# Коллекционер: Лот#1 Игры

Ож ги Бесофф

Игры, в которые играют люди и люди, которые играют в игры. С самого рождения игры становятся неотъемлемой частью жизни любого человека. Сначала это – погремушки и кубики, потом – машинки и куклы, за ними по мере взросления следуют компьютерные игры, футбол и «старики-разбойники»… По первости, все играют на интерес, ради эмоций и воспитания характера. С годами ставки растут. И вот ты уже играешь в покер на деньги или просаживаешь свою зарплату в тотализаторе. В один прекрасный момент ставкой становится жизнь. И, поверь, дружок, это еще не самое худшее – было бы что ставить.

Твоему вниманию предлагается небольшая коллекция игр, в которых на кон не ставят деньги или иные материальные ценности. Ты готов сыграть в такие игры? Прочитай и пойми – какую ставку сделаешь ты. Решение – за тобой. Его нельзя не принять.

## Игра #ИЛИИЛИ

Никогда не любил замкнутые пространства. Впрочем, равно как и чересчур открытые. В то время, как первые давили на психику, ограничивали свободу движений, вторые – снимали любые ограничения и подавляли своими масштабами. В одних ты чувствовал себя великаном-переростком, а в других – микробом в океане вселенной. Во всем нужна была мера. По крайней мере, хотелось, чтобы была.

Детские воспоминания – самые сильные. И, зачастую, неважно, сколько прошло лет – то, что триггернуло тебя, когда был ребенком, выжигается на подкорке навечно. В назидание. Чтобы помнить. В тот день играли с другими пацанами в последний день зимних каникул. Та зима была снежная – сугробы были выше окон – рай для детворы. Вот и сделали в одном сугробе пещеру, в которую вел узкий длинный лаз – малозаметный со стороны, чтобы можно было комфортно прятаться от взрослых. Впятером залезли в самую сердцевину сугроба. Тихо, даже тепло, но темно. Через узкий ход едва-едва пробивался приглушенный свет зимнего дня. Потом все полезли наружу – по одному, друг за другом, еле-еле передвигаясь по проходу, извивались всем телом, как ужи.

А я был самый младший. Старшие полезли первыми, а когда пополз я, они просто закрыли выход фанерной доской, на которой катались с горки, а для верности кто-то еще привалился к ней спиной. Свет померк в пещере. Я был уже у самого выхода, зажатый слежавшимся твердым снегом со всех сторон. Слабые удары по фанере ни к чему не приводили. Я орал так, что чуть не лопнул собственные барабанные перепонки. Белое безмолвии сугроба без особого труда утопило и поглотило детский крик. Ужас окатил меня с головой. Сердце билось с такой силой, что почти выпрыгнуло из груди. Снаружи раздавался смех моих товарищей. Ни до, ни после я больше никогда так в жизни не пугался. До настоящего момента.

В тот день мне повезло – то ли кто-то из старшаков понял, что дальше шутить нельзя, то ли им просто наскучило издеваться, но через секунду фанеру убрали и дали мне возможность выползти. Я им тогда ничего не сказал. Но запомнил.

А открытые пространства… Лет 6 мне было, перед школой как раз, родители повезли меня в Москву. Тогда я первый раз в жизни попробовал эскимо на палочке и пепси-колу из маленьких вытянутых бутылочек. Помню, отец спросил: «Ну, как тебе наша Столица? Хочешь здесь жить?» Я посмотрел на бесконечные уходящие за горизонт широченные проспекты, армаду разномастных транспортных средств и толпы людей – и отрицательно покачал головой. Нет, нет, только не здесь. Безразмерное пространство не дает комфорта и уюта. Нет чувства защищенности. Да, ко всему можно привыкнуть. Но в 6 лет мне этого не хотелось. Бродить с родителями за ручку по ВДНХ и музеям, пить газировку и есть разные сладкие вкусности – это с превеликим нашим удовольствием. А жить – нет, увольте, как-нибудь без меня. Наш маленький уютный купеческий городок, такой родной и знакомый, подходит для жизни гораздо лучше: 5 минут и ты в садике, магазин – в соседнем доме, а до горсада с его аттракционами нужно только дорогу перейти. Мама работала в горисполкоме сразу за садиком, а папа… А вот папе не повезло – ему до завода приходилось каждый день идти минут 20, а смена начиналась в 07:20.

Нда… Как же давно это было. Десятилетия прошли с того времени. Голова стала белая, как тот снег из сугроба-ловушки. Морщины… Ну, что морщины… А куда без них? Дыхалка, вот только, подводит – все ж стаж курильщика отсчитывается аж с 3-го класса. Остальное, вроде, норм – так сказать, на удовлетворительном уровне.

Вот, только, надолго ли… Как и тогда, 40 лет назад, в сугробе, сейчас я заперт в такой же рукотворной пещере. Только под землей. И выход закрывает не тонкая фанерная доска, а тонны обвалившейся земли. И никто не перестанет дурачиться и не откроет выход. Кричи – не кричи. Одно отличие – я на сей раз здесь не один. К сожалению.

***

Слабый лучик фонарика с трудом разрезает мрак, как столовый нож застывшее в морозилке масло. Насколько хватит батарейки – большой вопрос. Но пока работает и слава Богу. Желтоватый свет выхватывает из тьмы низкий потолок и обшитые досками стены. На все про все метров 10 квадратных, вряд ли больше. Скорее, меньше. В дальней стене – узкий проход в соседнее помещение, которое еще меньше. Выход завален тоннами земли, вперемежку с досками, бревнами и камнями. Потолок – накатами. Сверху укрыт парой метров промерзшей земли.

Кислорода нет. Точнее, приток свежего воздуха отсутствует. Все, чем можно дышать, все здесь. Другого не будет. Если не выбраться. Человек в минуту потребляет литров 6 воздуха – это я еще из спортивного прошлого помню. Или 360 литров в час. Так что, воздуха хватит… хватит… ну, наверное на сутки примерно. Плюс/минус. Но я здесь не один – есть еще один кислорододышащий. А, значит, у нас есть полсуток или даже меньше. Часов 8 – 10. Да, пожалуй, лучше так ориентироваться.

Напротив меня, прислонившись спиной к стене, сидит парень. В полумраке не сильно понятен возраст – наверное, лет 25 – 30. Молодой еще. Совсем щенок. Дышит тяжело. Грязным рукавом пытается вытереть пот со лба. Получается так себе. Даже в слабом свете фонаря видно, что все, чего добился, это размазал грязь по своему лицу. Стало похоже на камуфляжную раскраску рейнджеров из старых фильмов про бравых американских вояк.

Не скрою, тоже утомился изрядно, но старался держать дыхание. Точнее, сдерживать по мере возможности. Сжечь кислород – дело дурное и нехитрое, а он нам скоро, ох как, понадобится. И еще… еще очень, вот прям, страсть как хотелось курить. Но нельзя, никак нельзя – иначе будет полный абздец.

Парень, казалось, прочитал мои бессловесные внутренние мучения.

– Не, дядя, – протянул он с кривой улыбкой, – даже не думай! Может, еще и подымишь – кто знает, как карта ляжет. Но только потом. Надо сначала вход разобрать. А там, глядишь, и покуришь еще. Напоследок…

– Не учи отца девок портить – не дорос еще, – с моей стороны прозвучало почти беззлобно, – ну, хули расселся? Давай, поднимай свои помидоры – работы невпроворот!

Парень хмыкнул, но все же встал. Ну как, встал – поднялся со своего места, согнувшись вопросительным знаком. Потолки были, дай Бог, если полутораметровые, а салажонок, явно был выше 180 сантиметров. Широкая грудная клетка, хорошо развиты мышцы верхнего плечевого пояса, крепкие налитые силой бедра. Хороший помощник, самое оно.

Мне-то попроще было с моими 162 сантиметрами – голову чуть наклонил и хоть бегай по землянке. А вот по «физике» я парню, конечно, уступал. Активный спорт закончился еще где-то в институте. Потом были нерегулярные походы в качалку и корпоративный футбол с коллегами пару-тройку раз в месяц. Форму, какую-никакую, держал, но не более того. Под пятьдесят все стало гораздо сложнее. Но руки еще были крепкие, хоть и не такие быстрые, как в институте, когда боксировал в весе «пера». КМС по боксу – это вам не баран чихнул.

Из шанцевого инструмента у нас на двоих была одна единственная саперная лопатка с лезвием, наточенным до бритвенной остроты. И два штык-ножа, от которых толку здесь было на полкопейки.

Лопатка была не моя – торчала из пола, воткнутая на половину лезвия. Парень встал, резким движением качнул ручку, высвобождая ее из земельного плена, и шагнул мимо меня к выходу. Еще в прошлый раз обратил внимание на аккуратные зарубки на рукояти – как будто хозяин скрупулезно и почти любовно вел чему-то учет. Или кому-то.

Пропустив его вперед, я привычно пристроился сзади, насколько позволяло пространство. Фонарик светил нам в спины, разбиваясь о них и рассеивая свет вверх и стороны. Парень начал мощно орудовать шанцевым инструментом. Я же подхватывал и отгребал назад разбитые комья земли, которые затем складывал на плащ-палатку и оттаскивал в дальнее помещение. Так и работали. Молча и споро. Проблемы возникали, когда на пути попадались бревна или доски. Тут, конечно, приходилось туго. Наших объединенных усилий еле-еле хватало, чтобы раскачать их и выдрать из земляного затора. Вот и сейчас на пути оказалось очередное, плохообработанное от коры бревно с небрежно спиленными сучками.

– Все, дядя, привал, утомился… – парень повернул ко мне свое лицо, мокрое от пота. Вода, казалось, лилась ручьями из всех его пор и, размывая грязь, попадала в глаза. Он пытался проморгаться. Получилось так себе.

– Дай сюда, девочка – получилось почти грубо, – и хватит скулить! Кто тебя только учил копать?

– А меня, дядя, учили этой лопаткой не землю копать, – парень усмехнулся и повернулся ко мне. Его черные во мраке глаза блеснули каким-то мрачным недобрым светом. Но я-то знал, что они у него зеленые – видел при свете фонаря.

Но лопатку мне отдал. Причем, протянул рукоятью вперед. Культурно так.

– Давай, покажи, какие борозды не портит старый конь!

Я молча забрал инструмент и принялся откапывать бревно со всех сторон. Через пару минут такой работы мне уже стало хреново. Еще хреновее станет, если бревно окажется длинным и я не найду конца, чтобы вытащить его из прохода. Тогда… А хер знает, что тогда надо будет делать. На мое счастье, конец бревна обнаружился у самой стенки – впритык.

– Давай, здоровяк, хули ты встал! Отдыхать он, видите ли, вздумал! Хватайся и потянули, мля! Тяни-толкай, мля! Читал в детстве сказку про Доктора Айболита?

Парень молча оттер меня чуть в сторону и ухватился за самый большой сучок.

– Давай, на счет «три»…

– Какой в жопу «три»! Тяни давай! Ну, мля! Счетовод, мля…

– Иии-раз, ииии-раз, ииии-раз…

Сука, как же плотно оно там сидит! Надо изменить тактику. В любом процессе главное – метода, понять как и что в какой последовательности делать.

– Слышь, салага, давай в разные стороны расшатаем: вверх-низ, от себя – на себя! Ну, давай!

Парень сипел, пыхтел, но ворочал бревно своими ручищами так, что вены синими канатами вздулись на белой коже.

Какими-то сверхчеловеческими усилиями удалось вывернуть из земли конец бревна. Но, сука, дальше оно не шло, как мы не тянули. Сука, что делать? Зацепилось за что-то, что ли?

– Хорош, – я понял, что тоже пропотел как в бане, одежда просто прилипла к телу. – Давай сделаем короткий привал. Надо поесть… Бензобак почти высох. Что у нас есть?

Парень отпустил сучок, отряхнул ладони друг о друга и с усмешкой произнес:

– Ну, дядь, не знаю, как у нас, а у меня лично есть пара банок гречки с мясом и несколько пачек галет. А у тебя?

Я устало привалился к торчащему из прохода бревну.

– А у меня, мля, хер на палочке – вот, что у меня! Ранец там где-то остался, – я мотнул головой в сторону выхода.

– Ааааа, – протянул напарник, – хер, говоришь, да еще и на палочке… Ну, что ж, тебе есть, что пососать да полизать, ха…

– Смотрю, у тебя богатый опыт, – я почувствовал, что немного стал закипать. Есть у мужиков такая особенность – голод вызывает злость и агрессию.

– Лан, дядь, – парень саркастически выставил вперед ладони обеих рук, – не гоношись! В бутылку-то не лезь раньше времени. Успеется еще… Не очкуй – поделюсь я с тобой, канеш. Только не пополам – я все же больше тебя раза в полтора. Но и голодным не оставлю. Думаю, одной банки и пачки галет нам хватит. А, кстати, а вода-то у тебя есть?

– Млять… – только сейчас я понял, что очень хочу пить. – Я же сказал, что ранец где-то похерил, а вода и еда, как понимаешь, там – не в карманах же мне бутылки таскать?!

– Ну, дядя, так себе, канеш, сатуёвина – у меня в ранце три поллитровки. И все. На двоих – чисто горло смочить. А нам еще, фиг знает, сколько копать…

– Млять… Млять… Твою мать…

– Ух, дядя, как тебя… Не стыдно «великий и могучий» руганью засорять, а? Ха…

– Да пошел ты…

– И пошел бы, да пока не могу. Давай пошли заправим баки, полчаса отдохнем и за работу. Давай, чё ты замер? Шевелись!

***

Как загипнотизированный, я наблюдал, как напарник своим штыком вскрывает консервную банку. Аккуратно поддел крышку кончиком ножа и отогнул в сторону. В нос шибанул запах еды. Я скорее понял, чем почувствовал, как по моей бороде текут слюни. В три потока. Сука. Как же жрать хочется. Ни есть, ни кушать, а именно – жрать. С большой буквы. Хотя, нет – в этом слове все буквы большие и три восклицательных знака на конце. Четыре. Пусть будет пять, чтобы нечетное число получилось.

Достав из ранца ложку, салага начал с аппетитом есть кашу, прикусывая галетой. Он аккуратно собрал весь жир с крышки и отправил себе в рот. Моя борода стала мокрой от слюней.

Парень стрельнул в мою сторону глазами, усмехнулся и, не торопясь, облизав ложку, протянул мне банку. Я жадно схватил еду. Руки заметно дрожали.

– Да погоди ты, дядя, на вот – галеты еще возьми!

Схватив пакет, я сразу отправил в рот половину галеты. Жевать не стал – подержал на языке. Размякнув от слюны, сухарь начал обволакивать слизистую зерновым чуть кисловатым вкусом. Приятно. Вкусно. Теперь можно и прожевать. И каша… А вот ложки-то у меня своей не было. Точнее, была, но не здесь. Да и хер бы с ней. Тщательно, насколько позволяла ситуация, вытер пальцы о штаны и куртку. Поднял руки вверх – посмотрел на тусклый свет.

– Что, дядя, боишься заразу в организм занести?

– Зря смеешься. Береженого, как говорится…

– Ну-ну, время покажет.

Я не стал продолжать диалог и сосредоточился на еде. Аккуратно запускал три пальца в банку и, стараясь не пораниться об острые края, медленно доставал оттуда комки гречки вперемешку с мясными волокнами и застывшим жиром и отправлял все в рот. Млять, как же это вкусно. В попытке растянуть удовольствие, подолгу держал кашу во рту, чтобы жир растаял и растекся по языку и небу. Так вкуснее. Да, гораздо вкуснее.

Парень с интересом наблюдал за моей трапезой.

– А ты, дядя, оказывается, гурман! Не хватает еще платочка на шею и рюмки водочки в руке, и так еще, мизинчик куртуазно оттопырить в сторону.

Он засмеялся. На удивление, таким приятным глубоким смехом. Это прозвучало не тонко или визгливо, а так, именно, что приятно, объемно.

– Да ты ешь, дядь, ешь! Твои силенки нам еще понадобятся. А времени все меньше и меньше… Эх, помню, бабушка в детстве гречку мне варила и сдабривала поджаренными на свиных шкварках грибами с морковью и луком. Объедение! А сверху еще добавляла шмат сливочного масла! Просто на убой кормила. А что? Съел такую миску и все – полдня сытый! Или гречаники, да со свиным фаршем, да под белым соусом… эх…

Я облизал покрытые расплавленным жиром пальцы.

– Это ж где тебя, малец, бабушка гречаниками кормила? На Черниговщине или Волыни?

Парень перестал улыбаться и внимательно посмотрел на меня.

– Бабушка жила практически на самой границе с Казахстаном. Я к ней каждое лето на каникулы ездил.

– Граница с Казахстаном… Это Россия что ли? Или Киргизия? С кем там у нас еще Казахстан граничит?

– Россия, да, Курганская область. А тебе-то что?

– Да, нет, ничего, – я спокойно пожал плечами, – просто так спросил. Пустой интерес… А мне вот бабушка гречку делала самым что ни на есть вкуснейшим образом. И, заметь, самым простым – в кастрюлю с доваренной гречкой добавлялись две банки тушенки и самым тщательным образом все перемешивалось. Все! Самое мужское блюдо готово! А по утрам на молоке делала – сверху тоже шмат масла добавляла и мед… Ой, как же вкусно-то было, а…

Напарник посмотрел на часы, хлопнул себя с силой по бедрам и поднялся. На полусогнутых.

– Лан, дядь, хорош лясы точить – выход сам себя не откопает. Давай арбайтен. Время – деньги. Для кого-то последние.

– Не торопи события, малец, время еще есть. Тише едешь – дальше будешь. Знаешь такую русскую пословицу, а?

Парень лишь усмехнулся и с силой вонзил в землю саперную лопатку аккурат между моими берцами.

– Арбайтен! Ферштейн?

***

Это блядское, по-другому и не скажешь, бревно, явно, за что-то зацепилось. Ни хера не хотело вытаскиваться. В четыре руки мы тянули с такой силой, что в один момент показалось, что еще чуть и у меня глаза от напряжения лопнут. Или, как бы сказала моя бабушка – «пупок развяжется». Да уж, развяжется. И не только пупок. Обессиленный я привалился к доскам стены. Прямо в правую щеку впилась здоровенная заноза. Да по херу. Одной проблемой больше, одной меньше…

А тут еще… Со все нарастающим ужасом я понимал, что мой ЖКТ, он же – желудочно-кишечный тракт, решил объявить мне демарш и устроить революцию в рамках своей зоны ответственности. На нижний клапан давило так, что сфинктер еле сдерживал каловые массы. Ну что за блядство, а? Дальше терпеть было невмоготу – не хватало только обделаться прямо в штаны.

– Я, это… мне бы… как бы… в общем…

– Что? – Парень с удивлением отпустил сучок долбанного бревна и повернулся ко мне. – Чё ты там мямлишь, старый?

– Мне… это…

– Чё?

– Да, млять, посрать мне надо! Вот чё! Причем, абздец, как срочно! Вот, прямо сейчас!

– А… так бы сразу и …

– Пошел я, кароч, в дальнюю комнатку. Раскопаю землю, сделаю свои дела и закопаю… Все равно сверху еще будем наваливать не одну тонну мусора.

– Ну ладно, пошли.

– Куда, мля, пошли? Я же сказал – мне надо! Ты, чё, за ручки меня держать собрался?

– Да, не, старый, – напарник усмехнулся, – сам подержишься… За воздух, ха…

– Ну и все, тогда…

– Просто мне тоже надо, – закончил парень.

– Чё?

– Клапан сейчас сорвет, говорю. Давай, дядь, пошли вместе срать, чего уж тут… То ли каша просрочена, то ли что-то с галетами попалось, то ли и то, и другое… В общем, считай, еды у нас больше нет – вторую банку я есть точно не буду. Щас продрищемся и словим обезвоживание. А в ранце только литр остался. А копать нам еще… кароч, копать и копать.

Нда, так я еще никогда в своей жизни не облегчался. Каждый выкопал себе ямку и устроился в позе «орла». Комнатка была маленькой и устроиться на отдалении друг от друга не получилось. Сидели практически лоб-в-лоб. Два, мля, гордых орла, и тужились, что есть сил.

Что-то, действительно, не то мы съели. Как в том анекдоте – «а отравился печенькой». Или галетой, в нашем случае. Никогда не думал, что в организме столько всего может скопиться. Все лишнее лезло и лезло наружу. Запоздало пришло осознание, что яму надо было больше копать. С запасом. А оно все лезет и лезет. Вот, ведь, дерьмо какое!

Через какое-то время с облегчением почувствовал… облегчение. Офигенное ощущение. Наверное, я улыбался в тот момент. Скорее всего, мой визави тоже – не знаю, в полумраке его лицо практически было не видно. Мы только тужились, практически синхронно, и в моменты наивысшего напряжения временами стукались лбами, чертыхались и продолжали насиловать перельстатику кишечника. В воздухе витала какофония звуков и ароматов. Сука, нам потом всем этим еще и дышать!

– Твою ж мать… – подал голос салага.

– Чё так?

– Бумага… подтирать-то чем будем? – я скорее почувствовал, чем увидел его озадаченный взгляд.

– Ойш ты, молодо-зелено… – снисходительно хмыкнул я, – трехслойная с ароматом лесной клубники тебе подойдет?

– Чего?

– Чего-чего… рвешь футболку на себе и подтираешься… подмыться бы после такого, но… кароч, рвешь и трешь! Понял?

Сделав дело, мы как могли, максимально качественно закидали землей отходы своей жизнедеятельности. Перешли в другое помещение – туда, где продолжал своим тусклым светом гореть фонарик. Насколько его еще хватит? В полной темноте будет полная амба.

– Слышь, малец?

– А? – он, как и я, сидел на земле, устало привалившись на плохоотструганные доски стены.

– Давай фонарик выключим.

– Зачем?

– Пока отдыхаем – можем сидеть в темноте. Свет нам понадобится, когда работаем. Никто не знает, насколько хватит заряда. Лучше экономить.

– Да, разумно, – парень протянул свою длинную ручищу и выключил фонарик.

Полная темень. Казалось, даже дышать стало тяжелее. Или воздух, действительно, уже стал спертым. Зрение выключилось полностью – хоть глаз выколи. А вот слух обострился – в тот момент казалось, что слышал даже писк полевых мышей за досками стен.

– Сколько мы уже здесь? – подал я голос.

– Пять часов тридцать две минуты.

– Кислорода хватит еще, в лучшем случае, часа на 3-4… Сколько нам еще копать, интересно?

– Надо справиться с бревном – оно наглухо блокирует движение дальше. Если после него будет только земля, то, думаю, за пару часов откопаемся. Наверное…

– Пить только хочется…

– Щас достану поллитровку.

– Не надо.

– Почему?

– Я еще когда жил в Крыму…

– Чего? Это когда ж ты, дядя, в Крыму жил?

Я посмотрел в его сторону. Понятно, что в темноте ничего не увидел. Но голос и так передал все его эмоции.

– Давно… очень давно… тебя тогда и в планах-то еще не было. В 70-х и до 90-х. Родился я там и вырос… Так-то…

– О как…

– Ну а хули… Союз Нерушимый – жили, где хотели, рождались, где придется… Батя в вертолетном полку служил… Не суть… Так вот, еще в школе с другом Пашкой мы у тренера одного занимались. Крутой мужик, мирового масштаба. Маленький, сухой, но техника – уникальная. Он всегда говорил, что научить боксировать может и зайца за пару месяцев – махать кулаками – дело нехитрое. А вот научить защищаться – это уже многолетнее искусство. Так-то. В общем, гонял нас тренер по горам – только в путь. И воду с собой брать запрещал. Говорил, если начать пить, то остановиться уже практически невозможно. А вот если перетерпеть первые 1 – 2 часа, то потом все – пить уже не хочется. Организм приспосабливается и работает на своих ресурсах, коих дохера и больше – взрослый человек состоит на 60% из воды. А перед кроссом еще селедкой соленой кормил, чтобы вода с потом вся не уходила…

– Ну, грамотно, чё… Так понял, ты бОксер?

Молодец парень – из всей речи выхватил самую суть.

– Ну, бывший, в далеком прошлом…

– Не делайте мне мозг, дядя, бывших не бывает – наработанная моторика остается в мышечной памяти.

– Пусть так… А потом отца перевели со всей семьей. А друг Пашка остался и присягу принимал уже в новой стране в 1992 году. Фотку присылал, где он стоит с автоматом и текстом присяги на плацу. В спецназ попал. Ага. Мне тогда, почему-то, запомнилась его обувь – новенькие кирзачи с таким элегантным ремешком на голенище для регулировки обхвата ноги. Нам же, когда в учебку загремел, кирзачи старого образца выдавали. И еще ботинки не самого лучшего качества.

– Чего так?

– Так я в МВД-шную часть попал служить. Нас постоянно привлекали в качестве патрульно-постовой службы. В ментовской форме мы ходили.

– И где?

– Урал… Мы с Пашкой еще долго переписывались. Он после сержантской школы остался на сверхсрочку. Все приехать ко мне хотел, но с финансами тогда было туго. У всех. И дурости тогда никакой тоже не было. Друг друга не резали. Культуру не делили…

– Ты еще слезу пусти, старый. Тоже мне…

– Захочу и пущу, и у тебя, молокосос, не спрошу.

– Ага, сами все просрали, своим поколением, а теперь слезы крокодильи льете… Хули, чего заслужили, то и получили. Бери и жри. Другого не заслужил.

Помолчали. Надо дальше копать, но сил уже нет. Еще бы чуток посидеть. Пить хочется, но надо терпеть. Облизал пересохшие губы.

– А я вот, – раздался голос из темноты, – чуть по военной стезе не пошел, но не срослось как-то, ага. А ведь дядька родной был дирижером военного оркестра при артиллерийском училище. Звал поступать.

– Это где это? В Курганской области?

– Нет… Когда-то, наверное, еще в твою молодость оно называлось СВАКУ.

– Саратов?

– Сумское Высшее Артиллерийское Командное училище имени Фрунзе.

– А… и чего не срослось?

– В 2000-х его переименовали в институт при державном университете, а в 2007 году состоялся последний юбилейный 110-й выпуск. Потом расформировали. Я тогда в школе еще учился.

– Ясно. И какая же у тебя профессия, парень, если уж по офицерской дорожке не пошел?

– Тебе понравится, – собеседник, явно, улыбнулся, – инструктор я.

– Фитнес, типа, а? Девок, поди, тренировал да лапал между делом, а?

– Ну, почти, инструктор по рукопашке. А точнее – мастер ножевого боя… Ладно, хорош прохлаждаться – кислорода все меньше остается. Арбайтен!

– Задрал ты со своим «арбайтеном». Немецкий, что ли, учил в школе?

– Не, украинский.

– О, я так и понял – сразу видно, ага.

– Хорош, прикалываться, старый, а то сдохнем здесь, как крысы. Оба.

Следующий час был посвящен крестовому походу против гребанного бревна, загородившего выход. Сменяя друг друга и обливаясь потом, мы по очереди орудовали саперной лопаткой в попытках вызволить бревно из земляного плена. Вероятность успеха нашего «холивара» таяла с каждой минутой и с каждой потерянной калорией. Расход кислорода увеличился в разы. Силы таяли. Дыхание начало сбиваться. И, судя по свечению, заряд в батарейках фонарика тоже подходил к концу.

Вот же, жопа какая.

– Слушай…

– А?

– А давай попробуем его покрутить – не вверх/низ, а именно крутануть вдоль оси. Видишь, сучки плохи спилены – где-то, может, как раз сучком за что и зацепился… Глядишь, провернем и вытащим, а?

Твою ж Бога мать… Ну, почему… Почему мне раньше эта идея в голову не пришла, а? Сэкономили бы кучу времени и сил.

Дальнейшие события показали, что бревно, действительно, за что-то зацепилось одним из гребаных сучков. С силой крутанув бревно, мы мощным рывком выдернули его из земли. Чуть не зашиблись. Вот же сука, ну хоть плачь…

Я сидел у стены на заднице с бревном на бедрах. Сил встать уже не было, равно как и просто скатить бревно с ног. Пацанчик надо мной сжалился – скинул с меня деревяшку и сунул в руку бутылку воды.

– На, старый, прополощи рот – что-то ты совсем сдал. А нам еще гештальт закрыть надо. Давай, дыши-дыши! Приходи в себя!

Легко сказать. Перед глазами прыгали и водили русские народные хороводы черные круги. За грудиной что-то защемило. Млять, кислорода совсем, видать, мало осталось. Поднял глаза – напарник выглядел немногим лучше. Все же молодость давала определенную фору. Факт.

– Ладно, дядь, сиди пока. Я поработаю.

Спорить с ним я не стал. Мне нужнее. Все ж таки, как ни крути, но за работающим другим человеком можно наблюдать сколь угодно долго. Парень сноровисто орудовал лопатой, стараясь держать ритмичное дыхание. Фонарик начал моргать. Вот же ж, как не вовремя-то…

– Дядь, выключи его пока. Побереги ресурс, а я пока на ощупь поработаю.

Я дотянулся и нажал кнопку. Все погрузилось в полный мрак. Слышались только характерные удары лопаткой о землю и тяжелое дыхание работающего. Я откинулся от стены и лег на пол. Внезапно все стихло. Со стороны выхода потянуло свежим морозным воздухом.

– Все, старый, докопал. Есть выход. Тут минут на 5 работы буквально осталось. Заканчиваем. На улице глубокая ночь.

Радости не было. Внутри сжался комок. Внизу все похолодело, как будто, на живот положили глыбу льда.

Вот тьме мелькнули светящиеся метки циферблата ручных часов.

– Засекаю время. Десять минут тебе хватит? И закончим наш разговор. Фонарик пока не включай – его свет нам скоро пригодится. И, это, не очкуй – все будет по понятиям, все честно.

***

Еще вчера, когда скрытно выдвигались для атаки, все казалось было «на мази». Мы подползли почти вплотную. Их часовой, явно, проспал наше появление, и это стоило жизни многим. Их и, к сожалению, нашим.

Наш дрон срисовал тепло остывающего бензогенератора в стороне от блиндажа и навел нас на цель. Но затем какой-то мудак решил расхерачить выключенный на ночь генератор. На хрена? Но долбануло знатно.

Мы рванули в атаку, спрыгнули в траншеи и пошла жара. Бой в ограниченном пространстве. Зачистка. Палец привычно и сноровисто нажимал на спусковую скобу. Burst fire – по три патрона на каждое нажатие. На таком расстоянии – без шансов на спасение.

Справа из прохода под неудобную руку выныривает фигура. Со всей дури заезжаю по шлему прикладом. Опрокинул. Развернулся. Выстрел. Бегу дальше. Далеко не получилось. Сверху с бруствера кто-то прыгнул – я даже не видел, только седьмым чувством ощутил движение воздуха. Мощный удар сзади теперь уже по моей каске. Выронил автомат, кубарем полетел по траншее. Встать. Встать! Быстро встать! Секунда и я – труп. Рванул на четвереньках что есть мочи, не разбирая дороги. Не, без шансов…

Спасло меня только то, что какой-то долбоящер, причем даже не понятно – свой или чужой, решил дать залп по нашему квадрату. Спасибо, что не «Солнцепек». А вы думали, что на войне нет ебланов и никто не ошибается? Ха, ошибаются еще как – просто за ошибки на войне всегда платят кровью. Другая валюта не принимается. Про тот же «дружественный огонь» слышали, не? А он, мля, есть.

В общем закинуло меня взрывом в этот блиндаж. А сверху еще и завалило знатно. Да и компания… пулеметчик тут, понимаешь, обитает. Точнее, бросил, гаденыш, свой сектор и на полусогнутых прискакал сюда со своей кралей помиловаться – устроили, мля, дом свиданий. Он-то уж готов был – полураздет и с рабочим инструментом, эрегированным до максимальной стадии боевой готовности. А она, как говорится, не пришла. Точнее, пришли мы и деваху где-то по пути завалили, явно – хули, все в форме и не разберешь, баба там или мужик. А сексуальный гигант к моему появлению только одеться и успел.

Я свой автомат потерял еще ранее. А пулемет парня остался где-то на позиции. Из оружия у нас – по штык-ножу. И саперная лопатка. После взрыва, когда чуть пришли в себя… в общем, хватило мозгов не бросаться сразу друг на друга. Одному откопаться и выбраться нереально. Шанс был только, если работать вместе, вдвоем.

Но это не устраняло первопричины. Договорились, по-пацански, сначала – откапываемся сообща, потом… потом – один-на-один в ограниченном пространстве. На ножах. До смерти. И никак иначе. Или он или я. Или или.

– Сколько?

– Осталось 4 минуты 30 секунд. Готовься, старый. Сегодня рассвет увидит только один из нас.

– Вода есть еще?

– Да, щас, погодь…

Слышно было, как по полу в мою сторону что-то покатилось. Через секунду в ногу уткнулась поллитровка. Поднял. Открыл. Отпил. Четыре минуты… Раньше за это время я бегал километр на стадионе. Два полных круга – это все, что сейчас осталось от моей жизни. Иллюзий не было – мои шансы выстоять против этого кабана плескались в районе плинтуса. Я меньше, мне проще двигаться в этом ограниченном пространстве, но… мои руки уже не такие быстрые, как во времена занятия боксом. Да, мышечная память сохранилась, но скорость ушла. Если парень не соврал и, действительно, является мастером ножевого боя, то никакой драки с танцами и обманными финтами не будет. Будет схватка одного удара. Его или моего. Надо что-то придумать. Шанс, пусть призрачный, но он есть. Но что тут, млять, придумаешь?

– Все, дядь, время. Одному из нас пора отправляться к праотцам. Включай фонарик.

Робкий тусклый лучик выхватил из тьмы фигуру парня. Он стоял на полусогнутых с наклоненной головой. Руки опущены вдоль туловища. В такой позе долго не простоишь – ноги затекут, скорость упадет. Шанс? Потянуть время?

Парень, казалось, прочитал мысли.

– Не надейся, старый, еще в тяжелой атлетике мы каждую тренировку по 5 минут сидели в полуприседе с бедром в параллель с полом. Твое время вышло.

– А, может, твое? Где твой штык? Чего ты сам тянешь? Боишься?

Я, не торопясь, встал, чуть спружинил ноги, наклонил голову и выставил перед собой штык-нож. Поводил им из стороны в сторону. Парень усмехнулся.

– Глупо. Дилетантски. С вытянутой руки невозможно ударить – только рубящие движения…

– Хорош базарить, салага! Давай начнем, если ты – мужик! Где твое оружие?

– А оно уже наготове – не беспокойся.

Я внимательно присмотрелся – оружия было не видно, но в опущенных руках он, явно, что-то держал. Причем, в обеих. Сука, у него, что, два ножа?! И не громоздкие штыки, а что-то типа траншейных ножей… Оружие на виду не держит – профи, хули тут скажешь…

Фонарик моргнул, потух и через секунду снова загорелся.

– Да, старый, ты правильно догадался.

Фонарик снова моргнул, но уже два раза подряд.

Млять, а ведь этой мой шанс. Мой единственный шанс. Когда фонарик снова начнет моргать, после первого выключения нужно будет резко уйти вниз с линии атаки и пробить ему в область паха или низ живота. Такую боль терпеть нереально – и можно будет спокойно добить. Да, да, да… Точно! Шанс.

Ну, сука, фонарик, давай, поморгай еще! Ну!

В этот момент я своей шкурой почувствовал, что сейчас будет атака – глаза парня замерли и остекленели, как у зверя перед прыжком.

– Погоди! Погоди! Один вопрос – самый последний вопрос!

Ну же, фонарик, моргни! Мля, ну!

– Погоди же, ну! Буквально 10 секунд. Ну, подумай, зачем нам убивать друг друга, а? Сейчас выберемся отсюда и разойдемся в разные стороны, каждый к своим. И больше никогда не увидимся и забудем все, как кошмарный сон. Ну? Ну зачем тебе это? Кому нужно это убийство, а? На хрена умирать, когда можно жить?

Парень покачал головой.

– Нет. Иногда чтобы жить приходится умирать. Кому-то. И этому… Этому нет прощения и нет оправдания, – и он кивнул в сторону моей руки, на которой красовалась татуировка, когда-то набитая по дурости из-за проигранного спора. Но кому это сейчас интересно?

В моей правой руке был штык-нож. Кожа на кулаке побелела от напряжения, сливаясь с белым фоном моей татуировки. Белый круг с черной свастикой.

Фонарик моргнул и потух окончательно.

## Игра#2 Гедонизм уровня XYZ

«Надежда – это самое большое зло!

Она продлевает мучения.»

Ирвин Ялом «Когда Ницше плакал»


– Ну, кто тут у нас просыпается, а? Открываем, открываем глазки! Смелее, не надо бояться! Тут, если кто и кусается, то только комары, да и то летом, а сейчас зима – скоро Новый Год!

– Ой, Сан Саныч, ну умеете вы пошутить и поднять настроение с самого утра!

– Лизонька, а чего же его не поднять, если оно упало? Мне не трудно, а остальным приятно. И полезно – да-сссс…

Открывать глаза не хотелось. Было ощущение, как в детстве, когда в песочнице кинули горсть песка прямо в лицо, и мельчайшие крупинки начинают кататься по глазному яблоку как по льду, оставляя кровавые полосы от несуществующих коньков. Казалось, откроешь глаза и станет еще хуже. Впрочем, если не открыть, то и лучше тоже не станет.

Ладно, надо открывать, раз просят. Кстати, а кто просит? И… И где я? Я, так сказать, вообще, где, а? В общем, начнем с визуального контакта.

Ресницы верхних и нижних век сцепились между собой с надежностью zip-молнии и никак не хотели размыкаться. Как будто склеились. Но мало-помалу дело пошло. Невидимый «бегунок» разомкнул зубчики, и веки разошлись… чуть было не подумал – в стороны… ха-ха… какие стороны? Верх-низ, конечно… В глаза ударил приглушенный свет, от которого пришлось рефлекторно зажмуриться и затем немного проморгаться. Перед глазами плыли красные световые круги. Когда, наконец, им надоело крутить свои карусели и они уплыли в неизвестном направлении, картина прояснилась. Ну, более-менее.

Практически, так сказать, весь экран или пространство перед глазами занимало лицо какого-то человека. Мужчина лет 50-60 с аккуратным седым «ежиком», как будто только что из салона – волосинка к волосинке. Не менее аккуратная бородка в нижней части лица, за которой также, явно, тщательно ухаживают. И, да – щеголеватые усики со специально отрощенными и подкрученными вверх кончиками. На носу – круглые стекла очков без оправы, за которыми прячутся внимательные карие глаза, источающие заботу и внимание.

– Кто… Кто вы? И где я?

– Ну, наконец-то! Молодой человек, как же вы нас всех тут напугали, Сашенька! Вы не против, если буду вас так называть или вы предпочитаете, чтобы вас величали Александром?

– Да не… То есть, да, можно… В общем, хоть как… А где я?

– Сашенька, дружочек, давайте для начала я представлюсь. Зовут меня Александр Александрович, и я имею честь быть главным врачом этого замечательного медицинского учреждения. Находимся мы в Московской области, в Дмитровском районе, если вам это важно. И, кстати, обращаю внимание – именно здесь в 1941 году Красная Армия остановила фашистские орды, которые рвались к нашей Столице! Именно здесь было положено начало бесславной кончине немецкой наступательной операции под названием «Тайфун». Надеюсь, история нашей страны вам не чужда, Саша?

– Не, конечно. То есть, да, я очень увлекаюсь историей – потом была Курская битва, потом Сталинград, потом… потом…

– Сашенька, милый мой человек, немного не так – точнее, наоборот: 6-я армия Паулюса сдалась под Сталинградом зимой 1943 года, а Курская операция началась в июле того же 1943 года. Как-то так… Но не суть. Очень хорошо, просто прекрасно, что вы интересуетесь историей – нам с вами будет о чем поговорить. Мы с вами и операцию «Багратион» вспомним, и Ржев, и Зееловские высоты… Да-с…

– А что я здесь делаю? Я, что, болен, раз попал к вам?

– И да, и нет, дорогой мой человек.

– Как.. как это?

Доктор немного отстранился от меня и получилось увидеть часть интерьера помещения. На, прям, больничную палату в моем понимании это не сильно походило – спокойные пастельные цвета стен, несколько картин, чуть вдали – журнальный столик с парой объемных кресел, в которые так и хотелось присесть и провалиться в их мягкое нутро. Никаких тебе медицинских инструментов, операционных многоглазых ламп и перевязочных материалов. Запах, да, витает такой специфический, аптечно-больничный. Но, в целом, все очень даже пристойно.

Из-за плеча доктора появилось миловидное женское лицо в белом колпаке.

– Ой, Александр, здравствуйте! Я – старшая медсестра. Меня зовут Елизавета и я постараюсь сделать ваше пребывание у нас максимально комфортным. Если что-то потребуется – смело зовите меня в любое время дня и ночи. Двигаться вы не можете, но слева у вашей подушки находится кнопка вызова – мы специально ее обустроили, чтобы было удобно нажать ее носом или языком…

– Не могу двигаться? Что значит – не могу двигаться? Почему? Не понял?

Попробовал встать. Точнее, даже не знаю, как это описать… Мозг дал команду «подъем!», но, такое ощущение, что кроме глаз и носа у меня ничего не было… А, ну еще рта – ведь я же чем-то говорил, ага… В общем, все остальное я просто не чувствовал. Мог видеть в ограниченном ракурсе, мог произносить вовне свои мысли, мог чувствовать запахи… И… И, все на этом. Как будто я состоял из одной только головы. Смешно, ага… Так смешно, что сейчас невидимый живот порвется от смеха.

– Сашенька, Сашенька, дорогой вы, во всех смыслах, мой человек! Не надо так волноваться! Успокойтесь, пожалуйста!

Какое там, в жопу, успокойтесь?! Что, вообще, за хрень происходит? Что…

– Лизавета, успокоительное наготове? Вводите, пожалуйста, не мешкая.

Ага, «вводите» – значит, все таки и остальное тело у меня есть – ведь лекарства в вену же колят, не? Или в жопу…

– Сашенька, ну как же вы нас всех тут напугали! Мы так за вас переживаем. Все страшное уже позади. Вы у нас, в надежных профессиональных, смею заметить, руках и под самым пристальным присмотром команды медсестер во главе с нашей Елизаветой. Все, успокоились? Вот и ладушки…

Какие еще ладушки? Которые были у бабушки? Ха-ха-ха… Что-то весело стало! А, мне же что-то там вкололи – видать, подействовало. Ой, как хорошо…Кайф…

– Ну вот, Сашенька, готовы слушать? Я не смогу в силу ряда причин ответить на все ваши вопросы – тут, как раз, наоборот – я бы был вам, сударь, очень признателен, если бы именно вы мне прояснили ряд моментов. Если помните, конечно. Это крайне важно для планирования дальнейших мероприятий.

О как? Я и пояснить? А что? Что-то я мало, что помню – в голове крутятся какие-то разрозненные информационные фрагменты, которые пока никак не хотят в общую картину складываться. Паззл, ё-моё.

– Вас, Сашенька, нашли возле железнодорожной насыпи, где-то вдали от населенных пунктов на перегоне. Географически, между Калужской и Московской областями. Вы были без сознания. С многочисленными… кхм… травмами. Есть предположение или подозрение, что вас столкнули или выбросили с поезда на полном ходу. Как-то так…

– Травмами? Многочисленными?

– Да, Сашенька, да. Я не буду ходить вокруг да около – вы мальчик взрослый – … Вам как лучше? Медицински правильно описать диагноз или на бытовом уровне понятными словами?

– Не-не, всякие ваши мудрености или латынь не для меня. Просто скажите мне, доктор…

– Александр Александрович.

– Да, Александр Александрович, просто и понятно скажите мне, пожалуйста, что со мной?

– У вас, Сашенька, перелом позвоночника в нескольких местах – в грудном и поясничном отделах. Так понятно? А также переломы костей рук и ног. Вас парализовало. Практически полностью. Временно, я надеюсь. Не сильно пострадал только, как ни странно, шейный отдел.

– Парализован? Я, что, – инвалид? Не буду ходить? Как это? Почему?

– Спокойствие, мой дорогой человек, только спокойствие! Смотрели советский мультик про Карлсона?

– Кого?

– Мальчика с пропеллером без имени, но с фамилией. Просто, Карлсон – это шведская фамилия, по своей сути. Не имя. Никак не имя.

– Что?

– Не суть. Все, что могло случится, уже случилось. Нам сейчас надо понять масштабы… В общем, поставить полноценный клинический диагноз. А вам, сударь, надо отдыхать и набираться сил. Вы же хотите выздороветь и восстановить свои двигательные функции?

Я молча мотнул своей «гривой» насколько позволял пострадавший шейный отдел. Получился едва уловимый кивок.

– Ну вот. А для этого надо много спать, хорошо питаться и НЕ ВОЛНОВАТЬСЯ! Все, оставлю вас на сегодня, завтра еще поговорим.

– А кто… А кто будет моим лечащим врачом?

– Как это кто? Учитывая характер повреждений и важность возвращения к полноценной качественной жизни, никому другому я вас доверить не могу. Хотя, не скрою, мы, не без основания, гордимся штатом своих врачей – у нас сплошь врачи высшей категории и кандидаты наук. Так-то… Но все же ведущим нейрохирургом является ваш покорный слуга. Так-то… Да-с…

Надо мной склонилось лицо Елизаветы.

– Вам очень-очень повезло, Александр, что вы попали в руки нашего Сан Саныча. Точнее, повезло дважды: первый раз, когда выжили после падения, а второй, что вас привезли именно к нам. Сейчас я вам введу еще одну дозу, и вы спокойно уснете. Вам надо отдыхать. А как проснетесь – я сразу же к вам приду. Отдыхайте и набирайтесь сил!

Глаза непроизвольно закрылись. Невидимый фонарщик погасил все огни на извилистых дорожках коры моего мозга, погрузив во тьму сознательное вкупе с бессознательным. Они были не против.

***

На сей раз пробуждение было небыстрым. Как будто, в сновидениях открылась дверка в реальность, но сознание еще долго колебалось между сном и явью, словно, не решаясь, какой из миров выбрать – воображаемый или настоящий. Наконец, выбор был сделан, и иллюзорный мир захлопнулся, выбросив меня в мрачное настоящее. Сразу все вспомнил. Так себе выбор, конечно. Я бы предпочел еще хоть немного побыть в мире грез, где какой-то соседский мальчишка из соседнего подъезда пытался забрать у меня машинку с красным кузовом. А я все никак не хотел отдавать. А потом зачем-то оказался в самолете и кто-то открыл дверь. Я понял, что надо прыгать. Машинка исчезла, но зато появился парашют. Я спросил про запасной – и мне дали в руки… чемодан – старый фанерный с усиленными металлическими набойками на углах. Странный запасной. Я себе его не так представлял. А потом… В общем, я проснулся. Странный сон.

Пошевелиться я все также не мог. Внизу меня, если можно так выразиться, кто-то копошился. Наконец, этот кто-то выпрямился и я смог его увидеть. А, это же – Елизавета.

– Доброе утро, Александр! Вы еще понежитесь, а я пока «утку» вынесу.

– Что, простите?

– «Утку». Биохимические процессы и физиологически потребности никто не отменял. Организм работает как часы. Так что, все у вас будет хорошо, уверена. Сейчас вернусь.

Вернулась она минут через 5. Хотя, я и не засекал. В общем, быстро. Сегодня она была без колпака и я смог рассмотреть ее прическу и лицо, так сказать, во всей красе. Причем, могу признать, это не речевой оборот, а истинная правда. Краса была во всей красе, так сказать. Темные волосы были аккуратно собраны на затылке и держались с помощью серебристой заколки (я это увидел, когда она повернула свою голову в какой-то момент). Продолговатое, чуть сужающееся к подбородку, лицо украшали чуть подведенные светлые идеальной формы глаза, изящный нос и средней полноты губы. Про такие говорят – чувственные. В общем, красивое без изъянов лицо с идеальными (ну, мне так показалось) пропорциями.

Я попробовал непроизвольно расправить плечи и выпятить грудь. Как вы понимаете, получилось плохо. Точнее, не получилось. Совсем. Разве что, я некотролируемо пустил слюну при виде такой красоты. Она улыбнулась и заботливо вытерла мне щеку бумажной одноразовой салфеткой.

– Девушка, а, девушка! А что вы делаете сегодня вечером? Не смотрите, что я не двигаюсь – это я просто очень устал и коплю все силы, чтобы приударить за такой красоткой! Не знаю, насколько вашей маме нужен зять, но вашим будущим детям отец точно понадобится!

Она чуть откинула голову назад и засмеялась таким приятным грудным смехом, что и в моей груди, которую не чувствую, что-то тоже так зазвенело, сжалось и покатилось… Почувствовал себя пацаном в пубертатном периоде мартовского гона.

– Ах, Александр-Александры, а вы, оказывается тот еще дамский угодник!

– При виде вас, Елизавета, не смог удержаться! А так, я – молчун и интроверт, только – тсссс, никому об этом.

– Да-да, я так и поняла… А дети – у меня они уже есть. Как говорится в том фильме, мальчик и мальчик.

– Эх… Как же я завидую вашему мужу!

– Вы завидуете несуществующему человеку. Я не замужем. Давайте сменим тему. Пожалуйста.

Легкие тучки набежали на ее светлый широкий лоб. Глаза чуть потемнели.

Ха! Не замужем? Это главное, что я услышал. Впрочем, я пока не в той кондиции, чтобы строить хоть какие-то планы. Хотя, вот как раз планы-то ничто и не мешает строить. Вопрос – в их дальнейшей реализации.

– Так, Александр! Вернемся к вам – Сан Саныч велел вас вкусно и максимально качественно кормить. Так что, самое время приступить к завтраку.

– Звучит, как план! Я готов! Чувствую себя великолепно – и боли никакой нет. А вы говорите «переломы»…

– Боли нет, потому что вы пока на препаратах. Она может проявиться, а может и нет. Могут быть не самые приятные мышечные спазмы, боль может ощущаться и в месте травмы позвоночника, и в пострадавших конечностях, несмотря на паралич. Непонятно пока, повреждены ли у вас периферические нейроны. Много разных нюансов – тут вам с Сан Санычем лучше поговорить… Ну а пока – давайте завтракать!

– Эх, двум смертям не бывать… Война войной, а завтрак по расписанию! Что у нас в меню сегодня?

– Подождите, Александр, не торопитесь! Есть, то есть жевать, вы пока не можете. Точнее, нет, не так. Есть и жевать вы можете, чисто, механически. Но глотать – нет – пища в пищевод и желудок не поступит. У вас – дисфагия.

– Что, простите?

– Нарушена функция глотания. Именно поэтому у вас постоянно течет слюна из рта, а не потому что вы … меня… увидели…

– О, как… И что же делать?

– В таких случаях мы обычно вводим в кровь питательный раствор. Но Сан Саныч велел не лишать вас мирских радостей и сделать пребывание у нас максимально комфортным. Я вас буду кормить настоящей едой, но измельченной в блендере до состояния пюре. Через трубочку. Вы почувствуете сытость. Будут вырабатываться эндорфины…

– Эндорфины у меня вырабатываются уже при вашем появлении, дорогая Елизавета!

– Что ж, приятно! И вам – приятного! Сегодня у вас индейка с брокколи и брюссельской капустой. Никакой жирной и тяжелой пищи! Все здорОво и полезно. А на десерт – молочный коктейль с творогом, ванилью, кедровыми орешками и луговым медом. Вам нужен кальций. Точнее, вашим костям.

Пока она кормила меня через трубочку, я мог наслаждаться пьянящим запахом кожи ее рук (почему-то она не надела перчатки). Миндаль и что-то молочное сладкое – так пахли ее пальцы. Очень вкусно. То есть притягательно.

То ли съеденное так расслабляюще подействовало, то ли мне снова что-то вкололи, но сразу после завтрака я погрузился в сон. Спокойный без сновидений.

***

После пробуждения меня уже ждал Александр Александрович. Главврач сидел в одном из кресел у журнального столика и активно что-то печатал на планшете с клавиатурой. Но профессиональную чуйку, как говорится, не пропьешь – момент моего возвращения из мира грез он срисовал моментально. Захлопнул крышку своего девайса и направился ко мне.

– Ну-с, молодой человек, как вы себя чувствуете?

– Все хорошо, доктор. Я уже говорил Елизавете, что ничего не чувствую, никаких болей.

– Ну, так бывает, это возможно. Да-с… А вы бы, что, хотели бы почувствовать, помучиться, а? Шучу-шучу. Радуйтесь, что все спокойно. Тем более, да, вы и на препаратах пока. Дальше видно будет.

– Ага, поживем увидим.

– А нам с вами предстоит серьезный разговор. Сейчас пока идет полное обследование, и, скорее всего, потребуется подключение моих коллег. Консилиум, так сказать. Да-с… Так вот, а пока очень важно, чтобы вы все вспомнили, все подробности происшествия, получения травмы. В общем, все-все, любые детали.

Это понятно. Я попробовал задуматься. И тут же в голову полезли разные мысли. Я, конечно, не какой-то там специалист, но разве при получении таких травм меня не должен опросить сотрудник полиции? Не доктор, а именно полицейский, не? И больница… опа, а я, что, попал в какую-то частную клинику? Почему один в палате? Относятся, как к олигарху, пылинки сдувают… Мне, что, потом счет за лечение выкатят миллионов на «дцать»?? А??

Судя по всему, мои мысли, как на большой экране, во всей красе отобразились на моем небритом (кстати, да) лице. Сан Саныч с каким-то снисхождением наблюдал за мной, чуть наклонив свой профессорский профиль к правому плечу.

– Все, Сашенька, все сомнения в голове перебрали? Можно отвечать?

Как же… Легко он меня прочитал. Хотя, чему тут удивляться? Он меня в два раза старше, образованнее и, скорее всего, умнее (спорно, но предположим). Талантливым людям с таким как у него богатым жизненным опытом прочитать двадцатилетнего пацана также просто, как и «срисовавать» зарождающуюся проказу в невинных глаза пятилетнего карапуза.

– Приступим, пожалуй. Я, Сашенька, сначала ваши сомнения развею, чтобы они нам не мешали в дальнейшем. А потом, вы уж не серчайте, но послушаю вас. От того, что вы расскажете многое зависит.

– Договор.

– Ну так, вот, разложу по полочкам. Нашли вас случайно и везли в районную больницу по месту происшествия. Не скорая, а обычные люди. Рыбаки, которые ехали на зимнюю рыбалку провести несколько часов в тишине и покое и вдали от сумасшедшего темпа мегаполиса. Одним из тех, кто вас нашел, был член благотворительного фонда. Не самый бедный человек, так сказать. Он хоть и не медик, но понимал, что в районной больнице у вас шансов нет. При всем моем уважении к коллегам-медикам, но в районных учреждениях нет ни необходимого оборудования, ни специалистов. Нейрохирурги – так сказать, штучный товар. А вам нужен не обычный травматолог, а именно нейрохирург. Да-с…

Сан Саныч снял свои очки и самым тщательным образом протер линзы тряпочкой, которую достал об объемного кармана своего белоснежного халата.

– В общем, этот человек позвонил другому человеку, тот – третьему… Так сигнал наконец дошел до нас. Нас попросили взяться за ваш кейс, учитывая имеющуюся специализацию. Фонд обещал покрыть все затраты. Мы не первый год с ними сотрудничаем, поэтому согласились. А так, Сашенька, да – лечение и полная программа восстановления и реабилитации у нас обошлась бы вам в стоимость квартиры, скажем так. Но, если вы настаиваете, мы без проблем отвезем вас в государственное учреждение.

Я отрицательно помотал головой, насколько позволял шейный отдел. Надеюсь, получилось убедительно.

– Спасибо…

– Не стоит, Сашенька, да и не нам, не мне спасибо. Как бы я ни хотел вам помочь, но мы – коммерческая структура и бесплатную помощь не оказываем. Да-с… Так что, это фонду спасибо скажите. Думаю, у вас еще будет такая возможность. И еще момент – полиция… Не знаю, когда к вам они приедут и приедут ли – я в их кухне не разбираюсь. Но как сказал наш начальник охраны, они, видимо, до сих пор решают, на кого это дело повесить. Ведь, происшествие случилось на границе Калужской и Московской областей, а доставили вас в Дмитровский район оперативно, чтобы спасти жизнь, на вертолете… Кстати, да. Опустим за скобки стоимость такой услуги. В общем, не знаю, когда и какая из региональных структур возьмет это дело в производство. Мне это ни к чему. Мне важнее оперативно поставить клинический диагноз со всеми вытекающими.

Мне стало немного стыдно.

– Сейчас постарайтесь максимально подробно вспомнить все детали происшествия. Это, правда, очень важно. Понимаю, что при параличе могут наблюдаться когнитивные нарушения…

– Что?

– Ну, могут быть проблемы с памятью, связанные с частичной или полной потерей.

– А, нет… То есть… Ой, не знаю, не уверен.

– Ясно, что ничего не ясно. Давайте вспоминать, сударь. Кто вы и откуда мы и так знаем – при вас был паспорт.

– Не-не, помню, да… То есть, я тоже знаю. Сам я из Брянска, безродный. Ну, сирота. Там долгая история – она, наверное, неинтересна?

– Вехи вашего жизненного пути очень важны для вас – это естественно, и я с уважением к этому отношусь. Но сейчас перед вами сидит не просто человек, а врач, которому важно помочь и спасти. Как вы оказались в поезде? Что там произошло?

– Понимаю, понимаю… В общем, опуская большую часть жизни, последний год я жил с девушкой. Такая же сирота… Точнее, отец у нее есть, но загибается от алкашки, а мать давно умерла. Не важно… В общем, мы с ней поругались. Сильно. В пыль. Я сказал, что все кончено, уезжаю на заработки в Череповец (давно звали), мол, забудь и обратно не жди. Ну и поехал. Все дороги ведут через Москву. Вот и ехал из Брянска, чтобы пересесть в столице и рвануть в город сталеваров за длинным рублем. В соцсетях поставил статус «из куколки в бабочку – начинаю новую жизнь. Старая жизнь – RIP». И вышел из всех аккаунтов. Старую симку выбросил – рвать так рвать все связи.

– Ай-яй-яй, молодой человек, ну как так можно? Зачем же так кардинально рвать со старым миром – ведь, наверняка, остались люди, которым вы дороги и которые вас любят, ценят… Нам нужно кому-то сообщить о случившемся. Уверен, они приедут, поддержат. Кому позвонить? Вашей девушке?

– Нет, ни в коем случае. Никому. Никому, слышите, доктор! Никому звонить не надо! Умерла, так умерла, как говорится. У меня – новая жизнь. А сопли, слезы и жалость мне не нужны. Сам справлюсь. Не впервой.

– Так, здесь понятно. Эх, молодость, молодость… Что произошло в поезде? Чем били, как били?

– Да там… глупая ситуация. Вышел покурить в тамбур, а там мужики в карты играют. Перекинулись парой фраз, брякнул им с дуру, что рванул на заработки, порвал с прошлым. А они – мол, давай покажем игру интересную. А мне было так погано, даже подумать толком не успел. Взял карты в руки чисто машинально. А они – хоп-хоп – и все, типа, братан, ты проиграл! Гони пятеру!

– Понятно. Поездная классика. Дальше?

– Я в «бутылку» полез и бутылкой же и получил. Прямо в бубен. Обозвал их «пидорами»… Зря… Они в обидку – дверь раскрыли и на полном ходу…

– Ясно. Как падали помните? На спину, на бок? Обо что-то ударялся – там, дерево столб?

– Не, доктор. Простите, нет, не помню. Выключили свет и все. Включили только уже здесь у вас.

– Эх, батенька… Ладно, отдыхайте пока. Не знаю пока всего масштаба проблемы. Но, надеюсь, сможем помочь. Тем более, организм у вас молодой сильный… Спортом занимались?

– Да, последние несколько лет в качалку ходил стабильно по 3-4 раза в неделю. Бица 43 см – не Арнольд, но для нашей сельской местности вполне себе. Жим – 160 кг, тяга – 210 кг…

– Ого, я ж, Сашенька, в «железе» тоже кое-что понимаю – занимался на любительском уровне. А вы, это, так сказать, андрогенно-анаболическими стероидами, случаем, не балуетесь?

– Упаси Бог, доктор! У меня и так в свои двадцать с копейками тестостерон разве что из ушей не лезет.

– А, ну и славненько и славненько… Это просто прекрасно. В общем, шансы есть и они высокие. Ладно, побегу я – Елизавету слушайтесь и все будет хорошо. До скорого.

***

Следующие несколько дней прошли как в каком-то сне. Или не несколько, а больше. Не знаю. Часов на стене не было. Окна я не видел. Свет в помещении был всегда один и тот же – приглушенный.

Ориентировался я только на Елизавету, когда она приходила меня кормить – каждый раз старалась удивить чем-то необычным. Чувствовал себя космонавтом, который всю пищу принимает из тюбика в виде пюре. Один раз кормили пастой с трюфелями. Потом еще были морепродукты. Десерты не всегда. Я таких вещей в обычной жизни никогда и не ел, даже и не в глаза-то не видел. А тут…

Несколько раз в день Елизавета после аккуратных манипуляций где-то в нижней части моего тела забирала и выносила «утку». А мне каждый раз было неловко. Девка молодая – с ней бы любовь крутить, а она мое дерьмо выносит… Эх…

Много спал. В перерывах меня все куда-то возили, что-то там сканировали, просвечивали, проверяли, щупали… Видать, что-то обследовали постоянно.

А Лизу я ждал. Каждый раз ждал. И когда она уходила, каждый раз мечтал о моменте, когда она появится снова. Сочинил для нее стихотворение. Две строчки – больше не осилил. Но последние несколько раз приходила совсем другая женщина. Сказала, у Лизы ребенок заболел. Я сильно переживал. Испортилось настроение. Я отказывался есть. Пришел Сан Саныч, увидел мое состояние, вздохнул и ушел. А на следующий день вернулась Лиза. Или это Сан Саныч ее вернул – не знаю. Спасибо тебе, доктор, если это так! Я так тебе благодарен, если бы ты только знал!

Думать нормально не получалось. Несколько раз накатывала волна ужаса – а что будет, если я так и останусь инвалидом? Хотя, каким инвалидом – просто бревном. Говорящим бревном. В двадцать-то с небольшим лет. И мне больше не играть в футбол, не ходить в кино, не потеть в тренажерке, не заниматься сексом, не… вообще, ничего! Сука, ничего не останется, кроме как лежать и смотреть в потолок до конца своих дней… Вы хоть на секунду можете себе такое представить, а? Сука! Сука! Не хочу! НЕ ХОЧУ!

И каждый раз мне что-то кололи, и нирвана открывала свои врата. Временами становилось даже смешно и забавно – лежать бревном до скончания века! Ха-ха! Вы слышите? Бревном! Вам не смешно? Не понимаю, это же так весело… Потом отпускало, чтобы через какое-то время снова накатить.

Сан Саныч стал приходить часто. Последнее время он был необычайно бодр и позитивен. Поправляя свои неизменные очки, он каждый раз расширял мои горизонты познания новыми фактами из Великой Отечественной войны. Рассказал и про дом Павлова в Сталинграде, и величайшее танковое сражение под Прохоровкой, и про то, как наш 3-й Белорусский фронт в апреле 1945 года за считанные дни взял самую неприступную крепость Восточной Пруссии – город королей – Кёнигсберг.

Спасибо, тебе за поддержку, дорогой мой доктор! Чтобы я без тебя делал? Без тебя и без Лизоньки…

А еще Сан Саныч сообщил, что меня готовят к операции. Шансы на успех он оценивает в 99%. Все должно быть хорошо. Должны восстановиться все двигательные функции. Не сразу, конечно, на это уйдут долгие месяцы реабилитации. Но восстановятся же! Восстановятся!

А сегодня приходила моя Лизонька и кормила какой-то экзотической фруктовой смесью. Сказала, что разгрузочный день и надо почистить организм. Ха, чего его чистить-то? Что там засорилось?! А еще она сказала, что скоро в клинике пройдет благотворительный новогодний бал. Сказала, что будет Снегурочкой – самой прекрасной на свете. А Сан Саныч – конечно же, Дедом Морозом! Эх, как бы я хотел на это посмотреть хоть одним глазком…

***

Сегодня Лиза была особенно красива. Глаза искрились какой-то светлой радостью, она постоянно улыбалась и даже пробовала со мной шутить. От нее так и веяло какой-то бешеной энергетикой. При смехе ее челка каждый раз падала на правую щеку с нежным естественным загаром, и каждый раз своим указательным пальчиком с идеальным маникюром Лиза заправляла прядь волос обратно за свое правое ушко. Такое милое и розовое идеальной формы. Очень эротично. И, кстати, да – сережки она не носила – точнее, насколько было видно, даже уши у нее были не проколоты. Редкость в наше время. А когда она наклонялась ко мне… Божечки ты мои… Судя по всему, бюстгальтер она не носила. От таких видов «крышу» сносило напрочь, как будто попал в эпицентр торнадо. Жаль только… Внизу… Ну, в промежности, я ничего не чувствовал. Ни-че-го. Ах, да, зато слюна начинала течь нескончаемым потоком. Да-сссс, как бы сказал Сан Саныч.

– Елизавета, у вас сегодня такое приподнятое настроение. Наверное, что-то хорошее произошло?

– Да! Сегодня в детском саду был утренник новогодний у моего младшего. Он такой умничка! Так здорово танцевал и стихи рассказывал – ни разу не сбился! Умничка мой!

– Ой, как здорово! А я в садике всегда был «мишкой» – мне выдавали головной убор в виде медвежьей головы. Я всегда очень гордился, что ни какой-то там, зайчик или волчок, почти настоящий хозяин русского леса. Только со стихами у меня было плохо…

– А я всегда была «снежинкой»! Да, в принципе, всех девочек наряжали «снежинками» или «елочками». Мне так нравился белый сверкающий наряд – казалось, что красивее меня никого нет!

– И это правда, скажу я вам.

– Ой, ну что вы, Александр… Вы меня сейчас засмущаете… В общем, в детском саду у вас тоже было весело, так понимаю?

– Не совсем… То есть, не всегда. Я ж – детдомовский. Сначала у нас очень хороший коллектив был. Анна Ивановна – так звали мою первую воспитательницу. Помните, как в том стихотворении – «Анна Иванна, наш отряд хочет видеть поросят…»?

– «Мы их не обидим – поглядим и выйдем!» Да-да, что-то припоминаю из детства.

– Вот… Никогда ее не забуду – светлая добрая женщина… Была. Она нас очень всех любила, как только может любить человек чужих детей. Да мы для нее и не были чужими. Своих не было, и она все дарила нам – любовь, ласку, заботу, внимание…

– Как мило…

– Убили ее. Точнее, убил.

– Ой…

– Муж. Зарубил топором. Нам сказали, что она уехала в другую область. Сказали, что, возможно, когда и будет нас навещать. Но мы-то все знали. Шила в мешке не утаишь. А уж в детдоме – тем более. Помню, мы, шестилетние сопляки – и пацаны, и девчонки – собирались во дворе за летней верандой во время прогулки и разрабатывали план мести.

– Какой… ужас…

– Я тогда всем говорил, что вырасту, стану военным и мне дадут автомат, из которого я расстреляю убийцу. Один мальчик по фамилии Марковкин долго всех уверял, что его настоящее имя Маркони и его папа – итальянец из рода Борджиа. Сказал, что уехал в Рим, но скоро вернется и заберет своего сын домой. Так он говорил. Наверное, и сам в это верил. Так вот, он утверждал, что владеет семейными секретами составления ядов семейства Борджиа и сможет отравить убийцу. Где он эту инфу нарыл в шесть-то лет – до сих пор не понимаю… Но каждый день с кухни он воровал какие-то приправы и все их смешивал в какой-то скляночке. Все говорил, что не хватает какого-то важного ингредиента. Но как только он его найдет – все, яд будет готов. Мы ему верили. Каждый считал своим долгом принести ему какие-то коренья, листочки или ягоды для снадобья. А, вспомнил – он говорил, что ему очень нужна «волчья» ягода, но никто и нас не знал, как она выглядит… Я и до сих пор не знаю…

– А что было потом?

Ее лицо было так близко от моего, что я мог чувствовать сводящий с ума аромат ее кожи с легкими нотами парфюма. Ее глаза чуть потемнели и смотрели на меня со смесью сочувствия и… жалости, что ли.. Нет-нет, вот только жалеть меня не надо – у нас такие не выживают. Да и я бы предпочел ловить на себе совсем другие взгляды.

– Потом были другие воспитатели и учителя. Хорошие, заботливые, местами строгие – Яна Игоревна, Любовь Николаевна… Но Анна Иванна навсегда останется первой. Навсегда в моем сердце. Все хорошо было. Нам очень повезло. Проблемы возникли, когда детдом закрыли на капитальный ремонт и нас распределили по другим учреждениям. Временно. Не знаю, кто и с какого пьяна занимался распределением, но на новом месте я оказался практически один. Ну, еще группа наших девчонок, но это не в счет.

– Скучно было, неинтересно, не с кем поговорить?

– Мимо, Елизавета, мимо. В любом коллективе новичка всегда «прописывают». Дети гораздо более жестоки, чем взрослые – у них еще нет сформированных устоявшихся социальных рамок нравственности, морали и прочей хер… прошу прощения, ерунды. На меня «наехали» – я огрызнулся. Это не понравилось, и они решили проучить. Загнали меня на улице за зданием интерната в узкий проход между забором и туалетом. Я тогда активно пытался заниматься на спортивных площадках и это мне помогло. На какое-то время. Уперевшись руками в стены забора и туалета, я отталкивался и в прыжке бил их обеими ногами, стараясь попасть в головы. Бил со всей дури, какая только была во мне. Понимал, что, если не сдюжу – меня просто затопчут. Закон джунглей. Бил сильно, до крови, до хруста, топтал упавших. Проход бы узкий и они могли нападать на меня по одному. Это спасло – я укладывал их штабелями, они не знали, как защищаться от таких ударов – пытались закрываться руками… Я все равно попадал и попадал жестко. Но потом кто-то хитрожопый догадался зайти с тыла и вырубил меня какой-то палкой. Потом, как говорят, меня вытащили из лаза и начали затаптывать, прыгали на голову, на грудь… Каким-то чудом это увидел сторож… Выскочил, разогнал всех малолеток… Но в больничке я провалялся почти месяц. Возникли проблемы с памятью, с запоминанием информации. Я с трудом учил стихи и почти не мог запомнить слова песен, которые разучивали в детдоме. После больнички меня перевели в другой детдом. А через несколько месяцев нас всех вернули домой. Ну, то есть, в наш интернат – домой, значит. И все снова наладилось… Лиза, вы что это? Вы плачете? Я… Я ни коим образом не хотел вас расстроить, Лиза…

Она закрыла лицо руками и долгое время сидела молча. Я мысленно крыл себя херами за то, что распустил язык. Ну, какого, твою ж мать…? Нашел о чем говорить с красивой женщиной… Еблан и есть еблан – по-другому тут и не скажешь.

Наконец, она отняла руки от своего красивого лица и, не глядя на меня, каким-то севшим почти безжизненным голосом произнесла:

– Все будет хорошо, Александр, все будет хорошо. Сан Саныч сказал, что все скоро закончится…

Так ужасно я себя, наверное, еще никогда не чувствовал. Не знал, что сказать. Ситуацию спас… Сан Саныч собственной персоной, который, как ураган, ворвался в мою палату – сияющий и позитивный.

– Значит, так, народ, всем внимание! – и доктор похлопал в ладоши для усиления эффекта. – В следующую пятницу состоится новогодний благотворительный бал, гвоздем которого станет гала- ужин! Обещают что-то бесподобное и уникальное! Говорят, никто и никогда еще такие яства и в таком формате, и в такой подаче не вкушал. Гастрономический оргазм гарантирован! Дирижировать на ужине будет мишленовский шеф! Да-да, на секундочку! Да, чуть не забыл – вы все приглашены!

Елизавета исполнила изящный книксен и склонила свою изящную точеную головку в знак согласия.

– Да-да, у нас будет самая лучшая Снегурочка! Лизонька, ваш наряд доставят уже в понедельник – прошу провести примерку, чтобы до пятницы было время что-то подшить, убрать… или что там еще делают с костюмами? В общем, подогнать по фигуре.

Еще один безмолвный книксен в качестве ответа.

– Кстати, Сашенька! Операция назначена на 29 число – просьба, так сказать не опаздывать! Шучу-шучу… Все, я убежал… А, нет! Чуть не забыл – Сашенька, дружочек, вы тоже приглашены на новогодний бал, да-с…

– Что?? Каким образом? В моем состоянии?

Я ничего не понимал. Какой бал? Я буду кем – бревном? Что это будет? Среди зала выкатят и поставят мою кровать, а все будут веселиться вокруг меня, что ли? Всем – шампанское и морфий для Александра! Так что ли?

– Сударь, не стоит так переживать. Бал – благотворительный, на него съедутся многие уважаемые и влиятельные люди. В том числе и те, – доктор многозначительно поднял вверх указательный палец, – которые активно поспособствовали тому, чтобы вы попали именно к нам и оплатили все расходы. Так что… Ну, думаю, вы и сами все понимаете. Всё, аревуар всем!

***

Какой-то сюрреализм. Я в качестве гостя? Полуживое бревно? Что за странная блажь? Хотя, да, я все понимаю и благодарен тем неизвестным людям, благодаря которым получу возможность вернуться к нормальной жизни, но все так все это как-то… нелепо что ли. Или они хотят увидеть и убедиться, куда пойдут их вложения? Непонятно…

Сон стал какой-то рваный. Периодически меня навещали кошмары. В последнюю ночь перед праздником кто-то постоянно долбил и стучал. Они там, что, ремонт решили делать? Ночью?

Но это все ерунда. Главное – со мной была моя Лизонька. Почти всегда. Такое ощущение, что она никуда и не уходила. Мы много говорили, о детстве, о прошлом. Она, оказывается, увлекалась сканвордами и мы с ней часами напролет их разгадывали. Так забавно… Ранее мне это никогда не нравилось. А когда уставали говорить, Лиза включала мне музыку – спокойную, умиротворяющую. Так хорошо…

Много раз я хотел завести разговор, есть ли… Точнее, будет ли у меня шанс добиться ее расположения. Но не стал этого делать. Не хочу ставить ее в неловкое положение и самому расстраиваться, если ответ стал бы отрицательным. Ни к чему. Пока. Мне так нравилось проводить с ней время. Это самые лучшие часы, дни в моей жизни. Так хорошо и спокойно мне не было никогда. Если бы еще я мог двигаться… Доктор сказал, что операция скоро, что вероятность успеха 99%. Я решил – как только я смогу поднять свою руку – сразу же предложу ей ее вместе со своим сердцем. Ну и пусть двое детей… Мальчик и мальчик – нормально. Меня же воспитали чужие люди. Почему я не смогу стать отцом для двух пострелят? Отец – слово-то какое… Пусть не папой, в полном смысле этого слова, но другом я смогу им стать. Надежным другом, который не предаст. А для их матери стать… Хотя, что у меня есть? Что я ей могу предложить, кроме своих пустых нечувствительных рук и сердца, которое только и может, что гонять кровь по этому парализованному телу? Стать опорой и кормильцем? Ха, меня бы кто прокормил… До Череповца так и не доехал. Безработный паралитик. Черт, черт… Что же… Ладно, поживем – увидим. Любовь и преданность на начальном этапе – не самое плохое приданное. Наверное… А дальше разберемся. Да, разберемся. А ведь мы еще даже не перешли с ней на «ты»…

***

С самого утра все начали бегать и суетиться. За весь день у меня перебывало такое количество народа, что я только диву давался. Кто все эти люди? Все бегали, суетились, что-то замеряли, обсуждали… Через какое-то время я устал от внимания и потерял к происходящему интерес. Я ждал только Лизу. А она все не проходила.

Видимо, мне снова что-то вкололи. Когда проснулся, в помещении никого не было. А потом, наконец, пришла она. Если бы я мог расцвести при ее появлении, то давно бы уже раскрыл все бутоны… или что там растения делают при цветении?

Она мило и, почему-то, чуть смущенно улыбалась мне. Включила музыку. Это были Space – французы из далеких 80-х. Космически красиво и мелодично. Лиза была уже в костюме Снегурочки. Ей так шел этот костюм. Я не мог налюбоваться – не отрываясь следил на каждым ее движением. Белая тушь на ресницах и белые же губы лишний раз подчеркивали красоту и глубину ее потрясающих глаз. Как же она прекрасна! Как бы я хотел пригласить ее на танец, положить свою руку на ее тонкую талию, чуть прижать к себе, ощутить тепло и упругость ее тела… Эх… сплошные влажные мечты… Внутри что-то шевелилось и ворочалось, но я не чувствовал, происходило ли что-то внизу моего «бревна». Надеюсь, я не опошлил момент неуместной эрекцией…

Она наклонилась ко мне.

– Александр, сейчас придут мои коллеги. Вас уже переодели к празднику, пока вы спали…

– О как?!

– Да. Вас старались не разбудить. Сейчас вас перенесут на другую кровать, в которой продуманы специальные крепления. Конструкцию смогут поставить почти вертикально. У вас будет максимально возможное ощущение вовлеченности и участия в празднике. Вы будете почти стоять, а не лежать.

– Как… Как это возможно с моими травмами?

– Не только медицина может творить чудеса. Современная инженерия тоже имеет безграничный потенциал.

– Это по типу Аристотеля – «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю»?

– Архимед, Александр, это был Архимед. А так да – нет нерешаемых задач, зачастую мы упираемся лишь в недостаток ресурсов и знаний. Сан Саныч просил для вас все сделать «по красоте». У клиники есть все возможности, чтобы это реализовать.

– Спасибо…

– Не за что. К сожалению, не за что.

– Почему «к сожалению»?

Но в ответ она только помотала головой и со словами «скоро вернусь» выпорхнула за дверь.

Снова пришли какие-то люди – я их первый раз видел. Внимательно меня осмотрели и стали копошиться внизу моего «бревна».

– Снова «утку» меняете? А как, кстати, я там буду с ней на балу выглядеть? Это же, неэстетично, как минимум…

– Что? А, да – «утку», да… Нормально все будет – сейчас дренажную трубку поставим и емкость замаскируем.

– Что, простите?

– Катетер, говорю, Фолея сейчас поставим прямо в уретру – трубка такая, ставится в пенис, точнее, в мочевой канал для оттока накопившейся урины. А баллон спрячем – так что все красиво будет. Ну, насколько это возможно.

– А…

Они покопались там еще какое-то время и потом ушли. По виду, довольные. Но как только я остался один, в голову пришла еще одна мысль – а если мой бесчувственный организм решит не только от мочи избавиться, а… что-то посущественнее начнет из себя исторгать, а? Так себе, конечно, будет зрелище. Про запах вообще молчу. Но поделиться своими опасениями уже было не с кем. Почти сразу же я отправился на незапланированную встречу с Морфеем – видимо, снова что-то вкололи или я просто устал от большого количества людей.

Очнулся я от звука открывшейся двери. В комнату ворвался Сан Саныч и еще какие-то люди.

– Внимание! Объявляется третья часть Марлезонского балета! Ваш выход, Сашенька!

Какой-такой балет? Почему мой выход? Там, что, веселье уже в полном разгаре? Мозг ворочался с большим трудом, с явным усилиям гоняя скудные мысли по извилинам. Хотя, все выглядит забавно, да. Кстати, я так и не спросил – а в кого меня нарядили? Надеюсь, не в елку, а то так и буду дерево-деревом, ха-ха!

Но все это я думал уже на бегу… точнее, на ходу, пока меня куда-то везли. Причем, почему-то еще в горизонтальном положении.

– Не переживайте, Сашенька, – Сан Саныч повернулся ко мне, будто прочитав мысли, – так проще передвигаться. Сейчас доедем до зала и поставим вас вертикально – все честь по чести.

Сначала меня везли по коридору, потом поднимали (или опускали?) на лифте, затем снова везли. Наконец через двустворчатую дверь меня вкатили в большой зал и аккуратными движениями плавно поставили вертикально. Кто-то тут же подкатил ко мне столик с приборами и посудой. Как мило.

Стены и потолок переливались разными цветами. Играла живая музыка – девушка в черном платье с виолончелью выдавала в эфир зажигательный боевик Nirvana “Smells like teen spirit”. Оу, е! Крутяк! И какой вид! Я уже и забыл, когда в последний раз смотрел на мир с такого ракурса, когда ты стоишь, а не лежишь плашмя с видом на подвесной потолок. Кайф!

Со струн сорвалась последняя нота и инструмент замолчал. Разноцветные вспышки пропали, и включился верхний свет. В меру яркий, комфортный для глаз. Все, как по команде, повернулись ко мне и начали с любопытством изучать. Причем, странно, прям, с ног до головы. Всего. Женщины в вечерних платьях и мужчины в строгих смокингах. Надеюсь, я был не в майке и семейных трусах, хе-хе…

За своей спиной я услышал незнакомый хорошо поставленный голос с идеальной дикцией.

– Дамы и господа! Наступил момент, которого все так ждали! Вашему вниманию и вашим вкусовым рецепторам предлагается эксклюзивный, никем ранее не виданный и не еденный, сет из следующих блюд…

– Вас не стали будить – решили, что будет правильно, если вы присоединитесь в самый кульминационный момент.

О, а это, явно, Лиза нашептывает мне на ухо. Лизонька, золотце, да разве ж я против?! Только пока все будут есть, что же буду делать я? Меня снова будут кормить через трубку?

Тем временем на сцену пригласили шеф-повара – то ли итальянца, то ли испанца, то ли француза – я не очень разбираюсь в языках. Он что-то эмоционально тараторил, периодически закатывая глаза и заламывая свои тощие предплечья, а переводчица торопливо переводила, проглатывая окончания и путая падежи. Что-то там про гедонизм, наслаждение высшего порядка, чистоту вкусов и прочую херь. Скучно. Щи да каша – пища наша. Вкусно и сытно. А тут какие-то выкрутасы… сальтимбокки какие-то с вителло тоннатой…

– Итак, попрошу официантов налить всем по бокалу «Cristal», чтобы многоуважаемые гости смогли освежить свои рецепторы! Первым блюдом вам предлагается попробовать карпаччо! Свежайшее, насколько это возможно! Никаких приправ – ни соли, ни перца, ни каперсов… Ничего! Только тончайшие слайсы мяса, сбрызнутые парой капель оливкового масла для раскрытия вкуса! Бон апети, уважаемые гости!

Пара официантов, скорее похожих на вышибал, начали с грацией горилл обходить гостей, раздавая всем небольшие тарелки с едой. Справились они быстро, учитывая небольшое количество присутствующих – человек 10-15, наверное, вряд ли больше. Какая-то совсем маленькая тусовка – тут не благотворительный бал, а так – бальчик кулуарный. Столько пафоса для столь малой группы. Ну, да ладно – мне-то какая разница.

Было очень интересно наблюдать за всеми. Гости, разместившись по двое-трое за маленькими стоячими столиками, накрытыми белоснежными скатертями, с плохо скрываемым любопытством брали тарелки и, все как один, подносили их к носу. Забавное зрелище – 20 человек замерли с тарелками, поднятыми к самым лицам. Какое-то общество нюхачей, ха… Затем, как по команде, они отмерли и начали обмениваться впечатлениями – качали головами, цокали языками, улыбались…

– В качестве сопровождения, – продолжал надрываться невидимый мне ведущий, – для первого блюда мы вам предлагаем красное вино… Нет-нет, никаких пино-нуар или кьянти! У нас сегодня c вами очень плотное насыщенной мясо – и наш сомелье специально для этого вечера подобрал отличный испанский «приорат» – гарнача и кариньян лишь подчеркнут первозданный вкус продукта, раскроют весь спектр вкусоароматики.

Какой-то набор терминов… Ничего не понятно. Видимо, это какие сорта винограда.

– А почему это наш молодой человек ничего не есть?

Достаточно низкий, почти мужской голос принадлежал обладательнице вечернего платья, которая появилась из-за моего плеча. Худые открытые плечи, тонкая шея, которую венчала абсолютно лысая голова – ни волос, ни бровей, ни ресниц… Только макияж – легкий, невесомый, некричащий. Глаза цвета талого льда – серые и холодные. Что это? Химия… как ее? Химиотерапия? Рак? Или, как правильно? Онкология?

– Девушка, я к вам обращаюсь! – слова исторгались неумолимо и беспощадно со звуком молота, сминающего раскаленную металлическую болванку.

– Я… ведь он же… – голос Лизы. Она все еще стояла сзади меня. Голос странный – безжизненный, растерянный и… испуганный.

– И что? – тяжеленный голос одним мощным ударом молота превратил стальную чушку в блин. – Пусть и в его жизнь войдет гедонизм. Хотя бы сегодня. Хотя бы и на один вечер.

Где-то внутри своего «бревна» я почувствовал ужасающий холод – как будто все мои органы в момент подверглись шоковой заморозке. Раз – и внутри просто кусок льда. Как-то не по себе стало…

– Он… Он не может сам глотать – дисфагия…

– Но жевать-то он может? Молодой человек, – она окатила меня ледяным дождем своих безбровых глаз, – Вы жевать можете?

Я кивнул глазами. Молча.

– Ну так пусть хотя бы вкус ощутит. Как прожует – достанете из рта жевки, раз сам глотать не может.

Она резко развернулась навстречу подбежавшему холеному мужчине с копной седых волос в безукоризненной смокинге.

– Сейчас приду – не надо за мной бегать! И, ВитОр, вели подать нормальный «Мутон-Ротшильд»! Меня абсолютно не интересует, что там с чем у вашего сомелье сочетается, но этот ваш ассамбляж я пить не буду. Ты меня слышишь, ВитОр?

Мужчина начал что-то нашептывать ей на ухо, но я этого уже не слышал – они удалялись неспешной походкой под ручку в сторону остальных гостей.

– Дамы и господа! Внимание-внимание! Исправляю досадную оплошность и представляю вам виновника сегодняшнего вечера! Итак, в красном углу ринга у нас сегодня – Аааааааалексааааааааандррррррр!!!!

Не понял? Почему виновника? Это ж какой-то благотворительный бал? Я-то здесь с какого боку припека?

– Именно благодаря Александру стал возможен наш праздник! – надрывался ведущий, – Так давайте же и мы ему вернем подаренную нам возможность приобщиться к закрытому обществу эпикурейцев! Карпаччо для Александра в студию!

Сейчас вот прямо запахнуло нафталином от некогда популярной программы «Поле Чудес». А если еще и огурчики, помидорчики подтянутся… Главное, чтобы буквы отгадывать не заставили, хе-хе…

Прямо к моему носу поднесли черную тарелку, на которой лежало несколько пластов темного мяса. Красное на черном – ха – Костя Кинчев бы оценил. Хорошо смотрится. Слайсы были настолько тончайшими, что через них, казалось, просвечивает чернота посуды. Фигурно разложены в виде звезды с несколькими каплями масла. Говорят – оливкового – я его никогда не ел. Сливочное и растительное – да, а что еще надо? Аромат… мясной такой… не знаю, сложно объяснить – все ж не гурман. Вот, на рынок, бывало, заходишь – там такой же запах стоит, но холодный, мертвый. А здесь – какой-то теплый, насыщенный, что ли…

Чья-то рука аккуратно обернула один пласт вокруг зубчиков вилки и поднесла к моему лицу. Я узнал Лизины пальчики с короткими по-мужски ногтями, покрытыми прозрачным лаком. Ну, из таких-то рук я готов съесть все, что угодно – не только эту вашу «карпаччу».

– А, это… сырое мясо можно есть? Я ничего не подхвачу? Там, инфекцию какую…

Мой вопрос, видимо, услышали все. Сначала раздались приглушенные смешки, а потом все вдруг разом засмеялись. Звонко и заразительно.

– Сырое мясо есть нормально. Если оно проверено. Карпаччо, тар-тар – люди испокон веков едят это, чтобы лучше ощутить первозданный, не искаженный приправами и температурой вкус изначального продукта.

Это снова Лиза. Что ж, сырое – так сырое. Что уж там – попробуем… Ну, так себе, конечно, на любителя – ни соли, ни перца, железистый пресный вкус. Не, бее… не мое.

Лиза своими тонкими пальчиками достала у меня изо рта пережеванную кашу. Но вкус остался. На небе и языке. Беее…

– Дамы и господа! У вас в бокалах – прекрасный приорат L’Ermita от Альваро Паласиса, охлажденный чуть меньше общепринятой нормы до 19 градусов, чтобы не перебить тепло и свежесть представленного в качестве закуски мяса.

Тонкие пальчики вставили мне в рот трубку. Тонкая струйка вина оросила рот, смывая неприятный привкус. Через какое-то время алкоголь ударил в мозг или это мне так показалось?

– Процесс переваривания начинается уже в ротовой полости, – это снова Лиза, – фермент амилазы в слюне начинает расщеплять углеводы до более простых олигосахаридов и дисахаридов.

Ух как… век живи – век учись, как говорится. После, так сказать, первого бокала я несколько осмелел.

– А что у нас будет на горячее?

Вопрос снова вызвал смех в зале. Ну и пусть смеются – праздник ведь, всем должно быть весело. Новый год на носу. А у меня тоже праздник – скоро операция и новая жизнь.

– Не так быстро, юноша, не так быстро! Молодость, молодость – вечно вы куда-то торопитесь, пропуская самое важное…

Это вернулась та дама. Лысая. Ее лицо порозовело, на губах играла полуулыбка, похожая на оскал… зомби. Серый лед в глазах утратил свой мутный оттенок и стал чуть блестеть под действием алкоголя.

– Глафира. Так меня зовут. Старинное русское имя. Без отчества. Я родом из Казахстана – там отчества в паспорт не пишут – только имя и фамилию.

– А…Але…

– Я знаю. Ну что, мальчик, как вам закуска? Понятно. Сырое мясо не всем нравится. Что ж, пришло время для горячей закуски? Йозеф, вторая закуска!

Откуда-то сбоку вынырнул наш Сан Саныч в халате Деда Мороза, поклонился и тут же куда-то убежал. Странно, он-то здесь при чем?

Внизу моего «бревна» что-то происходило – видимо, поправляют крепление. Все равно, я ничего не чувствую. А так, да, будет глупо, если при всем честном народе съеду набок, ха…

– Еще вина? – снова Лиза.

– А почему бы и … да! Раз уж я приглашен, то надо веселиться на полную катушку! Кстати, а почему «Йозеф»? Что за странное прозвище? Сан Саныч, что, еврей?

– Нет… Это, действительно, прозвище. Для своих. Как Йозеф Менгель.

– Еврей?

– Немец.

– Врач?

– Можно сказать и так.

Странный диалог. Ладно, не буду надоедать.

На середину зала, тем временем, выкатили мобильную плиту, на которую поставили разогреваться огромную медную сковородку. Один повар что-то нарезал и закручивал, а второй жарил, поливая все вытапливаемым жиром, в которое добавил масло и вино. Интересное зрелище. Первый раз вижу, как профессионально готовят еду на моих глазах.

Пока блюда готовились, гости вели светские беседы вполголоса. В зале стоял едва уловимый гул голосов и периодически раздавался звон бокалов. Пустые емкости моментально наполнялись вином все теми же гориллами-официантами. Такое ощущение, что я их где-то уже видел.

И все же алкоголь делал свое дело. И ему не важен ни доход человека, ни его социальный статус, ни размер «айкью»… и гопника с улицы, и владельца бизнеса с миллиардными активами этанол догоняет и накрывает с абсолютной неотвратимостью, размягчая по пути мозг и искажая сознание… Громкость голосов все повышалась, а смех становился все более заразительным.

Я же впал в какое-то состояние… нирвана или дзен – не знаю, как назвать. О, умиротворение – вот как! Было, прям, так расслабленно и хорошо. Лиза кормила меня какими-то мясными рулетиками с начинкой, периодически освобождая мой рот от жевков. Кстати, а очень даже недурственно, должен вам сказать. Даже вкусно!

– Внимание! Внимание!

О, снова аннаунсер проснулся – вот, неймется же ему, а… Хотя, видимо, именно за это ему деньги и платят.

– Дамы и господа! Сейчас мы сделаем небольшой перерыв перед горячим блюдом, во время которого вам будет предложено насладиться уникальным букетом PETRUS урожая 1961 года. Напомню, по настоянию хозяйки нашего праздника, прекрасной Глафиры, шеф-повар ввел в свой сет чисто русское блюдо – пельмени с бульоном, которое, по уральским традициям, подается с уксусом и горчицей. Рекомендуем сначала попробовать блюдо в чистом виде без усилителей, и лишь затем добавлять приправы по вкусу. При этом, обращаю внимание! Фарш свежайший, только что приготовленный, и в настоящий момент наши повара трудятся не покладая рук, соревнуясь друг с другом в скорости лепки «хлебных ушек», которые незамедлительно будут отправлены в кипящую кастрюлю, фактически, из-под «ножа».

О, как… русское… ну, тут равиоли с хинкали в компании с мантами и гёдза, явно, могут поспорить с таким утверждением. Хотя, в таком виде и с такой начинкой – да, наверное, русское.

– Лиза, а что там за фарш? Смесь свинины и говядины?

– Нет…

– Баранина?

– Нет… Там… Там – экзотика.

– О, как… какой-нибудь крокодил или страус… хм, интересно.

Она промолчала. Зато аннаунсер не захотел составить ей компанию, и продолжил вещать, насилуя свой громкостью бумажные диффузоры акустических колонок.

– А сейчас, во время небольшого перерыва небольшой гастрономический бонус ждет пятерых счастливчиков, кто успел оформить свои заявки на наш праздник в числе первых. Обращаю внимание – исходного продукта не так много, поэтому получится чисто продегустировать. Дамы и господа! Мозг – в студию!

Это как? Мозг – я не ослышался? Его тоже, что ли, едят? Фу… Фу, как неприятно… Беее…

Из-за моей спины снова выкатили мобильную плиту и вынесли тарелку, на которой лежали несколько пластин серо-белого цвета. Это и есть мозг, что ли? Повар обвалял их в сухарях и еще чем-то и начал жарить на шкворчащей сковороде. Буквально считанные мгновения. Потом пятеро счастливчиков получили свои крохотные тарелочки с одним кусочком посередине. И никакого тебе мазика или кетчупа. Просто голубая тарелка, а на ней что-то малоприглядное. Ну, ешьте, чё, раз уж так хочется. Какое счастье, что мне не хватило порции, хе-хе…

Остальные гости столпились вокруг дегустаторов и, разве что, в рот им не заглядывали и все выспрашивали – «ну что?», «ну как?», «вкусно?»…

Вот ведь ж, бедолаги… Нет чтоб борща с макаронами по-флотски навернуть, так нет же… Ну и ладно – каждому свое.

Народ продолжал веселиться и накачиваться вином. В меня тоже, периодически, что-то заливали. Помню, еще в интернате трудовик все поучал, что самый лучший транквилизатор – это водка и никак иначе. Правда, что такое «транквилизатор» мы узнали гораздо позднее… И пусть сейчас я накачивался не водкой, а каким-то женским напитком, все равно было… классно, что ли – не знаю, как выразить. Как будто, выросли крылья, и ты паришь… паришь… ой, как же хорошо-то…

– Еда! Едаааа! Еда!..

Что такое? С такой неохотой пришлось выныривать из такой мягкой и приятной нирваны. Кто это? Прямо надо мной нависло… скорее, нависла, какая-то морда – красная лоснящаяся с висящими брылями, в центре которой доминировал красный… даже не нос – шнобель. Глаза были подернуты мутной пленкой. Его огромный, как у бегемота, рот исторгал одно и то же слово, обнажая при этом неестественно белоснежные зубы, из-за которых красным мясистым слизнем появлялся противный язык и принимался облизывать жирные губы.

– Еда!!!

Эк, тебя срубило-то! Ты, милейший, не по адресу – по поводу еды – это тебе к поварам надо – чего ты ко мне-то пристал? Ну, понятно, это все я не вслух сказал. Дайте же, кто-нибудь, мальчику обещанные пельмени… с чем там? А, с уксусом… фу, кто так есть? Пельмени и с уксусом – первый раз, вообще, слышу про такое.

– Еда! Я тебя «ам-ам-ам»! – он чуть не облизал своим языком мою щеку, – Сейчас я попробую на вкус твою попку…

Чтоооо? Это, млять, что за педрила такой? Что за нахер? Мы так не договаривались!

– Сейчас-сейчас… Пельмешки из твоей попки уже довариваются и скоро окажутся во мне! Ты будешь смотреть, а я буду есть! Ха-ха-ха…

– Уберите этого гандона отсюда! – послышался резкий голос Глафиры. – Вот же, сука, всё веселье испоганил!

В доли секунды откуда-то подскочили гориллы-официанты и моментально уволокли «красную рожу». В зале стало тихо. Слышно было даже гудение акустических колонок. Впрочем, это был единственный звук, который было слышно. Все остальные, как будто, выключили.

– Йозеф, какого хера вы встали, как истукан на острове Пасхи? – это снова Глафира. – Немедленно отключите нашему мальчику центр Брока – не хватало только, чтобы «еда» закатила нам тут истерику. Но! Не трогайте центр Вернике – я хочу, чтобы он все слышал и понимал. Ну! Живее!

Ничего не понимаю. Я, что – еда? Им, что – жратвы мало, голодают, что ли? Да на те деньги, что стоит одна бутылка их вина можно год спокойно жить и питаться! Они – каннибалы, что ли? И что значит «еда»? Что у меня можно есть? Зачем? Это все я думал про себя, ибо сказать ничего не получалось. Губы не двигались, как будто, их склеили. Я их просто не чувствовал – даже мычать не получалось.

– Задненижняя часть третьей лобной извилины, – а это Лиза снова нашептывала мне на ухо, – обеспечивает организацию речи, управляет мышцами лица, языка, гортани и челюстей, необходимых для артикуляции. Вам ее сейчас… отключили. Но вы все слышите и понимаете – задний отдел верхней височной извилины, он же – центр Вернике, работает.

Ну и зачем все эти танцы с бубнами? Что за представление? Они все больные, что ли? Может, это психушка какая-то? Куда, вообще, я попал? И Лиза… спокойная такая… И ведь не спросишь уже ничего… Они мне, что, и зрение со слухом так же могут отключить? Охереть…

– Что ж, дорогие гости, – Глафира окончательно «забрала микрофон» у аннаунсера, – жизнь, как всегда, вносит свои, непредвиденные для нас, коррективы. Несколько меняем формат. Надеюсь, это не испортит общее впечатление от вечера. Итак, вашим вкусовым сосочкам предлагается традиционное русское блюдо – пельмени из свежайшего мяса из ягодичной мышцы вот этого… юноши, который, волею случая, стал живым, так сказать, поставщиком продуктов для нашего бала.

Официанты всем раздали небольшие изящные мисочки с чем-то дымящимся. Пельмени. Из меня. Смотрите, не подавитесь, а то встанет пельмень поперек горла! Кто-то через трубку стал накачивать меня вином. Лиза?

– Такова жизнь… Такая у вас участь. Если кто-то выигрывает, значит, остальные проигрывают. По-другому никак. Сегодня не повезло именно вам. Все эти… люди… Они уже всем присытились, все попробовали и повидали в своей жизни. С такими деньгами и почти неограниченными возможностями можно себе позволить все. Они даже в каннибал-тур в юго-восточную Азию ездили. Но там у них было просто свежее мясо. Пусть парное, но не живое. А здесь…

Лиза, Лиза, что ты говоришь такое? Совсем не так я представлял себе нашу беседу. Ты так спокойна, а я даже не могу тебе ответить. Почему ты в этом участвуешь? Ты же не… ешь меня? Лиза? Нет?

– Только в больной, пораженный раком, мозг могла прийти такая идея, – продолжала Лиза спокойным шепотом, – есть мясо, срезая его с еще живого… человека. А перед этим… Перед этим вас откармливали разной специально подобранной пищей, чтобы сделать мясо максимально мягким и насытить новыми ароматами. И каждый день я у вас не просто «утку» выносила… Я брала пробу… срезала несколько пластин и отдавала Сан Санычу. В мою задачу входило влюбить вас в себя и поддерживать высокий гормональный фон, выработку эндорфина, включать вам музыку… Знаете, зачем нужна музыка? Опыты европейских фермеров показали, что если постоянно давать животным слушать спокойную умиротворяющую музыку, то качество мяса повышается, оно становится нежным, увеличиваются удои…Из вас сделали бычка… В общем, когда мясо было признано дошедшим до нужного состояния, Глафира назначила этот бал. А ночью, когда вам снилось, как кто-то делает ремонт и сверлит перфоратором – это вам делали трепанацию. Некоторые… гости очень уж хотели попробовать на вкус человеческий мозг.

Я не знаю, сколько в меня влили вина. Сознание затуманилось. Было хорошо и… ужасно одновременно. Из-за воздействия алкоголя мозг не мог трезво оценить ситуацию. Хотелось и смеяться, и плакать… Лиза! Лизонька, что происходит? Это не фильм ужасов, это какой-то… какая-то…

– Помните, вы удивлялись, что не чувствуете боль? Болевые сигналы посылают рецепторы в спинной мозг, который затем передает информацию в диспетчерскую, которой служит таламус, и уже там определяется источник боли и характеристики. До вашего таламуса такая информация не доходила. И вы…

– Что, девочка, все пошло не так, как было запланировано? – на моем «мониторе» появился обтянутый пергаментной кожей безволосый череп Глафиры. – Ну, не скули, не скули! Тебе же обещали – твой ребенок будет лечиться бесплатно. Мы оплатим все расходы. С вероятностью 90% он будет жить, и ты еще увидишь своих внуков. Возможно. Если судьбе будет угодно, чтобы и твоя жизнь продолжалась. Ты свой выбор сделала. Теперь тебе с этим жить. Это – правильный выбор. Своя рубашка ближе к телу. Просто каждый раз, глядя на своего ребенка, ты будешь вспоминать, какую цену заплатила за его жизнь. Тебе повезло, что цена оказалась подъемной для тебя. А теперь, не скули и иди помоги лучше Йозефу! Ну, брысь, я сказала!

Судя по всему, мы остались вдвоем. Вовсю шел праздник, с каждой минутой наращивая градус веселья и задора. Все смешалось – взрывы хохота, крики, танцы, звон бокалов… Но все звуки, казалось, были как бы приглушены невидимой ширмой. Здесь и сейчас были только я и лысая Глафира.

– Ну что, мальчик, – она покачала в руке бокал с красным вином, – как тебе веселье? Молчишь? Очень хорошо – не люблю, когда мне перечат. Ты прожил никчемную жизнь. Она вся – одна сплошная ошибка. Сначала тебя угораздило родиться у двух долбоебов, которые сразу после рождения моментально избавились от тебя, выбросив в мусорный бак, чтобы ты не мешал им бухать дальше и сливать в унитаз остатки своих птичьих мозгов. В детдоме ты так ничему и не научился. Даже друзей не завел. Девку, которая тебя любила, бросил после первой же серьезной ссоры и слился непонятно куда. Кстати, она тебя и правда любила. Любит, я бы сказала. Ты же не знаешь, но она до сих пор тебя ищет – поставила на уши всю полицию и МЧС. Помчалась по твоему маршруту в поисках твоей дурной башки, в которой после нашего ужина мозгов стало еще меньше. И так-то негусто было…

Говорят, выбор есть всегда. Ага, щассс. Когда лежишь парализованным бревном с лоботомией мозга и отсеченной жопой, единственное, что ты можешь – это слушать бред полубезумной старухи. Без-мол-вно. Без движения. Без шанса встать и всечь ей, выбив все виниры из ее поганой пасти, чтобы они посыпались на пол белоснежным дождем.

– Да, а твоя бывшая девка сейчас в Череповце – носится по всему городу в поисках тебя. Хочешь спросить, почему там? Так ты же туда уехал. Это ты думаешь, что тебя сбросили с поезда где-то в Калужской области, а официально, ты благополучно доехал из Брянска до Москвы, купил билет до Череповца и выехал туда. Только непонятно – доехал или нет. Вот и ищет тебя… А последний раз тебе не повезло, когда нашли тебя совсем неправильные для тебя люди, которые сразу позвонили не в полицию, а нам. Ну а уж мы тебя пробили по паспорту по всем базам, сиротка ты наша, и сразу смекнули, что вот он, шанс – еда сама идет прямо в руки. Еда, которую никто не будет искать, ибо она сами оборвала все общение с внешним миром. Не ты ли сам вышел из всех своих аккаунтов во всех соцсетях, а? Помнишь, что ты Йозефу рассказал? А мы все твои слова проверили – все совпало. Так-то, умник. Все остальное – дело техники и связей. Ну, да ладно, заболталась я с тобой, а ведь пришло время для второго горячего.

Глафира пропала с моего обзора и через несколько секунд ее голос, усиленный микрофоном, зазвучал в стороне.

– Дорогие друзья, надеюсь, вам нравится наш праздник! А сейчас мы предлагаем вам отведать второе горячее из любимой ВитОром кавказской кухни – кучмачи! Прямо из-под ножа – все будут готовить прямо при вас! Бон апети!

– Знаешь, что такое кучмачи или кроме щей и каши ты ничего не едал в своей жизни? – надо мной снова склонилась Глафира. – Кучмачи – замечательное блюдо для гурманов из потрошков, как правило, куриных. Сердце, печень, желудок – туда идут все субпродукты. Рецепт вариативен. Ах да – и еще чеснок и зелень, конечно. А подается все с зернами граната. Хочешь посмотреть? И, кстати, знаешь, что будет на десерт? О! Это будет что-то! Просто бомба! Никто не знает, но тебе я скажу – ты же никому не расскажешь, а?

И она разразилась смехом – как будто закаркала ворона. Меня терзали, уже не скрываясь. Все равно я ничего не чувствовал. Гости шумно загалдели в предвкушении. Ешьте, суки, не обляпайтесь…

– Некоторые из вас спросили у меня, – продолжала в микрофон Глафира, – зачем мы позвали этого еблана, который чуть не испортил наш вечер. Ладно-ладно, не смущайтесь – ведь, спрашивали же. Отвечу… Ну, ведь, не испортил же!! Ха-ха-ха!

Весь зал дружно засмеялся, как будто они были на каком-то стэндапе, а не на ужине каннибалов.

– Да, понимаю, мы с ним никогда сильно не были дружны. Впрочем, и все вы его тоже никогда не любили. Хотя, давайте будем честны до конца – мы здесь все с вами никогда не были настоящими друзьями. Временами, совсем наоборот. Леночка, помнишь, как ты трахалась с моим ВитОром, пока я проходила первый курс химеотерапии в Германии? А ты, Вовчик, не забыл, как кинул нас с госконтрактом, и мы чуть не угорели на несколько ярдов? Нашей «крыши» еле-еле хватило, чтобы избежать уголовки. А ты, Мишенька, помнишь, как увел у нас из-под носа целый этаж в Москва-Сити в марте 2020-го? А? Вы все, ВСЕ, помните, где и когда нам нагадили. Но искушение попробовать живой человечины пересилило вашу осторожность. Вы все приняли тайное приглашение и согласились сюда приехать без охраны и… как это у классиков? Инкогнито. Вас всех здесь нет. Вовчик улетел в Калмыкию к новым бизнес-партнерам, Мишаня – на саммите на Дальнем востоке, а Леночка – где-то в горах Алтая поправляет свое подорванное беспорядочными половыми связями здоровье…

Показалось? Нет, вроде, нет. В зале стояла полная тишина. Я даже слышал, как что-то бурлило в моем желудке… Если он у меня еще был. Или это не желудок?

– Поэтому сегодня я приготовила для вас не просто незабываемый ужин, а просто фантастический, убийственный десерт! Вам понравится, я уверена. Немного приоткрою завесу интриги, пока вы все ждете приготовления кучмачи. Не нажрались еще? Не насытили свои гнилые утробы?

Боковым зрением я зафиксировал, как вперед выдвинулись гориллы-официанты. В их руках виднелось короткое оружие. О, да я же видел такое у ментов! Это же – пистолет-пулемет «Кедр» калибра 9 мм с двухрядным магазином на 20 или 30 патронов. Здесь, судя по длине, была повышенная емкость. Что ж, вечер перестает быть томным…

– Наш десерт на сегодня называется «Русская рулетка». В один из бокалов вина при последней раздаче был добавлен яд. Мои мальчики проследили, чтобы вы все выпили свои порции до дна. Сейчас только вопрос времени. Как раз успеем насладиться кучмачи, и станет понятно, кому достался «счастливый пельмень». И давайте без резких движений и громких фраз! Если хоть один уебок откроет свою пасть – мои внуки разнесут ему череп. Это – не угроза. Это – гарантированное действие. Ну а пока, «дорогие» гости, прошу к столу! И – бон апети!

Она вернулась ко мне. Подняла бокал и сделала несколько жадных глотков.

– Ну что, мальчуган, как тебе? Хотел бы и ты такой десерт? Ха-ха!

В этот момент раздался выстрел и сразу за ним – звук падающего тела. Почти сразу же – женских вскрик.

– Тело не убирать! А этой суке, которая визжала – тоже прострелите башку! Я же сказала – полная тишина! Что, блядь, здесь непонятного? Никто не открывает свою пасть!

Еще один звук выстрела. Звук падения. И полная тишина.

– Извини, красавчик, что-то меня отвлекли… На чем я остановилась? Ах, да – они не знают, что будет на самом деле, но тебе я обещала сказать. Сейчас они временно протрезвели, через какое-то время снова напьются и будут ждать и гадать, кому выпадет «черная» метка. И каждый будет надеяться, что не ему – вероятность 1 : 12. Ох, нет – уже 1: 10. Нормальный расклад, кстати. Но они все ошибаются и, знаешь, почему? Они все мертвы. Потенциально, уже мертвы. Яд был во всех бокалах. Без исключения. Но доза одинаковая. В силу разницы веса и роста, на кого-то подействует быстрее, на кого-то дольше. Но на всех. Неотвратимо. Без вариантов. А сейчас представь, как они будут радоваться, когда сдохнет первая сука – они будут считать, что всё, остальных пронесло… Ха-ха-ха! Нет, сучары, вам всем сегодня суждено сдохнуть! Всем! Ну, кроме тебя и меня. Ты еще протянешь немного – возможно, до нового года. Я обещала отдать тебя на опыты Йозефу… Кстати, знаешь, почему он – Йозеф? Йозеф Менгеле – был такой врач-садист в нацистской Германии, который работал в концлагере и ставил опыты на живых людях. Как бы сейчас сказали – бесчеловечные опыты. Его прозвище говорит само за себя – «Ангел Смерти из Освенцима». В общем, какое-то время Йозеф позабавится с тобой… А потом…

Внезапно она наклонила ко мне свою голову так близко, что я видел только ее глаза с расширенными зрачками, в которых плясали всполохи безумия.

– Думаешь, я старая выжившая из ума полубезумная дура? Когда-то я была красива. Я была счастлива. По-настоящему счастлива. Мне осталось немногим больше, чем тебе. Моя нить жизни висит на последнем волоске. На последнем грёбанном пораженным раком волоске. В начале следующего года дьявол поставит мне прописку в аду своим копытом. Но я еще успею доделать незаконченные дела. Я проживу каждый отпущенный мне день на полную катушку. Мне стоило больших трудов собрать всю эту мразь здесь в одном зале, без охраны и без гарантий. Я врала, играла на их пороках, местами унижалась и вызывала жалость к себе. Ну как они могли отказать старухе, которая одной ногой уже в могиле, а? Да еще и человечины отведать, а? То-то же. Они потеряли страх, а вместе с ним сегодня потеряют и свои никчемные жизни. Их время вышло, а мое еще нет. И сегодня у меня – праздник! Сегодня – карнавал! Карнавал Смерти!

Она рассмеялась громким смехом, в котором безумия было больше, чем веселья.

Старуха оказалась права. Когда упал первый из гостей, по залу прокатился вздох облегчения. Кто-то даже захлопал в ладоши. Но, буквально следом упало еще одно тело. Затем еще. Потом стали падать по несколько человек сразу. Раздались возгласы удивления вперемешку с ужасом. Скоро падать стало некому.

Официанты сноровисто стали хватать и вытаскивать за ноги трупы из зала. Остальные вывозили оборудование, убирали со столов посуду и мусор с пола. Затем кто-то выключил свет и стало тихо. Темно и тихо.

– Саша… Саша…

Кто это? Лиза? Лиза! Как… Почему?

– Саша, вы умираете. Я сейчас посмотрю вам в глаза и задам вопрос. Если ответ «да» – просто моргните два раза. Я ни о чем не жалею. Для меня жизнь моего ребенка – высшая ценность. Ни ваша, ни даже своя собственная жизнь не стоят ни единой слезинки моего мальчика. Я взяла этот грех на себя осознанно. Я помогала Менгелю ради жизни своего ребенка. Он у меня один, не два… Я вас обманула. Пусть хоть он живет. Смогу ли я жить – покажет время. Но я должна его вырастить. А дальше… Все, что я сейчас могу сделать для вас – это обеспечить быструю смерть. Йозеф будет ставить над вами опыты. Я готова подарить вам здесь и сейчас быстрый переход в мир иной. Первый и последний жест доброй воли от меня. И, да… во время наших с вами разговоров я была искренна. Никакой фальши. И… я вас… не ела. Ни разу. Но сейчас это не имеет никакого значения. Итак, хотите ли вы уйти прямо сейчас? Моргните два раза, если да. Да?

Она поднесла свое лицо к моему. Стояла почти полная темнота. Я лишь мог видеть легкие размытые очертания ее головы и еле заметный блеск ее глаз.

– Саша, да?

Нет, Лизонька, такие подачки мне не нужны. Это вам кажется, что это милосердие. Но не мне. Не для меня. Пусть я прожил пустую никчемную жизнь. Но она моя. Какая есть. Другой не было. И уже не будет. Это мой путь – плохой ли хороший, но мой. И я выпью свою чашу. До дна, до последней капли.

– Саша, вы не моргаете? Саша, да? Да? Нет?

Я перестал видеть ее глаза – почему? Она закрыла их руками? Или просто отвернулась. Легкий шорох. Я понял, что остался один.

– Прощайте…

Как легкий ветерок это слово пронеслось в сознании и растворилось в вечности. Какое странное слово… Неоднозначное… Это и расставание, и призыв прощать одновременно…

Я остался один. Совсем один. Внезапно скрипнула входная дверь. Кто это? Лиза вернулась? Лиза?

– Сашенька, дружочек, ну что, как вам праздник? Молчите? – вкрадчивый голос Сан Саныча невозможно было спутать ни с кем другим. – Что ж, вот пришло и наше время. А знаете, сударь, я еще в детстве очень любил фантастику. Удивляет, нет? А какой фантаст был самым любимым у советской детворы? Ну, конечно же, Беляев. Александр Беляев. Все зачитывались его «Человеком-амфибией», «Ариэль», «Островом погибших кораблей», а мне нравилась только одна его книга. Знаете, как называется? «Голова профессора Доуэля». С детских лет я ломал себе голову над мыслью, как такое возможно. Из-за этого и в медицинский пошел в свое время. Не суть. И вот, Сашенька, моя детская мечта сбылась, представляете? Теперь и у меня будет своя «голова Саши-сорванца». Надо только решить вопрос с центром Брока, а то вы сможете меня понимать, а говорить нет. А меня ведь так не устроит, Сашенька, понимаете? Мне же надо, чтобы, вот открываю я свой шкаф – а там вы в виде головы стоите, и я с вами мог поговорить, новости обсудить, фильмы какие вместе посмотреть, поспорить, в конце концов… Ведь я так одинок, Сашенька, понимаете? У меня вы переживете всех – и эту безумную мегеру Глафиру, и, в общем, всех… А когда Глафира сдохнет, я вам зачитаю некролог и мы вместе с вами весело посмеемся. По мере возможностей, буду брать вас с собой в отпуск и путешествия, но, уж не обессудьте, только внутри страны, да-ссс…

***

Лиза, вернись, Лиза! Я моргну! Я моргну тебе два раза! Вернись, Лизонька, ну, пожалуйста! Ради всего святого! Только вернись! Лиза, я моргаю, смотри – я моргаю! Раз и два! Раз и два! Вернись, Лиза! Раз и два! Раз и два………………………………………

***

Уровень XYZ пройден. Переход на следующий уровень разблокирован. Press “enter” to start.

## Игра#3 ГАМОВЕР

Вы, любители познания! Что же до сих пор

из любви сделали вы для познания?

Совершили ли вы уже кражу или убийство,

чтобы узнать, каково на душе у вора и убийцы?

Фридрих Вильгельм Ницше


Тяжело. С каждым днем становится все тяжелее и тяжелее. Когда в очередной раз поднялся по этой гребаной нескончаемой лестнице, думал, что выплюну свои прокуренные легкие. Оба. Два. Две. Две пачки крепчайших сигарет в день на протяжении хер знает скольки лет закоптили внутренности так, что пульмонолога чуть инфаркт не хватил, когда он рассматривал мои снимки после флюорографии.

Наконец можно отдышаться и прийти в себя. Страшно хотелось курить. Но, сука, если сейчас покурю, то уже не выйду из этой гребаной комнаты. А мне еще весь вечер скакать, плясать и развлекать народ. Да, надо настроиться и войти в образ. Где этот долбанный никотиновый пластырь? А, вот… Сейчас захерачим сразу парочку, а то все никак не отпускает. Больше нельзя курить – и так с утра сорвался и позволил себе выкурить «Галуаз», запивая крепчайшим «вырви глаз» кофе. Очень хотелось коньяка, но денег хватило только на «мерзавчика». Раздавлю его в перерыве. Или сейчас? Нет, в перерыве. Сейчас могут учуять… Потом, успею еще. Вот он, милый, лежит себе спокойно в кармане, греется об яйца, ждет своего часа. Жди, мой хороший, жди, скоро я сверну твою жестяную головку и орошу свою слизистую животворящей жидкостью – ни одна капля не пропадет впустую. Жди, жди…

Так, ладно, надо готовиться.

– мимамимамиламамамыларамураздватринадворетраванатраве дрова…лалала…

Вроде, ничего, дикция в порядке. Покорчим рожи и разогреем мышцы лица. Да, прямо в это долбанное уставшее зеркало, которое, наверное, еще времена Сталина застало.

Норм. Вполне себе. Сейчас еще легкий грим. Ага, сделаем чуть более выразительными глаза, обрисуем скулы и замажем сизый нос.

… Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил бы убийства. Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…

Неплохо, совсем, неплохо, думаю.

– Э-эх, Соня!

Нет-нет, тут надо добавить раздражения в голосе, упрек, разочарование в человеке, который тебя не понял. Да, да, больше эмоций, надрыва…

А что? Неплохо, черт возьми, очень даже неплохо. Голос натянут, как басовая струна, воздух вибрирует негодованием… Так, а как это со стороны смотрится? А? Из зеркала смотрел постаревший лет на 40 Раскольников… Нда, от таких перспектив настоящий Родион вместо старухи-процентщицы сам бы себе череп раскроил… С разбегу – лбом об стену. Тут и топор не нужен.

Чуть подался к зеркалу… Ну и видон… Сука, встретил бы такого на темной улице, умер бы от страха или от жалости… А ведь это я сейчас еще и в гриме. А без него…

Ладно. Работаем. Профессионал всегда должен оставаться профессионалом. Люди ждут шоу, люди пришли отдыхать. Хлеба и зрелищ – ничего не меняется в этом подлунном мире. Я должен отработать свою часть на все 100%. Если бы еще…

Внезапно дверь в мою каморку с шумом распахнулась. В проеме показалась голова менеджера-переростка с синими волосами и с кольцом в носу. Тоже мне, недоросль…

– Слышь, гоблин, ты чё, уху ел? Давай, млять, бегом – народ уже начинает подтягиваться! Ты у нас сегодня в костюме «звездочки» от нового спонсора! Давай, шевелись! Спонсор хочет, чтобы «звездочку» было видно на всех трибунах – так что, поживей, наматывай круги вокруг поля и фоткайся со всеми желающими! И не дай Бог, старая ты сука, болельщики чем-то будут недовольны! Сыктым – тебе!

***

Вы представляете себе, что из себя… ммммм, представляет (грёбаная тавтология) ростовая кукла? Не-не, не снаружи, а внутри. Это, сука, какой садист-маркетолог придумал такую пытку?! Внутри тесно и жарко, дышать еле-еле можно только через мелкую сетку, выкрашенную в цвет фигуры и маскирующую лицо. Спасает, и то, отчасти, только то, что работать приходится на ледовой арене на хоккейном матче.

А эта… Сука… СУКА! Какой еблан придумал куклу в виде звезды?! Млять, ну дайте мне «хот-дог» или «телефон» – ну хоть что-то вертикальное, а?! Сука! Звезда… Звезда, млять – поперек себя шире – как же, сука, в ней ходить? Боком? Если идешь прямо, то занимаешь весь проход, а толпы болельщиков постоянно врезаются в лучи и отталкивают их… А ведь тебе, старый член, надо в этом костюмчике бегать по всем трибунам, чтобы все умиляющиеся родители смогли сфотографировать своих разновозрастных отпрысков на фоне или в обнимку со «звездочкой»… Твою ж, сука, мать…

– Слышь, ты, старая жопа!

Обернулся, едва не сбив с ног лучами какого-то тщедушного болельщика, – у журналистского сектора стоял все тот же синеволосый менеджер. Аватар, сука.

– А?

– Ху ли ты встал? Ты что, ипать, Полярная Звезда? Давай пошел бодрой рысью вдоль 13-го ряда! Намотаешь три круга и после «раскатки» валишь наверх на пятый ярус к «пятисотым» секторам. Усек, мудила? Все, пшёл… А ну стоять! Дыхни!

Менеджер приблизил свое густо покрытое акне лицо прямо к сетчатому забралу. Сука, как же хорошо, что не стал пить «мерзавчика» перед матчем!

– Ху! Хууууу! Хуууууууууууу! Нормально?

– Хорош дышать, сука! Ты что, зубы вообще не чистишь? Что ты жрешь, вообще? У тебя изо рта дерьмом воняет! Все, пшёл отсюда!

Жрешь… Да хрен его знает, что я вообще жру. Что перепадет, то и жру. Варишь в кастрюле рис, гречку или самые дешманские макарошки и, вуаля, – прямо из кастрюли и жрешь. Тарелки все равно давно все разбил. Гречка… да, как же все таки хочется есть… Последний раз брал крупу по акции – обошлась всего в 84, 99 рубля за пачку. Да, последнее время приходится экономить… Хотя, какое в жопу, последнее время? Последние годы! Или… или десятилетия? Да не, просто годы… Или нет? Да по херу! Денег, какие есть, не жалею только на кофе и сигареты… «Галуаз»… аж, слюни побежали… Эх… С выпивкой проще – когда можно мал-мал шикануть – покупаю 0,35 коньячка краснодарского или московского. А когда с деньгами туго… Покупаешь водку, наливаешь в слегка помытую кастрюлю из-под гречки, подогреваешь и… два-три глотка и все, сука, ты готов! А что еще надо!?

– Сука! Старая образина! Ты еще здесь? Уволю, млять! Ни хера же не получишь за сегодняшний вечер – тебя и так взяли из жалости – тебе, сука, не спонсора рекламировать, а ритуальные услуги! Благо, под этой, етить его, «звездой» никто не видит твою морду!

– Все, все, начальник! Бегу-бегу! Все, убежал!

Следующие полчаса прошли в постоянном лавировании между нескончаемым потоком болельщиков, которые неторопливо, с полными руками попкорна, безалкогольного пива и хот-догов (сука, как же жрать хочется!) занимали свои места на трибунах.

В проходах стояли стюарты, проверяли билеты и подсказывали нуждающимся как проще добраться до своих мест. Но ведь, млять, всегда находились чудилы, которые шлялись по всем секторам, с тупо-умным видом поглядывая в свой билет, и никак не могли найти свой ряд. Чё вы в свой билет уставились? Там всего три числовых значения: сектор, ряд и место. Всё, млять. Что, сложно запомнить? Память, как у рыбки Дорри, обнуляется каждые 15 секунд? Или, мля, вы думаете, что цифры – переменные значения и динамически меняются на отпечатанном билете? После входа на ледовую арену на всех стенах намалеваны гигантские цифры секторов: 208… 212… 214… А внутри сектора также везде указатели – где какой ряд, места и прочее… Как тут можно заблудиться? Как вы вообще с такими способностями до арены доехали и не потерялись в метро? Сука!!! Фууууууу… что-то я разошелся… надо выдохнуть… Эх, сейчас бы покурить, да нельзя.

Мля, тут еще эти блоггеры, которым вечно надо что-то снять, засветиться и с тупомудрым видом на примитивном детсадовском русском что-то проблеять на предмет «Имба! Жиза! Вайб!» Хотя, каком, в жопу, русском?.. Услышав такую русскую речь, Саша Ганнибал-Пушкин и Михайло ЛермАнтов (как он сам себя величал) на том свете попросили бы Мартынова и Дантеса застрелить их еще раз. И еще раз. И еще много-много раз… «Тучки небесные, вечные странники…» – вот, где «имба», вот, где «вайб»! Эх…

Да, что-то я и правда разошелся. Выпить бы… А это, кстати, очень даже можно устроить. Только аккуратно. Сколько мне сказали тут кругов надо нарезать? Три? ИХ есть у меня. Пора уходить на пятый ярус. А пока поднимаешься… пока поднимаешься… Так, правую руку втягиваем внутрь «звезды», нащупываем «мерзавчика» и вытаскиваем… Сука, уронил… Где же он? Где-то внутри – наружу ему никак не вывалиться. Сука, где же ты? Иди к папочке! А, вот! В луч закатился! Так, одной рукой не открыть – нужна вторая. Втягиваем внутрь и левую, и пока поднимается на эскалаторе, скручиваем «мерзавцу» головку. Аккаратненько! И, ап! Ооооо, хорошо зашла… Внутри все согрелось, прям, чувствую, как тепло разливается по всему телу… Хорошо… Хорошо… Эх, еще бы и покурить щас…

***

Помню, еще в детстве, классе, наверное, в седьмом по линии пионерской дружины направили играть в новогодней постановке Дворца Пионеров для малышни. Нас тогда собрали целую толпу молодых, типа, актеров со всех школ нашего провинциального городка. Седьмые-девятые классы. Парни и девчонки. Кто был бабой-ягой, кто – лешим, кто – Дедом Морозом, а меня с каким-то тупым борцом-перворазрядником отрядили играть разбойников.

Никто не имел ни малейшего представления – как надо играть. Все просто заучили текст и, как могли, произносили его со сцены на репетициях. Руководительница новогодних утренников с ног сбилась нам объяснять, что нужно делать. Какие эмоции? Что значит – вжиться в роль? В общем, все весело проводили время и дурачились по полной. Старшие парни клеились к девчонкам, которые такой флирт устроили, что до представления никому не было никакого дела.

Все поменялось, когда измучившаяся с нами пионервожатая позвала из местного драмтеатра в качестве эксперта какого-то известного в городе актера. На одну из репетиций к нам пришел эдакий дородный «Иван Крылов» с картинки в учебнике по русской литературе. В каком-то старомодном костюме, с галстуком на шее и тросточкой, почему-то, в левой руке.

Устроили «прогон». При виде незнакомого солидного дядьки все немного подсобрались и даже попробовали что-то изобразить на сцене. Даже мой недалекий напарник. Выглядело комично.

И тут на меня что-то нашло. Не имея ни малейшего представления об актерском ремесле, не читая ни строчки из «Работы актера над ролью» Станиславского, я умудрился тогда поймать какой-то бешенный кураж. Бегал и прыгал по сцене, тряс за грудки напарника, который был выше меня на голову, вовсю изображая главаря разбойников так, как себе это представлял по советским фильмам. О «Крестном отце» мы тогда даже и не слышали. Тогда мне казалось, что я раскрылся на все 100% и круче меня только Уральский хребет и вареные яйца. Хотя, нет – только хребет, пожалуй.

По итогу «прогона» был разбор полетов.

– Ну что ж, – пожилой седовласый мэтр актерского мастерства неторопливо пожевал свои мясистые губы – видимо, вкус не понравился и он, скривившись, продолжил, – в целом, для совсем уж малышни, годно. С натяжкой. С большой натяжкой. Несколько все искусственно, так сказать…

Вдруг, видимо, вспомнив, что перед ним не то, что ненастоящая труппа, а просто сборище пионеров, которых если совсем расстроить – просто откажутся играть, решил все же подсластить пилюлю:

– В целом, все очень старались. Несмотря на огрехи, всё же молодцы. Дааа…. Вот, например, «Промакашка» очень неплохо вжился в роль! Молодец, мальчик! – и он ткнул своим пальцем в мою сторону.

Какая «промакашка»? Это что, из фильма «Место встречи изменить нельзя»? Это я что ли? Вот те раз – изо всех сил старался изобразить «Горбатого», а получился «Промакашка». Вот это номер.

В общем, я расстроился. Все вокруг меня радостно галдели, что осилили «прогон» и больше их никто мучить не будет – осталось только целую неделю подряд на школьных каникулах по два раза в день отыграть этот спектакль и все – репетиций больше не будет. А в качестве награды в школах всем обещали поставить хорошие оценки за четверть и не спрашивали домашнее задание в качестве компенсации за потраченные на общественно-полезные работы зимние каникулы.

На глазах выступили предательские слезы – ну как же так, а? Промакашка??? Опустив голову вниз, чтобы никто не видел мокрые глаза, я устремился со сцены вниз в нашу псевдо-актерскую коморку. Но был пойман на полпути за руку нашей пионервожатой.

– Погоди! Владимир Александрович хочет с тобой поговорить! Пойдем со мной.

– Ка…какой Владимир Александрович?

– Актер нашего городского драмтеатра, который на прогоне сидел. Заслуженный артист РСФСР, между прочим! Так что, повежливее там!

И она многозначительно подняла вверх указательный палец, вид которого говорил о довольно шапочном знакомстве с маникюром и кремом для рук. Во рту вмиг стало сухо. Сглотнув несуществующую слюну, я обреченно пошагал за ней. Ну все – сейчас песочить будут. А потом еще, наверное, и в школу сообщат… Эх, испорчено настроение на все праздники…

Но все оказалось не так уж и плохо, как думалось. Мои сценические потуги не прошли даром, и актер, действительно, обратил на меня внимание. Он долго расспрашивал меня о школе, об учебе и планах на будущее – кем хочу стать. Я что-то лепетал в ответ – стандартное, избитое и маловразумительное. И тут он после долгих расспросов пригласил меня позаниматься актерским мастерством в кружке при театре и, возможно, даже принять участие в каком-нибудь спектакле в будущем.

Домой я летел на огромных крыльях метров 5 размахом – падал на обледеневших тротуарах, поднимался и снова мчался вперед домой – очень уж хотелось побыстрее все рассказать маме.

Мама, повторно вышедшая замуж после развода с папой, моих щенячьих восторгов не оценила. Точнее, ей было не до меня. Да, в принципе-то, понятно – ну, как, скажите, тут радоваться, когда у тебя у самой на левой скуле свежий огромный кровоподтек, а кровь из разбитого носа залила всю нижнюю часть лица? Отчим, когда принимал на грудь сверх меры, бывал очень скор на разборки. Маленький и тщедушный, он был «шестеркой» во дворе у местных мужиков. Зато дома перевоплощался в Короля Королей – вот, где актерский талант пропадал. Получить от него подзатыльник или пинок под зад – было плевым и непредсказуемым делом. Мог просто, проходя мимо, приложить тебя, обедающего, мордой об стол. Просто так. Для профилактики. «Штоп боялись», как говорится.

Зайдя домой и моментально срисовав диспозицию, я быстренько свернул свои пятиметровые крылья начинающего актера и привычно забился на кухне в нишу между холодильником и стеной. Дабы переждать бурю и кровавые разборки. К счастью, отчим вскоре выдохся и, намахнув еще полстакана водки, благополучно заснул прямо в кресле перед телевизором. Мы перевели дух на какое-то время. Мама пошла в ванну отмывать кровь, я же попробовал найти в холодильнике хоть что-то съестное.

Как же я мечтал тогда, что наступит день, когда мой папа вернется, поставит «раком» и вые… выбьет всю дурь вместе с пропитыми мозгами из отчима. Как же сильно я мечтал об этом. Но папа еще долго не придет – ему еще лет 5 мотать срок в колонии за грабеж. Эх, мама-мама, что же ты одного урода променяла на другого?! А ведь мне тогда было только 13 лет.

***

– Добрый вечер! Вам сюда нельзя – вход только по спецбилетам!

Что за нахер? Я очнулся от детских воспоминаний и посмотрел сквозь мелкую сетку своей ростовой куклы. Дорогу мне преграждали двое «громил» в цивильных костюмах, с черными узкими галстуками и с гарнитурами в ушах.

Здрасте Насте! Это я ненароком забрел в ВИП-зону. Пардон муа, как говорится!

Весело махнув своими «лучами» я развернулся и, приплясывая, поплыл в сторону эскалатора. Доза алкоголя вызвала временный приступ эйфории и на какое-то время включила режим «Бога».

На подходе ко второму ярусу я услышал рев трибун. Забили, что ли? Открыл дверь входа на сектор, протиснулся мимо девочки-стюарта.

– Дайте шумуууууу! Поможем Команде отбиться!

А, удаление…. Ну, всегда не кстати – теперь сиди в обороне либо пока штрафное не закончится, либо пока гол не забьют. Так, а мне надо поближе к третьему ярусу протиснуться – там, где виповские ложи. Удобнее это сделать с 18-го ряда 214 сектора. Он не самый удобный – располагается сразу за воротами с неудачным обзором и напротив «фанатки». То есть с этих мест ты два периода наблюдаешь, как твоя команда отбивается (что не сильно интересно) и только один период – как нападает. Ну, так себе, да я и не фанат хоккея. Впрочем, как и любых других видов спорта.

Но сегодня, как назло, стадион переполнен – все ж выходной день, многие пришли семьями с женами и детьми. И прямо в проходе на самом верху в 18-ряду первые три места были заняты какой-то семейкой, умотанной фанатскими шарфами, в джерси с росписями и в буденовских шлемах. Твою ж мать… Это самый удобный подход к третьему ярусу. Но пока они греют своими задами сиденья, мне туда не добраться. Сука, ладно, подождем – пойдут же они рано или поздно в туалет или за попкорном. А, вот и нужный мне человек – вышел из вип-ложи и сидит на третьем ярусе прямо над вторым местом 18-го ряда. Ты-то мне и нужен.

***

Нда, никогда не был фанатом хоккея. Просто я в него играл когда-то давно в прошлой жизни. В прошлом тысячелетии, как бы это не звучало. В шестом классе к нам в школу пришел тренер по футболу и всех позвал записываться в секцию. Какой пацан не мечтает стать… Не-не, тогда на слуху и в почете были совсем другие фамилии нежели сейчас. Пеле, Марадона, Ван Бастен, Беланов, Блохин, Черенков… В общем, а я мечтал стать Ринатом Дасаевым. Но тренер тогда сказал, что «воротчеков» уже есть ажно две штуки, а вот полевых игроков не хватает. Так я стал центральным передним защитников в схеме 4 : 3 : 3. Ну, да не суть.

А через полгода нам сказали, что с началом зимы мы будем играть в хоккей. Причем, в русский. Хоккей на льду с мячом. И тут меня, с какого-то хера, решили поставить на ворота. Меня, мля, который на коньках мог разве что стоять, но никак не кататься. А ворота в русском хоккее вы видели? Они, мля, немногим меньше футбольных и вратарь там без клюшки, но в защите и перчатках. Первое время я ходил на коньках или ползал на карачках в своей штрафной – голы летели – только в путь. Материли меня все со страшной силой. Ну а хули? Ну, не умею кататься я – что тут поделать? В общем по вечерам приходилось ходить на общественный каток и часа по полтора пытаться нарабатывать навык катания.

Уже в конце зимы я катался на уровне «Бога». Ладно, хорошо – второй после Бога. На коньках было даже комфортнее, чем в обычной обуви – быстрее и маневреннее. Кайф!

А вот на следующий год тренер решил, что играть мы будем не в русский, а общепринятый североамериканский хоккей с шайбой. И поставил меня, сцуко, снова в защиту. Что, мля, за выкрутасы?

Короче, к десятому классу школы я так прокачался в силовой борьбе, что партнеры по команде начали меня побаиваться, когда на тренировках делились на две команды и играли сами друг против друга. Летали и кувыркались у меня все без исключения.

Однажды помню, поехали в один колхоз в районе сыграть с местной командой – так сказать, для игровой практики. Что? При слове «колхоз» кто-то там пытается смеяться и кривиться? В 80-е годы прошлого века некоторые колхозы/совхозы в нашей необъятной стране владели десятками тысяч голов скота и могли себе позволить строить дома колхозникам и содержать собственные, очень даже неплохие, футбольно-хоккейные команды. То-то же…

Отвлекся. В общем, на той игре я первый раз попал на качественного «таф-гая». Такие вышибалы нередко посредственно играли, но, когда надо было помахать на льду кулаками – тут им не было равных.

И один такой деревенский, откормленный на 40%-процентной сметане и парной свининке детина скинул на лед свои краги и начал херачить меня по шлему, пытаясь попасть по лицу. Я к тому моменту, к своему стыду, никогда и не дрался. Ну, так получилось. Точнее, не получалось никак до этого. Сначала опешил, не понял, что к чему. Но потом «таф-гай» попал мне прямо в ухо и эта боль такую злость во мне включила, что сам не понял, как мой кулак полетел ему прямо в перекошенное лицо. Как в замедленной съемке, я прямо увидел, как его нос вминается в череп под моим ударом.

В общем, тут же хлынула юшка. Кровь залила весь лед. Он упал. Нас тут же растащили судьи (ага, сука, где вы были раньше?). Мне выписали 4 минуты штрафа. А «таф-гаю»… А ему – ничего, никакого штрафа. Судьи местные были. Игроки противника, кстати, нормально все восприняли. В принципе, видели, что он первый на меня кинулся. Деревенские, вообще, достаточно спокойные и адекватные парни, как правило. Один только уебок, мелкий такой, плюгавенький, подъехал на сбрасывании и прошипел в ухо: «Пиздец тебе! Не уедешь отсюда!»

Вот же сука. Глянул я на него – и так он мне отчима напомнил, что…

Несмотря на юный возраст в 15 лет, я весил целых 72 килограмма – только сухие тренированные мышцы, практически без жира. В общем, в тот вечер вернулся я домой, зашел в комнату, поднял одной рукой из кресла, на удивление, трезвого отчима и со всей дури пробил ему прямо в нос… Дебют, кароч, два удара за один день – два сломанных носа. Как-то так.

Матушка потом весь вечер отмывала пол и мебель от его крови. Зато этот еблан сразу все понял. Власть сменилась. Нет, я его не бил больше, не мстил за все прошлые годы. Зачем? Какой прок? Прошлое уже не изменить. Зато вел он себя потом тише воды и ниже плинтуса. Если и выпивал, то почти незаметно. Мать упросила его не выгонять – привыкла она к нему… Не одной же старость встречать? Ну, да ладно, думаю. Ее выбор – ей с этим жить.

***

Стук. Стучит кто-то. Что это? А, да это вратарь команды противника херачит клюшкой по льду, давай сигнал своим игрокам, которые увлеклись атакой, что через считанные секунды на льду появится удаленный игрок. Грамотно, чё.

Рев прокатился по стадиону, когда игроки противника все же «проспали» появление пятого игрока из штрафного бокса. Точный пас кого-то из защитников – и штрафник, подхватив шайбу в средней зоне, устремляется к воротам соперника на всех парах – только искры из-под коньков. Выход один на один и…

На трибунах начинается какая-то вакханалия – несколько тысяч человек бешено орали, надрывая голосовые связки и размахивая своими шарфами с такой силой, как будто готовились запустить пращу в сторону соперника.

Гоооооол!!!! Гооооооол!

Как, оказывается, мало нужно всем этим людям для счастья. Просто гол от любимой команды. В меньшинстве. Отбились и сами забили. Всего-то. Какой-то гол. А впереди еще два периода – 40 минут чистого игрового времени, если обойдется без овертайма. И не факт, что выиграют. Но они уже счастливы. Carpe Diem. Мужики трясли друг друга за джерси, как копилки, с такой силой, словно хотели вытрясти всю мелочь. Дети размахивали мороженками, умазывая все вокруг сладкой тягучей массой. Женщины умилялись и фотографировали весь этот шабаш на свои смартфоны, чтобы уже через секунду наработанными многолетней практикой движениями пальцев выложить все в соцсети с «креативными» однотипными комментариями, типа: «Гол!», «Мы забили!», «ЦСКА – вперед!»…

Как я завидовал им всем. Ах, да, точно, а я разве не говорил – в тот день играли ЦСКА? Да, они, красно-синие… Команда мечты. Моей мечты.

***

Да, тут, пожалуй, я покривил душой, говоря, что никогда не был фанатом хоккея. Был. Был и еще каким. Недолго, но был. В 80-е годы круче ЦСКА не было никого. Да простят меня болельщики других команд. Хотя… можете не прощать – мне уже все равно. Сейчас – все равно. Столько лет прошло, а до сих пор помню «Великую Пятерку» «Красной машины» – Фетисов, Касатонов, Ларионов, Макаров и Крутов. Легенды на все времена. Глыбы. Больше всех мне нравился «номер два» – Слава Фетисов. Плакаты тогда было сложно достать, по крайней мере, в нашем провинциальном городе. Я ходил в детскую библиотеку в читальный зал, заказывал спортивные журналы и украдкой вырезал ножницами своих любимцев, чтобы потом радостно прибежать домой и наклеить на свободное место в своей комнатушке. За пару лет картинок стало так много, что я уже забыл, какого цвета обои в комнате были изначально.

Я тоже играл под вторым номером. Отрастил себе шевелюру, как у Славы, на которую с трудом мог натянуть шлем. Старался копировать его манеру игры. Были успехи и неплохие. Пацаны говорили, что после школы можно поехать поступать в Челябинск в какой-нибудь техникум и попробовать пробиться в местный «Трактор», хотя бы на скамейку запасных. Говорили, у меня есть талант. Был, точнее.

В тот день я забыл дома «ракушку». Что такое «ракушка» спросите вы? Отвечу – мы ее называли «намудник» – так понятнее стало? Нет? В общем, это защита для паха в виде накладки-ракушки, которая вставлялась в своеобразные трусы-стринги.

Вот ее-то я и забыл. Ну и хер с ней – что, без нее никак что ли? И, вот ведь странно, раньше никогда между ног не прилетало. А тут, как в замедленной съемке увидел щелчок игрока и шайбу, летящую мне прямо в промежность. Вы представляете, что с яйцами может сделать летящий на скорости несколько десятков километров в час резиновый брусок весом 170 граммов? Тогда впервые я познал настоящую боль.

Я лежал на льду, а вокруг меня весело катались и ржали мои «товарищи». Тренировка продолжалась. Им было весело. Слезы без остановки катились из глаз и топили лед под моей щекой. Говорить я не мог. Внизу живота полыхал пожар, как будто кто-то выжигал там все раскаленной газовой горелкой. Встать я смог только минут через 30, но только для того, чтобы на карачках выползти из хоккейной «коробки». Стянул шорты и напихал в трусы снег. Внутри все было красно-синим. На ноги встать не получалось.

В больничке пришлось провести сколько-то дней. Меня никто не навестил – ни родственники, ни партнеры по команде. Первым было некогда – отчим, на радостях моего отсутствия, ударился в очередной загул со всеми вытекающими, а вторые – … Вторым было просто похеру до меня. Большой тяжелый многотонный болт, положенный на себя – вот все, что я чувствовал в плане поддержки. Помню, домой из больницы я вернулся в пятницу вечером. В хоккей не вернулся.

В школу как-то пришел мой бывший тренер – на той злополучной тренировке он отсутствовал – просто велел разбиться на две команды и играть до посинения, и ушел по своим делам. Но посинел только я. Точнее, у меня. Пытался меня уговорить вернуться. Говорил, что талант. Говорил, что есть завязки в Челябинске, и после окончания сезона попросит нужных людей, чтобы меня посмотрели в «Тракторе». Говорил, что умею «срисовывать» рисунок игры, предвосхищать действия нападающих. Говорил… Да, много, что еще говорил. Наверное, он был прав. Наверное, нельзя было бросать, не попробовав развить талант в мастерство. Наверное… Наверное… Я тогда этого не понял. Гордо сказал ему, что окончательно решил завязать с хоккеем. Ведь у меня была вторая страсть – театр. Театр, где если тебе и будут смеяться в искаженное от боли лицо, то только по сценарию. Так я думал тогда. Искренне верил.

А хоккей… С хоккеем, как обрезало. Умерла, так умерла. Дома сорвал все плакаты, чтобы не напоминали об этом спорте. Под ними проявились обои темно-зеленого цвета в рельефный ромбик.

***

Резкий гудок заставил вздрогнуть. Прозвучала сирена, сигнализирующая об окончании первого непростого для команды-хозяев периода. Толпы болельщиков, заслышав сигнал, повинуясь сформированному условному как у собаки Павлова инстинкту, ломанулись в фойе. Кто – в туалет, кто – за кофе, кто – поесть. Но, в основном, и туда, и туда, и туда.

Нужный мне человек продолжал сидеть на трибуне вип-сектора, выставив вперед руки с пустым стаканчиком и облокотив их о перила, за которыми начинался 214-й сектор для простых смертных. Крутясь, как волчок, в людском потоке, двинулся на 18-й ряд поближе к нему. Твою ж мать… Какая-то мамаша поймала меня за лучик и заставила фотографироваться со своими чадами. Давай, давай быстрее!

Человек в вип-секторе посмотрел на часы и сделал попытку встать. Нет! Нет! Не уходи! Подожди, мужик, подожди! Я сейчас… Сейчас… Мамаша, когда же закончатся ваши дети? Сколько их у вас? Трое? И муж еще? Тоже со мной фотографироваться? Твою ж… сука… Женщина! Если бы ты знала, как я… тебе завидую. Как же я завидую тебе, незнакомая мне женщина, если бы ты только это знала и если бы я мог тебе это сказать… Что же ты такая счастливая-то, а???

Так, все, всё! Я полетел! Звездочка полетела дальше! Все, пока! Мужик! Мужик, стой, мля, не уходи! Щас… щас…

В два прыжка я буквально доскочил до 18-го ряда и повис на перилах, чуть не выплюнув в вип-сектор свои легкие, положив стрелку внутреннего тахометра в красную зону. Давление скакануло так, что глаза практически выпали, но их удержало сетчатое забрало моей долбанной ростовой куклы.

– Виктор Федорович! Виктор Федорович!

Удивительно, но мужик меня услышал, повернулся на звук и с удивлением уставился на «Звездочку».

– Виктор Федорович, это я… Йорик.

Он прищурился, просканировал куклу и нашел сеточку на уровне глаз.

– Аааа… Йорик, бедный Йорик!

***

Я очень, очень, просто безумно хотел сыграть Родиона Раскольникова. Проникновенный, безумно сложный образ. Карающая длань и запоздалое раскаяние. Душа, мятущаяся в поисках вечных ответов. Нигилизм и вера. Как это… Как это по-русски.

Я мечтал, как рано или поздно, но все равно под свет софитов выйду на перекресток, поцелую землю и скажу «Я – убийца!» А зрители в зале, пораженные глубиной человеческих переживаний и душевных мук, встанут в конце спектакля и устроят непрекращающиеся овации. Почему-то мне виделось, что все будет происходить молча, без слов. Увиденное будет многократно превышать банальное «браво». Восторг можно будет выразить только аплодисментами, непрекращающимися аплодисментами. И слова будут не нужны. Они встанут. Встанут все, в едином порыве – со слезами на глазах, с учащенным дыханием, и будут с нечеловеческой силой бить в ладоши. Осанна. Осанна а капелла. Все-все. Все!

А они… В школьном кружке при драмтеатре я получил кличку «бедный Йорик». Да, меня назвали в честь Юрия Гагарина, но в 1983 году после выпуска Ералаша «бедный Юрик»… В общем, ну что, баклан, общак тебе кликуху выписал! Теперь ты – Йорик. Так и приклеилось. На всю жизнь.

***

– Ну, здравствуй, Йорик! Тоже интересуешься хоккеем?

– Виктор Федорович, подскажите, пожалуйста, наши договоренности в силе?

Он без спешки (все же солидный человек) смерил мою оболочку внимательным взглядом. Подумал, прежде чем сказать (хороших знак, думаю). И также, не спеша, ответил:

– Я – хозяин своего слова. Договор дороже денег. Мое предложение в силе. А твое?

– Спасибо… Спасибо… Ох, я хотел сказать, да, конечно – сегодня все случится, как и договаривались.

– Будем посмотреть, как говорится. Удачи в таком деле желать не буду, как понимаешь. Но подход у тебя, вне сомнения, креативный. Посмотрим на результат.

– Вы только, пожалуйста, будьте здесь – в смысле из этого сектора никуда не уходите.

Он молча кивнул, резко встал, расправил свои, явно, тренированные плечи и вернулся в ложу, откуда уже раздавался смех и звон бокалов – болельщики праздновали удачный гол любимой команды под занавес первого периода. Алкоголь на стадионе был разрешен только в вип-ложах.

Ну, и мне тоже пора отчаливать – скоро сюда на эти места вернется семейка, груженая попкорном и напитками. Мне же пора выполнять свою часть контракта.

Эйфория от дозы алкоголя почти прошла. Внезапно стало тяжело, ноги еле двигались, в глазах темные круги отплясывали танец «хака» народа маори – скалили невидимые зубы, корчили рожи и высовывали языки. Чувствую, как начали холодеть конечности, как тогда, когда у меня случился инфаркт. Инфаркты, точнее. Их два у меня. Третий не пережить.

А тут еще этот менеджер-недоАватар снова мчит ко мне на всех своих пост- пубертатных парусах.

– Все, иду-иду…

– Ты, мля, где в перерыве должен быть, старая образина?

Я пытался выдавливать из себя слова, но они застревали за грудиной.

– Да-да… все, бегу в фойе… Сейчас… уже бегу… Сейчас…

Шатаясь и хватаясь за поручни как матрос на палубе во время пятибального шторма, я рысцой старого мерина побежал по ступенькам и вывалился в проход – а там и в фойе через открытую стюартом дверь.

В фойе бурлила разномастная и разноцветная толпа с подавляющим преобладанием красно-синего колера. Все смеялись, шутили, стояли в очередь в туалет и за бургерами. В разных точках аниматоры устраивали развлекаловку для детей по возрасту и детей по обстоятельствам, в которых неизменно превращались все родители на этом празднике спорта. Праздник. У них у всех праздник. Они счастливы.

Я с трудом прислонился к стене, чудом удержался, чтобы не сползти по ней вниз. Сука, как же тяжело-то… Надо мной нависла какая-то тень. Скосил взгляд – «Конь». Ростовая кукла. Собрат.

– Старый, ты как? В порядке? Тебе бы передохнуть – еще два периода и один перерыв – не дотянешь так. Схоронись пока куда-нибудь минут на 10, дух переведи…

Я уже привык, что до меня никому не было никакого дела. Всегда один и сам за себя. Я, наверное, и рвался всегда сюда на игры каждый раз только потому… Потому… Ванька в фигуре «Коня» напоминал мне себя в молодости – искренний, без гнили, умеющий сострадать и поддержать… Сострадать… Да, а большего я и не заслуживаю. А что еще может вызывать старая развалина, как я? Гордость, восхищение? Ха, шутить изволите?!

Спасибо тебе, Ваня, ты всегда относился ко мне по-человечески, с добротой… Спасибо… Мне так этого не хватало… Всегда… Впрочем, у меня-то самого тоже никогда не получалось давать людям что-то хорошее. Даже собственной дочери. А если не даешь сам, как ты можешь это ждать от других, а? А дочь…

Вот, чёрт… Инстинктивно, я попытался спрятаться за колонну, забыв, что в этом долбанном костюме меня все равно никто не узнает. Мимо прошла молодая женщина, ведя за руки двух очаровательных близнецов в красно-синих джерси. Красавица… Дочь. Моя дочь. Как же тесен этот безумный мир.

Затаив дыхание, я буквально прожигал их взглядом. Три фигурки. Мои родные. Кровь и плоть. Мои. Внезапно один из близнецов обернулся. Наверное, это – Миша… Или Саша? Нет, все же Миша… Как понять? Они же так похожи… Не знал, что они увлекаются хоккеем. Впрочем, я вообще про них ничего не знал.

Мальчуган вскинул свой пальчик и ткнул им в мою сторону.

– Мама! Мама! Давай сфотографируемся со «Звездой»!

Его близнец обернулся и тут же поддержал брата:

– Я тоже хочу! Мама, сделай фото!

Дочь улыбнулась, посмотрела на одного, второго и повела их в мою сторону. На ее лице играла такая родная очаровательная и добрая улыбка, что…

Наверное, я просто перестал дышать. Стоял как истукан и боялся шелохнуться. Ведь внуки схватили меня за руки с двух сторон и начали креативно позировать своей маме. Ну, чистые артисты. Мои гены. Мои. Мои внуки. Мои внуки держали меня за руки. Первый раз в жизни. И пусть на руках у меня были надеты толстые неудобные серые перчатки, но даже через них я чувствовал детские прикосновения, тепло их ладошек. Моих родных маленьких таких милых и чудесных ладошек. Как бы я хотел, чтобы это продолжалось вечно. Но, как и все дети в их возрасте, они быстро потеряли ко мне интерес и после серии снимков побежали к матери и потащили ее в фуд-зону. Да хранит вас Бог, мальчуганы! И тебя… дочка… Пусть Бог хранит вас. Раз я не смог.

Эта встреча, казалось, придала мне сил. Расправив остатки своих потрепанных крыльев, я помчался сквозь толпу, лавируя, позируя и, между делом, сканируя попадавшихся мне на пути людей. Мне нужно было выполнить свою часть договоренностей с Виктором Федоровичем. Я должен был сделать выбор.

Начинался второй период. Народ неспешно и, как бы, нехотя доедал свои хот-доги с бургерами и, выбросив мусор в объемные баки для отходов, потянулся ко входам на трибуны.

Жрать хотелось сильно. Но еды у меня не было. Равно как и денег – расчет я получу только после матча. Ничего не было. Ничего кроме еще одного «мерзавчика» – такого маленького и теплого, нагретого теплом моего «бальзаковского» тела. Без допинга я не вывезу эту игру. Еще бы покурить…

***

В театральном кружке при местном драмтеатре мне дали неплохие знания и практику. Уже в 10 классе я начал выходить в массовке на сцену в разных постановках. «Принеси-унеси» – это тоже надо было сыграть, я вам скажу. Можно это было сделать незаметно, как многие новички и делали, а можно было ярко энергично «с изюминкой». Слов не было. Оставалось только играть телом. Специально раз в неделю ходил… сильно стеснялся говорить об этом в классе, но втихаря ходил на занятия по бальным танцам – был единственным парнем на 25 девчонок. Там я ставил себе пластику. Точнее, мне помогали ставить пластику – так правильнее будет. Если бы вы только видели, как я умудрялся «выплывать» на сцену с посудой на подносе в роли полового! Если бы вы только видели! Мне казалось, что все зрители переводили свой взгляд только на меня каждый раз при появлении на сцене. Наверное, так оно и было.

После школы я отправился поступать в театральное училище. И не куда-нибудь, а сразу в Москву. Ну а что? Почему бы и нет? Смелость и наглость берут города. И того, и другого мне было не занимать. Такого добра, как говорится, у нас навалом с «горочкой».

Для экзамена я выбрал… Ну, конечно же, своего любимого Федора Михайловича. Я спал и видел себя актером драмы. Какой Гамлет? Какой, в задницу, принц датский? Быть или не быть – какой ограниченный примитив. «Тварь ли я дрожащая или право имею» – вот, как надо ставить вопрос. Широко, с размахом. По-русски.

По какой-то причине мой Родион не произвел на экзаменаторов впечатления. Меня оборвали на полуфразе, сказали «спасибо» и отправили домой ждать результатов. В списке, зачисленных, понятно дело, я себя не увидел.

Зато увидел себя в списке призывников на военную службу. С какого-то хера меня отправили на флот. Что плохого, спросите вы? В принципе, ничего такого, за исключением одного – на флоте служили 3 года, а не два – как в сухопутных войсках. А так, да – никаких проблем, все норм. Ссссука…

Попал я на Каспийский флот. Вы хоть можете себе вообразить, что из себя представляет ракетный катер проекта 205М? А, не? Это, сука, четыре контейнерные установки для пуска противокорабельных ракет и два спаренных 30мм автомата с РЛС «Рысь», которые с 15-го выстрела (как нас учили) гарантированно сбивают самолет. Не эсминец, канеш, по габаритам и красоте, но убийца этих самых сраных эсминцев. Маленький, юркий и смертоносный. Отстреливаешь все 4 ракеты за горизонт и валишь на всех парах как можно дальше. И это вам, мля, не баран чихнул – «двести пятый» – это катер глиссерного типа, развивал скорость до 41 узла… А, да вы ж и не знаете, что такое «морский узел» – умножьте на 1,852 и будет вам счастье. Ах, да, считать в уме вы тоже разучились в эпоху соцсетей и прочей трихомудии. В общем, скорость до 76 км/час. И это для катера весом 235 тонн. Так-то, мля.

В общем, служили мы весело. Ходили враскачку с гнутыми пряжками и бескозыркой на затылке – правда, уже перед дембелем. Попробуйте носить головной убор на затылке – не сверху, а именно на затылке, когда он стоит практически вертикально. И не падает. У сухопутных никогда так не получится.

На третьем году меня отправили на флотские соревнования по стрельбе. Никогда не тренировался ранее, ну, кроме, ДОСААФа – да и то, там простые «мелкашки» были. А тут – раз и занял второе место по всему Краснознаменному Каспийскому флоту. Хрен знает, как. Сказали, врожденный талант – надо развивать. Предлагали остаться на сверхсрочку. Да ну вас в жопу – чего я там не видел? С перспективами дослужиться до мичмана и неделями торчать в походах в открытом море без вина и без баб? Да ну на…

На гражданке столько всего интересного было. Мы ж по Каспию граничим с Персией, то бишь с Ираном. В 80-е там вовсю шла Ирано-Иракская война, а мы-то еще жили в советском государстве. Но, как говорится, война войной, а контрабанду никто не отменял. В общем, с «той стороны» к нам чего только не тащили. Какой только импортный алкоголь мы тогда не попробовали – ух, было же время! Больше всего мне нравился зеленый ликер «Шартрез». А достать пачку «Казбека» или «Беломора», начиненных совсем не табаком, было вообще плевым делом. Я-то этой дрянью не баловался – выпить был горазд, но курил всегда только табак. А товарищ мой как-то, помню, перед своей вахтой сунул мне в руку две папиросины. Сказал, если сам выкурит – гарантированно «отъедет» на вахте – а это, сразу дисбат, без разговоров. Так что, говорит, или выкури или выброси, но мне не давай. Ну, не пропадать же добру – я и попробовал. Первый раз тогда. Никакого кайфа или «прихода» я не понял, но нижний клапан мне сорвало знатно – гальюн в тот вечер я обдристал качественно. И не один раз. Не мое, кароч.

В общем, послал я тогда в баню сверхсрочку и мичманскую школу и благополучно вернулся в первопрестольную за актерской карьерой сразу после дембеля. Ну, как сразу? Месяц с Каспия до столицы добирался на перекладных – квасили без продыху. Ну а хули? Молодость, мля…

***

Аж голова заболела – грохот на стадионе стоит неимоверный. Люди сошли с ума от радости. «Кони» снова забили. Причем, дважды за одну минуту. Экстазу болельщиков не было предела. Я тоже попал под «горячую» руку – меня тискали, обнимали, фотографировались, трясли за лучи… В общем, выражали свои эмоции, как могли. А могли только так. Ну и ладно – я привычный.

Иду дальше. И игра идет дальше. В общем, мы вместе идем – каждый по своему маршруту. Поглядываю по сторонам. Остановился на секунду. И тут мне прямо в область дряблых «булок» прилетает мощный такой пинок. Не, не так – ПИНОК. Да, именно. Поворачиваюсь – на меня налитыми кровью глазами, в которых плещется, как минимум, стакан выпитой водки, смотрит какой-то половозрелый бычара.

– Ты чё, мля! Звезда, мля! Са-бля! Чмо-бля! Спи-бля! Хули ты все загородил?! Ни хера ж не видно!

О, как… Вообще, пьяный на стадионе – это инцидент. Здесь – сухой закон. Как его стюарты пропустили? Или он с собой втихаря пронес? Ладно, не мое дело… я и сам, кхм, не совсем трезв, как бы…

Молча развернулся, чтобы идти дальше, но с шага пришлось перейти на почти бег, ибо очередной пинок под зад придал незапланированное ускорение.

Вот ж ты, сука! Чтоб ты сдох, мудила! Взять бы биту и засадить тебе промеж тупых глаз! Взять…

Так, стоп, хорош… Хорош! У меня дела, обязательства. Надо идти. Улыбаемся и машем! Улыбаемся и машем!

Навстречу – стюарт. Она, явно, что-то успела увидеть. Глаза настороженные, рукой придерживает переговорную гарнитуру, готовая запросить поддержку.

– Что-то случилось? Все нормально? – из-за шума она практически кричала мне в забрало.

Опа… А отвечать нельзя – меня сразу спалят – девчуля гарантированно «срисует» мой выхлоп. Молча показываю ей большой палец и, для убедительности, сразу второй. И, без промедления, бодрой рысью направляюсь дальше по кругу 13-го ряда. Вроде, пронесло. Но тебя, уебок, я запомнил.

***

В училище я все таки поступил, с третьего раза. Ну а что – торопиться мне было некуда, в армии отслужил – никто меня никуда не гнал. А между неудачными поступлениями работал себе спокойно грузчиком на Даниловском рынке. Лепота – всегда тебя подкормят, халтурку подбросят, стопочку нальют… Плотно на стакан я сел именно там.

Во время учебы продолжил. Ну а где вы видели студенческую жизнь без гулянок и веселья, а? Хотя учиться мне нравилось. Очень. Никогда не забуду, как на одном практическом занятии препод дал мне задание сыграть восемь разных степеней опьянения. Результат превзошел его ожидания.

Начиная со второго курса пили мы беспробудно – благо молодой организм многое прощал. Особенно мне нравилось «разводить» первокурсников. Как только они заселялись в общагу, я им предлагал пари, что могу на спор выпить бутылку водки и пройти на руках наш коридор – метров 7-10, наверное. Никто не верил. Мне покупали бутылку, я ее выливал в большую миску и почти залпом выпивал. И пока алкоголь еще только начинал всасываться в кровь – успевал за считанные секунды пробежать на руках по коридору. В конце всегда падал, но добегал. Меня оттаскивали в туалет, я сразу же блевал и благополучно возвращался к тусовке. Призом всегда был ящик водки. Так и гуляли. Весело было.

Каждый из нас тогда считал, что стоит только попасть в театральное училище и слава Миронова, Папанова или Леонова – у тебя уже в кармане. Хер там. Признанных гениев единицы, а непризнанные каждый год тысячами поступают на актерские факультеты, чтобы потом годами пробиваться в основной состав и каждый вечер выходить на сцену в массовке по типу «Кушать подано!». Про кино вообще молчу.

А в 90-е после развала Союза, когда многие признанные и обласканные народной любовью театральные гранды вынуждены были таксовать, чтобы прокормить свои семьи, то что уж было говорить про нас, вчерашних студентов. Работы не было. Народ в театры ходить перестал. Кино не снимали. Ролей не было. Появились сериалы, куда ломанулись все. Платили за каждый съемочный день. Иногда неплохо. Для меня же хождение по кастингам превратилось в хождение по мукам. Каждое утро встаешь в своей комнатушке, которую снимали вскладчину на пятерых, пьешь дешманский кофе, выкуриваешь «Приму» или «Ватру» без фильтра (на большее денег не было) и идешь на очередную киностудию, чтобы затеряться там в толпе соискателей и в конце дня услышать «спасибо, следующий!»

У меня не было нормальной одежды, не было денег на стрижку, не было приличной обуви. Выглядел я, думаю, подходяще только под тусовку бомжей или иных асоциальных элементов. Но если уж великий Юрий Кузнецов в «Брате» Балабанова сыграл бомжа, но никому неизвестный Юрий из не менее неизвестного провинциального городка мог рассчитывать только на роль дерева или столба. Но и их мне никто не предлагал.

Но я продолжал ходить и верить. Удача пришла откуда не ждали. Ее, эту саму удачу, вообще, честно говоря, уже и не ждали, но она все ж пришла. Фортануло.

***

Чтобы добраться до 214 сектора мне пришлось пробежать почти половину круга арены. Сука… Я вам, что, бегун? В глазах снова потемнело, жжение за грудиной усилилось. Но уже издалека я видел, что подход к вип-сектору свободен – семейка болельщиков куда-то ушла или еще не вернулась с перерыва – скорее всего, ушли на автограф-сессию с кем-то из хоккеистов на пятом ярусе. Там, чтобы сделать снимок со «звездой» надо минут по 30-40 отстоять в очереди желающих. Ну, мне ж это на руку. И нужный мне человек на месте. На том же самом месте. Сидит смотри матч. Или ждет меня. Или и то, и другое.

Взобрался по лестнице и судорожно вцепился в перила. Попытался отдышаться и прийти в себя. Темные круги в глазах плясали свои дикие танцы и никак не хотели сделать перерыв.

Виктор Федорович медленно повернул голову в мою сторону:

– А вы, милейший, вообще в состоянии выполнить условия договора? Актуально? Или аннулируем сделку?

Я отчаянно помотал головой в чреве «Звезды». Впрочем, снаружи это было не видно.

– Нет-нет… Все в силе… Тяжелый день… Немного. Все в порядке. Я… Я выбрал объект.

– О, как… Интересно. И когда же ждать?

– Скоро. Не прямо сейчас. Все будет. У меня еще есть половина игрового времени. Все будет. Все под контролем. Все по плану.

– Что ж… время идет. Грамотное планирование – основа успеха. Как только последний болельщик покинет арену после финальной сирены – сделка сгорает.

***

В тот день судьбе угодно было поиронизировать. На какое-то время она убрала от моего лица свой зад и повернулась лицом. Улыбнулась, так сказать.

Я возвращался домой после очередного «пустого» кастинга. Неспешно шел по тротуару, пиная в сгущающиеся сумерки охапки багряно-желтых опавших листьев. Денег на сигареты и кофе больше не было. Через неделю надо было вносить взнос за аренду комнаты. Срочно нужна было подработка – хотя бы один, мать его, съемочный день. Хотя бы один! И можно было бы еще месяц жить в снимаемой комнатушке в компании таких же, как я, четверых неудачников.

Приглушенный женский крик привлек внимание. На противоположной стороне в арке между домами я увидел две мужские фигуры, которые кого-то прижимали к стене. Явно, женщина. Испугаться я тогда не успел. На каких-то инстинктах рванул через дорогу, еле увернулся от проезжавших «девяносто девятой» и лупоглазого «мерина», и схватил одного из нападавших за плечо.

– Что вы…

Это все, что я успел сказать. Пацанчик резко развернулся, подсел под мою руку, разорвал захват и пробил боковой точно в голову. Чётенько так…

Очнулся я… не знаю, через сколько очнулся. Голова гудела после удара. Было холодно, ибо упал я четко в лужу, в которой и продолжал лежать в момент возвращения сознания в свою многострадальную буйную головушку. Надо мной склонилось женское лицо. Скорее, девичье. Достаточно миловидное, не испорченное чрезмерным макияжем с аккуратно подведенными глазами, которые смотрели на меня со смесью тревоги и… восхищения.

Ни в «скорую» ни ментам, понятно дело, в те времена никто и не думал звонить. Лихие 90-е. Она просто поймала «мотор» и отвезла меня к себе. Судя по всему, я словил сотрясение мозга – спасибо, что не убили. Отлеживался у нее почти неделю. Да так и остался на годы. Рыцарь-неудачник на сивом мерине.

Она работала в банке финансистом. Неплохо получала. Даже, наверное, можно сказать, что очень хорошо зарабатывала. И платили не бартером, и без задержек. А, а вы же и не знаете, что в те времена люди месяцами не получали зарплату, и нередко в счет оклада получали продукцию собственного предприятия?! Работаешь на электродном заводе – вот тебе в счет зарплаты 100 кг электродов «четверки» или «пятерки». Нужна более универсальная «тройка» – пожалуйста, но только 80 кг. Иди и сам продавай или меняй на рынке на еду. Так и жили. Вся страна.

В общем, с деньгами у нас было все в порядке. Точнее, у нее, а я как муж… да-да, буквально через полгода мы сыграли свадьбу. Так что, да, я, как муж, жил, как у Христа за пазухой – тепло, светло и всегда сытно.

Она искренне верила в мой талант и всячески меня поддерживала в моих бесконечных попытках найти творческую работу по специальности. Чуть ли не каждый вечер после очередного кастинга она подбадривали и утешала меня. Говорила, надо верить и не сдаваться – и тогда успех придет. Какая умничка. Моя умничка.

Время шло, ничего не менялось. Мне было стыдно за свой статус «альфонса» и в тот момент принял нелегкое решение браться за любую работу. Вернулся на «Даниловский» рынок. Потом был печально известный «Черкизон», где меня чуть не прибили. Потом «Москва» в Люблино. Какая-то денежка перепадала. Иногда, товарами брал. И пил… Да, пил. Сначала умеренно и дозированно, но потом, на фоне безнадеги в самореализации – масштабно и почти без продыху.

А ведь у нас была квартира – не самый, конечно, крутой район, но мне нравился – Бескудниково. Для проживания – самое оно. И ни центр, и не в ебенях – золотая середина. Либо 20 минут на автобусе по Дмитровскому шоссе до «Петрашки» или те же 20 минут на электричке до «Совка», то бишь Савеловского вокзала. И все, ты почти в центре.

Машина была – старенький «Фольксваген». Дача под Мытищами. Потом родилась дочь. Карьера супруги пошла в гору. К концу 90-х она уже стала финансовым директором. Сутками пропадала в банке. Но и деньги в доме не переводились. Было, на что пить. Я и пил. И пил, и пил, и пил…

Сколько раз она пыталась со мной поговорить, уговаривала закодироваться, лечиться… Но мне так нравилась роль непризнанного гения, погруженного в пучину депрессии, что все разговоры заканчивались обвинениями в ее адрес, что, мол, не поддерживает, не понимает всю глубину таланта, что… Эх…

Один раз. Всего один раз я подумал, что удача, наконец, снова соизволила повернуть ко мне свое щербатое лицо, а то ее упругие ягодицы мне уже весь лоб отдавили. Помню, работал тогда на рынке в Лужниках. Стоял за прилавком. Ко мне подошла съемочная группа какого-то канала, и их менеджер сказала, что они снимают ролик про мороженое с новым инновационным вкусом, и ищут простых людей с улицы, которые готовы на камеру попробовать продукт и высказать свое мнение.

Ну, все, думаю, вот оно – я вам сейчас так попробую и так сыграю, такое мнение выскажу! Что потом все федеральные каналы будут рвать меня на части, умоляя что-нибудь порекламировать. А что? Чем не начало карьеры? В общем, пришел мой «звездный» час.

Я взял паузу, настроился, провел зарядку для мышц лица, потренировал артикуляцию, продумал речь и прокрутил в голове. Все, готов! Внимание, сосунки, работает профессионал!

Они дали мне мороженое в стаканчике и включили свои камеры и выносные микрофоны. Мороженка была какого-то странного цвета с вкраплениями. Но я тогда не обратил на это внимание.

Я откусывал застывшую массу кусок за куском, театрально закатывал глаза и томным голосов выдавал на камеру свое восхищение. Даже русские классики 19 века не описывали всю палитру вкусов так, как это сделал я в тот день. С каждым надкусом градус гастрономического экстаза поднимался все выше и выше.

Краем глаза я увидел, как технический персонал за кадром начал сгибаться в беззвучном смехе. Корреспондент тоже, казалось, еле сдерживала хохот.

– Вам, действительно, это нравится? Это вкусно?

– Конечно! Из всех опробованных за свою жизнь десятков сортов, это – что-то выходящее за рамки, рвущее все шаблоны, поднимающее гастрономическое искусство на запредельный уровень!

– Ха-Ха-Ха!!!

Тут они не выдержали и стали ржать все. Камера в руках оператора плясала как безумная, звукач уронил штангу с микрофоном.

Оказывается, они решили сделать модный тогда розыгрыш. Смешали обычное мороженое с крепчайшей горчицей, добавили туда, для верности, черный перец и соль. Они хотели заснять, как люди будут кривиться на дегустации. Моей реакции никто не ожидал. Я же в тот момент, на эмоциях, никакого вкуса и не почувствовал – просто сожрал горчичное мороженое… А они… Отсмеялись, похлопали меня по плечу и отчалили куда-то на редакционном минивэне. Суки… Какие же вы, все таки, суки…

В тот вечер я напился до полного беспамятства. Очнулся в медвытрезвителе – тогда они еще работали. Домой вернулся только через неделю. Весь грязный и облеванный. Но только для того, чтобы получить от своей супруги копию заявления на расторжение брака.

Так я снова остался один.

***

Засунул руку внутрь «Звезды» – пошарил – в левом лучике ждала своего часа спица. Простая вязальная спица, с тугим, почти каменным ластиком на одном конце. В меру толстая, упругая, острая, сантиметров 15 в длину. Как раз должно хватить.

Прозвучала сирена, сигнализирующая об окончании второго периода. Болельщики, как по команде, вскочили и потянулись на выход в фойе. Видимо, не доели что-то в предыдущий перерыв. Вот это метаболизм – остается только позавидовать. А у меня внутри благополучно растворились два «мерзавчика». Уже давно. Третий свалит меня с ног. На голодный-то желудок. А еще так хочется курить…

Прошел мимо 208 сектора – бычара, который удостоил меня своими пинками в прошлый раз, сидел на корточках и пытался поднять опрокинутый бумажный стакан. Ему это удавалось с трудом. Проходя мимо, слегка пригладил его своей рукой в перчатке по «ежику» волос – еле касаясь. Жди меня, пацанчик, скоро придет и твое время! Точнее, выйдет.

Виктор Федорович сидел на прежнем месте. С огромным трудом я взгромоздился по ступенькам и привычно облокотился на перила.

– Последний период.

– Да, Виктор Федорович, последний. Все будет.

– А знаешь, что я тебе скажу, Йорик?

– Пока не знаю – я же не умею читать мысли.

– Ничего не будет. Ничего, Йорик. У тебя слишком мягкая скорлупа. На яйцах. Она может и была когда-то твердой, а сейчас, считай, твои яички ничего не стоят. Мелкие и мягкие. Все твои обещания – пыль. У тебя духу не хватит. Помяни мое слово – еще один период ты будешь носиться по арене, представляя в голове, как сделаешь это, а потом сольешься. Приползешь сюда просить о новом шансе. Все должно быть по плану. Договор утратит силу, когда последний живой болельщик покинет стадион. Убить человека – не так просто. Для нормального человека. Читал Джека Лондона? Есть у него рассказ «Убить человека». Очень доходчиво.

– Не читал. И не буду – ни к чему. Можно и я вам тоже кое-что скажу, Виктор Федорович? Действительно, вы правы, ничего не будет. Но только потому, что уже все случилось.

Он, реально, удивился. Даже повернулся ко мне всем телом, хотя до этого сидел и демонстративно смотрел в сторону. Его брови в удивлении поднялись аж до середины лба.

– Ну ка, ну ка…

– Мы же не проговаривали, кто должен стать этим объектом. Верно? Это может быть он, он, или тот или она…, – я показывал своим пальцем в сторону трибун, но внезапно споткнулся, когда увидел на соседней трибуне свою дочь.

– Любой из них может стать объектом, – я собрался с силами и продолжил, – и даже я сам…

– Тогда договор теряет для тебя смысл…

– И даже вы.

– Что??? – Виктор Федорович резко выпрямился и буквально навис надо мной. – Что ты сказал?

– Таковы условия. Любой, абсолютно любой может стать объектом. И уже стал.

Он пришел в себя, опустился на свое место и попытался скрыть за сарказмом свое волнение.

– И как же ты это сделаешь?

– Уже сделал?

– Как? Подложил бомбу, посадил снайпера на верхнем яруса? Ты смешон, лицедей!

– Вы не поняли. Все уже свершилось. Осталось только подождать.

– Как?

– Помните, в начале недели я пришел к вам умолять о шансе? Именно тогда вы предложили мне эту сделку. Но параллельно вы с кем-то решали более важные для себя дела. Хоть вы и разговаривали в кабинете, но я в коридоре все слышал.

– Так, и что?

– Какой-то коллекционер привез супер-редкий виски – «Лётчик» что ли…

– «Ледчик», – на автомате поправил он, – Ledaig 1972, 42 года выдержки, 500 бутылок на весь мир, 6 американских килорублей за бутылку.

– Вот-вот, и вы уговорили продать вам на пробу пару – как вы это назвали? – «отливантов», пробников то есть.

– Ну да, за «косарь» евро. Повторяю свой вопрос – и что?

– Вам хотелось побыстрее получить свой «отливант», а Ленинградка стояла в пробках 8 баллов, а коллекционер мог передумать… И вы тогда сказали мне, что если метнусь по адресу и привезу сэмпл, то вы заключите со мной мою сделку.

– Так…

– Я в жизни так никогда не бегал, как за вашим пробником. Буквально через пару часов он был у вас.

– И?

– В пробнике не виски. Точнее, не только виски. Пришлось добавить туда кое-что еще, помятуя наш договор. Перед моим уходом вы общались по телефону с каким-то своим другом и хвастались, что достали пробник редчайшего виски. И предложили устроить дегустацию сегодня на матче в вип-ложе. После первого периода в перерыве. Вы же – человек-план. Все продумано и просчитано, все спланировано. И все идет по плану… В общем, заканчивается второй перерыв, а это значит, что смертельную дозу вы приняли минут 40 назад. И все – дальше вопрос времени. Ах, да, чуть не забыл – вас же было двое, кто дегустировал? За перевыполнение плана мне полагается премия, а? Ха-ха…

Мой смех оборвался и превратился в кашель, когда из ложи на трибуну вышел пацанчик лет 5 с вьющимися как у Купидона волосами и глубокими голубыми глазами.

– Папочка! Почему ты не идешь к нам с мамой? Мы тебя ждем.

Мы смотрели друг на друга. Думаю, даже сквозь сетку забрала он видел мои глаза.

– Папочка, а мама сказала, что ей понравился виски. Ты же купишь такой еще? И мне робота! Папочка!

Внутри что-то порвалось и ухнуло вниз. Виктор Федорович смотрел на меня не отрываясь. Его светлые ранее глаза стали темными. Почти черными.

– Да, Йорик, вторым дегустатором сегодня была моя жена.

Я оттолкнулся от перил и рванул по ступеням вниз. Поток воздуха разрывал мои прокуренные легкие, но не насыщал кислородом кровь. Прозвучала сирена. Третий период начинается.

***

В то лето я жил на Новой Риге. Не подумайте ничего такого – у меня нет там недвижимости. У меня ее вообще нет. И не только недвижимости – ничего нет. Короче, у меня там была халтурка – помогал по мелочам охране поселка, разгружал машины, загружал машины, собирал и выносил мусор, а в редкие минуты устраивал импровизированные представления, делал пародии, пел… С моим севшим от алкоголя и табака голосом особенно удавались песни Высоцкого. Меня даже привлекали в качестве аниматора на какие-то общепоселковые праздники. Благо всегда сверху была надета «кукла» и никто из детишек не видел, как я выгляжу. Я брал артистизмом и харизмой. Не чета современным аниматором. Они развлекают, а я творю образ.

Тогда он меня и заметил. Витор Федорович имел дом в том поселке. Однажды он увидел меня, когда я, измученный на очередной празднике, сидел в костюме клоуна со снятой «головой» и нещадно курил, загоняя отраву в свои и без того убитые легкие. Смерил меня взглядом, оценил состояние по лицу, и решил поучить уму разуму. Он тогда пьяненький немного был, расслабленный. Праздник же ж…

Говорил мне, зачем я себя довел до такого состояния, что мой путь – это прямая дорога в могилу и бла-бла-бла все в таком же духе. А потом предложил изменить себя и начать прямо сейчас – предложил мне отжаться от земли. За каждое повторение, сказал, заплатит мне тысячу. Ох, ё… Наспех затушив сигарету, я упал вниз и принял начальную позу. По команде опустился… Подняться оказалось не так просто. Движение вниз удавалось гораздо лучше. С большим трудом, кашляя и чертыхаясь я сделал 8 подъемов. Думал, сдохну… Лежал на земле, не в силах пошевелиться.

Он подошел. Достал «лопатник», отсчитал 8 купюр и кинул на землю передо мной.

– Неплохо, старый. Если будешь продолжать в том же духе и каждый день, через месяц помолодеешь лет на 5.

Хер там с два. Продолжать… На эти деньги я неплохо гульнул. Даже очень хорошо гульнул.

Больше такой халявы уже не было. Трезвый, а не пил он почти всегда, Виктор Федорович так больше не развлекался. Зато я многое для себя узнал. Все богатые дома всегда обслуживает целая армия нянек, горничных, хозработников, охранников и прочее. Они про своих хозяев знают все. Даже то, что не нужно. Кто с кем спит, кто когда приходит домой, у кого где стоит сейф, кто что покупает и даже детали планируемых сделок. И у стен есть уши.

Я узнал все, что надо. Виктор Федорович, в том числе, входил в попечительский совет при одном московском театре. Не самом большом, и не самом пафосном. Но в театре! Московском!

Повод пришлось ждать долго. Но я научился ждать за свою жизнь. Только ближе к концу лета, мне посчастливилось попасться ему на глаза. Он меня вспомнил, как ни странно.

– А, клоун! Как твои отжимания? Сколько сейчас осилишь?

В жопу эти отжимания. На хера они мне сдались. Я хотел попасть в труппу театра. Абсурд, скажете вы? А вот и нет. Не спросишь – не узнаешь. Многие люди ничего не получают по одной простой причине – боятся или стесняются спросить. А у меня стеснение отсутствовало, как отживший себя анахронизм.

Я попросил пристроить меня в его театр. Ну, то есть, не его, а там, где он был попечителем. Сказал, что прекрасно в своем возрасте подойду на роль в спектакле «Дядюшкин сон». Просил устроить мне просмотр. Сказал, что мечтой всей жизни было сыграть Родиона Раскольникова. А в театре, как раз, планировалась авангардная постановка «Преступления и наказания» на современный лад, где Раскольников – пенсионер, а старуха-процентщица – молодой банковский работник из отдела кредитования. Охереть, что только не напридумывают…

– Раскольников, говоришь.., – Виктор Федорович задумался, – а как ты сыграешь престарелого убийцу, если сам никогда в жизни никого не убивал? Как ты вживешься в роль? Сыграешь то, что можешь только представить в своем старческом воображении, а не то, что прожил внутри? Не верю… так, кажется, говорят в вашей среде.

– Я видел смерть…

– Это другое. Все ее видели. Но мало, кто вызывал сам. Своими руками. Хочешь сыграть – для начала, сам это проживи.

– Вы серьезно?

– Я всегда серьезен, Клоун. В отличие от остальных. В мире ежедневно умирает 150 000 человек, 6000 в час, 100 в минуту, 1-2 каждую секунду. Во всем мире! Пока я с тобой общаюсь, в свой последний путь отправились несколько сотен человек. Тебе же нужна всего одна смерть. Одной больше, одной меньше. Какая разница?

– Я… я…

В тот день я не нашелся, что ответить. Он развернулся и ушел. Я же, подавленный, поплелся восвояси. Убить человека? Ради какой-то роли? Почему какой-то? Ради мечты. Мечты всей жизни. Сыграть Родиона. Услышать овации. Достичь нирваны. Но убить человека??

Я вернулся к нему только осенью. Все это время я провел в мучительных измышлениях. Жизнь катилась под откос. Точнее, я уже был на дне. Оттолкнуться и всплыть. Это мой шанс. Но какой ценой? Да, все имеет свою цену. Тварь ли я дрожащая или право имею? Так, тварь или имею? Тварь?

Я вернулся и мы обговорили условия – объект я смогу выбрать сам, на свое усмотрение. Его, явно, развлекала ситуация, и он выдвинул ограничения – все должно быть подтверждено и зафиксировано. Все должно случиться на хоккейном матче, которые он изредка посещал. А сейчас, как раз, осень. Старт сезона. Чья-то смерть будет явной и наглядной именно на публичном мероприятии. Но мне еще предстояло сделать это незаметно. Какой будет прок в том, если меня поймают?

Я регулярно подрабатывал на подобных мероприятиях. Знал, как спрятать и пронести оружие. Сложно не привлечь внимание после совершения… нужных действий. Я выбрал спицу. Простую вязальную спицу, на один конец которой насадил тугой ластик для упора. Сантиметров 15 в длину. Как раз достаточно, чтобы в толпе выбрать объект и незаметно всадить спицу в спину, оставив в руках ластик. Если удастся всадить ее полностью в тело, то спицу далеко не сразу заметят. А, учитывая эмоциональное возбуждение болельщиков, и сама жертва не сразу поймет, что уже мертва. Мне же надо всего несколько секунд, чтобы исчезнуть в толпе.

Так я думал. Таков был план. Мне он казался реальным. Наверное, так и было. Не знаю. В кино, по крайней мере, убийства всегда совершались просто и легко. Чик – и человек уже мертв. А в реальной жизни… а хер его знает, я же никогда не пробовал, не было еще такого опыта… Но сделку мы заключили.

***

Третий период. На трибунах чувствовалась нервозность – «гости» сразу заперли «хозяев» в их зоне и начали штурмовать ворота, разыгрываю одну комбинацию за другой. «Красно-синие» растерялись. Или так только казалось. Вратарь порхал на пятачке с грацией балерины, отбивая удары всеми частями своего бронированного тела. Но «гости» все же добились своего.

К середине периода счет был равный. «Хозяева» продолжали играть от обороны. Все шло к овертайму. Арена гудела. Очередная коммерческая пауза – на лед выкатили стайки воспитанников хоккейной школы, которые начали активно чистить своими широкими лопатами игровое поле. В центре вырисовывала свои пируэту молодая фигуристка в цветах клуба. Игроки получили небольшую передышку.

Внезапно меня сзади кто-то дернул за плечо. Точнее, за луч на плече. Твою ж мать… Обернулся. Бычара. Тот самый.

– Слышь, пацан…

«Пацан»? А, ну да – он же не видит, кто перед ним – только руки и ноги, торчащие из «Звезды». Давно ко мне так не обращались.

– Погорячился я немного… Чёт замкнуло меня… Кароч, зла не держи. Без обид, лады?

Раскинув свои руки, как крылья, я обнял его и прижал к себе. Хотя, точнее, сам прижался к нему. Аккуратно. Почти нежно. Почти искренне. Раскрыл объятия и поскакал дальше с грацией престарелого мерина. А в лучике лежала заготовленная спица.

Что? А, да нет, конечно – вы, что, серьезно думали, что я смогу воткнуть оружие в живого человека? Даже такого не самого приятного? Серьезно? Я, конечно, тот еще маргинал. Лежу на социальном дне уже который год. Но дно еще не пробил, чтобы пойти на такое. Да и, давайте будем честны, ничего бы у меня и не получилось – ни со спицей, ни с ножом или топором… Убить человека – это вам не МКАД перейти. И, да – почитайте Лондона – у него там все очень хорошо это описано. Соврал я Федоровичу ибо читал Джека Лондона. Всё. Все 14 томов советского издательства его произведений. За 40 лет жизни – 14 томов человек написал. Сука… Мне – шестьдесят и за все время я успел только собрать 14 томов из влажных несбыточных мечтаний. Tabula rasa. 14 томов с девственно чистыми листами, на которых ни одной написанной строчки.

Что? Говорите, зачем я тогда спицу сделал и с собой взял? Ну, а хули и нет, как говорится? Попробовал вжиться в роль, продумал и сделал оружие, пронес его на арену (тот еще стресс, я вам скажу). Нарезал круги по трибунал, выискивая себе потенциальную жертву. Все четко до самого последнего этапа. Даже ненависть ощутить смог. Холодную такую обжигающую ненависть. Репетиция прошла успешно – я все ж актер. Но нанести последний удар… Не… Да, мягковата, все таки, скорлупа, мягковата… В роль-то вжился, но сыграть не получалось – зассал перед самым выходом на сцену.

Так, третий и последний «мерзавчик» пошел. По одному на каждый период.

На трибуне вип-зоны появился Виктор Федорович с парой своих «громил». Он показывал пальцем в мою сторону. «Громилы» что-то с умным видом говорили в свои гарнитуры, держа правые руки за отворотами пиджаков. Ну, очень красиво. Картинно, но красиво. Ой-ой, я почти обделался со страха! Щас описаюсь, ага. Что вы будете делать, умники? Ловить меня на арене на глазах у 12 000 людей? Или начнете втирать стюартам, что «Звездочка» отравила клиента? Серьезно?

Сложив руки на груди, Федорович внимательно наблюдал за скачками по трибунам в моем исполнении. Я был в ударе, как никогда. Тело, казалось, помолодело лет на 30. Сайгаки в степи совершили бы массовый суицид от стыда, глядя на мои фуэте и пируэты.

Что, Витор Федорович, очкуешь? Страшно, мля? Ладно, Витя, не ссы, ничего я тебе не подсыпал. На понт взял. Виски ты пил. Чистый виски. Ты и твоя жена. Нет там больше ничего. Живите спокойно со своим сыном. И с миром. И с Богом. Пусть сегодняшний вечер тебе уроком станет. Ты так легко рассуждаешь о смертях. Говоришь, 6000 человек в час умирают? Да? То есть за время матча мир потерял целый хоккейный стадион? Условно, все эти люди, на кого ты сейчас смотришь, могли бы быть уже мертвы? А если в их число включить твою жену и сына? И тебя? А, Витя, что уже не так смешно? Ты уже не так спокоен? Что ты так заволновался сразу?

Ты, Витя, как человек, наверное, даже и неплохой. Местами где-то и правильный, продуманный. Мы с тобой диаметрально разные, но похожи только в одном – нас обоих испортили деньги: меня – их хронический недостаток, тебя же – их чрезмерный избыток.

В общем, живите. Живите спокойно. Живите достойно. Но помните о смерти. Когда-нибудь она постучится и в вашу дверь. Не открыть – не получится. Momento mori, Витя, momento mori. Голым пришел в этот мир – голым и уйдешь. На ту сторону ничего с собой не утащишь.

А сделка… Я. Я аннулирую нашу сделку. Я рву контракт, Витя. Его больше нет. А роль… Я так сильно хотел сыграть Раскольникова, так сильно рвался к ролям, которых мне никто не давал. Мог бы стать неплохим хоккеистом, но сам отказался от этих перспектив. Мог бы сделать карьеру на флоте, но послал лесом сверхсрочку вкупе с мичманской школой… Мог бы реализоваться на подмостках, но утопил все на дне стакана, не желая начинать с малого, чтобы достичь бОльшего.

Я не получил ни одной роли, о которых мечтал. А роли, которые мне искренне с душой предлагали, отказывался играть. Роль сына. Роль мужа. Роль отца. Роль деда. Я не сыграл ни одной. Для этого не надо было проходить кастинги и унижаться перед продюсерами. Эти роли уже были мои, но так и остались несыгранными.

Мне просто принесли из роддома сверток с красным бантом и сказали: «Это – твоя дочь! Расти и воспитывай, папа!» Но я грезил о Раскольникове. Пеленки, распашонки и слюнявчики – фи, как примитивно, никакого размаха, унылая бытовуха. Я не воспользовался ни одним шансом, который давала мне жизнь. Гонялся за миражами в пустыне и не видел того, что и так было у меня в руках. Потом, помню, пьяный на случайной встрече каялся дочери, что был ей плохим отцом. Точнее, никаким не был. Она со слезами на глазах умоляла меня, что еще не поздно начать, не поздно все изменить… Хоть в 30 лет, хоть в 50, но… Сколько раз мне давали счастье. Прямо в руки. Но каждый раз я сам отталкивал дающего.

Я все просрал… Все просрал… Юра, ты все просрал…

Тварь ли я дрожащая или право имею? Какое право? Любить и беречь свою Семью, нежить и воспитывать детей и внуков? Или дрожать, как тварь?

Да, я – тварь. Просто дрожащая тварь. Просто…

Я знаю, что делать. Я знаю. Да, дочка, ты права – никогда не поздно все начать сначала. Все можно исправить.

Спасибо Родиону – я знаю, что делать. Я так хотел сыграть эту роль, но сейчас я ее проживу. Выйти на перекресток перед всем честным народом, бухнуться на колени и сказать – «Я – тварь! Дрожащая от стыда тварь!»

Мне нужно вернуть свое право. Право быть, пусть не мужем, но хотя бы отцом и дедом.

Да, выйти на перекресток и встать на колени…

***

«Кони» забили победную шайбу за 2 секунды до финального свистка. На трибунах градус эйфории не поддавался замерам. Двенадцать тысяч обезумевших от счастья людей прыгали, кричали и обнимались в едином экзистенциальном порыве. Я, как ненормальный, прыгал по трибунам вместе со всеми. Что это? А, да – традиционная победная песня «армейцев».

Небеса нас не примут,

Для нас – огонь и зола,

К смерти трудно привыкнуть,

Мама, мы – ЦСКА!

Да, мама, к смерти трудно, невозможно привыкнуть. Я даже не помню, как ты ушла, даже не знаю, где ты похоронена. Чужие люди. Чужие люди хоронили тебя, мама, пока я был в очередном запое. Третий «мерзавчик» был лишний. В груди стало нестерпимо жечь, как тогда, перед первым инфарктом. В глазах все потемнело. Или это светотехники затемнили арену? Все трибуны в едином порыве поют вместе с Бастой и командой «армейцев», которые выстроились на льду в каре прямо под кубом ЦСКА.

Родина плачет, ей больно,

Слабый не против, не за,

Сильный умирает достойно,

Сказав, мама, мы – ЦСКА!

Мне надо выйти на перекресток и упасть на колени. Почему всё накренилось? Как темно… Боже, как холодеют руки и ноги… Что это? А, это мое старенькое сердце, измученное земными страстями и алкоголем, судорожно стучит в грудную клетку – откройте, откройте, там! Ха-ха… Тук-тук-тук… Тук-тук-тук…

Сырая земля меня примет,

Уснет солдат навсегда,

И мой последний крик долетит к ней…

Тук-тук… тук-тук… тук… тук… ту…………………………………………………………………


ГАМОВЕР