В опьянении пою
Китайская поэзия
Лу Ю

Переводчик Алена Алексеева

© Лу Ю, 2025

© Алена Алексеева, перевод, 2025

ISBN 978-5-0068-5837-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«В опьянении пою…»
К 900-летию со дня рождения поэта

Теперь, безграничная и необъятная —
                                     в сердце моем пустота;
Ужель не глупа – беспрерывно-извечная —
                                     в жизни мирской суета.
За несколько медных монеток вино
                                     покупаю покрепче, и впредь
У сливы с летящими прочь лепестками —
                                     успею еще захмелеть.

Лу Ю

Ма Юань «Любование цветущей сливой в лунном свете» Нью-Йорк, Метрополитен

Лу Ю (1125 – 1210)

Холодной зимой 1127 года государство кочевников-чжурчжэней Цзинь со своим закованным в латы конным войском окружило и взяло штурмом столицу династии Северная Сун город Бяньлян (совр. г. Кайфэн, пров. Хэнань), и в результате правящий император Хуэйцзун, Чжао Цзи и его старший сын, наследник Циньцзун, Чжао Хуань были захвачены в плен и препровождены на север вместе с награбленными в бесчисленном количестве драгоценностями, золотом и серебром.

Лу Ю родился за два года до этих событий в лодке, когда его отец, получивший значительный пост при дворе, направлялся с семьей в столицу. Происходил он из знатного древнего рода ученых и высокопоставленных чиновников из города Шаньинь, Юэчжоу (ныне г. Шаосин, пров. Чжэцзян). Все детство Лу Ю прошло в странствиях и скитаниях, когда его семья вынуждена была бежать от наступающей армии чжурчженей, и даже вернувшись в родной Шаньинь, несколько лет жила под угрозой близких военных действий в районе реки Янцзы, где в итоге противостояния захватчики были остановлены. Воспитанный в патриотическом духе, переживший бедствия и ужасы войны, на всю жизнь поэт сохранил стремление освободить Центральные равнины – захваченные врагом территории и народ родной страны, выступая против мирных соглашений новой династии Южная Сун с государством Цзинь.

С детства Лу Ю много читал, в двенадцать – умел писать стихи и эссе, в юности изучал военные трактаты и практиковался во владении мечом. В 28 лет отправился в столицу Южной Сун город Линьань (совр. Ханчжоу, пров. Чжэцзян) и занял первое место на императорском экзамене, однако результаты были аннулированы министром Цинь Хуэем, который надеялся, что первое место достанется его внуку. В следующем году Лу Ю снова превзошел внука министра, за что был исключен Цинь Хуэем из списков сдававших. И только после смерти министра, в 30 лет поэт получил чиновную должность.

В 1162 году на престол взошел император Сяоцзун и даровал поэту звание цзиньши и должность при дворе. Лу Ю неоднократно отправлял императору доклады, в которых предлагал улучшить административную и военную дисциплину, укрепить районы, прилежащие к Янцзы, а также разработать планы по освобождению Центральных равнин и организации Северных Походов. Однако, за поддержку военной стратегии был отстранен от должности на 4 года.

В 1171 году его пригласил на службу генерал Ван Янь, защищавший границы с Цзинь в Сычуани, предложив Лу Ю разработать стратегию изгнания Цзинь. Лу Ю составил план, в который входили обучение и оснащение армии, подготовка запасов продовольствия и тщательная проработка наступления. В эти годы поэт патрулировал пограничные заставы и принимал участие в военных действиях в районе заставы Дасаньгуань (уезд Баоцзи, пров. Шэньси) в горах Циньлин, стратегически важного перевала на пути между провинциями Сычуань и Шэньси. Однако его «План усмирения Жунов» – был отклонен императорским двором.

В 1175 году близкий друг и соратник Лу Ю – Фань Чэнда, назначенный губернатором Сычуани, взял поэта на должность советника в Чэнду. Но вскоре сторонники мира оклеветали Лу Ю, обвинив его в «распущенности и пристрастии к пиршествам», он был уволен и поселился в хижине на окраине Чэнду, взяв себе прозвище Фан Вэн – Свободный (Своевольный) Старик. Разочарованный претворяемой двором политикой мирных соглашений, он укрепляется в своем праве на свободный образ жизни и, хотя сохраняет свою приверженность конфуцианскому чувству долга и служения, обращается к даоской философии, открывающей перед ним принципы естественности («цзы жань»), и чань-буддистскому приятию мира. Вольнолюбивый настрой и неуемная жажда жизни отражается в стихах о вине, в которых поэт называет себя «безумцем», обозначая свою творческую свободу, за что получает прозвище «младшего Ли Бо».

В 1178 году его вызывают в столицу и назначают на довольно высокие должности в округах Фуцзянь и Цзянси. Но вновь отправляют в отставку за открытие им зернохранилищ для оказания помощи пострадавшим от наводнений, и возмущенный поэт на пять лет отправляется в уединение в Шаньинь.

В 1186 году, благодаря растущей популярности его поэзии, Лу Ю был возвращен на службу, а в 1189, когда на престол после отречения отца взошел император Гуанцзун, составил новый меморандум с планами по завершению Северного Похода, но опять был оклеветан сторонниками мира за «неприемлемые взгляды и романтическую поэзию». Поэт снова в гневе и отчаянии удаляется в родные горы и называет свою родовую усадьбу – «Дом Ветра и Луны» (ветер и луна символизируют лирическую поэзию).

В 1202 году, через 13 лет изгнания, когда на престол под именем императора Нинцзуна был возведен наследный принц Чжао Го, второй сын императора Гуанцзуна, его пригласили в столицу для составления «Достоверных хроник правления императоров Сяоцзуна и Гуанцзуна», после завершения которых император Нинцзун назначил Лу Ю на почетную должность смотрителя павильона Баочжан, где хранились императорские указы и труды. Так Лу Ю выходит на пенсию в возрасте 79 лет и возвращается в Шаньинь.

В 1206 году 82-летний поэт поддерживал министра Хань Точжоу, предложившего императору планы военной компании по возвращению захваченных земель, но Ши Миюань, в то время министр обрядов, с другими заговорщиками убил Хань Точжоу и отправил его голову в царство Цзинь ради подписания мирного соглашения, после чего получил должность первого министра. Так закончился последний Северный Поход династии Южная Сун. И надежды Лу Ю на восстановление страны окончательно рухнули. Перед смертью он написал свое поэтическое завещание в стихотворении «Сыну»:

Я знаю: уйду, ничего не останется,
                                                 небытие меня ждет…
Скорблю об одном только: что не увижу
                                                 единой страну и народ.
Но день, когда войско вернет наши земли,
                                                 наступит когда-нибудь,
Об этом при поминовении предков —
                                                 поведать отцу не забудь.

Более 9000 стихов – наследие поэта, воспевающего природу родных гор и рек, претворяющего в пейзаже свои чувства и любовь к родине и прозревающего тайны мироздания.

Тан Ди «Возвращающиеся рыбаки» Нью-Йорк, Метрополитен

На мелодию «Вспоминая Циньскую красавицу»

Летит белый конь мой вперед,
По тракту ночному уздечки златой
                        чистый звон мелодичный плывет.
Чистый звон мелодичный плывет,
И черную шапку надвинув, скачу
                         по городу мимо восточных ворот.

В квартале Фучунь¹, в переулках, на улицах,
                        плещутся волны цветов,
И тыщи монет мне не жаль на вино
                        во славу весенних ветров.
Во славу весенних ветров
И музыка льется, и пенье звучит;
                         и в кущах шелков потеряться готов.

На мелодию «Глядя на юг»

В столицу приехал
                        еще в молодые года,
За чаркой вина мы с друзьями сходились
                        на славных пирушках тогда.
И словно во сне, незаметно прошли
                        тридцать лет, беззаботны, легки…
Но полон тоски,
Повсюду скитался, дул ветер в лицо мне,
                        окрасила осень виски.

Бродил по горам и
                        вернулся в мой город родной,
Стыдился я больше, чем если бы кто
                        посмеялся теперь надо мной.
Поднялся на башню и вспомнил былое…
                        ужели не все равно мне?..
Отплыл на челне,
Истаяли тысячи дел, только звуки
                        свирели струились к луне.

На мелодию «Долгая тоска в разлуке»

Мост – радугой дивной повис,
                        вода – как небесная высь.
Сквозь дымку дождя моросящего листик —
                        челнок мой – летит напрямик.
По воле Небесной
                        мне имя – Свободный старик.

И парусом, стянутым вбок,
                        ловлю я речной ветерок.
За рынком тропинки к разбросанным всюду
                        рыбацким домишкам ведут.
Стемнело… и звон
                        колокольный настиг меня тут.

«Клубятся кругом облака…»

Клубятся кругом облака,
                        струит за рекою река.
Среди облаков и потоков несметных
                        любуюсь горами я всласть.
Под ясной луной
                        собираю рыбацкую снасть.

И слух мой еще неплохой,
                        и волос пока что густой.
Кувшин раздобыть, в одиночку напиться
                        теперь еще хватит мне сил,
Но кто бы со мной эту чашу вина разделил.

«Бренность жизни познав с суетой…»

Бренность жизни познав с суетой,
                        сыт по горло я славой пустой.
Ничтожны и тысячи даней зерном,
                        все заслуги минувших дней,
Покой безмятежный
                        сегодня на сердце важней.

Внимать шуму сосен привык,
                        люблю слушать звонкий родник.
Пишу, только лишь одинокий утун
                        мои тихие строки поймет.
Пустынна река, озаряет луна небосвод.

«На лице моем столько морщин…»

На лице моем столько морщин,
                        в волосах моих столько седин.
Преисполнен и книг, и стихов, только вот,
                        они дороги лишь для меня…
И, свободен от службы,
                        ложусь подремать среди дня.

В Зале Славы висит мой портрет?
                        Оды пел Императору? – Нет.
С давних пор повелось, что пока молодые,
                        признанья и славы мы ждем…
Знает только кукушка, что нынче на сердце моем.

«Горы здесь на заре зелены…»

Горы здесь на заре зелены,
                        облака на закате – красны.
Возле мостика «Кисти волшебной из сна»²
                        свой челнок посадил я на мель…
Влажный ветер повеял,
                        рассеялся сразу мой хмель.

То нахлынет на берег прилив,
                        то отхлынет, песок обнажив.
Задержаться в столичном предместье, спешить
                        ни к чему мне в дороге моей,
Из бразении здешней не знаю похлебки вкусней.

У Чжэнь «Кривая сосна» Нью-Йорк, Метрополитен

На мелодию «Тоскуя под расшитым одеялом»

Кто смог сохранить алый цвет на щеках
                        или хоть задержать седину?
Смешна преходящая жизнь, подобная
                        длинному смутному сну.
Идущий и ровной дорогой
                        в итоге взлетит к облакам,
Зачем выбиваться из сил
                        и денно и нощно усердствовать нам?

Мне кажется, словно лечу, и ветра
                        к Пику Лотоса вновь привели,
Клубятся вокруг облака,
                        и звон колокольный раздался вдали.
Отшельника старая хижина,
                        вижу, по-прежнему тут,
Однако теперь опустел
                        среди сосен былой журавлиный приют.

«Рыбацкий челнок взял за шубу соболью…»

Рыбацкий челнок взял за шубу соболью
                        и не пожалел ни на миг.
Вздыхаю, кто нынче узнает меня,
                        ведь теперь я – Свободный старик.
Домой возвращался, челнок мой
                        и ветер и волны влекли,
И в сумерках звон колокольный
                        ко мне доносился из рощиц вдали.

Зачем насмехаться, что уединенный
                        так мал у отшельника дом,
Несметные горы среди облаков
                        и потоки в тумане кругом.
Полжизни смотрел на картины
                        чудесные в красках зари…
И счастлив сегодня, что вижу
                        пейзажи прекрасные те – изнутри.

На мелодию «Турачи в небе»

Мой дом там, где дымка в лазури плывет
                        сквозь закат в завершении дня,
А бренного мира дела не касаются
                        даже на волос меня.
Пью чарку «Нефритовых рос», отправляюсь
                        в бамбуковых рощах гулять;
Читаю канон «Желтый двор» и ложусь,
                        и любуюсь горами опять.

Песни петь во все горло, притом
                        не бояться, что будет потом,
И всегда и повсюду легко расплываться
                        в улыбке, с открытым лицом.
Даже если ты понял давно: Небесами
                        назначено ныне и впредь,
Чтоб героям, подобно и людям обычным,
                        без дела напрасно стареть.

«Вслед князю Дунлинскому тыквы сажать…»

Вслед князю Дунлинскому³ тыквы сажать
                        не хочу у Зеленых ворот,
Уж лучше за рыбною ловлей пускай
                        время жизни моей истечет.
Вот первые ласточки парами всюду
                        кружат над весенней рекой,
И легкие чайки вдали лепестками
                        слетают в вечерний прибой.

Доносится песня едва,
                        и плещет вода о борта,
Вино здесь подобно прозрачной росе,
                        рыба тает во рту, красота.
Когда вопрошают при встрече меня,
                        мол, куда возвращаюсь потом?
С улыбкой киваю на лодочку я,
                        отвечая: – Вот это мой дом.

Живу в уединении

Туман над водою, сгущаясь под вечер,
                        на берег озерный ползет,
Рвут ветер с дождем тростниковую крышу,
                        в ночи налетая с высот.
Былое веселье и радость иссякли,
                        нет рядом со мною друзей,
Заботы с невзгодами множатся только,
                        дерзанья и дух все слабей.

Душа моя, глупая, не защитится
                        ни панцирем, ни чешуей,
Ничтожные чувства со скользкою кожей
                        свернулись на сердце змеей.
За книгами и за стихами вся жизнь
                        промелькнула, как будто во сне.
Но все, что познал я, в наследство потомкам
                        оставить хотелось бы мне.

На мелодию «Бабочка, тоскующая по цветку»

По улице льется звучанье свирели,
                        и близится праздник Ханьши⁴,
А после дождя влажный воздух
                        наполнил цветов аромат,
из садов выплывая в тиши.
На башне стою, и на тысячи ли
                        разливает сиянье закат,
Из южного терема весточки жду,
                        но во мгле обрывается взгляд.

До края земли я добрался, служил,
                        не жалея ни жизни, ни сил,
За все тридцать лет не припомню
                        ни дня или места такого,
где б я не скучал, не грустил.
Когда б у Небес были чувства, тогда
                        непременно им задал вопрос:
Как можно стерпеть эту горечь разлук,
                        снег тоской убеленных волос.

Длинная песнь

Бессмертным даосом Аньцы⁵ мне не стать,
                        разве только в чудесной мечте
Плыть также смогу в опьяненьи по морю
                        верхом на огромном ките.

Но надобно стать мне подобным Ли Чэну⁶
                        и, мужественный генерал,
Умело возглавил войска и врагов бы
                        из древней столицы прогнал.

Но стар я, и славы, сияющей златом,
                        мне, видно, снискать не дано,
Отмечен безжалостным временем, только
                        серебряных прядей полно.

В Чэнду этой осенью дали приют мне
                        в окраинном монастыре,
И глядя, как свет угасает в окошке,
                        дремлю на вечерней заре.

Как это случилось, что раньше сражался
                        с врагами, доверясь мечу,
Теперь же, стихи декламируя громко,
                        осенней цикадой кричу?

И в скорби глубокой скупаю вино я
                        по всем кабакам за мостом,
В телеге, нагруженной флягами верхом,
                        везу на пирушку потом.

И струнные плачут и трубы пронзают,
                        и мы утопаем в вине,
И кажется: так, на равнину обрушась,
                        бурлит Хуанхэ по весне.

В обычное время наверно хмельного
                        не взял бы ни капли я в рот,
Но дух дерзновенный горячий внезапно
                        теперь вдохновляет народ.

Герой постарел, но взывая к отмщенью
                        бесчестья, позора, обид,
Во мраке на бой созывающий, в ножнах
                        мой меч достославный звенит…

Вернемся с победой и выпьем с бойцами,
                        в сраженьях страну отстояв,
Когда среди ночи под снегом дойдем мы
                        до наших исконных застав!

На мелодию «У Персикового источника вспоминая старых друзей»

Все бренная жизнь, словно пальцев щелчок,
                        лишь мгновенье, исчезнет, как сон.
Не плачь по горшку, все равно ведь
                        когда-то расколется он.
Все выше и выше всходить,
                        пить вино, ввысь смотреть одному,
И петь одному,
                        чтобы кто подпевал – ни к чему.

И сколько бы лет не осталось мне, буду
                        искать неизменно себя,
Хоть тысячи ли по озерам
                        и рекам в тумане гребя…
Отвергни оковы и узы
                        корысти, побед и обид,
Увидишь: великий,
                        весь мир пред тобою открыт.

Западная деревушка

Глубо́ко в горах в благодатном местечке,
                        где персиков много в саду,
Припомнил, как воду искал и стучался
                        в ворота я в прошлом году…
Высокие ивы росли вдоль потока,
                        к мосту повернул я коня,
В деревню из нескольких старых домишек
                        забрел в завершение дня…

И пение птиц с ветерком долетало
                        из кущ подступавших лесных,
И мох по стене расползался, скрывая
                        след тающих строчек хмельных.
Из давнего ясного стихотворения
                        вспомнились несколько слов,
Когда в темноте молодая луна
                        засияла в сети облаков.

Гуляя в горах, забрел в деревушку

Не нужно смеяться, что легкое слишком —
                        селян молодое вино,
В хорошие годы для гостя – питья,
                        да и всяческой снеди – полно.
Среди громоздящихся гор и потоков
                        не ведал, куда мне идти,
И вдруг в окруженьи цветущих деревьев
                        увидел деревню в пути.

И с музыкой Праздник Весны отмечая,
                        селяне позвали меня,
В одеждах и шапках простых, пировали,
                        традиции свято храня…
Отныне, когда под луной на досуге
                        случится мне выйти гулять,
Дойду, опираясь на посох в ночи,
                        постучусь к ним в ворота опять.

Большой дождь

Нынче погоды весьма милосердные к нам,
Нужно молиться, и боги ответят мольбам…
Хоть временами тревожились мы о дожде,
Но посмотри: все пропитано влагою, где
Всюду на тысячи ли расстелились поля.
В третью луну всходы риса прияла земля…

Лето проходит, три дня поливает дождем,
Веер заброшен, прохлада и свежесть кругом.
Воды прихлынули, тотчас запрудив простор,
Воды отхлынули, словно прорвало затор.
В доме лягушки сидят на циновке моей,
Утки и гуси плывут по двору у дверей.

Можно и рыбу поймать среди грядок в саду,
Чайки сидят на стене, ожидают еду.
И светлячкам здесь раздолье, не зная забот,
Светят, мерцают, летая всю ночь напролет.
Слушаю шелест и шум тростника в тишине,
Словно сквозь заросли долго плыву на челне…

Только вздыхаю, терпения полный старик,
Мне на кушетке достаточно свитков и книг.
Вскоре колосья у риса налиться должны,
И урожая достанет для всех до весны…

Как-нибудь встретимся
                        мы с Чжан Чжихэ⁷, рыбаком,
И поплывем по реке Тяоси с ветерком.

Чжан Чжихэ (730—781) «Песня рыбака»

У самой горы Сисайшань белоснежная
                        цапля парит в вышине,
Цветущие персики возле потока,
                        где окуни толсты вполне.
В бамбуковой шляпе – рыбак,
                        в накидке своей травяной,
Поднимется ветер, начнется ли дождь,
                        нет нужды возвращаться домой.

Причалил лодку к мосткам у деревни

С кормы увидал много разных домишек,
                        разбросанных на берегу;
От рынка доносятся звуки сабо,
                        здесь пройтись не спеша я могу…
В харчевне с соломенной крышей готовят,
                        дымки прибивает дождем,
Темнеет, и в хижинах нынче прядут,
                        огоньки все светлее кругом.

В садах апельсины пора собирать,
                        по тропинкам плывет аромат,
Уложены дикого риса снопы,
                        и колосья сухие шуршат…
Остаться бы здесь рыбаком-дровосеком,
                        мне доли не надо иной,
К чинам, даже был молодой – не стремился,
                        тем более – старый-больной.

Холодной ночью пытаюсь рассеять тоску

Про чарку забыл среди всех происшествий и дел,
Во многих печалях – сегодня легко опьянел.
Нигде в целом свете, уехав за тысячи ли,
Избыть свое горе не смог я от дома вдали.

А помню, въезжали в столицу в былые года,
И гривы лихих скакунов развевались тогда.
Могли пировать мы с певичками ночь напролет,
И песни лились, возносясь в вышину, в небосвод…

Но прошлые дни навсегда невозможно сберечь,
И волосы нынче седые спадают до плеч.
Теперь над горой Эмэйшань мне сияет луна,
Прекрасна, пусть даже нахмурена и холодна.

Луна, заходя, освещает пустую кровать…
Цикады осенние будут всю ночь мне кричать.
А знать бы, что всюду за мною кручина моя
Последует, разве б покинул родные края?

Осенние думы

Почуяв поживу, подобно быкам
                         запаленным бесчинствуют все…
Мне б чайкой скитаться по рекам, приют
                         обретя на песчаной косе.
Но тянутся дни, словно годы, коль долго
                         без дела сижу и дремлю;
Великое дело задумаю, только
                         забудется все во хмелю.

Разносятся звуки вальков, угасает
                         луна в переулке глухом,
Утун опадает, такая же осень
                         и в древнем пределе родном.
Где б место повыше найти, стариковским бы
                         оком мне в дали взглянуть,
На башне Дракона в сто чи высотой
                         смог бы выискать истинный путь.

Ду Фу (712—770) «В путешествии, ночью пишу о чувствах»

По травам прибрежным в ночи пробежал ветерок,
Под мачтой высокой на лодке стою одинок.
В долине бескрайней повисшие звезды близки,
Луна разливается в волнах великой реки.

Прославил меня только лишь сочинительства дар?
Со службы ушел, поделом, бесполезен и стар.
Куда же толкают, влекут меня ветер с волной?
Один в этом мире, скитаюсь я чайкой речной.

На речной башне играя на свирели в великом опьянении, сочинил

Говорят, за пределами
                         нашей исконной земли
Есть как будто и боле
                         великие земли вдали,
Если верить, конечно,
                         изрекшему то языку…

Лишь те земли вместят
                         истерзавшую сердце тоску.
А к великой тоске непременно должно быть
                         у нас так же много вина,
Воды Звездной Реки я поставил бродить,
                         и когда отбродила она,
Зачерпнул сразу сто тысяч доу напитка
                         чудесной хрустальной ладьей,
На двенадцатый ярус чертогов взошел
                         для веселой пирушки хмельной…

Там раскинулось небо
                         лазурным шелковым шатром,
Полумесяц качается
                         яшмовым белым крючком;

Облака, словно дивные
                         ткани цветные летят,
А Ткачиха Чжи-нюй⁸
                         шьет из них пятицветный халат…

И накинул на плечи халат дорогой,
                         скромный гость на приеме большом,
Поклонился я Северной ясной Звезде,
                         что вина зачерпнула ковшом,

Сделал только глоток,
                         пять веков пролетели без бед,
А когда опьянел,
                         миновали три тысячи лет…

С белой птицею Фэн в поднебесье взлечу,
                         в колесницу драконов впрягу,
На таинственный остров бессмертных отправлюсь
                         я к фее прекрасной Ма Гу⁹…

Но и как у Парчовой реки¹⁰ я играл
                         на свирели – вдруг вспомню тогда,
Пролетая над этой исконной землей,
                         захочу я вернуться сюда.

На лодке вместе с луной

Прощаясь на склоне Линъюнь¹¹, сто кувшинов
                         вина мне друзья поднесли…
Отчалил, хмельной, рукавами махал им,
                         пока не исчезли вдали.
Тоскуя в разлуке, они вспоминают
                         меня, старой дружбе верны,
Но в этих краях кто ко мне привязался
                         сильней Эмэйшаньской луны?
На небе холодном сияя, в окошко
                         на лодке все смотрит она,
Но только достигнув Юйчжоу¹², наверно,
                         приду я в себя от вина.
По водам луна разливается-вьется,
                         качается от ветерка,
Сижу неподвижно, и пляшет-колышется
                         тень головного платка.
Читаю стихи, не усну, пока лодку
                         сияньем луна не зальет,
В меня до костей проникает оно,
                         небожителем стану вот-вот…
И словно весь мир источился, исчез
                         в темноте подступившей ночной,
Когда за кормою остались и чайки,
                         летевшие следом за мной.

Первая осенняя прохлада

Цицании зерна, в воде раскрываясь, блестят,
Имбирные корни уже пропитал маринад.
Плывут ароматы, как будто от яшмовых блюд,
А запахи трав – дух барашка легко превзойдут.

Начнутся дожди, трав увядших прибьют аромат,
Взовьются ветра, десять тысяч дерев загудят.
Но что мне с того? – Ни к чему поднимать суету.
Напьюсь допьяна,
                         «Скорбь изгнанника» снова прочту.

Подвыпив по прибытии в Сунцзы

На запад проплыл не меньше шести тысяч ли,
Нигде не встречал такой запустелой земли.
Несчастный скиталец давно упокоился здесь,
А песни его ранят души людские доднесь.

И горы Юньмен¹³ трепещут от воя ветров,
До рек Сян и Сяо¹⁴ снега выплетают покров.
Древнейшую скорбь
                        в бескрайнем безбрежье земном
Умерить немного
                        напрасно пытаюсь вином.

Осенним вечером вздыхаю на постоялом дворе

Давно прожитое склоняет к почтенным годам,
Как долго уже я тоскую по старым друзьям.
И не с кем теперь побеседовать мне о былом,
Осталось себе лишь ответствовать новым стихом.

И день завершается, книгу оставив, дремлю,
И осень проходит за чаркой вина, во хмелю…
Спеша или медля, здесь каждый падет все равно,
Но не сокрушаться сегодня нам время дано.

Холодными ночами читаю книги

На старости лет из страстей – осталась одна:
При чтении книг – мне великая радость дана.
Восходит луна, петухи, надрываясь, кричат,
Спускается иней, собаки, взвывая, рычат.

А я все вздыхаю: чего в этой жизни достиг?
Но чту неуклонно все то, что изведал из книг.
И с этого дня, только бы не преставиться вдруг,
Со всем прилежанием чтенью отдам свой досуг.

Ван Мэн «Сидя за книгой в весенних горах» Шанхайский музей

Осенним вечером зачитался, и только когда пробила вторая стража, с трудом остановился

Худой книгочей, заурядный изрядно —
                        так думаю часто, скорбя,
Творения древних усердно читаю,
                        тут разве обманешь себя.
Седеют виски все сильней и, как будто
                        безжалостно в старость влекут…
Сияет светильник и вновь возвращает
                        мне детства восторг и уют.

Высокий утун шелестит, облетая,
                        прохладой сквозит со двора,
Вечерняя стража стучит колотушкой,
                        напомнив, что спать мне пора.
Осенняя ночь наступает, от голода
                        черти в утробе бурчат,
Вкушу перед сном, вместо яшмовой каши,
                        отваренный горный батат.

За вином

Мудрец, но как вынесу этого мира
                        страдания и суету,
Когда сей же час не напьюсь и потом
                        «Скорбь изгнанника» не перечту.
Ну ладно, хоть пасти свирепого тигра
                        я все же сумел избежать,
И руки на месте, и краба клешни,
                        хоть и пьян, но смогу удержать.

А здраво ли мыслит листающий книги
                        верхом на спине у быка,
Почтут ли такого, кто мясо вкушая,
                        глядит, словно тигр, свысока?
Хочу в это хмурое время напиться
                        я с вами, друзья, заодно,
Засим даже воды великой Янцзы
                        ради вас претворятся в вино.

В опьянении сочинил в кабачке деревушки Дайси

Порывистый ветер холодный насквозь
                        продувает мой ватный халат,
Хмельной, на досуге брожу по округе,
                        и все привлекает мой взгляд:
И красные клены, и меркнущий яркий
                        закат за мостом вдалеке,
И гусь одинокий, и сизая тучка
                        с ее отраженьем в реке.

Мой конь недовольство уздой выражает
                        всем видом и ржаньем своим…
А мы, чтя канон золотой и пройдя
                        сто закалок – смиренье храним?
Сквозь тысячелетнюю пыль тяжело
                        различить в подступающей мгле:
Соратники смелые и непреклонные
                        есть ли еще на земле?

Осенней ночью в одиночестве проходя через небольшой мост, смотрю на луну

Над озером листья летят беспрерывно,
                        сяо-сяо – шелестит ветерок;
К мосту подходя, на затылок сдвигаю
                        свой черный шелковый платок.
Внезапно увидел: луна поднимается —
                        стылый нефритовый круг,
И словно блестя чешуей, облака —
                        истончились, истаяли вдруг.

Теперь опьяненному – самое время
                        забыть про мирские дела,
И можно свободному – службу избыв,
                        мне гулять от светла до светла.
Одно лишь досадно: приятелей мало —
                        шутить за беседой хмельной,
Но как подгадать, чтоб такой же отшельник
                        здесь жил по соседству со мной.

Записываю сон

Как долго дано нам прожить в этом мире,
                         кто знает назначенный срок?
Затихли вальки, и тоска охватила,
                         и вдаль уносился рожок…
Военный поход совершали с бойцами —
                         привиделось ночью во сне,
И дух боевой наполнял, словно молодость
                         снова вернулась ко мне.

На дальней заставе тревожились зря мы,
                         а небо сливалось с водой…
Года утекли, не заметил, когда
                         стал я старый уже и седой.
Из этого мира уйду, но стихи
                         не исчезнут, скажу наперед,
Должно быть, однажды хоть кто-нибудь все же
                         увидит мой стих и поймет.

Размышляя на рассвете

Средь ночи проснулся, еще в опьянении,
                         было темным-темно,
Накинув одежду, взлохмаченный, ждал я,
                         когда посветлеет окно.
Рожок доносился, и таяли звезды
                         Небесной реки, и вот,
Едва лишь растаяла дымка над морем,
                         увидел, как солнце встает…

Глупец об одном только думает: славы
                         достичь бы в грядущих веках,
А старый селянин доволен и тем,
                         что есть сила пока что в руках.
Затворником нынче я стал, не браните,
                         на улицу выйти мне лень;
Но с кем, повстречавшись в дороге, могли бы
                         беседовать мы целый день?

Поздней осенью пишу о происшедшем

Осенний порывистый ветер взвивает
                         на крыше тростник все сильней,
И скорбные крики гусей над рекой
                         среди звуков вальков все слышней.
И листья у кленов, едва покраснев,
                         облетают, темнея меж трав,
Кусты хризантем надломились в ненастье,
                         не выдержав, не устояв…

Селяне в трактире под вечер сошлись,
                         им в кредит не нальют ли вина;
Монахи из дальнего храма уселись
                         в вэйци поиграть у окна.
Вы спросите: снова в раздумьях о сущем
                         бродить ухожу почему?
Но как изменяется все в этом мире —
                         мне нужно понять самому.

Осенним вечером записываю ощущения

Холмы и курганы все те же кругом,
                         но вернешься ли к старым друзьям?
Свободный старик я, но жизнь в этом мире —
                         сродни дождевым пузырям…
Почти что не спал, и воссел в ожиданье,
                         когда посветлеет окно,
Вино наливаю и пью, пока щек моих
                         не зарумянит оно.

Пускай я ничтожнее водных драконов,
                         что тучи с дождями несут,
Но все же достойнее птиц или рыб,
                         обустроивших клетку и пруд.
Зачем говорят, мол, в осенних гуляниях
                         радости не обрести?
Лишь выйдешь за мост деревенский, увидишь:
                         повсюду открыты пути.

Следуя за луной

Беседую дружески с чайками, цаплями,
                         с ними давно я знаком,
Брожу по горам живописным, вернусь
                         вместе с хворостом и прутняком.
И в мыслях одно: в захудалом домишке
                         куренья зажечь да вздремнуть,
А ведро случится, по берегу вслед
                         за луною отправиться в путь…

В безбрежном тумане над озером колокол
                         долго звенит в высоте,
За рощицей редкой на лодках рыбацких
                         мерцают огни в темноте.
Уже продают молодое вино,
                         до трактира дойду не спеша…
И сильно хмельному покажется мне:
                         эта ночь как-никак хороша.

Хотел выбрать место для житья в соломенной хижине, но еще не нашел живописной местности, и написал об этом стихи на память

Всклокочены волосы на голове,
                        на шубе моей – сто заплат;
И быстрым потоком года утекают
                        и в небе иссякнуть спешат.
Когда демонические искушенья
                        расходятся, как облака,
Природная сущность полуденным солнцем
                        сияет, светла, высока…

Давно уяснил: десять тысяч вопросов
                        трудиться решать ни к чему;
Хотел бы отшельником в хижине жить,
                        кто пойдет по пути моему?
В пристанище уединенном ночами
                        под ясной луною бы мог
На цине своем пятиструнном играть,
                        как в соснах шумит ветерок.

В опьянении вспоминая свои прежние странствия по рекам и озерам, по случаю сочинил короткую песнь

Не надо теперь переправы,
взвиваются волны, высоким вершинам
                         подобны, одна за другой;
Не нужно взбираться на башню,
бескрайне-безбрежные травы простерлись,
                         посмотришь, не сладишь с тоской.

В узорных повозках, верхом на роскошных конях
много ль дела – стоять на распутье дорог?
Мечи отливать, вырезать имена на камнях…
кто навек в этом мире прославиться смог?

Но исстари помнят изведавших истину
                         в роще бамбуковой мудрых,
за чаркой не ведавших горькой тоски,
Хмельным, все казалось им проще
                         и тысячи дел были им
словно пух лебединый легки.
Глупцы, кто мечтает о славе с богатством,
                         не видя цветения слив,
Живут, ожидая врагов и оружьем
                         холодным сердца окружив.

А здесь, на речном островке Сяньхуа
                         только горы возносятся ввысь,
Здесь рыбу ловлю и готовлю похлебку,
                         ищу и варю дикий рис.
А шапку снимаю, ероша мне волосы,
                         ветер с росою свежат,
Ложусь и смотрю, как сияющим блюдом
                         сплывает луна на закат.

За вином

Тоску излечить, должно быть, поможет вино,
Но прежде душевную радость приносит оно.
Таким же хмельным наслажденьем тебя одарит
Порой на прогулке в горах удивительный вид.

Простой человек, погружен в суету и разброд,
От выпивки лишь опьянения ищет и ждет.
Отшельник вкушает вино, позабыв о мирском,
Смешон ему тот, кто считает себя знатоком.

За вином

Печали мои, что снежинки витают кругом,
Но тают, едва опускаются в чашу с вином.
Когда, словно в круге друзей, я сижу средь цветов,
Легко улыбаюсь, и чаша пустеет без слов.

А где-то, наверное, иволга нежная
                         вновь вспоминает меня,
И с ветром весенним у ивы плакучей
                         плывет ее песня, звеня.

От дома вдали, не бывал я в столице
                         почти что четырнадцать лет,
Любитель пиров, завсегдатай трактиров,
                         теперь уже стар я и сед.

Чем пояс носить драгоценный сановный,
                         мечтая остаться в веках,
Не лучше ли, чтобы, пускай от вина,
                         но румянец горел на щеках.

В опьянении ночью возвращаюсь домой с деревенского рынка

Из сельской харчевни верхом на теленке
                         в ночи возвращался домой,
Забрел по дороге в беседку на склоне
                        и долго стоял там хмельной:
К лазурному берегу звезды рекой
                         лились по небу наискосок…
И лунный нефритовый диск опускался
                         в холодный осенний поток.

С друзьями, свободны, всегда на пирушке
                         мы можем напиться вина,
Любые дела и события в жизни
                         приимет могила одна.
Стремленьями издавна полнится сердце,
                         как водами – древний Юньмэн¹⁵,
Не нужно, чтоб волос седел на висках,
                         ни от горя, ни от перемен.

Пьяный лежал на обочине дороги, а когда очнулся, сочинил

Гора Тайхуа вознеслась, в вышине не видна,
Гряда Тяньтайшань пролегла, бесконечно длинна…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фучунь – район города Ханчжоу в провинции Чжэцзян, во времена Лу Ю – город Линьань, столица Южной Сун.

Вернуться

2

По легенде, поэт и писатель из эпохи Южных династий Цзян Янь однажды во сне увидел старика с белой бородой, который дал ему пятицветную кисть и сказал, что она обладает волшебной силой, и чтобы Цзян Янь всегда носил ее с собой. После этого таланты Цзян Яня необыкновенно расцвели. Когда Цзян Янь понял, что своим талантом обязан кисти из сна, он построил (ок. 480 г. н. э.) в городке Сяошань каменный арочный мост через речку Чэн возле буддийского храма Цзянсы. Мост так и назвали – Мэнби – «Кисти из сна». Лу Ю часто проплывал мимо него в своих путешествиях.

Вернуться

3

Чжао Пин – Дунлинский князь. Когда в 207 году до н. э. пала династия Цинь, Чжао Пин стал простым крестьянином и выращивал тыквы в окрестностях города Чанъань.

Вернуться

4

Праздник холодной пищи, Ханьши – это древний китайский праздник, который предшествует дню поминовения усопших Цинмин, когда по традиции посещают могилы родных, поминая предков.

Вернуться

5

Ань Цишэн – даосский бессмертный, по легенде живущий на одном из легендарных гор-островов, обители бессмертных – острове Пэнлай.

Вернуться

6

Ли Чэн – известный генерал династии Тан, который успешно подавил мятеж в 784 году и освободил столицу.

Вернуться

7

Чжан Чжихэ – известный поэт династии Тан (732－774), даосский философ, покинув службу, жил отшельником на реках и озёрах недалеко от города Хучжоу (пров. Чжэцзян), называя себя «Рыбаком Туманных Вод».

Вернуться

8

Чжи-нюй – в древней мифологии богиня, дочь Небесного Владыки Тянь-ди, Ткачиха, покровительница ткачей, влюблённых; символ женской любви и верности; олицетворение звезды Ткачихи (Веги) из созвездия Лиры.

Вернуться

9

Ма-гу – в древней мифологии вечно юная даосская бессмертная, божество весны и плодородия, фея-покровительница женщин, спасительница людей, попавших в беду.

Вернуться

10

Река Цзиньцзян в пров. Сычуань, приток реки Миньцзян, протекает через город Чэнду, в прежние времена, когда жители стирали в ней парчу, она окрашивалась в яркие цвета, поэтому реку прозвали Парчовой.

Вернуться

11

Гора Линъюнь – гора в окрестностях города Лэшань провинции Сычуань, расположенного в месте слияния рек Минь, Цинъи и Даду.

Вернуться

12

Юйчжоу в провинции Сычуань – современный город Чунцин. Это стихотворение было написано в 1178 году во время путешествия Лу Ю из Сычуани в столицу по реке Миньцзян и затем Янцзы.

Вернуться

13

Гора Юньмен в уезде Данъян, города Ичан, пров. Хубэй

Вернуться

14

Реки Сяо и Сян в китайской поэзии неразрывно связаны с жизнью и смертью великого поэта эпохи Воюющих Царств Цюй Юаня (ок. 340—278 до н. э.), который жил в этих краях, древнем царстве Чу, и написал здесь «Чуские строфы», «Лисао» (букв. «Скорбь изгнанника»).

Вернуться

15

Юньмэнцзэ – озеро в провинции Хубэй, ранее – одно из крупнейших озёр в Китае, ныне пересохшее.

Вернуться