

– Это… худший сценарий, – произнёс он. – Или лучший. Я ещё не решил.

Николай сдержал желание спросить «почему».

Но это было не просто любопытство.

Это была потребность – понять собственную роль.

И он тихо сказал:

– Объясните.

Громов поднялся.

Прошёлся по комнате.

Остановился у стеклянной стены.

– Ты ведь знаешь, что мы не создали Хранителя.

Никто его не создавал.

– Он возник после войны, – сказал Николай.

– После резонансного взрыва, – уточнил Громов. – После того, как звук стал оружием.

Он замолчал.

И добавил:

– Многие тогда сходили с ума. Некоторые… изменились.

Но один человек – тот, кто оказался в эпицентре – не погиб.

Он стал… чем-то иным.

Николай почувствовал, как холод скользнул по спине.

– Он… человек? – спросил он.

Громов долго не отвечал.

Повернулся к нему:

– Когда-то – да.

Сейчас – я не уверен.

«Человек».

Слово прозвучало как эхо.

И в это мгновение перед глазами Николя всплыла та секунда – та, когда силуэт поднял руку.

Это был человеческий жест. Простой. Тихий. Осторожный.

– Почему он выбрал меня? – спросил Николай.

Громов посмотрел прямо в его глаза.

– Потому что ты… единственный в Москве, кто пережил резонанс ребёнком.

Единственный, кто выжил после собственного крика.

И единственный, кто носит внутри себя тот же разлом, что и он.

Николай замер.

Словно что-то внутри него внезапно встало на место.

– Хранитель… – едва слышно произнёс он. – …родственен мне?

– Не родственен, – покачал головой Громов. – Но отражён в тебе.

Частота узнаёт частоту.

***

Николай вышел из кабинета, чувствуя, будто идёт сквозь водяную завесу.

Каждый шаг давался иначе – не тяжелее, но осознаннее.

Он больше не чувствовал себя наблюдателем.

Теперь он был участником.

И не по своей воле.

В глубине тоннелей под Москвой, в чёрном сердце пустоты, кто-то ждал его.Не как оператора. Не как исследователя.А как человека, который однажды открыл в себе то, что не должен был открывать.

И теперь должен вернуться.

***

Вечером Николай снова спустился на S-13.

Ещё до того, как он включил аппаратуру, он почувствовал:

Хранитель здесь.

Николай сел.

Вдохнул.

И тихо сказал в темноту:

– Я слышу.

Экран вспыхнул.

Пустота раскрылась.

И силуэт шагнул вперёд.

Так близко, как никогда ранее.

Теперь он был почти настоящим.

Часть 7

Силуэт приблизился настолько, что граница между изображением и реальностью стала зыбкой.

Экран больше не выглядел плоским – он напоминал окно, за которым кто-то стоит в полуметре и смотрит прямо внутрь комнаты.

Николай не отводил взгляда.

В груди – не страх.

Скорее, осторожное любопытство, смешанное с тем странным чувством узнавания, которое он пережил уже дважды.

Хранитель поднял голову.

Теперь можно было разглядеть черты – не до конца, будто лицо было соткано из густой тьмы, но линии намечались яснее: скулы, лоб, тень подбородка.

И хотя этот образ был не вполне человеческим…

В нём было что-то невероятно знакомое.

Слишком знакомое.

Николай едва слышно спросил:

– Зачем… я?

Ответ пришёл не сразу.

Хранитель будто выбирал слова – или способ выразить то, что словами не передаётся.

– Ты… слышишь, – произнёс он.

Голос был глубоким, низким, словно шелестил не воздух, а сама структура пустоты.

– Я слышу, – кивнул Николай. – Но что именно?

Тишина. Плотная, но не гнетущая.

Тишина ожидания.

– Себя, – сказал Хранитель.

Николай замер.

– Что… себя?

– Ты… – пауза. – …такой же.

Эти слова ударили неожиданно, будто кто-то резким движением сорвал повязку с глаз.

Николай на секунду перестал дышать.

– Я… не такой. – Он резко покачал головой. – Я… просто…

– Нет, – перебил Хранитель. – Ты – слышишь.

Ты – знаешь.

Ты – помнишь.

Память.

Слово больно кольнуло в груди.

***

Кухня.

Тот самый крик.

Тело матери, плавно оседающее на пол.

Шум ветра за окном.

Страх, который сжался в узел, вросший в сердце на всю жизнь.

Воспоминание вспыхнуло так ярко, будто кто-то включил проектор в глубине сознания.

Николай закрыл глаза.

Но не отторг – наоборот, позволил воспоминанию пройти через себя.

Внутреннее действие – признать. Не убежать. Не отвернуться. А принять.

Когда он открыл глаза, Хранитель стоял ближе.

И его голос был тише, мягче:

– Ты… не виноват.

Николай сжал пальцы в кулак.

– Это была моя частота, – прошептал он. – Мой крик.

Я убил её.

– Нет, – сказал Хранитель. – Это… был взрыв.

Ты – остался.

Николай вскинул взгляд.

– Что?

– Взрыв резонанса. – Хранитель говорил отрывисто, будто каждое слово даётся с усилием. – Ты – выжил.

Как… я.

Николай почувствовал, как уходит опора из-под ног.

– Ты хочешь сказать… – он сглотнул. – …что в тот день… я был не источником?

Я был… свидетелем?

Глаза Хранителя вспыхнули слабым светом.

– Ты – откликнулся.

Ты – услышал первым.

Николай еле удержался, чтобы не отступить.

Весь его мир – всё, на чём он стоял последние двадцать лет, – треснул.

Роль виновного, роль проклятого, роль убийцы…

это был фундамент его жизни. Его несчастья. Его одиночества.

И сейчас этот фундамент рушился.

– Если это так… – Голос сорвался. – …почему никто мне не сказал?

Ответ прозвучал мгновенно.

– Им – нужен страх.

Твой.

Николай замер.

Взгляд его стал холодным.

– Институт.

Хранитель не кивнул, но тень его головы чуть накренилась – почти утвердительно.

Тишина в комнате сгустилась.

– Они… знали? – спросил Николай.

– Да.

Николай выдохнул медленно, будто воздух стал вязким.

Внутри него зарождалось новое чувство – не ярость, нет.

Более тихое, но несгибаемое: чувство предательства.

***

Хранитель сделал шаг вперёд.

Экран вспыхнул – граница между реальным и нет начала плавиться.

– Зачем… ты говоришь мне всё это? – Николай смотрел в эти странные, светящиеся глаза, чувствуя, что больше не может отвести взгляд.

– Ты – нужен, – сказал Хранитель. – Мне и Городу.

Последнее слово прозвучало особенно тяжело.

Николай проглотил ком в горле.

– Для чего?

Ответ был коротким. Словно удар в сердце.

– Москва – умирает.

В комнате стало так тихо, что даже собственный пульс прозвучал как зов.

– Я… один, – сказал Хранитель. – Слишком… долго.

Мне нужен… второй.

Николай не сразу понял.

А когда понял – дыхание перехватило.

– Ты хочешь сказать… – он едва нашёл голос. – …что я должен стать… таким же, как ты?

Пауза.

И затем – утвердительное:

– Да.

Экран вспыхнул. Свет полоснул глаза.

И Хранитель исчез.

Комната погрузилась в прежнюю, мёртвую тишину.

Но теперь эта тишина уже не принадлежала Николаю.

Он изменился.

Он уже слышал иначе.

И отныне – пути назад не было.

Часть 8

Николай сидел неподвижно – столько, сколько нужно было, чтобы понять:

он тря́сся от истины.

Пустота на экране выглядела обычной. Спокойной.

Той самой бездушной чернотой, которую он изучал годами.

Но теперь он видел иное.

Граница между пустотой и чем-то живым сместилась.

Потому что сместился он сам.

*

Когда он вышёл из комнаты S-13, воздух коридора ударил в лицо как холодная вода.

Сопровождающий что-то сказал ему, но слова прошли мимо – будто их заглушили в самой груди.

Николай шёл, опустив голову, и впервые понимал:

его собственная тень стала длиннее.

Он ощутил взгляд.

Тихий, едва уловимый – как наблюдение сквозь толщу стекла.

Он обернулся.Коридор был пуст.Но чувство осталось.Не наблюдают камеры. Не агенты института. Не случайные сотрудники.

**Город.**

Москва смотрела на него.

*

В кабинете ожиданий никого не было.

Тусклый свет падал на серые стены, и всё помещение казалось декорацией к спектаклю, где актёр пока не вышел на сцену.

Николай сел. Положил руки на колени. Закрыл глаза.

Вдох – контроль.

Выдох – отпустить.

Как репетиция перед сложной сценой:

нужно войти в предлагаемые обстоятельства, иначе – ложь.

Он позволил себе вспомнить слова Хранителя:

– Ты – отклик.

– Ты – выжил.

– Ты – такой же.

«Такой же».

Что это значит?

Человек, стоящий в эпицентре резонансного взрыва, превращается в… что?

Орудие? Защитный механизм? Проводник?

Он пытался соединить факты.

Но каждая мысль упиралась в одну точку:

**если Хранитель – не человек, кем он станет?

Если Николай – такой же, кем он станет?**

*

Позже Громов позвал его.

Николай вошёл – и сразу заметил напряжение в воздухе.

Оно было густым, едва ощутимым, но точно присутствующим.

Как запах грозы.

Громов стоял у стола.

Лицо – камень.

Глаза – усталые.

– Ты что-то видел, – сказал он. – Я вижу по тебе.

Николай ничего не ответил.

– Ты мне нужен честным, – Громов сделал шаг. – Очень честным.

Был контакт?

Николай медленно кивнул.

Громов выдохнул – не облегчённо.

Напротив: тяжелее стало дышать.

– Как? – спросил он.

Николай искал правильные слова.

– Он… приблизился.

– Насколько?

– Почти полностью.

Громов сжал зубы.

– И что сказал?

Пауза.Длинная.

Николай смотрел на него, и впервые почувствовал в Громове не только страх – но и незнание.

Простое, человеческое незнание.

– Он сказал… что я такой же.

Громов резко сел.

– Чёрт… – прошептал он. – Только этого нам не хватало.

– Объясните, – попросил Николай.

– Нет, – Громов поднял палец. – Ты объясни.

И в голосе была не власть – просьба. Серьёзная. Честная.

Николай вдохнул.

– Он сказал… что резонанс… был не моим.

Что я… выжил.

Как он.

Молчание. Глубокое, тяжелое, как вода.

Громов закрыл глаза ладонью.

– Так я и думал…

– Вы знали? – Николай поднял взгляд.

Громов смотрел на него долго – взглядом человека, который слишком много лет прожил рядом с тайной.

– Я подозревал, – произнёс он тихо. – Но доказательств не было.

– Почему мне никто не сказал?!

– Потому что правда опаснее лжи.

И для тебя – особенно.

Холод прошёл по позвоночнику.

– Хранитель сказал… что Москва умирает.

Громов открыл глаза.

– Она умирает давно, Вениаминович. С того дня.

Просто мы… скрываем это.

Чтобы люди не слышали.

– Но слышу я.

– И вот это, – Громов ткнул пальцем в воздух, – то, чего я боялся больше всего.

Николай сжал пальцы.

– Почему?

Громов подошёл.

Сел напротив.

Наклонился ближе – почти шёпотом:

– Потому что если Хранитель позвал тебя… значит он готовиться уйти.

Николай отпрянул.

– Что?

– Он держит остаточные волны под городом. Он – якорь. Стабилизатор.

Если он исчезнет…

Москва не продержится и суток.

Николай почувствовал, как сердце ударило в рёбра.

– Он сказал, что нужен второй, – шёпотом произнёс он.

Громов замер.

Взгляд – ледяной.

– Он хочет сделать тебя… собой?

– Похоже на то.

Тишина.Глубокая. Смертельная.

Громов медленно сел обратно.

– Тогда, – сказал он, – у нас меньше времени, чем я думал.

Николай поднял голову.

– Что вы собираетесь делать?

Громов долго молчал.

Потом произнёс:

– Решать… кто будет жить: ты, он… или Москва.

Николай замер.

Слова ударили, как кулак по груди.

Громов продолжил:

– И поверь… нам придётся выбирать вскоре.

*

Выйдя из кабинета, Николай остановился в коридоре.

Теперь его мысли были направлены не на страх, не на вину, не на тайны.

Сверхзадача стала иной.

**Если Москва умирает – кто её спасёт?

И какую роль он должен сыграть?**

Ответ снова шёл тишиной.И тишина шептала:

«Вернись в пустоту».

Он понимал.

Ему снова нужно было спуститься на S-13.

И поговорить с тем, кто ждал его там.

Не как наблюдатель.Не как оператор.А как тот, кто слышит.

И кого слышат в ответ.

Часть 9

Спуск на S-13 в этот раз был другим.

Николай чувствовал это уже на первых шагах вниз по бетонной лестнице: воздух стал плотнее, влажнее, будто под землёй зарождалась буря. Глушители вдоль стен мерцали слабым светом – не ровным, как обычно, а будто нервным.

Он шёл не торопясь.

Каждый шаг – осознанный.

Каждый вдох – будто проверка: слышит ли его город?

На нижнем пролёте его словно остановило что-то невидимое.

Не рукой, не силой – вниманием.

Как будто сама пустота слушала его приближение.

Николай выдохнул, и воздух перед лицом дрогнул.

Ему показалось – или действительно вздымалась едва заметная волна?

*Предлагаемые обстоятельства изменились.*

Теперь он не просто оператор.

Он – часть процесса.

*

Дверь в S-13 была открыта.

Николай остановился сначала у порога.

В комнате было темнее обычного, хотя лампы горели. Свет казался глухим, словно глушители забирали не только звук, но и яркость.

Экран уже был включён.

И пустота на нём – живая.

Николай вошёл.

– Ты вернулся, – сказал Хранитель.

Голос не прозвучал ни из динамиков, ни из монитора.

Он был… вокруг. В стенах. В воздухе. В тишине.

Николай ответил сразу:

– Да. Я должен понять.

– Тебе… нужно услышать.

Хранитель шагнул вперёд – теперь уже не просто силуэт теней.

Контуры стали плотнее, будто кто-то вкладывал в них энергию, пытаясь придать телесность.

Лицо всё ещё скрыто, но в линии плеч, в осанке – уверенность.

Не угроза. Не чуждость. Именно уверенность.

– Слушай, – сказал Хранитель.

Пустота на экране изменилась – расширилась, словно стала воронкой, тянущей к себе свет.

И тут произошло то, чего Николай ещё ни разу не слышал.

Звук.Едва слышный. Как скрип льда. Как крошечный щелчок внутри черепа. Как память.Звук детства.

Звук, который он помнил, но вытеснил из себя – потому что иначе невозможно было жить.Крик.Тот самый.

Но теперь – не как ужас, не как травма, а как часть большего.

Хранитель сказал:

– Это… не твой крик.

Ты – лишь откликнулся.

Николай сжал пальцы.

– Тогда чей?

И Хранитель произнёс:

– Мой.

Тишина рухнула, как стена.

Николай вздрогнул.

– Что?..

Хранитель впервые поднял голову так, что свет упал на лицо – и в этот миг черты проявились.

Не полностью, но достаточно, чтобы увидеть то, что он боялся увидеть.

Похожесть.Страшную, невероятную, глубокую.Не как у родственников.

Глубже – как будто один и тот же узор отражён в двух разных зеркалах.

– Я… был там, – сказал Хранитель. – Взрыв. Резонанс.

Ты – ребёнок, рядом.

Ты – услышал меня.

Ты – выжил от моего крика.

Николай открыл рот, но лёгкие словно забыли, как дышать.

– Ты… был источником?.. – с трудом выдавил он.

– Да.

И затем – тише:

– И я… не смог тебя защитить.

*

Николай сел.Пальцы дрожали, но взгляд оставался прямым.

Этот момент – как кульминация сцены.

Когда правда не разрушает – а освобождает пространство для действия.

– Ты… – голос сорвался, – думал, что это я… убил?

Хранитель кивнул.

Тяжело.

Как человек, несущий груз веков.

– Я – разрушил.

Ты – взял это на себя.

Ты – жил с этим.

Ты – растил… мой грех.

Николай чувствовал, как внутри что-то двигалось – медленно, болезненно, но неизбежно. Как росток, пробивающий асфальт.

Вина, которую он носил двадцать лет, растворялась.

Страх – тоже.

Но на их месте поднималось нечто иное.

Призыв. Внутреннее действие.

– Почему… ты зовёшь меня теперь? – спросил он.

Хранитель опустил голову.

– Потому что… я не могу… больше один.

Пустота на экране дрогнула.

Из глубины раздался гул – низкий, вибрирующий, как землетрясение.

И в ту же секунду пол под ногами Николая пошёл резкой волной.

Москва вздрогнула.Настоящая. Город.

– Что это? – вскрикнул он.

– Конец, – сказал Хранитель. – Начался.

На стене мигнул аварийный свет.

Глушители выдали всплеск сигнала.

Хранитель сделал шаг ещё ближе – экран почти расплавился, как плёнка над пламенем.

– Москва рушится, Николай.

Я держал её слишком долго. Я… сгораю.

Николай поднялся.

Впервые – не дрожа.

Не избегая звука собственного голоса.

– Как я могу помочь?

Ответ Хранителя был прямым.

– Стань… вместо меня.

Пустота замерла – как вдох перед прыжком.

Николай ощутил, как земля под ногами дрожит.

Решение.

Сверхзадача, к которой его вели всю жизнь.

Оставаться человеком – или стать тем, кто услышал резонанс в самом рождении.

И он понял:

Назад пути нет.

Николай сделал шаг вперёд – к экрану, к пустоте, к тому, кто ждал его там.

И сказал:

– Покажи мне, что нужно сделать.

Часть 10

Пустота на экране стала шире.

Темнее – не как тьма, а как пространство, готовое принять форму.

Хранитель протянул руку.

Не физически – тень его ладони возникла на поверхности экрана, будто тончайший слой света пытался стать плотным.

И в тот миг Николай понял: переход будет не телом.

Сознанием.

Частотой.

Тем самым внутренним резонансом, который он всю жизнь боялся назвать своим.

Он подошёл ближе.

– Что я должен сделать? – повторил он.

Хранитель поднял голову, и голос стал чётче, словно связь укрепилась.

– Тебе… нужно войти.

Экран вспыхнул белым, и по комнате прокатилась волна вибрации – мягкая, но плотная, как звук большого колокола.

– Войти куда? – спросил Николай.

– В меня, – ответил Хранитель. – В то, что осталось.

В пустоту… между мной и городом.

*

У Николая перехватило дыхание.

Но страх был – ясным. Чистым.

Как перед неизбежной судьбой, которую он наконец увидел лицом к лицу.

– Если я войду… я уже не вернусь? – спросил он.

Хранитель медленно кивнул.

– Ты… изменишься.

Станешь… больше.

Но человеком – уже не будешь.

Слова упали тяжело, но правдиво.

Николай знал: не быть человеком – не значит стать чудовищем.

Иногда это значит стать тем, кто может удержать то, что невозможно удержать иначе.

Город снова дрогнул.

На этот раз сильнее.

Глушители на стенах вспыхнули красным.

Сирены загудели где-то наверху – не громко, но требовательно, как дыхание гигантского зверя, проснувшегося от века сна.

Тишина давила.

В голове возник голос Громова:

*«Решать… кто будет жить: ты, он или Москва».*

И затем – голос матери:

*«Николай… слышишь?»*

Внутренний узел, сжатый двадцать лет, разошёлся.

Он понял: выбор уже сделан.

Гораздо раньше этого момента.

*

Николай подошёл к экрану вплотную.

Тепло.

Экран стал тёплым, почти горячим – как кожа.

– Если я войду… – прошептал он. – Что будет с тобой?

Хранитель долго молчал.

– Я… уйду, – сказал он. – Я… устал.

Слишком… долго один.

И впервые в голосе Хранителя Николай услышал эмоцию – не боль, не страх.Одиночество.Столетнее одиночество существа, которое держало на своих плечах город, миллионы жизней, и которому никто никогда не сказал «спасибо».

Николай протянул руку. Пальцы коснулись пустоты.

И пустота ответила – мягким, живым движением навстречу.

*

В этот момент дверь S-13 распахнулась.

Громов.

Запыхавшийся, бледный, глаза расширенные – он выглядел так, будто бежал сюда из другого конца комплекса.

– Стой! – крикнул он.

Николай не обернулся.

Громов бросился вперёд.

– Ты не понимаешь, что он делает! Он втягивает тебя в себя! Он хочет заменить собой город – через тебя!

Николай сказал спокойно:

– Я знаю.

Громов замер.

– Тогда… зачем?.. – прошептал он.

Николай повернулся к нему – впервые за всё время полностью спокойный.

– Потому что Москва умирает, – сказал он. – А он больше не может.

Громов шагнул ближе.

– Ты не обязан умирать за город!

– Я не умираю, – тихо сказал Николай. – Я просто… становлюсь тем, кем должен был стать тогда, в детстве.

Громов побледнел.

– Николай, ты не понимаешь. Если ты войдёшь – ты перестанешь быть человеком. Ты перестанешь быть собой!

Николай посмотрел ему прямо в глаза.

– А кем я был?

Тридцать лет я жил чужой виной.

Двадцать лет – как ошибка.

Всё время – в тени.

Может, я никогда не был собой.

Может, я был… криком, который выжил.

Громов сделал последний шаг – и вдруг замер.Комната дрогнула. Пустота вспыхнула.

Хранитель поднял руку – и волна энергии отбросила Громова к дверному косяку. Он ударился тяжело, но жив.

– Не вмешивайся, – сказал Хранитель.

Громов, держась за стену, прошептал:

– Николай… не делай… этого…

Николай снова повернулся к экрану.

И произнёс:

– Я готов.

*

Экран разорвался светом.Пустота раскрылась.Николай шагнул вперёд – и исчез.Хранитель на долю секунды стал ярче – будто вдохнул последний раз.

И затем… растворился.Экран погас.Стало тихо.

Точно кто-то закрыл глаза.

*

Громов поднялся на колени.

– Николай!.. – крикнул он.

Но в комнате уже никто не отвечал.Только тишина.Но тишина была другой.

Живой.Слушающей.Громов поднялся полностью.

И почувствовал что-то, от чего прошёл холод по позвоночнику:

Город перестал дрожать.

Москва… успокоилась.

Он посмотрел на тёмный экран и прошептал:

– Сын… ты сделал это.

И в этот момент экран мягко мигнул – едва-едва, как будто кто-то, уже другой, только что открыл глаза с другой стороны.

Новый Хранитель.

Николай.

Часть 11

Тишина в S-13 стала иной.Она больше не была пустой. Она дышала.

Громов стоял, прижимая ладонь к ребру – удар был сильным, тело отзывалось болью, но он не обращал на это внимания.

Он смотрел на экран, на котором ещё мгновение назад исчез Николай.

Пустота была чёрной и ровной.

Но в глубине – нечто менялось.

Как будто кто-то осторожно пробовал новые границы.Громов сделал шаг.

– Николай?..

Слышишь?..

Ответа не было.

Но воздух дрогнул – лёгкое колебание, почти незаметное.

Вибрация.Не опасная, не разрушительная. Ровная. Спокойная.

Город выровнялся.

Москва дышала ровно, глубоко – впервые за многие годы.

Громов медленно опустился на стул, закрыв лицо ладонями.

Он знал: цена слишком высока.

Но он знал и другое – выбора не было.

*

Николай «проснулся» в пустоте.

Но слово «проснулся» было неправильным.

Он не открыл глаза – он *стал* зрением.

Он не вдохнул – он *стал* дыханием.

Он ощущал себя не телом, а структурой, узором, состоящим из волн, частот, вибраций.

Но при этом – он помнил себя.

Имя.

Голос.

Руки.

Крик матери.

Смех отца.

Первые шаги по мостовой.

Запах снега.

Гул метро.

Грохот дождя по подоконнику.

Москва.

Он был здесь, в тишине, но одновременно – он был везде.

Над домами.

В земле.

В трубах.

В мостах.

В глубине подстанций.

В трамвайных линиях.

В ветрах над Кремлём.

В кирпичах старых дворов.

В людях.

Он слышал всех.

И это не было болью.

Это было дыханием города.

*

– Ты стал целым, – сказал голос.

Николай оглянулся – и пустота сформировала облик Хранителя.

Прозрачный, светлый, будто воспоминание.

Хранитель стоял на расстоянии вытянутой руки – но теперь уже не как тень, а как то, что когда-то было живым.

– Но ты… – Николай попытался понять, как «говорить» здесь. Слова рождались сами собой, без голоса. – Ты исчез?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.