След у высохшей реки

Глава

Я заметил окаменевший след на самом закате марсианского дня. Тонкая гряда облаков темнела на фоне бледно‑голубого неба, словно полупрозрачная вуаль, наброшенная на бескрайний простор. Солнце висело почти над линией горизонта – тускло‑оранжевое, почти медное; на него можно было смотреть без светофильтра, и в этом была особая, почти интимная близость к светилу. Валуны на плато отбрасывали длинные размытые тени, похожие на застывшие чёрные реки, неторопливо текущие от невидимых истоков.

Тишина на Марсе. Тишина здесь была особенной – не мёртвой, а наполненной едва уловимыми шорохами: шелестом песка, перекатывающегося по древним склонам, еле доносимым наружными микрофонами; звуками дыхания; стуком сердца. Тишина на Марсе. Словно невидимый океан, обволакивает каждый камень, каждую песчинку, каждое движение. В ней нет пустоты – в ней сокрыта древняя память планеты, молчаливый рассказ о миллиардах лет одиночества.

Ветер, скользящий между скал, не нарушает эту тишину – он становится её частью, едва уловимым шёпотом на грани восприятия. Его дыхание едва заметно: оно лишь слегка шевелит красноватую пыль, поднимая крошечные вихри, которые медленно растворяются в разрежённом воздухе. В этой тишине каждый звук обретает необычайную чёткость, но и быстро гаснет. Шаг по каменистой поверхности звучит глухо и коротко – будто планета поглощает звуки, не желая их удерживать. Металлический скрип механизмов краулера разносится на считанные метры, а затем растворяется, словно его и не было.

Иногда, в редкие моменты абсолютного безветрия, можно услышать собственное сердцебиение – настолько пронзительна эта тишина. Она заставляет прислушиваться к себе, к своим мыслям, к едва уловимым внутренним ритмам. В ней есть что‑то гипнотическое.

И в этом безмолвии рождается странное чувство: будто сама планета говорит, но не словами, а паузами между ними. Её речь – это длинные тени валунов, застывшие в закатном свете; это причудливые узоры трещин на камнях; это бесконечная череда звёзд, загорающихся в кристально‑чистом небе. Тишина Марса – не отсутствие звука. Это другой звук. Звук вечности.

Я шел к куполу погруженный в свои мысли и не сразу заметил след. Прошёл мимо, механически переставляя ноги по каменистой поверхности. И вдруг что‑то заставило меня замедлиться. Я обернулся – и увидел: это был чёткий отпечаток на давно застывшей почве – почве, окаменевшей, должно быть, миллионы лет назад. В первое мгновение я даже не осознал, на что смотрю. Глаз скользил по контуру, пытаясь сопоставить увиденное с известными образами, но тщетно. Что это? Прихоть геологических процессов? Или след биосигнатуры?

Я с трудом присел, прикоснулся к поверхности перчаткой скафандра. Свет закатного солнца, подчеркивал рельеф окаменелости. Форма была слишком правильной, слишком намеренной, чтобы списать её на случайность. Чёткая, прекрасно сохранившаяся – словно кто‑то бережно впечатал её в камень и законсервировал на вечность.

«Трилобит?» – мелькнула мысль. Но нет, похоже, но нет. Контур более симметричными, с геометрически правильными углублениями, будто вычерченными по линейке. Я провёл пальцем по краю, через сенсор перчатки пытаясь ощутить текстуру, представить, какой могла быть та неведомая сущность, оставившая этот след.

Каковы шансы были его обнаружить? И как мы его не заметили раньше? Много экспедиций прошло по этому плато, много камер и датчиков скользило по этой поверхности – и ни один не уловил эту деталь.

Всё дело в спешке, да. В вечной гонке за результатами, в списках обязательных задач, в жёстких временных рамках. А сейчас у меня есть время – целая бездна времени. Я просто маюсь от безделья, дожидаясь следующего этапа миссии, и именно это вынужденное промедление подарило мне встречу с тайной. Я сидел, разглядывая окаменелость, и чувствовал, как внутри растёт странное волнение – не восторг первооткрывателя, а почти благоговейный трепет перед чем‑то неизъяснимым. Что это было? Кто это был? И сколько ещё загадок хранит эта молчаливая планета, терпеливо ожидая, пока кто‑нибудь остановится, обернётся и увидим? Я достал камеру, зафиксировал находку со всех ракурсов, но понимал: никакие снимки не передадут того ощущения соприкосновения с вечностью, которое я испытал в этот момент.

Наш лагерь стоял на небольшом возвышении – холме, который петлёй огибало древнее русло высохшей реки. Его извилистые линии, вычерченные временем в красно‑оранжевой почве, напоминали застывшие волны окаменевшего моря. По утрам тени от скальных выступов медленно ползли по дну русла, словно призраки давно ушедшей воды, а к полудню исчезали, растворяясь в свете марсианского дня.

Когда команда Герхарда ускакала на своих «песчаных блохах» исследовать Лабиринт Ночи, я остался один. Я, конечно же, не социофоб и даже не интроверт в классическом понимании. Просто устал от суеты, шума и гама, стоявшего целый день в нашем крохотном куполе. Там даже уединиться некуда: три спальных отсека, лабораторный модуль и общий центр управления теснились под полусферическим куполом, словно игрушки в слишком маленькой коробке. Каждый шаг, каждое слово, каждый вздох – всё было на виду. Понятное дело, это не пятизвёздочные апартаменты. Тут их ещё не будет лет сто, наверное, хотя кто знает – может, через полвека первые туристические базы уже начнут расти на этих красных равнинах.

Первые сутки я наводил порядок. Геологи оставили купол в состоянии, напоминающем поле боя: разбросанные образцы пород, незакрытые контейнеры с реагентами, записи, хаотично разбросанные по терминалам. Я методично прибирался, сортировал находки, перезагружал системы, которые нуждались в техобслуживании. Это было почти медитативно – в ритме монотонных действий находить покой.

Потом начались будни.

Раз в сутки – сеанс связи с Землёй. Ну, собственно говоря, с такими задержками в передаче сигнала (семь‑восемь минут в одну сторону) это даже не сеанс, а сплошное ожидание. А куда спешить? Время здесь течёт иначе. Задаёшь вопрос, смотришь на мигающий индикатор, потом терпеливо ждёшь ответа, который приходит, когда ты уже успел забыть, о чём спрашивал.

Раз в сутки – связь с «бандой Герхарда». Их голоса, слегка искажённые помехами, доносили обрывки впечатлений: «Ты не поверишь, какие тут структуры!», «Похоже на искусственные образования, но пока не уверен», «Завтра попробуем зайти с юга». Я слушал, кивал, записывал данные, но в глубине души радовался, что сейчас не с ними.

Раз в сутки – доклад «Байкалу» на орбите. Стандартные фразы: «Системы функционируют», «Показатели в норме», «Никаких отклонений». Повторять это изо дня в день оказалось странно успокаивающим ритуалом.

И так – пять дней подряд.

У меня есть задачи, которые входят в обязательное ежедневное расписание. Но между этими обязанностями – часы тишины. Часы, когда можно просто сидеть у панорамного иллюминатора, наблюдать, как солнце катится по бледному небу, и думать. О доме. О том, что этот красный мир, такой чужой и в то же время завораживающий, постепенно становится частью меня.

На самом деле я пилот, а не смотритель, не завхоз и уж точно не сторож. Но с того времени, как мы спустились на посадочном модуле на поверхность, всё изменилось. Теперь мои «полёты» ограничиваются обходами лагеря – монотонными, почти ритуальными прогулками по одному и тому же маршруту.

Я обхожу свои владения раз в сутки, словно сторож. Маршрут неизменен: сначала – визуальный осмотр купола: проверяю герметичность стыков, состояние защитных экранов, прочность анкерных креплений, вкопанных в красноватую почву; затем – боксы метеостанций. Их две: одна установлена выше на холме (чтобы фиксировать верхние воздушные потоки), другая – в низине (для замеров температурной инверсии и концентрации пыли). Зачем так? Не спрашивайте меня. Положено – и это единственное объяснение, которое я получил при развёртывании лагеря; после – обход складских модулей, проверка систем энергоснабжения, осмотр вездеходов, припаркованных под навесом. Всё это занимает от силы час. Но в первые дни мне казалось, что и этого много.

Знаете, что странно? Я поймал себя на мысли, что мне не хватает колотушки. Той самой, что в старые добрые времена носили сторожа – тяжёлой, увесистой, с набалдашником. Здесь, на Марсе, колотушка, конечно, ни к чему, но сам ритуал обхода вдруг обрёл для меня смысл.

Я, конечно, отоспался за первые двое суток – впервые за месяцы предполётной подготовки и самого перелёта. На третьи сутки начал скучать. На четвёртые стал чаще запрашивать сеансы связи – с лагерем геологов, с бортом номер один на орбите – «Байкалом». По всяким пустяковым поводам:

«У вас там всё в порядке с питанием навигационных блоков?»

«Не заметили аномалий в атмосферном давлении?»

«Как самочувствие у Герхарда?».

Зимани, наш кэп, быстро просёк мою фишку. Через неделю он переложил обязанности по сеансам связи со мной на Василевского. Я не возражал – но и не обрадовался. Потому что с Женей особо не поговоришь.

– Ну как там у вас, нормально? – спрашивал я, стараясь придать своему голосу бодрость.

– Нормально, – отвечал Женя, не отрываясь от мониторов.

– Как капитан? – снова спрашивал я, стараясь продлить разговор.

– Нормально, – снова отвечал Василевский, даже не поворачиваясь. – Слушай, тут у нас работы много: нужно проверить навигацию и расчётные варианты на обратный путь, ещё распределить топливо по танкам. У тебя всё в порядке?

– Нормально! – бодро отвечал я, стараясь не выдать разочарования.

На этом сеанс заканчивался.

И снова – тишина. И снова – обход. И снова – ожидание.

На шестые сутки я увеличил время обходов чуть ли не вдвое. Просто чтобы заполнить это гнетущее одиночество, чтобы не чувствовать, как минуты растягиваются в часы, а часы – в дни. Я придирался к мелочам: перепроверял датчики, пересчитывал запасы, изучал трещины на поверхности камней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.