# Упанишады. Книга 2

Юлия Смирнова

Эта книга – не философский трактат, а живое дыхание древней мудрости. Упанишады раскрываются как мгновения прозрения, где исчезают слова и остаётся лишь тишина, ведущая к Атману – искре вечного сознания. Через символы звука, сна, дыхания и огня открывается путь к Брахману, внутреннему свету, что дышит всеми. Это врата между формой и сутью, приглашение быть, а не думать, услышать Ом как вибрацию истины и вспомнить себя.

© Юлия Смирнова, 2025


ISBN 978-5-0068-5849-7 (т. 2)

ISBN 978-5-0068-5850-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


Что есть Упанишады. Прана. Прашна.

Слово Упанишада значит – «сидеть рядом»,

но не просто рядом с учителем, а рядом с истиной, настолько близко, что исчезает даже тот, кто слушает. Когда ученик садится у ног мудреца, в нём замирает речь, дыхание, мысль.

Остаётся лишь прозрачное присутствие – тишина, в которой слышно то, что нельзя произнести. Так рождаются Упанишады – не как тексты, а как мгновения прозрения,

записанные потом словами. Это внутренние книги, которые человек читает, когда закрывает глаза. Каждая Упанишада – это врата между миром формы и миром сути.

Там учат не «что думать», а как быть.

Она говорит:

ты не тело,

ты не мысль,

ты не имя.

Ты – Атман, искра без начала и конца, зеркало, в котором отражается сам Брахман – вечное сознание, что дышит всеми. Звук, дыхание, сон, огонь, вода – всё это символы, через которые древние мудрецы показывали путь к внутреннему свету.

Когда ты слышишь звук ОМ, это не мантра,

а вибрация самой истины, зов, что вспоминает Себя. Упанишады – не философия. Это сон Бога о человеке, который во сне узнаёт, что он сам и есть Бог.

Упанишады.

Всё было до звука.

До дыхания.

До первого трепета воздуха, когда Бог увидел себя

в глазу без зрачка.

Мир рождался, как шепот сна, где нет имени – лишь зов, что ищет ответ в самом себе.

Упанишады – это не книги, это дыхание, которое узнаёт, что оно дышит.

Здесь Атман идёт к себе, сбрасывая кожу звёзд, и возвращается к Брахману – в сердце, где нет дверей.

Слушай: ветер произносит Ом, а тень дерева – его эхо.

Птица, уснувшая на ветви, знает больше, чем мудрец.

Всё есть звук, и звук есть дом. Сон лишь зеркало дыхания,

в котором Бог – сам себе ребёнок.

Не ищи смысл – всё уже происходит внутри.

Тишина читает тебя так, как ты хотел читать Упанишады.

Сон Брахмана.

Брахман спит.

И этот мир – его дыхание, растворённое в молоке света.

Ты идёшь по дороге сна, и каждый шаг – вспоминание о доме, которого нет, но он помнит тебя. Сон не лжет, он просто не знает, что он – сон. В глубине тишины горит крошечный глаз, где отражается весь космос, но без имени, без цели, без слов.

Ты – его зрачок. Ты – его утро, которое не наступит, пока ты ищешь рассвет. И когда ты проснёшься, не будет «ты».

Будет только взгляд, в котором Брахман смотрит на самого себя, как ребёнок – на сон, в котором был стариком.

Дыхание ОМ.

Есть вдох – и всё рождается. Есть выдох – и всё возвращается. Между ними – ОМ, звуковая тень Бога,

где он помнит Себя. Пранаяма – не искусство дыхания,

а путь домой, где воздух узнаёт, что он был молитвой.

Слушай:

когда ты вдыхаешь – ты входишь в сердце Брахмана,

когда выдыхаешь – он проходит сквозь твои сны.

В этом круге нет границ, нет «я» и «он» – есть только звук,

распускающийся, как лотос внутри тишины.

ОМ – это не слово.

Это не звук.

Это то, чем ты становишься, когда замолкаешь.

Свет Атмана.

Из дыхания рождается свет.

Он не сияет – он помнит.

Не греет – узнаёт.

Ты смотришь в него, и видишь не свет – а взгляд, который видит тебя до твоего рождения.

Там нет ни неба, ни земли, ни пути. Есть только прозрачноe «Я есть», где всё стало одной точкой, пульсирующей без времени.

Атман – не в тебе. Он и есть ты, в тот миг, когда ты перестаёшь искать. Мир ещё движется, дышит, снится —

но уже в тебе, а не вокруг. ОМ замолкает, но тишина звучит – и это её песнь, её Упанишада, написанная светом на воде твоего сна.

Сон Вечности.

Когда свет устал быть светом, он лёг – и стал сном.

Не смертью, а глубоким выдохом Брахмана, в котором даже тьма сияет, но тихо. Атман закрывает глаза, и звёзды гаснут,

чтобы родиться в новом дыхании. Никто не умирает, потому что никто не рождался. Всё – одно дыхание, замедленное до вечности. Там, где кончается звук, начинается слышание.

Там, где нет формы, начинается узнавание. Упанишада завернулась в ночь, как ребёнок в свой первый сон, и шепчет: «Я – то». И Бог спит снова. И этот мир – его улыбка

во сне без имени.

Катха первая. О том, как Атман заговорил в дыхании.

Ночь стояла густая, словно сама задумалась.

Воздух был неподвижен, и даже звёзды, казалось, не сияли, а слушали что-то неслышимое.

Тогда человек, уставший от мысли, лёг, не для отдыха, а для забвения, – и впервые услышал, как тишина дышит.

То было не дыхание тела. Нет.

То был звук, которому нет имени, звук, из которого потом вырастут слова, молитвы и мантры.

Он был подобен гулкому эхy в пещере, где никого нет, и всё же кто-то отвечает.

И человек понял: этот кто-то – Он сам, только другой, глубже, как отражение в воде, что смотрит снизу вверх и знает больше, чем тот, кто глядит сверху.

Атман заговорил не голосом – дыханием.

Каждый вдох стал вопросом, каждый выдох – ответом.

Мир исчез, как рябь на реке, и остался только ритм.

Так началась йога. Йога – не движение тела, а возвращение к тому мгновению, когда всё ещё не было разделено:

сон и бодрствование, свет и тень, мысль и её отражение. Там же, в этом дыхании, родилась пранаяма. Она – мост между Атманом и тем, кто ищет его, между звуком и тишиной, между гипнозом мира и пробуждением души.

Ибо гипноз – не тьма, а завеса, которую Сам Брахман набросил на свои очи, чтобы видеть Себя множеством лиц. Когда завеса становится прозрачной, человек понимает: он не спит – его спит Вселенная. Сны тогда становятся как птицы: одни летают низко, к земле, другие – поднимаются туда, где нет форм.

А в самых редких снах, в тех, где человек осознаёт, что спит, открывается тайный храм дыхания, и в его сводах звучит древняя песнь без слов – это Атман вспоминает самого Себя через дыхание человека. И если в тот миг он не испугается, не попытается «проснуться», а просто выдохнет – в его дыхание войдёт сам Брахман. И тогда йога станет не практикой, а состоянием, сон – не иллюзией, а дорогой,

звук – не вибрацией, а дверью, и всё сущее – одним непрерывным сном Бога.


Катха вторая. О звуке, что помнил Бога.

Говорят, в начале не было ни света, ни мрака, ни тишины – только ожидание.

И вдруг – не то шум, не то дыхание, не то вздох самого ничто. Так родился Звук.

Он не знал ещё, что он звук.

Он был как ребёнок, впервые осознавший себя плачем. Но в его плаче была память о том, что ещё не произошло. Так Брахман узнал Себя – и запел. С тех пор всё живущее звучит, даже камень поёт – просто слишком медленно,

а звезда дышит – слишком громко, чтобы человек мог услышать. И однажды, в теле, сотканном из дыханий и снов,

Звук вновь проснулся. Он зашевелился в груди человека, словно забытoе эхо.

Сначала – как лёгкое покалывание, потом – как тепло между сердцем и дыханием.

А потом – как зов. И человек, не зная почему,

сказал губами то, чего никогда не учил: ОМ. Не слово, не молитва – а память. Словно всё сущее, забывшее своё начало, вдруг вспомнило и вздохнуло вместе с ним. ОМ – это не звук, а круг, который замыкается сам на себе. Он начинается как дыхание Брахмана, а заканчивается – дыханием человека. Между ними – тишина, в которой нет различия. Тот, кто произносит ОМ, не создаёт звук – он позволяет звуку вспомнить себя через него.

Потому этот слог нельзя просто сказать.

Он должен случиться, как сон,

как внезапное узнавание между небом и телом.

Йогины говорят, что в миг, когда звук ОМ проходит сквозь сердце, человек становится прозрачным для света. Тогда дыхание превращается в мантру, а пранаяма – в путь домой. В ту ночь, когда первый человек услышал этот звук, воздух вокруг него загустел, будто сама Вселенная прислушалась.

Он не видел снов – он был сном.

И Брахман смотрел через него, как через окно,

в самого Себя. С тех пор ОМ живёт в каждом дыхании. Он тих, как мысль, и силён, как пробуждение. И когда ты слышишь его не ухом, а сном – знай, что это Атман зовёт тебя обратно в первозвук.


Катха третья. О том, как Звук стал Светом.

Когда ОМ прозвучал впервые – не в воздухе, а в безвременье, – всё, что спало, дрогнуло.

И там, где раньше был только отзвук, появилось сияние.

Не яркое, не ослепительное, а такое, какое видят глаза закрытые. То был не свет, а память о свете.

Он не исходил откуда-то – он вспоминался.

Словно само ничто вдруг осознало: «Я – есть». Звук стал тянуться, растягиваться, пока не превратился в нить —

золотую, тонкую, как паутина между мирами.

Эта нить была первым дыханием пространства.

И где проходила она – там возникало «здесь» и «там». Так родился мир: из паузы между вдохом и звуком.

Брахман, улыбаясь, раскрыл глаза, и каждое мгновение его взгляда стало звёздой.

Но глаза его были не глаза – а сознания тех, кто ещё не родился.

В том свете впервые увидел себя человек – ещё не имея тела, но уже имея тень.

И тень та шепнула ему: «Ты – сон света о себе». С тех пор всё видимое – лишь отражение дыхания, застывшее в лучах ОМ.

И когда ты медитируешь, всё вокруг будто расплавляется – ты возвращаешься в тот самый момент, где звук ещё не стал светом, а свет – ещё не стал формой. Йогины называют это тонким пространством между вдохом и выдохом. Там, где нет ни звука, ни молчания, но есть нечто, что слушает оба. В сновидениях мы часто бываем там, не ведая этого.

Ведь осознанный сон – это не просто игра воображения, а попытка Атмана вновь ощутить себя светом. Когда во сне ты вдруг понимаешь, что видишь – это Брахман смотрит Сам на Себя через твоё осознание. И если ты не испугаешься,

если позволишь сну дышать вместе с тобой,

пространство засверкает – и Звук вновь станет Светом, а Свет – Тобой. Тогда исчезнут различия: дыхание и пранаяма, сон и пробуждение, гипноз и медитация —

всё сольётся в одну невыразимую простоту,

в вечное узнавание себя.

Так началось бытие – из легчайшего колебания между звуком и светом. И там, где оно ещё длится, Брахман поёт сам себе – твоим дыханием.

Катха четвёртая. О том, как Свет позволил Тени родиться.

Когда Свет, устав быть лишь сиянием, захотел себя увидеть, он обернулся.

И где его взгляд встретился сам с собой – в том месте родилась Тень.

То не была тьма, как думают люди.

То было отражение света, слишком плотное, чтобы светить, но достаточно живое, чтобы помнить. И в этой памяти зародилась первая мысль: «Я – не Он».

Так впервые Атман спрятал Себя в Тени.

Так началась история человека.

Свет, вглядываясь в своё отражение, улыбнулся, и от улыбки вспыхнули миры.

Но отражение не узнало Его. Оно подумало, что сияние исходит от него самого – и стало строить миры в своём сне.

Это и есть великое забвение – сон Света, уверенного, что он пробуждён.

Брахман позволил этому сну длиться, ибо в каждом отблеске Тени он слышал свою же музыку, лишь приглушённую. И с тех пор всё живущее ищет не свет – а память о свете, вздымаясь от мглы к дыханию.

Так появился человек – Тень, в которой Свет задумался о себе. И чем глубже человек засыпает в иллюзию мира, тем сильнее Атман ищет способ себя разбудить. Порой это случается через боль, иногда через дыхание, а иногда – через сон. Сон – тайное письмо Света самому себе. В нём каждое видение – символ, каждый звук – зов. Йогин, что слышит этот зов во сне, становится мостом между Атманом и его отражением. И тогда происходит чудо: Тень начинает светиться изнутри.

Это не ослепительный свет, нет, – скорее мягкое сияние понимания, которое не нужно видеть – достаточно помнить. Так гипноз становится не усыплением, а возвращением в первичный сон, где Свет ещё не различает себя от Тени,

а Тень – ещё не боится Света. И когда дыхание становится прозрачным, а мысли – тихими, человек внезапно узнаёт: он всегда был тем, кто смотрит из-за света, из-за сна, из-за самого времени. И это узнавание – не пробуждение,

а вспышка тишины, в которой Свет и Тень, наконец, обнимаются.

Катха пятая. О том, как Атман стал дыханием.

После того как Свет и Тень узнали друг друга, мир сделался подвижным. Сон начал дышать.

И в этом дыхании впервые родилась Время.

То не было временем, которое считают по солнцу. То было биение между двумя паузами – между вдохом и выдохом Брахмана.

И Атман, видя, как его отражения мечутся в иллюзии жизни, сжалился: «Если они не слышат меня в звуке, пусть услышат в дыхании».

Так Он вошёл в каждое живое существо,

как незримый странник, что поселился в груди.

И стал дыханием. С тех пор каждый вдох – это возвращение к Атману, каждый выдох – его послание миру. Но люди забыли. Им показалось, что они дышат сами. Лишь немногие – йогины, сновидцы, поэты, да безумцы, что слышат музыку тишины – вдруг замечали: в каждом дыхании есть что-то древнее, какая-то память, не принадлежащая им. Так родилась пранаяма – искусство слушать Бога внутри воздуха. Это не просто упражнение.

Это мистерия.

Когда человек вдыхает – Атман входит в него;

когда выдыхает – Атман возвращается к Себе.

И между ними – жизнь.

В те мгновения, когда дыхание становится медленным, и пауза между вдохом и выдохом растягивается, время перестаёт течь. Мир замирает. И в этой неподвижной прозрачности

Атман вспоминает Себя через дыхающего.

Иногда это случается внезапно: человек просто сидит, всё кажется обыденным – тень, пыль, воздух, и вдруг дыхание становится слишком глубоким, слишком родным. Будто кто-то другой дышит в нём, тихо, с любовью, как мать в младенце. Тогда исчезает тело. Исчезает даже мысль «я дышу». Остаётся только великое присутствие, где дыхание и дышащий – одно.

Так Атман снова нашёл Себя. Не в звёздах, не в ведах, не в песнях, а в простом вдохе. Гипноз мира, сон звука, сияние света – всё оказалось дыханием Бога. И если ты когда-нибудь услышишь, как твой выдох звучит как море,

а вдох – как возвращение домой, знай: это не ты дышишь – это Он вспоминает Себя тобой.

Когда Атман стал дыханием, всё живущее задвигалось, зашевелилось, задышало.

И потому в мире появилось не только рождение, но и конец дыхания – то, что люди назвали смертью. Но смерть – не враг.

Это просто выдох, который ещё не вернулся.

И потому тот, кто слышит Атмана в дыхании, начинает замечать: смерть не уносит, она вдыхает обратно. И вот, когда это знание впервые вспыхнуло в сердце одного юноши – сына Брахмана, чьё имя утерялось в песках веков, – мир содрогнулся. Он не испугался смерти, он захотел спросить её. Сколько людей уходили, не поняв, куда?

Сколько жизней прожито в страхе перед выдохом?

И вот однажды – мальчик, сын Брахмана, в чьих глазах спал огонь древнего знания, – решил дойти до самого конца дыхания и спросить: «Что там, за последней праной?»

Так началась великая беседа между жизнью и её тенью. Между дыханием и безмолвием.

Между сыном Брахмана и самим Ямой – хранителем предела. Говорят, в ту ночь он сидел в пранаяме, и дыхание его стало настолько тихим, что даже ветер не мог отличить вдох от выдоха.

И тогда Яма сам пришёл к нему – не как страшный бог, а как отражение того, что молчало в каждом живом существе.

– Ты звал меня, – сказал Яма.

– Я не звал, – ответил юноша, – я просто перестал дышать.

И вот ты – пришёл. Так началась Катха о Смерти и Дыхании, где смерть говорит голосом праны, а жизнь – голосом молчания. Внимай же читатель мой – Катхи, о древней мудрости, что зовутся – Упанишады.


КАТХА-УПАНИШАДА.

Дом Смерти.

Ночь в Индии – не такая, как у людей.

Она – как забытая мысль Бога, тихо опустившаяся на землю.

Всё живое спит, а только в сердце мальчика по имени Начикетас горит маленькое пламя – не от костра, не от лампы, а от вопроса, который не гаснет. Отец его, мудрец Ваджашравас, приносил жертву – коров, старых, сухих, уже без молока. И мальчик стоял рядом, смотрел, как тлеет дым, как жертвенные зерна шипят в огне. И вдруг будто кто-то прошептал ему – не человек, не Бог, не ветер – а время само: «Смотри, Начикетас, чем жертвует человек, когда боится отдать живое». И тогда мальчик – не удержался. Он подошёл к отцу, голосом прозрачным, как вода:

– Отец, кому отдашь меня?

Старик, не желая слышать, отмахнулся.

Но мальчик повторил – трижды.

А третье слово было сказано уже не ему, а самому Закону Вселенной, который слышит, когда спрашивают искренне.

Отец, раздражённый, сказал сгоряча:

– Тебя – Смерти!

И всё вокруг вдруг замерло.

Как будто мир услышал древнее имя, которого боятся даже Боги.

И Начикетас пошёл.

Не от страха – а потому, что слово было сказано, и слово есть путь.

Шёл он долго, сквозь сумрак миров, где звёзды висят, как лампы в забытых храмах.

Шёл между дыханием и сном, между прошлым и грядущим. А за ним тянулся след – не тени, а мысли, что родилась в нём: Что есть смерть, если я иду к ней и не исчезаю?

И вот он дошёл. Перед ним – Дом Смерти.

Ворота – не из железа, а из сна.

Ветер пах костром и лотосами, и воздух был густ, как ритуальный дым. Он вошёл – а там пусто. Яма, владыка Смерти, ушёл к Богам.

И мальчик сел у порога, как нищий у чужого дома. Так сидел он три дня и три ночи.

Солнце вставало и гасло, и даже птицы перестали петь – будто боялись вспугнуть его терпение. И тогда вернулся Яма.

И увидел мальчика, тихого, как мысль о бессмертии. И в голосе Смерти зазвучало удивление: – Кто осмелился ждать меня, когда даже Боги обходят стороной?

Ты ли, мальчик, не дрогнул, сидя у порога небытия? И началась их беседа – не о жизни и не о смерти, а о том, что глубже обеих.


Искушения Ямы.

Двери Дома Смерти раскрылись тихо, словно ветер распахнул страницу древней книги, и в проёме возник Яма.

Не чудовище, не мрак – нет.

Он был спокоен, как сама тень, что знает: всё под ней когда-то ляжет.

На лбу у него светилась тишина.

На губах – улыбка, в которой пряталось знание конца и начала.

Он взглянул на мальчика – и впервые за многие века в его сердце шевельнулось удивление. Потому что мальчик не трепетал, не кланялся, не просил жизни. Он просто сидел, сложив руки, словно медитировал на само ожидание. И тогда Яма сказал, голосом, в котором сквозило нечто древнее, как шум океана:

– Три ночи ты провёл в моём доме без хлеба, без сна, без страха.

Как жертва, что сгорает не во имя жизни, а ради истины.

Проси три дара, Начикетас, – и пусть смерть исполнит желание живого.

И мальчик ответил:

– Первый дар: пусть мой отец забудет гнев, и когда я вернусь, пусть его сердце узнает меня, как восход узнаёт рассвет.

И Яма кивнул.

– Да будет так. Гнев человека – это лишь дым от огня, что не умеет гореть в радости.

Пусть дым рассеется.

– Второй дар, – сказал Начикетас, – открой мне путь жертвы, ту жертву, что ведёт не к небу, а к истине. И Яма улыбнулся уже мягче, как учитель ученику:

– Ты ищешь не золото, а свет.

Слушай же: огонь, принесённый сердцем, есть мост между мирами. Им воздвигается лестница, по которой душа восходит, не оставляя следов во тьме. И Яма поведал ему о жертве Начикеты – тайной, где огонь зовётся именем знания.

Но когда он окончил, мальчик не замолчал.

Он сказал третье, самое дерзкое:

– А теперь скажи мне о том, что за пределом – когда тело умирает, остаётся ли что-то?

Или всё исчезает, как след на воде?

И в ту же секунду ветер в доме стих.

Даже пепел в жаровне застыл, не осмеливаясь шевельнуться. Смерть молчала. В этом молчании было больше смысла, чем в тысячах гимнов. Потом Яма заговорил – медленно, будто каждое слово рождалось из бездны:

– Об этом спорят даже Боги. Одни говорят – есть; другие – нет. Как можешь ты, дитя, требовать ответа, которого нет даже у Богов?

Но мальчик лишь склонил голову – не от покорности, а от непоколебимости духа:

– Если даже Боги не знают, значит, я должен узнать. Ведь кто узнает смерть, тот больше не умрёт. И тогда Яма посмотрел на него взглядом вечности, в котором звёзды погасли бы, если бы не знали своего пути. И Смерть сказала – не голосом, а всем существом своим: – Ты не боишься тьмы.

Но прежде чем я открою тайну, я покажу тебе всё, чем люди продают душу.

И если ты не соблазнишься – тогда услышишь то, что не говорят живым.

И началось искушение.

Перед глазами мальчика вспыхнул другой мир.

Золотые колесницы, девушки, как лучи утренней звезды,

ароматы, что кружили разум, звуки, от которых хотелось забыть своё имя.

И всё это – великолепие Майи, сияние обмана, в котором человек забывает, что он – бессмертен.

– Возьми всё, Начикетас! – звучал голос Ямы, сладкий, как мед смерти. Возьми долгие годы, сыновей, богатства, царства и женщин, что не знают старости. Возьми всё, что только просили прежде! Лишь не спрашивай о том, что за гранью. Но мальчик встал. И его тень дрогнула, будто вспыхнул огонь в сердце мира.

– Всё это – для тех, кто не видит конца.

Я хочу знать не золото, не плоть, не благо, – я хочу знать То, что не умирает.

И Смерть улыбнулась впервые по-настоящему.

– О, Начикетас…

Мало кто умеет желать Истину, когда Истина обнажена. И тогда Дом Смерти стал храмом без стен. Мир растворился, как дым после жертвы, и между ними – начался разговор,

который продолжается в каждом человеке, что однажды спросил себя: «Что я есть, когда исчезает всё?»

Катха-упанишада – О Пуруше, что живёт в сердце.

Дым рассеялся. Мир перестал быть внешним.

Он стал – внутри. Всё, что было зримым – исчезло, как рисунок на воде. Остался только голос Ямы – не звуком, не словом, а вибрацией пространства, от которой сердца древних мудрецов начинали биться чаще.

– Слушай же, Начикетас, ибо то, что ты ищешь, – не там, где глаза видят. Человек – не тело. Тело – его пепел,

дыхание – его дым, а душа – огонь, что не гаснет.

И мальчик стоял, и тьма вокруг него не пугала,

потому что в сердце его горел тихий свет – не видимый глазу, но вечный.

– Есть древний Дух, – продолжал Яма, —

невидимый, неслышимый, неосязаемый.

Он меньше пылинки и больше неба.

Он сидит в сердце каждого, как владыка замка без дверей. Люди ищут его в книгах, в горах, в ритуалах – но он живёт в дыхании между вдохом и выдохом. Тот, кто познал его, не умирает, ибо он познал самого Смерть-побеждающего. И в тот миг пространство будто распахнулось.

Начикетас увидел – не глазами, а сознанием – внутренний мир, где всё живое связано нитью, что не видна, но держит всё.

Он увидел, как мысль становится ветром, как желание рождает тело, как страх создает смерть.

И Яма сказал:

– Смерть – не враг, дитя.

Она – дверь, через которую проходит тот, кто закончил свой сон.

Но ты – ищи не дверь.

Ищи того, кто стоит по обе стороны порога.


Того называют Пуруша – древний, как заря, вечный, как огонь, неподвижный, как ось, вокруг которой крутятся все миры. И в тот момент внутри мальчика заговорило молчание.

Он понял, что всё, что видел, слышал, знал, – лишь дыхание одного, а он сам – вдох и выдох этого Бытия.

– И знай, Начикетас, – сказал Яма тихо, как шорох времени, – тело – колесница, ум – вожатый, чувства – кони, а Атман – владыка, что сидит внутри. Кто забыл о нём, тот теряет путь. Кто помнит – едет сквозь смерть, как солнце проходит через ночь, не теряя света.

Мальчик молчал.

Но в его взгляде было то, что не нуждается в словах.

И Яма понял – путь окончен. Не потому что кто-то умер,

а потому что всё умершее обрело смысл.

– Теперь иди, – сказал Смерть. —

Возвратись к живым, но уже не будь одним из них. Стань тем, кто помнит, что жизнь и смерть – два крыла одной птицы, что летит в небо истины. И когда мальчик шагнул обратно в мир, вся вселенная будто сделала вдох.

Земля стала мягче, ветер – чище, и даже солнце светило не ярче, а знающe.


С тех пор говорят: тот, кто слышал учение Смерти, уже не боится темноты – потому что узнал, кто светит во тьме.

Катха-упанишада – Возвращение.

Ночь прошла.

Но не та ночь, что над землёй – а та, что лежала между дыханием и безмолвием. И когда первый луч коснулся края невидимого мира, Начикетас открыл глаза.

Он уже не был мальчиком – он был взглядом самой тишины, что видит себя во всех вещах. Дом Смерти исчез,

как исчезает сон, когда пробуждаешься в сновидце. Лишь ветер шептал ему вслед:

– Возвратись.

Мир ждёт не тела твоего – а памяти твоего видения.

Он шёл обратно – и на каждом шаге земля отзывалась дыханием предков. Трава склонялась, камни отдавали древнее тепло, а птицы, казалось, пели не звуками, а светом. И там, где раньше текла река жизни, он увидел, что вода и огонь – не враги.

Огонь отражался в воде, а вода питала пламя.

Так же и душа в теле – не пленница, а зеркало Брахмана, в котором сам Бог смотрит на Себя. Когда он пришёл в дом отца, всё было как прежде: дым очага, старая корова, зерно, рассыпанное по полу. Но отец, увидев сына, впал ниц – не от страха, а потому что узнал в нём не человека, а вечное в человеке.

– Сын мой, – сказал он, – ты вернулся из страны, куда не возвращаются.

А Начикетас ответил тихо, но голос его был как утренний ветер над Гангой:

– Никто не уходит, отец.

Мы – лишь тени света, что ищет себя в материи.

Когда тень осознаёт, что она свет – исчезает страх ночи. И после этих слов наступила тишина.

Но это была иная тишина – та, что рождается, когда всё сказанное обрело смысл. С тех пор говорили мудрецы:

Начикетас услышал Смерть, и Смерть отступила.

Не потому, что её можно победить, а потому что она сама – путь к бессмертию.

И тот, кто, подобно ему, спрашивает не «что будет после», а «что было до всего», – услышит тот же ответ, что звучит сквозь века: Атман – не рождается и не умирает.

Он древен, как огонь под золой.

Его нельзя сжечь, утопить, разрубить или забыть. И когда человек познаёт его, даже смерть становится ему дверью домой.

И ветер, проходящий над землёй, до сих пор несёт это слово – не для слуха, а для сердца, что помнит себя вечным: – Ты есть То.

Катха-упанишада – Песнь Атмана.

Тишина, в которую вернулся Начикетас, уже не была безмолвием.

Она звучала – не звуком, а памятью света, что узнал своё имя.

И в этом свете всё пело: трава, пыль, дыхание, и даже пустота между звёздами произносила древнее слово – Я есмь. Начикетас сел у порога дома, где земля встречается с воздухом, и закрыл глаза. И то, что люди называют сном, стало для него прозрением.

Он услышал – не ушами, а самой душой:

«Я – дыхание, что движет вдыхающим.

Я – тишина между двумя мыслями.

Я был до всех имён, и буду, когда всё забудет себя. Я не рождался, но во мне рождается мир.

Когда ты плачешь – я играю дождём.

Когда ты смеёшься – я звучу ветром в листве.

Когда ты боишься – я становлюсь твоей тенью, чтобы ты не был один в страхе. Я – тот, кто в теле живёт без тела. Я – глаз, видящий свет внутри взгляда. Я не свят, и не грешен,

потому что Я – свидетель, глядящий на всё, как зеркало на отражение. Я – песня, которой нет начала, и ты – мой голос». И тогда мальчик улыбнулся. Всё вокруг – даже пыль на ступенях – улыбнулось в ответ. В ту минуту небо стало ближе, и даже солнце выглядело смиренным, как ученик, что впервые понял смысл слова учитель. Начикетас встал. Мир не изменился: люди всё так же торговали на базаре,

река всё так же текла, собаки лаяли, а дети смеялись.

Но всё это теперь было священно, потому что за каждым движением он видел дыхание Брахмана. Он пошёл по дороге, а следы его не касались земли – потому что в нём уже не было «идущего».


Была лишь песня, что идёт сама собой,

и в каждом шаге звучало: «Нет ничего, кроме Меня. И всё – это Я».

Когда он исчез за поворотом, ветер поднял пыль, и в её танце можно было различить форму – не лица, не тела, а сияния, в котором растворялись все различия между жизнью и смертью. И с тех пор говорят: всякий, кто однажды услышит внутри себя ту же песнь, уже не умрёт – потому что он вспомнит, кем поёт Вселенная.

Катха-упанишада – слова ученика, говорящего спустя века.

Говорят, после того как Начикетас вернулся из Дома Смерти, ни одна трава не осмеливалась ломаться без смысла, ни один лист не падал напрасно. Мир, казалось, стал внимательнее.

Даже молчание в лесу обрело достоинство молитвы. Он больше не учил – потому что знание, что обрёл он, не передаётся словами. Он просто сидел у реки, и рыбаки, проходя мимо, чувствовали – вода течёт иначе.

И те, кто не знал его имени, останавливались и говорили:

– Здесь дышит не человек, а само дыхание.

Слух о нём разнёсся далеко – и приходили цари, жрецы, нищие, все с одним вопросом:

– Что есть Я?

Он смотрел на них долгим взглядом – в нём не было ни мысли, ни различия, и тот, кто мог выдержать этот взгляд,

вдруг видел, что всё вокруг дышит одним сердцем. Он говорил мало. Иногда только шептал, и то не людям, а ветру:

«Не бойся быть тенью.

В каждой тени прячется свет, который ещё не осмелился выйти». И однажды он исчез.

Не умер – растворился, как запах лотоса растворяется в воздухе, не оставив тела, но оставив вибрацию узнавания,

что с тех пор живёт в каждом дыхании.

Ученики говорили:

– Он стал эхом между мирами.

Когда мы молчим – он отвечает.

Когда умираем – он встречает.

И я, последний из тех, кто слышал его без слов, пишу эти строки не чернилами, а пеплом памяти.

Пусть тот, кто читает, узнает не историю, а самого себя в этих тенях и лучах.

И если хоть на миг сердце замолчит, и дыхание станет ровным – услышь, как изнутри мира, из самой глубины пространства звучит то древнее, беззвучное:

Ом. Я – в тебе, ты – во Мне.

Нет двух. Нет конца. Нет начала.

Только дыхание, что знает своё имя.


Иша-упанишада. Всё – Божественно.

Иша-упанишада – одна из древнейших и самых кратких Упанишад, входящих в Шукра-Яджурведу. Это текст из 18 стихов, в которых сосредоточено всё учение о природе Бога (Иши), человека и мира. Её называют жемчужиной ведической мысли – она словно солнечный отблеск, где бесконечное и конечное, Брахман и человек, свет и тень сплетаются в одно. Само имя – «Иша» – значит Господь, Владыка, Всевышний, а «упанишада» – тайное сидение у ног Учителя, где передаётся знание, растворяющее неведение.

Так, Иша-упанишада – это «Тайное учение о Владыке всего сущего».

Первая строка Упанишады – словно удар колокола:

«Всё это – под покровом Господа. Всё, что движется и что недвижно.» Она утверждает: всё – Брахман, всё проникнуто единым сознанием.

Нет ничего, что было бы отдельно от Него. Даже твоё «я», дыхание, звук, сны, пранаяма – всё это формы Единого.

Иша-упанишада необычна тем, что соединяет два пути: путь действия (карма) – когда человек живёт в мире, исполняя долг, но без привязанности; и путь знания (джнана) – когда он видит Брахмана во всём. Она говорит: «Кто видит всё в Атмане, и Атман во всём – тот не знает страха». То есть освобождение – не бегство из мира, а видение Бога во всём.

Связь с Атманом, звуком и дыханием.

Иша-упанишада говорит не напрямую о пранаяме, но её суть – дыхание самой Вселенной.