# Потрачено

Витта Ред

Наш капитал – это наша дерзость. И мы пускаем его с молотка.

Мы – те, кто выходит из тени, чтобы отобрать самое дорогое. Не просто деньги. А их иллюзию власти.

Вчера – его казино. Сегодня – его яхта. Завтра – его репутация. Мы не воры. Мы – цифровая гильотина для тех, кто слишком возомнил о себе.

Он думает, что нас купил. Он ошибся. Он всего лишь следующий лот на нашем аукционе.

Правила просты: никаких чувств, только расчет. Пока не поставишь на кон единственное, что нельзя вернуть – себя. Игра началась. И проигравший заплатит всем.

## Глава 1

Пролог

Жизнь – это валюта. Одни копят ее, дрожа над каждой копейкой. Другие – тратят, швыряя направо и налево, стремясь успеть купить всё и сразу. А есть те, кто не считает. Они просто берут. Берут с полок, из чужих карманов, из-под носа у тех, кто уверен, что их богатству нет предела.

Таких – единицы. Мы – из их числа.

Тот вечер пах дорогим парфюмом, безнаказанностью и легкими нотами предательства. Воздух в казино был густым, как сливки, а за нашими спинами уже заводились моторы наших не самых законных автомобилей. В кармане у меня лежала флешка с данными, которые должны были разорить одного очень неприятного человека. В кармане у Ника – ключи от самолета, который ждал нас на запасной полосе.

Мы шли через зал, и взгляды останавливались на нас. Два красивых, уверенных хищника в мире, который считал себя умнее нас. Мы улыбались, кивали, отвечали на комплименты. И все это время я чувствовала на себе его взгляд. Тяжелый, как свинец. Владелец казино. Человек, который думал, что купил нас неделю назад.

Он не купил. Он всего лишь заплатил за вход на наше шоу.

– Готова? – тихо спросил Ник, его губы коснулись моего уха, притворяясь нежностью.

– Родилась готовой, – ответила я, и моя улыбка стала еще шире.

В этот момент все огни в казино погасли. Идеально рассчитанный хаос, который устроил Ник, взломав щиток управления. Вспышки паники, крики, звон разбитого стекла. В темноте его рука нашла мою. Мы бежали через этот ад, смеясь как сумасшедшие, зная, что за нами уже выехала охрана, но мы будем первыми.

Мы всегда были первыми.

Выскочив на ночную улицу, мы влетели в открытую дверь «Астон Мартина». Двигатель взревел, и мы сорвались с места, оставляя позади крики сирен и яркий, но уже бессильный свет казино.

– Получилось? – крикнул Ник, входя в поворот на безумной скорости.

– Всегда получается, когда мы вместе, – я откинулась на кожаном сиденье, доставая флешку.

Мы мчались по ночному городу, и каждый фонарь был похож на пройденную веху. Мы тратили жизнь с безрассудством королей, зная, что наш главный капитал – это мы. Наша дерзость. Наша жажда. Наше умение брать то, что хочется.

Но тогда мы еще не знали, что у всего есть своя цена. И самый большой счет только предстояло оплатить.

Мы думали, мы тратим чужое. Оказалось – мы тратим себя.

И самое интересное начинается, когда на твоем счету не остается ни копейки.

ГЛАВА 1

Жизнь – это валюта. И я делала с ней то, что делают все нормальные люди с валютой – тратила. Быстро, бездумно и с наслаждением.

Мое платье весило сто двадцать тысяч долларов и состояло из одних лишь страз и дерзости. Оно было таким же узким, как и мой круг общения, и таким же блестящим, как моя репутация. Фальшивой. Под ледяными струями кондиционера стразы впивались в обнаженную кожу, как сотни крошечных холодных лезвий. Но я не подавала вида. Я научилась не морщиться, когда меня режут. Я никогда не подавала вида.

– Виктория, дорогая, вы просто затмили всех! – сиплый голос Аркадия Гришина, владельца сети всего, что можно купить и продать в этой стране, прозвучал у меня за спиной, как скрежет замка на дверце сейфа.

Я обернулась с отработанной, холодной улыбкой – оскалом акулы в мутной воде. Он оценивающе смотрел на меня, как на очередной лот на своем аукционе. Его взгляд, липкий и тяжелый, скользнул по платью, и я почувствовала себя вещью. Дорогой, желанной, но вещью. Меня тошнило от этого, но на лице играла та же надменная маска.

– Вы сегодня тоже в ударе, Аркадий Савельевич, – парировала я, глядя на его уродливо раздутый от дорогого виски живот, едва сдерживаемый жилеткой от Brioni. – Новый галстук? Очень смело. Почти бунтарство.

Он не понял сарказма. Его мир состоял из ценников, а не оттенков. Он видел только сумму, которую я могла ему принести, или которую он мог на мне потерять.

Зал частного клуба «Афродита» был золотой клеткой для павлинов, воображавших себя орлами. Хрустальные люстры, резавшие свет, как алмазы, белый мрамор, отполированный до стерильного блеска, приглушенный, словно заговорщицкий, смех и звон бокалов – не праздничный, а деловой, звук заключенной сделки. Воздух был густым от смеси дорогих духов, денег и лицемерия. Я знала здесь каждого. Знакомилась с их счетами в швейцарских банках раньше, чем с именами их детей. Играла в их игры, зная, что все они ведут к одному обрыву.

Мой взгляд, скользя по толпе, как прицел, нашел его.

Ник.

Он стоял у стойки бара, неприлично красивый и чужой в своем слегка помятом Tom Ford, словно только что с постели или с драки. Не то телохранитель, не то подававший надежды мажор на содержании. Он был гвоздем в этой глянцевой картине, глотком настоящего, нефильтрованного воздуха в удушающей атмосфере лжи. Наш взгляд встретился на секунду. Этого всегда было достаточно. В его глазах читался тот же холодный расчет, что и в моих. И тот же животный, неутоленный голод.

Наш план был прост, как удар ножом. Элегантен, как пуля в висок. Безупречен, как моя улыбка.

Я двинулась сквозь толпу, как торпедa, рассекающая воду, оставляя за собой шлейф из взглядов, шепота и нарциссического аромата Baccarat Rouge. Моя цель – Гришин. Вернее, его новый протеже, бледный юнец с руками пианиста и глазами оленя, попавшего на трассу Формулы-1. Его звали Степан, и он был тем самым «уникумом», гениальным программистом, создавшим систему шифрования, которую не могли взломать даже спецслужбы. Гришин купил его, как когда-то покупал нефтяные вышки, – быстро, грубо и с минимальными объяснениями.

– Степа, это Виктория, – просипел Гришин, хлопая юнца по плечу с силой, от которой тот съежился. – Мой новый партнер. Интересуется высокими технологиями. Очень высокими.

Степан пробормотал что-то, не поднимая глаз. Он боялся женщин, боялся этого зала, боялся собственной тени. Идеальная мишень. Мягкая, податливая глина.

– Аркадий Савельевич так восторженно о вас отзывается, – сказала я, опуская ресницы. Мой голос стал тише, интимнее, превратился в обещание. – Говорит, вы творите чудеса. А я так люблю чудеса.

– Ну, я не знаю… – он заерзал, и его пальцы бессознательно сжали бокал, как якорь спасения.

– Скромность – удел серости, – отрезала я, делая маленький, игривый глоток шампанского. – А вы, я вижу, яркий. Покажите мне, как это работает. Ваше чудо. Прямо сейчас. Мне не терпится.

Гришин засмеялся, довольный, как слон. Он любил, когда его игрушки вызывали восхищение. Через пять минут мы стояли в его кабинете на верхнем этаже. Комната была обставлена в стиле «новорусский шик»: позолота, кожа, дуб и огромный монитор, встроенный в стену, как икона нового века.

Степан, оживившись, заговорил о квантовых алгоритмах и криптографических ключах. Его слова лились рекой, он забыл о своем страхе, увидев в моих глазах, идеально поддельный, интерес. Я делала вид, что слушаю, кивая и восхищенно вздыхая в нужных местах, а сама чувствовала, как по спине бегут мурашки. А в это время Ник, под видом охранника, который «проверял помещение на предмет прослушки», с хирургической точностью устанавливал на клавиатуру Степана крошечное устройство, считывающее нажатия клавиш. Его движения были выверены, плавны, почти невесомы.

Все шло по плану. Идеально. Слишком идеально.

Именно в этот момент дверь распахнулась со стуком, от которого задрожали хрустальные подвески люстры.

В проеме стоял не кто иной, как мой бывший, Дмитрий. Его лицо было пунцовым от ярости и дорогого, но плохо усвоенного алкоголя. Дорогой костюм сидел на нем мешком.

– Вика! – рявкнул он, и его голос пробил натянутую, как струна, тишину кабинета. – Ты что, совсем совесть потеряла? Уходишь, даже не попрощавшись? Как последняя…

Гришин нахмурился, его брови поползли вниз, как две разъяренные гусеницы. Степан побледнел так, что стал прозрачным. Мое сердце заколотилось, но не от страха, а от бешенства, холодного и острого. Он мог все испортить. Все.

– Дмитрий, это не время и не место, – холодно сказала я, и мой голос прозвучал, как удар хлыста. – У нас деловая встреча.

– Для тебя никогда нет ни времени, ни места! Для тебя есть только то, что выгодно! – он шагнул ко мне, его пальцы сжались в кулаки.

И тут вперед выступил Ник. Неспешно, с почти кошачьей грацией, как будто разнимая двух назойливых мух.

– Господин, вас просят выйти, – его голос был тихим, но в нем звенела сталь, готовая к удару.

– А ты кто такой? Новый? – Дмитрий фыркнул, презрительно оглядев Ника с ног до головы, и попытался оттолкнуть его.

Это была его последняя и роковая ошибка.

Ник не сделал ни одного резкого движения. Он просто взял Дмитрия за локоть и запястье, развернул его с такой нечеловеческой, обманчивой легкостью, что у того захватило дух, и мягко, но неумолимо, как гидравлический пресс, выпроводил за дверь. Все заняло три секунды. Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной.

– Извините, Аркадий Савельевич, – сказала я, выдыхая, с легкой, извиняющейся улыбкой. – Бывшие… они такие невоспитанные. Не умеют проигрывать.

Гришин рассмеялся, грубый, лающий звук. Напряжение спало, как воздух из проколотого шарика. Степан смотрел на Ника с обожанием и ужасом, как ученик на мага.

Час спустя мы с Ником вышли на ночную улицу. Москва сияла миллиардами холодных, безразличных огней, словно рассыпанные бриллианты на черном бархате нищеты. За моей спиной в сумочке лежала флешка – крошечный кусочек пластика, стоивший дороже, чем все, что было на мне. Данные, которые через день должны были упасть в руки наших «клиентов». Афера удалась. Опять.

– Ну что, довольна? – спросил Ник, закуривая. Его лицо в свете неонового фонаря было похоже на работу скульптора-гения, решившего изваять саму суть риска.

– Платье пришлось в химчистку сдавать, – буркнула я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя приятную, сладкую усталость. – От его перегара стразы тускнеют. Придется выбросить.

Ник усмехнулся, коротко и беззвучно, и протянул мне сигарету. Я взяла. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Искра. Быстрая, как выстрел, и такая же опасная.

– Он тебе верил, этот мальчик-гений, – сказал Ник, выдыхая струйку дыма в морозный воздух. – Смотрел на тебя, как на богиню, сошедшую с Олимпа, чтобы оценить его код.

– А я и есть богиня, – ответила я, глядя на него через дымную завесу, пряча за цинизмом дрожь в коленях. – Богиня надувательства и порока. Молитесь мне.

– Знаешь, что я думаю? – он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона и дешевого табака. Смертельная, неотразимая смесь. – Ты не богиня. Ты – моя лучшая инвестиция. И самая рискованная.

Я затянулась, не отводя взгляда, бросая ему вызов.

– Жизнь – это валюта, Ник. А я люблю риск. Обожаю его.

Он улыбнулся. Это была не та улыбка, которую он показывал Гришину. Это была улыбка волка, почуявшего кровь и знающего, что охота только начинается.

– Тогда давай потратим ее вместе. До последней копейки. В ноль.

Мы стояли под слепящим неоном, два красивых, отполированных хищника в мире, который считал себя умнее, хитрее и прочнее нас. И в тот момент, когда его слова повисли в воздухе, я поняла с кристальной, леденящей ясностью: наша игра только началась. А самая большая, самая головокружительная афера – та, в которую мы с головой собирались вовлечь самих себя. И ставкой в ней была уже не чужая жизнь, а наша собственная.

## Глава 2

Инвестиции бывают разными. Одни вкладывают в акции, другие – в недвижимость. Я всегда предпочитала вкладываться в хаос. Он был единственным, что приносило дивиденды, ощутимые на вкус – как медная монета на языке, как порох на губах.

Вчерашний адреналин уже выветрился, оставив после себя похмелье от успеха – вязкое, сладковатое и подозрительное. Самое опасное в удаче – это начать ей верить. Я боролась с этим чувством, как с назойливым поклонником, пока лифт с зеркальными стенами поднимал меня на последний этаж башни «Меркурий Сити». В отражении стояла безупречная картинка: женщина в идеальном пальто, с безупречной сумкой и пустотой в глазах. Манекен для демонстрации статуса.

Мой пентхаус был не домом, а декорацией к жизни, которую я для себя выбрала. Стекло, сталь, белый мрамор и тотальная, оглушающая пустота. Ни одной личной вещи. Только арт-объекты, купленные от скуки и рекомендованные модными галеристами. Они так же мало меня цепляли, как узоры на обоях в гостиничном номере. Иногда мне казалось, что если я закричу, этот дом ответит мне лишь эхом, лишенным всякого тепла.

Главный трофей вчерашнего вечера – флешка – лежала на столешнице итальянской кухни, стоившей как хорошая квартира. Она выглядела, как обычная безделушка. Через двенадцать часов ее заберет курьер, и на наши с Ником офшорные счета поступят деньги. Цифры с шестью нулями. Очередные. Я уже почти не чувствовала их вкуса.

Я налила себе эспрессо в прозрачную чашку, словно пытаясь разглядеть дно собственной жизни, и подошла к панорамному окну. Москва раскинулась внизу, как пестрый, ядовитый ковер из возможностей и пороков. Мой город. Мои охотничьи угодья. Но сегодня утром привычный восторг от обладания сменился странной, щемящей пустотой. Словно я смотрела на самую дорогую картину в мире и понимала, что она – гениальная, безупречная подделка. И я – часть этой подделки.

Резкий, режущий тишину звонок телефона выдернул меня из ступора. На экране – «Неизвестный номер». Я знала всего три человека, которые могли позволить себе такую наглость. И двое из них были в морге.

– Говори, – ответила я, без приветствий. Мой голос прозвучал сипло от бессонной ночи.

– Проснулась и уже всех ненавидишь? – голос Ника был хриплым, будто он не спал всю ночь, или только что проснулся после бурного секса. Впрочем, он всегда так звучал. – Я о тебе позаботился.

– Обо мне позаботился мой личный трейдер и швейцарский банк. Ты – нет, – отрезала я, но внутри что – то екнуло.

– Дмитрий. Твой бывший поклонник, чье эго размером с его долги, – пояснил он. Я представила, как он усмехается на том конце провода, его губы искривлены в циничной ухмылке. – Он больше не будет тебе звонить. И вообще, у него внезапно появилась срочная и очень выгодная возможность устроить свой бурный темперамент на золотых приисках в Магадане. С одним маленьким условием – без права выезда. Лет на пять.

Я замерла с чашкой у губ. Горячий пар обжигал кожу. Это было… неожиданно. Дерзко. И по-своему романтично, если слово «романтика» вообще применимо к нам, существам, давно растерявшим всякие сантименты в погоне за наживой.

– Я сама могла решить эту проблему, – сказала я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота, не выдав ни капли слабости. – У меня для этого есть контакты.

– Знаю, – парировал он, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась теплота, которая смутила меня больше, чем любая угроза. – Но мне было скучно. К тому же, я не люблю, когда мои инвестиции кто-то портит. Это дурной тон.

«Мои инвестиции». Это прозвучало так, будто он владел не просто моим временем или навыками, а акциями моей души. Меня это одновременно взбесило и завело, вызвав знакомый холодок опасности вдоль позвоночника.

– Ты рискуешь, – тихо сказала я, вкладывая в эти два слова весь свой опыт манипулятора.

– Это взаимно. Встречаемся через час. У меня есть идея. Та, после которой вчерашний налет покажется детской игрой в песочнице.

– Где? – спросила я, уже зная, что соглашусь. Всегда.

– Там, где пахнет бензином, большими деньгами и тоской по настоящему.

Он положил трубку. Я осталась стоять у окна, но теперь пустота куда-то ушла, испугавшись этой новой энергии. Ее сменило знакомое, сладкое и порочное предвкушение охоты. Охоты, где добычей мог стать кто угодно. Включая нас самих.

Он прислал адрес. Заброшенный автосервис на самой окраине, застроенный уродливыми, покосившимися гаражами брежневской эпохи. Моя черная Audi, сияющая словно хищник из другого мира, припарковалась рядом с его стареньким, но зловеще-агрессивным Ford Mustang 67-го года. Контраст был настолько же ярок, как и мы сами – два обломка разных реальностей, нашедшие друг друга в хаосе.

Внутри пахло машинным маслом, старым железом, пылью и… краской. Гараж был превращен в нечто среднее между мастерской, логовом и художественной студией сумасшедшего гения. На стенах – эскизы, чертежи, фотографии зданий, вырезки из газет. В углу стоял мольберт с незаконченной картиной – абстракция в багровых и черных тонах, от которой веяло такой же яростью и тоской, как от его взгляда в редкие моменты, когда он забывал носить маску.

Ник стоял спиной, что-то пиля. На нем были заляпанные краской и маслом джинсы и старая, порванная на плече футболка с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Он был другим. Настоящим. Без глянцевой полировки. И от этого он казался еще опаснее.

– Ты мог бы выбрать место и поатмосфернее, – сказала я, чтобы обозначить свое присутствие и скрыть внезапную неуверенность. – Например, канализационный коллектор. Там хотя бы крысы есть для компании.

Он обернулся. Его глаза блестели тем самым хищным огнем, который я видела вчера в баре.

– Здесь никто не ищет гениев, – парировал он, широко улыбаясь. – Или мошенников. Идеальное укрытие. Смотри.

Он сорвал ткань с какого-то объекта в центре гаража. Это была скульптура, собранная из обломков карбонового бампера, медных проводов и кусков оргстекла. В центре мерцал экран с бегущим строкой зеленого кода. Уродливо и прекрасно. Хаотично и продуманно. Как мы.

– «Потрачено», – объявил он с гордостью, с которой отец представляет своего первенца. – Моя визитная карточка. Суть всего. Красота, собранная из обломков, питающаяся чужими ошибками.

– Очень трогательно. Ты привел меня смотреть на свой хлам, чтобы я оценила твой художественный вкус? – я сделала круг почета вокруг скульптуры, чувствуя, как меня затягивает в его безумный водоворот.

– Это не хлам. Это – идея, – он подошел ко мне ближе, и я снова почувствовала запах – бензина, пота и мужской, ничем не прикрытой дерзости. – Вчера мы играли в кошки-мышки с мальчиком-гением и его толстым папочкой. Сегодня я предлагаю сыграть в Бога. Создать свой мир из обломков их иллюзий.

Он щелкнул переключателем. На кирпичной стене, испещренной трещинами, загорелся проектор, отбрасывая яркое, четкое изображение.

– Знакомься, «Корсар», – Ник указал на изображение роскошной, стометровой яхты, белой и надменной, плывущей по ночному, усыпанному звездами морю. Сто футов чистой, безраздельной роскоши и высокомерия. – Личная игрушка нашего общего знакомого, Аркадия Гришина. Его плавучий дворец, его символ победы над миром.

Я фыркнула, скрестив руки на груди.

– Яхты – это банально. Их угоняют, угрожая оружием, еще со времен Бонда. Мы же не дилетанты.

– Кто сказал, что мы будем ее угонять? – он посмотрел на меня так, будто я была самой тупой и самой прекрасной ученицей на свете, и он не мог дождаться, чтобы открыть мне все тайны вселенной. – Мы ее купим. Честно, по всем законам. Станем ее законными владельцами.

Я рассмеялась. Сухо, беззвучно, больше от изумления, чем от насмешки.

– У тебя окончательно подвела крыша? У Гришина на счетах полмиллиарда долларов. Даже я, со всеми своими связями и наглостью, не могу просто так «купить» его яхту. Он ее любит больше, чем своих детей.

– Мы ее не купим за деньги, – он улыбнулся, и в этой улыбке было столько харизмы, безумия и холодного интеллекта, что у меня перехватило дыхание. – Мы купим ее за информацию. Тот самый чип, что мы вчера стащили у его мальчика-гения, – это ключ. Но не ко всем его счетам. Только к одному. К самому тайному. К тому, о котором не знает даже его жена и ФНС.

Он переключил слайд. На экране появилась сложная, многоуровневая схема какого-то закрытого, теневого фонда с запутанной системой переводов.

– Гришин – патриот. Но не своей страны, а своих денег. Половину состояния он держит здесь, в России, играя в благородного промышленника и мецената. Вторую половину – там, в изысканных офшорах. Но есть третий счет. Самый жирный, самый невидимый. На который он складывает деньги на черный день. Или на новую жизнь, если здесь все полетит к чертям. Доступ к нему есть только у него и у Степана, который и создал эту систему «Цербер». Систему, которую нельзя взломать.

– Но можно украсть ключ у того, кто ее создал, – закончила я, начиная понимать размах его безумия. Оно было грандиозным.

– Именно. Мы не будем взламывать его счет. Мы притворимся им. Используем его же цифровой отпечаток. Создадим поддельные, но безупречные документы, проведем фиктивную, но юридически безупречную сделку через его же подконтрольные фирмы-прокладки. И «Корсар» по всем законам этого продажного мира перейдет в нашу собственность. А когда Гришин это поймет, мы будем уже за тысячу миль от него, продавая его же яхту его же злейшему конкуренту, который с радостью заплатит половину стоимости, чтобы насладиться его унижением.

Это был не план. Это была симфония, написанная сатаной в соавторстве с гением. Дерзкая, безупречная, сумасшедшая. И почти без единого выстрела. Только чистая, циничная манипуляция системой, которую Гришин считал своей неприступной крепостью.

Я смотрела на Ника, на его горящие алым огнем глаза, на его уверенность, которая была заразительней самой смертельной болезни. И впервые за много лет я почувствовала не холод расчета, а жар. Жар настоящей, не поддельной жизни, жар риска, который сжигал всю накопленную годами апатию.

– Почему яхта? – спросила я, все еще пытаясь найти слабое место в этой гениальной паутине. – Мы могли бы просто вывести деньги с этого счета. Быстро, чисто, без лишних движений.

– Деньги? – он усмехнулся, и в его смехе слышалось презрение ко всему миру. – Деньги – это просто цифры на экране. Бумага. А яхта… яхта – это символ. Мы не просто украдем у него деньги. Мы украдем у него его собственную, выстраданную легенду о себе. Его величие, его статус, его право смотреть на всех свысока. Мы оставим его нищим королем, который однажды утром обнаружит, что его королевство, его трон и его скипетр принадлежат двум ворам, вышедшим из грязи, которую он презирал.

Он подошел ко мне вплотную, отрезав мне путь к отступлению. Мы стояли среди его железного хлама и гениальных, безумных идей, два хищника, учуявших самый большой, самый опасный запах в своей жизни. Воздух трещал от напряжения.

– Ну что, партнер? – его голос был низким, глубоким шепотом, обжигающим кожу и проникающим прямиком в мозг. – Готова потратить еще немного своей драгоценной жизни? Сделать свою самую крупную и самую безумную инвестицию?

В его взгляде, в самой глубине этих колких, насмешливых глаз, я прочитала то, что мы оба боялись признать вслух. Эта афера была не просто очередным делом. Это была точка невозврата. Игра, в которой на кону стояли уже не деньги, а наши души, наша свобода и та тонкая, невидимая нить, что связывала нас в одно целое.

И я готова была сгореть в этом пламени. Дотла.

## Глава 3

Правила игры были просты, как выстрел в упор: никаких чувств, только расчет. Мы повторяли это как мантру, как заклинание, отгоняющее злых духов. Но черт возьми, самые опасные демоны всегда живут внутри тебя.

Следующие сорок восемь часов стали вихрем из лжи, кода и чистого, неразбавленного адреналина. Мой стерильный пентхаус, прежде похожий на гробницу фараона, превратился в эпицентр самой дерзкой аферы столетия. Безупречные белые стены покрылись матрицами цифр, схемами вентиляции «Корсара» и психологическими портретами охранников Гришина с пометками «жаден», «глуп», «боится высоты». Мы работали в симбиозе, идеально отточенном, словно два клинка в одних ножнах. Мы танцевали танго с завязанными глазами, зная каждое движение партнера на ощупь.

Я была лицом и голосом. Я создавала легенды, которые пахли старыми деньгами и безнаказанностью. Звонила брокерам в Гонконг с холодной вежливостью королевы, требующей свою дань. Я была хамелеоном, меняя маски с легкостью, с какой другие меняют перчатки.

Ник был мозгом и стальными нервами. Он не взламывал системы – он гипнотизировал их, заставляя биржевые алгоритмы плясать канкан, создавая фиктивные финансовые потоки, которые текли, как настоящие, оставляя после себя лишь цифровой мираж.

Мы почти не спали. Воздух в квартире был густ от кофе, двадцатилетнего виски и невысказанного напряжения, которое висело между нами плотнее, чем смог за окном. Оно копилось с каждым случайным прикосновением, с каждым взглядом, задержанным на секунду дольше положенного.

В одну из таких ночей, когда за стеклом уже начинало сереть, а мы, изможденные и на взводе, сидели на полу среди кип исписанной бумаги, это случилось.

Я протянула ему очередную чашку черного как смоль кофе. Наши пальцы не просто коснулись – они замкнули цепь. Словно два оголенных провода под напряжением.

Я попыталась отдернуть руку. Слишком поздно.

Его пальцы сжали мое запястье с такой силой, что кофе расплескался, оставив на безупречном мраморном полу уродливое коричневое пятно. Первая трещина на фасаде нашего безупречного плана.

– Довольно, – его голос был низким, хриплым от бессонных ночей и чего-то еще. От того же, от чего у меня перехватывало дыхание и сводило живот. – Хватит играть.

– Довольно чего? – выдохнула я, пытаясь вырваться. Его хватка была стальной, не оставляющей выбора. – Мы не закончили. Гришин не ждет.

– Играть в циников, – прошипел он, рывком притягивая меня к себе. Теперь мы были так близко, что я видела крошечные золотые искры в его глазах, усталые морщинки в их уголках и ту самую опасную трещину в его броне. – Мы все время притворяемся. Что нам плевать. Что мы – просто инструменты. А на самом деле?

– На самом деле, – впилась я ладонями в его грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки жесткие мышцы и бешеный, несовместимый с правилами стук сердца, – ты сейчас разрушишь все, что мы строили. Ты ведешь себя как Дмитрий. Как все те идиоты, которых мы используем.

Его улыбка была оскалом волка, загнанного в угол и обнажающего клыки.

– Не сравнивай меня с ними. Я не прошу. Я беру. То, что хочу.

Он поцеловал меня.

Это не был поцелуй. Это было нападение. Завоевание. Взлом последней, самой защищенной системы – друг друга. В нем не было ни капли нежности, только голод, ярость и та самая дерзость, что сводила нас с ума с первой секунды. Это был поцелуй как акт агрессии, как вызов, брошенный всему миру и самим себе.

И я ответила ему той же монетой. Вцепилась пальцами в его волосы, втягивая в себя этот вкус – кофе, виски и чистой, не разбавленной опасности. Мы сражались губами и языками, как сражались умами – остро, безжалостно, стремясь не отдать, а победить, подчинить.

Он сгреб со стола ноутбук и кипу дорогих распечаток. Стекло экрана треснуло с удовлетворяющим хрустом. Он посадил меня на холодную столешницу, его руки, грубые и требовательные, скользнули под мою шелковую блузку, и его прикосновения обжигали кожу, как раскаленное железо. Каждое касание было нарушением правил. Каждое – предательством нашего же кодекса.

– Правило номер один, – прошептал он мне в губы, срывая с меня одежду с той же легкостью, с какой мы взламывали коды, – Никаких чувств. Помнишь?

– Я тебя ненавижу, – выдохнула я, впиваясь зубами в его нижнюю губу, чувствуя солоноватый, медный вкус его крови на своем языке. – До дрожи.

– Ври дальше, – он усмехнулся, и его руки стали еще наглее, увереннее, стирая последние границы.

Это была не близость. Это было уничтожение. Землетрясение, сносящее все барьеры, все стены, что мы так тщательно выстраивали годами. Мы тратили друг друга с тем же безрассудством, с которым собирались потратить жизнь и репутацию Гришина. Каждое прикосновение было кражей. Каждый стон – вырванным силой признанием. Мы оставляли на телах друг друга следы – синяки, царапины, укусы – как улики преступления, в котором мы сами были и жертвами, и палачами.

Потом мы лежали на полу, среди обломков нашего рабочего места, дыша в унисон, приходя в себя после шторма. На моих бедрах – отпечатки его пальцев. На его спине – красные полосы от моих ногтей. Молчание было оглушительным, тяжелым, как свинец.

Он первым его нарушил, не глядя на меня.

– Это была ошибка, – произнес он, уставившись в потолок. Его голос был пустым, выгоревшим. – Тактическая. Непростительная.

Я повернулась к нему на бок, оперевшись на локоть. Мои волосы шелковым шлейфом падали ему на грудь.

– Самая дорогая ошибка в твоей жизни, – парировала я, проводя указательным пальцем по свежему укусу на его плече. – И ты об этом знаешь. Теперь у меня есть твой ДНК, партнер. И ты – мой.

Он медленно перевел на меня взгляд. И в его глазах уже не было той бравады. Была уязвимость. Страшная, опасная уязвимость, которая пугала куда больше любой угрозы.

– Теперь ты не просто инвестиция, Виктория. Теперь ты – мой главный риск. И самый большой провал.

Внезапно на его телефоне, валявшемся в углу под обломками папки, загорелся экран. Не наш зашифрованный канал, а обычный мессенджер. Сообщение от неизвестного номера. Всего три слова, холодных, как обух топора:

«Я знаю о вас».

Ник сел резко, как от удара током. Все следы усталости и минутной слабости исчезли, сменившись знакомой ледяной собранностью. Маска снова была на месте. Но теперь я знала, что под ней.

Я медленно поднялась, чувствуя, как адреналин снова закипает в крови, на сей раз холодный и ядовитый, смывая последние следы страсти.

– Гришин? – спросила я, уже зная ответ. Зная это чувство – когда игра внезапно поворачивается к тебе лицом, и ты видишь в нем свое отражение – бледное и испуганное.

Он не ответил. Просто протянул мне телефон. Под текстом была прикреплена фотография. Сделанная издалека, на телеобъектив, сквозь стекло моего окна. Мы с Ником, час назад. Мы стояли у панорамного окна, и он, кажется, только что убрал прядь волос с моего лица. Слишком близко. Слишком интимно для деловых партнеров.

Правила игры только что изменились. Мы перестали быть невидимыми охотниками. Мы стали мишенями. И наш самый большой промах только что стал нашей главной уязвимостью.

Я посмотрела на Ника, на его напряженную спину, на сжатые кулаки. А потом на хаос, что мы учинили вокруг – порванную одежду, разбитый ноутбук, пятно на полу. На физическое воплощение нашей ошибки.

– Ошибка, говоришь? – я улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли страха. Только дикое, первобытное предвкушение новой битвы. —По-моему, это только начало. Настоящая игра начинается, когда на кону ставишь не деньги, а душу. А наши, кажется, мы уже поставили.

Я подняла с пола свою разорванную блузку и накинула ее на плечи, как боевое знамя.

– Так что, партнер? Готов потратить еще немного… на нас? До самого горького конца?

## Глава 4

Правило любого покера, которое бьет больнее всего: если за столом ты не можешь найти лоха, значит, лох – это ты. Мы знали, что Гришин – не лох. Его глупость была лишь тщательно срежиссированным спектаклем. Но мы и не подозревали, насколько глубокой была кроличья нора, в которую мы прыгнули.

Сообщение «Я знаю о вас» висело в воздухе, не рассеиваясь, как запах гари после поджога. Оно пропитало всё – кожу, волосы, остатки виски на дне бокалов. Мы молча оделись, двигаясь со слаженностью спецназа, готовящегося к штурму. Близость, страсть, та минутная слабость – всё это было сметено ледяным шквалом реальности. Мы вернулись к тому, с чего начинали: к холодному, безжалостному расчету. Но теперь в этом расчете плавала капля яда – что-то личное, острое и смертельно опасное.

Ник первым нарушил тишину, его голос был ровным и быстрым, как стук клавиш под пальцами хакера, вскрывающего последний рубеж защиты.

– Это не Гришин. Слишком тонко. Слишком пассивно. Он бы уже прислал бригаду «братков» с бензопилами и мясорубками. Это – предупреждение. Разведка боем. Кто-то стучится в нашу дверь, но не ломится.

– От кого? – Я уже проверяла архивы камер наружного наблюдения на подъезде к дому. Ничего. Пустота. Это было почти оскорбительно.

– От того, кто хочет поиграть в кошки-мышки. Но не с мышами. С другими котами. Или… – он поднял с пола свой треснувший ноутбук, с отстраненным, почти клиническим видом оценивая ущерб, – от того, кто хочет вступить в нашу игру. В качестве режиссера. И поставить свой спектакль.

Он был прав. Угроза, которая называет себя, – это уже не угроза. Это приглашение к вальсу. И партнер ведет, задавая ритм.

– Значит, у нас есть тайный поклонник с нездоровыми фантазиями, – я позволила себе кривую усмешку, подходя к мини-бару. Я налила два бокала виски, без льда, до краев. Протянула один Нику. Наши пальцы снова встретились, но теперь в этом не было страсти – лишь общая решимость. – Предлагаю выпить за него. За того парня, который думает, что может нас напугать, сидя в своей цифровой норке.

Мы выпили залпом. Алкоголь обжег горло, прочищая мысли, выжигая остатки сомнений.

– План «Корсар» в силе? – спросила я, ставя бокал с таким звоном, что он едва не треснул.

– Теперь больше, чем когда-либо, – он отставил свой бокал и принялся собирать разбросанные по полу бумаги, его движения были резкими, отточенными, как удар стилета. – Если кто-то пытается нас остановить, значит, мы на верном пути и наступили на чью-то больную мозоль. Мы не отступаем. Мы идем в атаку. С двойной силой.

Именно это я и хотела услышать. Страх – это роскошь, которую мы не могли себе позволить. Его следовало немедленно конвертировать в ярость. В топливо.

Мы провели остаток дня, возводя крепости и копая окопы. Ник ушел в цифровые дебри, создавая для нас новые, многослойные личности и шифруя наши коммуникации так, что даже у АНБ бы зачесались головы. Я занялась человеческим фактором. Пара звонков с подменных номеров, пара стремительных встреч в тускло освещенных переулках с людьми, которых не существуют в официальных базах данных и дышат лишь шепотом и наличными. Я купила информацию. Дорого. О привычках Гришина, о распорядке дня его личной охраны, о потайных щелях в броне его империи.

К вечеру мы снова были в его гараже. Теперь это место стало нашим бункером, нашим святилищем, нашим последним рубежом. Запах бензина, краски и старого железа пах безопасностью. Здесь нас не могли найти.

– Итак, наш тайный друг, – Ник вывел на большой монитор профайл, составленный из обрывков цифрового мусора. – Анализ метаданных фотографии ведет на подставной сервер в Нигерии. Очевидно, шутка. Детский сад. Но стиль… Стиль выдает профессионала высшего класса. Не полиция. Не ФСБ. Частник. Очень дорогой и очень умелый.

– Конкурент? – предположила я, разглядывая свежие спутниковые снимки порта в Сочи. – Кто-то, кто тоже положил глаз на «Корсар» или на самого Гришина?

– Или… бывший клиент, – мрачно усмехнулся Ник, откидываясь на спинку стула. – У нас с тобой, моя дорогая, не самая безупречная репутация. Мы кого-то могли когда-то кинуть, обойти на повороте, оставить с носом. В нашей профессии обиды копятся, как ядерные отходы. И иногда кто-то решает их… утилизировать.

Внезапно на его запасном, «грязном» телефоне, который он использовал для незашифрованных разговоров с внешним миром, раздался звонок. Вибрация заставила устройство подпрыгнуть на столе, как раскаленный уголь. Неизвестный номер. Тот самый.

Ник посмотрел на меня. В его глазах не было вопроса, лишь готовность. Я кивнула, один резкий кивок. Он включил громкую связь.

– Алло, – его голос был спокоен, как гладь озера перед самым смерчем.

– Николай, – произнес на другом конце механический, безжизненный голос. Голосовой шифратор. Искажая тембр, он не мог скрыть насмешливую интонацию. – Виктория. Надеюсь, я не прервал ваш… послеобеденный отдых. Вы выглядели такими умиротворенными.

Холодная, тошнотворная злоба, острая как бритва, прошла по моему позвоночнику. Они не просто следили. Они слушали. Они видели. Они были везде.

– У тебя есть десять секунд, чтобы сказать что-то интересное, прежде чем я найду тебя и вырву твой язык через задницу, – мягко, почти ласково сказал Ник.

– Успокойся, герой-любовник. Я не твой враг. Я – твой зритель. Самый преданный. И мне, признаться, скучно. Ваша афера с яхтой… она слишком медленная. Слишком чистая. Слишком… бухгалтерская. Мне неинтересно смотреть, как вы играете в цифры и поддельные документы.

– А что тебе интересно? – вклинилась я, подходя ближе к телефону, впиваясь в него взглядом, словно могла увидеть лицо невидимки на другом конце провода. – Стриптиз? Мы не в таком бизнесе.

– Дерзость! – механический голос взвизгнул, и в этом звуке было что-то истеричное, маниакальное. – Шоу! Я хочу видеть огонь! Я хочу крови! Я хочу, чтобы вы не украли яхту тихо, как воришки. Я хочу, чтобы вы угнали ее прямо из порта Сочи. При свете дня. На глазах у его владельца, его гостей и его частной армии. Украдите у него его игрушку, пока он в нее играет!

Мы переглянулись. Это было не просто безумие. Это было ритуальное самоубийство с оркестром.

– И с чего ты решил, что мы будем танцевать под твою дрянную дудку? – спросил Ник, но в его голосе я услышала не отказ, а оценку. Он уже просчитывал варианты.

– Потому что если вы откажетесь, я отправлю Гришину не только эту милую фотографию с вашими блаженными физиономиями. Я отправлю ему всё. Ваши прошлые, не самые чистые дела. Ваши настоящие имена, которые вы так тщательно хоронили. Ваши лица, снятые скрытыми камерами на его собственной вилле неделю назад. Он вас не просто убьет. Он вас пережует, переварит и выплюнет, и даже клочка от вас не останется. А я… я буду смотреть. Вам же это нравится, да? Быть на виду?

Повисла тишина, густая и липкая. Нас загнали в угол, и единственный выход – прыгнуть в пропасть с ослепительной улыбкой.

– Допустим, мы согласны, – сказала я, сжимая пальцами край стола. Голос не дрогнул. – Что ты получишь? Кроме своего извращенного удовольствия.

– Удовольствие, Виктория! Только удовольствие! – механический голос заверещал. – Я устал от этой серости, от этих унылых аферистов, которые боятся испачкаться! А вы… вы такие яркие. Такие красивые. И такие… потраченные. Я хочу посмотреть, как вы сгорите самым ослепительным огнем в истории моей коллекции!

Связь прервалась. В гараже снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – звенящей от безумия, которое только что излилось на нас.

Мы стояли посреди нашего хаоса, нашего творческого беспорядка, и смотрели друг на друга. Воздух трещал от напряжения, как натянутая струна.

– Итак, – Ник первым нарушил тишину. Его глаза горели тем самым знакомым, первобытным безумием, но теперь в нем плавала еще и ярость. Ярость загнанного зверя, который готов умереть, но утащить с собой на тот свет не только охотника, но и всех зрителей. – Меняем план. Кардинально.

– Он хочет шоу? – я улыбнулась, и моя улыбка была острее заточенной бритвы, обещающей смерть человека, идущему по самому краю. – Мы устроим ему шоу. Такое, что он подавится своим собственным восторгом. Мы превратим его спектакль в наш триумф.

Я подошла к его мольберту и сорвала полотно с той самой багровой и черной абстракции, что висела там с нашего первого визита.

– Ты говорил, что яхта – это символ. Что мы украдем у Гришина его легенду. А теперь… – я провела рукой по холсту, смазывая краску, оставляя на нем свой отпечаток. – Мы сделаем это на глазах у всего мира. Мы не просто украдем яхту. Мы унизим его на пике его славы. Мы станем призраками, которые прошли сквозь его частную армию, улыбнулись ему в лицо и унесли его самое дорогое игрушечное ведерко.

Ник смотрел на меня с таким восхищением, с таким жадным, животным одобрением, что у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого, даже самого страстного поцелуя.

– Угнать яхту при свете дня, под носом у всего его окружения… – он покачал головой, и на его губах играла та самая дерзкая, бесшабашная улыбка, с которой он входил в самое охраняемое казино. – Это не афера. Это перформанс. Высшая форма искусства. Хеппенинг на грани жизни и смерти.

– И мы – художники, – закончила я, отбрасывая испачканную краской руку. – А Гришин, его охрана, его гости и наш тайный поклонник – всего лишь краски на нашем холсте. Материал.

Он шагнул ко мне, одним движением схватил меня за подбородок, его пальцы впились в мои щеки с такой силой, что должно было остаться пятно. Это не было лаской. Это было клеймом. Сквозь зубы, обнажая их в голодном оскале, он прошипел, чтобы слышала только я:

– Ты самая прекрасная, самая сумасшедшая и самая опасная вещь, что случалась со мной за всю эту жалкую жизнь. Я либо убью тебя за это, либо женюсь на тебе. Ничего другого не остается.

– Сначала яхта, – я высвободилась из его хватки, но не отступила ни на шаг. Наши лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось. – Потом – решение. И не факт, что я приму твое предложение.

Мы проработали всю ночь. Старый, элегантный план был выброшен на свалку истории. Вместо него рождался новый. Дерзкий. Театральный. Самоубийственный. Мы продумывали каждый шаг, каждую деталь, каждый возможный сбой. Нам нужно было не просто попасть на яхту. Нам нужно было стать невидимками, призраками, которые материализуются на палубе в разгар вечеринки и исчезают в лучах софитов, унося с собой главный приз.

Под утро, когда первые бледные лучи солнца, словно щупальца, пробились сквозь пыльное зарешеченное окно гаража, мы сидели на холодном бетонном полу, прислонившись спинами к колесам старого «Мустанга». Мы были истощены до предела, но живы. Живее, чем когда-либо прежде. Каждая клетка тела пела от напряжения и предвкушения.

– Он наблюдает, – тихо, почти задумчиво сказал Ник, уставившись в закопченный потолок, где висели паутина и старые цепи. – Наш тайный поклонник. За каждым нашим движением. Каждую нашу мысль он пытается угадать.

– Пусть смотрит, – я закрыла глаза, наслаждаясь сладкой, пронзительной усталостью, которая была слаще любого наркотика. – Но он должен помнить одно, самое главное правило.

– Какое? – он повернул ко мне голову, его уставшее лицо освещалось призрачным светом зари.

– Никогда, слышишь, никогда не мешай художникам во время работы. Искусство требует жертв. И сегодня мы принесем ему целую охапку.

## Глава 5


Правило, которое не пишут в учебниках по мошенничеству: когда