Генри Уилл
Золото Маккенны

Серия «Инодетектив»

© Ващенко А. В., перевод; правообладатели, 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Золото Уилла Генри

Читатель, раскрывший эту книгу! Вглядись: ты знакомишься с явлением, во многих отношениях замечательным. Прежде всего, конечно, если ты любитель приключений, то где же найти приключений более захватывающих, нежели в вестернах – романах о днях покорения Дикого Запада Америки?! И больше того: здесь перед тобой – не просто вестерны, а самые-самые эталонные и современные, потому что написаны они уже в послевоенные годы, во время расцвета и последнего взлёта этого уникального американского жанра. А самые-самые они потому, что созданы подлинным «королём» вестерна, Уиллом Генри.

Конечно, у этого писателя есть не только удачи, но и поражения, как и у всякого другого; конечно, в его лице пред нами не социальный обличитель и не философ, но сила Уилла Генри, однако, заключается в том же, в чем и у всякого крупного мастера: он умеет рассказывать свою историю и стремится при этом создать что-нибудь из ряда вон выходящее. И потому вполне закономерно, что по числу премированных произведений он держит верх среди американских авторов, сердцем приросших к захватывающей красоте Дикого Запада, к его бурному прошлому, к его боли и трагедии и к тем людям, которых край породил… Словом, Уилл Генри впереди тех, кто отдал своё перо вестерну и кому Ассоциация писателей-западников присуждает раз за разом приз «Шпоры» за лучший вестерн года. Забегая вперёд, отметим, что два из вошедших в сборник произведения отмечены этим призом. А третье, «Красный Буран» Клэя Фишера, неоднократно входило в антологии вестернов, переиздавалось в сборниках других вещей этого писателя.

Но позвольте! – воскликнет здесь читающий эти строки – ведь мы говорим об Уилле Генри, при чём же здесь какой-то Клэй Фишер? Ну что же – представим писателя полностью: Уилл Генри, он же Клэй Фишер, на самом деле Генри Уилсон Аллен, пишущий под несколькими псевдонимами, что не редкость среди авторов вестернов. Вот несколько вех его жизненного пути – они помогут читателю понять дух произведений Аллена.

Родился писатель в 1912 году в городе Канзас-Сити, в штате Миссури, но рано отбыл на Дальний Запад, по которому немало скитался, перепробовав различные виды труда, часто нелёгкого; впрочем, работал и журналистом, а в 1933 году поступил сценаристом в Голливуд, на студию Метро-Голдуин-Майер, где провёл девять лет. Позднее это ощутимо сказалось на писательском почерке Аллена: его романы легко экранизировать, что неоднократно и происходило с ними. Первым среди вестернов Уилла Генри появился роман «И никого в живых» (1950), подписанный псевдонимом Уилл Генри. После того как второй его роман, «Красный Буран» (1951), был отвергнут издателем Харри Моулом, известным публикатором вестернов, Аллен, как и на некоторых других с той поры, поставил на романе псевдоним Клэй Фишер. Всего под псевдонимом Уилл Генри появилось тридцать книг, среди них сборники рассказов и произведения для подростков, и в том числе – самый известный его роман «Золото Маккенны» (1963). В 1969 году этот роман был экранизирован с Грегори Пеком в роли Маккенны; мы имели возможность посмотреть фильм в России; правда, книга куда лучше…

Собственно, на примере «Золота Маккенны» перед нами идеальный, безупречно выстроенный вестерн, вбирающий в себя массу приключенческих линий, как во «Владетеле Баллантрэ» Стивенсона: здесь и погоня за сокровищами, и народная легенда, и мистика, и любовная интрига, и разбойники, и индейцы, и путешествие, в котором переплетены жизнь и смерть; все герои опасаются друг друга и ещё – духов умерших; и самые лучшие из них по ходу сюжета познают самих себя.

За Клэем Фишером, как и за Уиллом Генри, числится немало книг – всего 18. Надо сказать, что эти произведения нелегко отыскать в книжных магазинах Америки. Дело тут и в повышенном спросе на хорошую книгу (их всегда не хватает), и, как часто бывает на Западе, в недостатке должной коммерческой рекламы. Но, как видно, и в том, что Аллен, при всей своей «авантюрности», внутренне не слишком коммерческий по духу писатель. Вот Луи Ламур или Зэйн Грей – они стоят штабелями в любой лавчонке и большом супермаркете, так же как и в специализированном «Книжном мире», но… повсюду корешки книг подозрительно новенькие, нечитаные – значит, как ни крути, однодневки…

Что сказать о пристрастиях Уилла Генри, об особенностях его авторского почерка?

Что ж, прежде всего – это «формульные» вестерны. То есть такие, где время и внимание не тратятся на специальное описание психологии и внутреннего мира героев, на философские рассуждения и социально-бытовые характеристики. Тут царит действие и только действие, когда «добрая лошадь» для рассказчика важнее, чем «прекрасная героиня» – по словам другого корифея жанра, Макса Брэнда. Да только и здесь Уилл Генри – рассказчик совсем особый. Да, его злодей – сразу же и впредь злодей, а его рыцарь, будь он золотоискателем, рейнджером или просто ковбоем – за версту видать – истинный борец за правых, против виноватых. И всё-таки психологизм есть, как есть и философия, только не сразу их заметишь, так запрятаны они, по-своему, по законам жанра, в интриге, в диалогах, в деталях, подобранных ярко и точно. Может быть, как раз это сочетание головокружительной интриги и запоминающихся характеров со стилистикой, позволяющей передать оттенки владеющих героями чувств (часто венчающихся упоительной радостью победы), и заставляет так быстро проглатывать сюжеты Аллена. Собственно, его вестерны можно назвать легендарными притчами.

Есть и ещё одна немаловажная особенность: писатель явно отдаёт предпочтение индейской тематике, причём искренне симпатизирует своим индейским героям, не слишком их идеализируя, однако, как и в изображении других героев, уверенно сочетая фантастичность и достоверность. Вообще, характерно, что героями Уилла Генри являются чаще всего простые люди-труженики, изгои, несправедливо пострадавшие, оклеветанные, неизвестные первопроходцы и уроженцы края. Писатель раз и навсегда определил для себя, чьим горбом был «завоёван» Запад, на чьих костях стоят современные супермаркеты и банки и чьи прославленные регалии – то ружьё, то головной убор – пылятся сегодня в музеях… И потому его симпатии обращены именно к этому «самородному золоту», которым во все эпохи, в любых обстоятельствах, на любой широте и долготе невозможно не восхищаться. Аллен точно знает, чья воля и доброе сердце, изобретательность и опыт способны спасти «малых сих», когда избавитель и сам остаётся в безвыходной ситуации, когда остаётся один глоток воды да кусок мяса или последняя пуля… Он знает, что их решение будет тем же, что принял бы сам Господь Бог, ибо он в этот миг с ними. Не это ли происходит в «Спутнике Тома Айсли», почти буквально? А какой ценой можно измерить самоотверженность и благородную простоту армейского следопыта, скаута-полукровки Поуни Переса из «Красного Бурана»? Простота и величие – не это ли ключ к характеру «западника», каким он проступает под пером Генри Уилсона Аллена?

И ещё одно. Рассказ Аллена всегда согрет человеческим теплом, красота людей отражает красоту и безбрежность дикого края. Автор захвачен невыразимой прелестью пустыни (почитайте только описание запахов в «Золоте Маккенны») и захвачен временем, о котором пишет, как временем горьких уроков и несбывшихся надежд. Исподволь он показывает вам невостребованную историческую возможность, погружая вымышленный сюжет в видимость реальных исторических обстоятельств. Была ли на самом деле великая скачка Поуни Переса? Неважно – могла случиться, а нечто подобное, там или в другом месте, уж обязательно… Аллен любит мистифицировать читателя то легендой о пропавшем сокровище, то забытым загадочным манускриптом, расшифровкой которого и явится его роман.

Но довольно предисловий – вперёд, по страницам Уилла Генри, и напутствуем читателя на манер жителей Старого Запада – кон Диос, с Богом – туда, где добро не ожидает зла, а зло постоянно подстерегает добро. Где старые истины вечно молоды…

А.В. Ващенко

Глава 1
Последний из апачей

– А ты тоже жаждешь золота, Маккенна? – спросил престарелый воин. – Ты такой же, как все белые люди, которых я знал? Продашь ли ты свою жизнь, честь или честь своей подруги за жёлтый металл?

Белому человеку было невдомёк, откуда старику-апаче удалось проведать о его имени, тем более что сам он ничего не знал о старике-апаче. Он не имел понятия о том, из какого рода апачей тот происходит, с какой ранчерии выехал в эту заброшенную глушь и куда держал путь, когда Маккенна подобрал его в пустыне в этот знойный полдень. Он знал только, что старцу недолго осталось дышать, но голубые глаза его потемнели от сострадания и сузились на миг при неожиданном упоминании о золоте.

– Что ты имеешь в виду? – возразил он. – Мы ведь не говорили о жёлтом металле. – Ответил он по-испански, потому что вопрос прозвучал на том же языке, и индеец кивнул, словно ему приятно было услышать родные звуки.

– Это так, – сказал он, – но мне захотелось сделать что-нибудь для тебя, так же как ты для меня сделал. Ты ведь знаешь моё племя: мы не оставляем долга без оплаты.

– Мадре![1] – чуть улыбнулся белый. – Мне ли не знать твоего племени? Я успешно избегаю его уже одиннадцать лет. Это ли не лучшее знание?

– О да! – проговорил старик. – Это я и имею в виду. А знаешь ли ты Каньон-дель-Оро, Маккенна? Место, которое у нас, апачей, называется Сно-Та-Хэй?

– Ты говоришь про старую сказку о Затерянном Золотом Каньоне?

– Да, о том, что нашёл один белый во времена вождя Нана.

– Значит, это был Адамс; ты говоришь о Затерянной Копи Адамса. Не трать понапрасну сил, старик. Я – золотодобытчик и не гоняюсь за призраками. Мне не надо золота этого безумца.

– Но ты знаешь эту историю?

– А разве есть в Аризоне белый, который её не знает? Да и на всём Западе есть ли такой, что не ведает об Адамсе и пропавшем каньоне с даровым золотом?

– Легче, легче, – промолвил старый апаче. – Я просто хотел увериться, что ты знаешь это место.

– Знать об этом месте – нехитрое дело, старик, – проговорил Маккенна не без тепла в голосе. – В этом краю есть сотня каньонов, полных золота. Рассказы об утраченных сокровищах роятся в воздухе, как мухи.

– Верно, верно…

Старик вздохнул, окидывая меркнущим взором дрожащее марево зноя.

– Я люблю этот край, – сказал он. – И печалюсь сердцем, покидая его.

Маккенна кивнул. Сам он был человеком, ещё только вступающим в период зрелости, но уже немало повидал в жизни.

– Никому не мило прощаться, когда наступает срок, – ответил он. – Никому не бывает слишком много лет и слишком мало сил.

– Правда, – промолвил старик, – правда.

Белый человек поднялся и оставил тень глубокой скалистой расщелины, ограждавшей истоки ручья, вытекавшего из кольца жёлтых гор, обнимавших пустыню больше чем на сотню миль вокруг. Задумчиво передвинул одну ногу старца в тень. Намочив в ручье свой шейный платок, он омыл ему лицо, выжимая ткань, чтобы прохладные капли просочились под рубаху, на грудь старику.

– Славно, – проговорил тот. – Очень славно. Удивительно, отчего это ты, белый человек, заботишься так об апаче?

Маккенна, снова улыбнувшись, пожал плечами.

– Я никогда не любил доискиваться причин, – ответил он.

Старик кивнул.

– Ты поразительно мудр для своих юных лет, – сказал он. – Отчего это?

– От опыта, – отвечал Маккенна, вновь омывая морщинистое лицо. – Выпьешь ещё воды?

– Да, немного, спасибо…

Он сделал несколько медленных глотков, больше уже не мог пить и пролил остаток себе на грудь. Улыбнулся, покачав в смущении головой.

– Старый дурак, старый дурак, – тихо промолвил он.

– Может, и старый, – согласился Маккенна, – только не дурак.

– Грасиас, – прошептал старик и затих.

Его молодой спутник тоже задумался. Говорить было слишком жарко. Кроме того, что говори, что нет, а место это было не слишком хорошо для белого человека. Маккенна подумывал о том, где может пребывать в этот миг Пелон, кого выслеживает в настоящее время этот отщепенец – ренегат из группы чирикауа-апачей? Мысль о Пелоне пришла сама собой. Только в этом месяце этот полукровка-апаче распустил слух из своей потайной берлоги в мексиканской Сьерре о том, что отправляется снова на север и что в особенности у него есть дела здесь, в бассейне Выжженный Рог, и потому он будет считать этот выжженный край prohibiento — закрытым для белых во время своего визита. Когда Маккенна услышал об этой новости, он задумался, для чего такой тип, как Пелон, мог стремиться в Аризону с риском для собственной шеи? И армия, и полицейский департамент числили его уже давно в рубрике «разыскивается для совершения казни»; о нём не слыхали к северу от мексиканской границы ещё с 94-го года, когда он, по слухам, сопровождал Малыша Апаче во время его последнего набега.

Маккенна покачал головой. Не следовало бы ему сидеть здесь, у единственного источника воды на пятьдесят миль в округе, когда Пелон Лопес на свободе. Он бы и не сидел, если б не эта задержка – умирающий древний воин у ручья. Облегчить ему последние минуты было делом необходимым, нельзя же оставить несчастного старика лежать на солнцепёке, – но в то же время было это опасным и безрассудно рискованным делом, а Маккенна не был ни отчаянным, ни безрассудным человеком. Конечно, на дикой территории больше не было индейских войн. С апаче как с организованной военной силой было покончено по всей Аризоне. Но одинокие волки из разбросанных банд, подобно Пелону, действовали активнее, чем прежде. Если оседлому населению в этих краях ныне нечего было бояться индейцев, то у золотоискателей и кочующих людей опасений было куда как достаточно. Глен Маккенна вновь покачал головой, прекрасно сознавая, что здесь, в Яки-Спринге, в пустыне Выжженного Рога, в июле 1897 года, он находился в реальной, самой непосредственной опасности.

– Старик, – сказал он с тревогой, – ты не поведал мне своего имени. Мне кажется, это уместно, ведь я могу повстречаться с кем-либо из твоих соплеменников, которые пожелают разузнать о тебе.

Теперь уже старик покачал головой из стороны в сторону.

– Ты можешь их встретить, – ответил он, – но моим людям безразлично, где я. Когда становишься стар и беззуб и не в силах больше ни работать, ни охотиться, никто не позаботится о тебе, разве что какой-нибудь белый вроде тебя. Эту особенность твоего народа я никогда не мог понять. Он не отвергает своих стариков. Это необычная слабость для расы, столь кровавой во всём остальном, не правда ли?

– Да, – согласился Маккенна, – я думаю, ты прав.

Молчание воцарилось снова, и теперь жестокая мощь солнца начинала ослабевать. Но старик больше уже не видел ясным взором выжженную и печёную землю, которую любил.

– Скоро вечер, – проговорил он, – а зовут меня Энх. Ты знаешь, что это значит, Маккенна? Луговая Собачка.

– Что ж, Энх, – ответил Маккенна, – верно, близится вечер. Солнце почти село за жёлтыми горами. Скоро оно уже не будет к тебе таким свирепым. Ночной воздух оживит твои силы. Мы продолжим путь. Я знаю, как лучше всего добраться до Хила-Сиги. Если нам повезёт, мы будем там к рассвету. Что ты на это скажешь, Луговая Собачка?

Воцарилось молчание, затем старик промолвил:

– Ты знаешь, что я скажу на это. Я слышал речь человека, проведшего без воды два-три дня, то есть безумную речь, и ты сам знаешь, что она безумна.

– Ладно, – сказал Маккенна. – Я вижу, что ты не боишься.

– Нет, ничуть. Я прожил долгую жизнь и не однажды встречался со смертью. Но мне хочется сделать для тебя то, что у меня на уме, и сделать это сейчас, прежде чем погаснет последний свет дня. Пор фавор,[2] приподними меня, сынок, и подай мне заострённую палочку, чтобы я смог нарисовать кое-что на песке.

Маккенна продолжал сидеть неподвижно.

– Это ты утратил разум, старик, – проговорил он. – Для чего мне твои рисунки на песке? Не трать сил, отдохни. Я не оставлю тебя.

– Нет, я хочу нарисовать для тебя эту картинку, слышишь? Я хочу ещё, чтобы ты запечатлел её в своей памяти. Я прошу тебя об этом; я хочу, чтобы ты запомнил её, и когда меня не станет, чтобы ты отправился туда и поглядел на это место собственными глазами. Обещаешь?

– Мне не нужна эта картинка, старик. Мне более чем достаточно твоей благодарности. Я рад был перенести тебя сюда, в тень, поближе к воде. Заслуга невелика.

– То была величайшая услуга, – ответил собеседник. – Принеси же мне палочку и приподними меня, как я просил.

Маккенна понял, что умирающий патриарх-индеец твёрдо вознамерился выполнить задуманное: начертить на песке какую-нибудь языческую нелепицу в знак неоплатной признательности; и поэтому он взял палочку и передал старику, приподняв его так, чтобы тот смог водить ею.

Старик собрал все силы для этого предприятия, обретая последнюю ясность ума и зрения. Он чертил быстро, но не беспорядочно. Казалось, он не стоял теперь на закате последнего дня своей жизни, а всего лишь беседовал с надёжным товарищем за ужином у костра, который оба оставят позади и ускачут прочь, едва взойдёт луна. Маккенна был поражён размахом и точностью карты, которая вырисовывалась у ручья на гладком красном песке. Всего за несколько секунд старик-апаче изобразил горы, перевалы, тропы, источники и всё остальное. Всё это расположилось на его песчаном холсте словно прекрасная живопись, и Маккенна поспешно проговорил – даже не без чувства ужаса:

– О, да я же знаю этот край: он лежит к северо-западу от старого форта Уингейт, что в Нью-Мексико. Я вижу Чакра-Месу. Вот каньон Чако. А это – Дьяволов перевал? Да, узнаю, это он. И руины Кин-Иен. Горы Часка. Поразительно.

Старик был доволен. Но тут же он сделал знак поспешить, и голос его зазвучал прерывисто.

– Хорошо, я надеялся, что ты его узнаешь. Теперь, пожалуйста, сотри всё это. Сначала, однако, скажи – видишь ты вот это место, куда я указываю палочкой? Здесь, за тремя пиками Чакра-Меса, за Часками и каньоном Чако?

– Да, конечно. Ты нарисовал два пика Сахарная Голова. Они появляются чуть дальше с севера.

– Да, лос дос пилонсийос[3]. Это очень важно, сын мой. Ты хочешь сказать, что с помощью этой карты сможешь найти сдвоенные пики? Да? Ты сказал «да»?

– Да, – кивнул Маккенна. – Я смогу их найти.

– Ты должен быть твёрдо уверен в этом, – настаивал его собеседник. – Эти два пика лежат в восьми днях пути от Нью-Мексико, то есть нужно ехать восемь дней по этой первой карте, что я нарисовал, до места, откуда ты впервые увидишь эти пики. Затем после этого нужно ещё пять дней, чтобы добраться до самого каньона. Так что постарайся, чтоб этот отрезок ясно закрепился в твоей памяти. Не стирай той карты с тропой, что ведёт к Сахарной Голове, пока не удостоверишься, что в силах пройти по ней.

– Я пройду, – сказал Маккенна. – Продолжай.

– Хорошо, поддержи меня ещё раз, сынок. Я нарисую тебе ещё одну карту. Это последняя. На ней показан путь последних пяти дней после того, как ты увидишь Сахарные Головы. И ещё – указания, как проникнуть сквозь тайный вход в каньон Сно-Та-Хэй и где лежит золото, из-за которого тот белый человек, Адамс, потерял голову и разум. Ты готов, Маккенна?

Золотоискатель кивнул. Он разгладил песок, удалив следы карты, подводившей к Сахарной Голове.

– Я готов, – сказал он.

На этот раз старик трудился ещё тщательнее, давая попутно пояснения. Маккенна знал легенду об Утерянной Копи Адамса так же хорошо, как и всякий другой человек, будь то белый или краснокожий. Поэтому он поразился той точности, с которой второй рисунок старика отражал общепринятую версию. Было просто невозможно для человека столь опытного, как Глен Маккенна – если подобное сказочное богатство вообще существовало, – не обнаружить его с помощью последнего рисунка старика-апаче. Если существовал хоть один правдивый факт среди тысячи и одной версии легенды о заколдованном каньоне с его баснословным богатством, то второй карте, появившейся на песке, не было цены. И всё же бородатый голубоглазый бродяга пустынь не бросился к ней, чтобы запечатлеть в памяти все детали, сердце золотоискателя отнюдь не ускорило своего обычного ритма.

Маккенна видел сотни таких карт. Он прошёл по ним неоднократно весь путь, вплоть до самого горького конца, который всегда был одним и тем же. Он хорошо знал такие карты и людей, рисовавших их.

Но начертивший эту карту был очень стар и заслужил, чтобы достоинство его было уважено, а искусство – вознаграждено. И потому бородатый золотоискатель вслух подивился тому, сколь точно краснокожие дети пустынь способны были долгие годы хранить в памяти каждую деталь пейзажа; и он заметил старику, что работа его замечательна. Добавил, что признателен за неё и что однажды он отправится в те края и посетит каньон, как того пожелал старик. Доброе слово успокоит его, согреет в надвигающейся ночной прохладе. Чему Маккенна никак не удивлялся – и что было куда необычнее искусства старика индейца, – так это собственной способности тотчас же распознать изображённое место. Но такой уж он был, Глен Маккенна: он не думал вечно о себе, а куда больше пёкся о заботах, опасениях да надеждах других. Старик понял это.

– Ну вот, – сказал он, отложив палочку, – наконец с этим покончено. Не забудь стереть, когда закрепишь всё это в памяти. Ты знаешь, что в здешней земле многие ищут золото. Среди моего народа пронёсся слух, будто Пелон Лопес двинулся из Соноры на север. Ты знаешь, что у него есть родственники среди моих ближайших сородичей. Это опасный и плохой человек. Он не должен знать об этом тайном пути, Маккенна. И то же относится к некоторым другим апаче. Ты знаешь, как сильно изменились в последнее время индейцы. Эти отступники среди апачей научились у белых людей страсти к жёлтому металлу и готовы ради него на смерть. Это плохие индейцы; они продадут и своего сородича ради тайного доступа в Каньон-дель-Оро. Я велю тебе охранять это место после моей смерти, Маккенна. Я верю тебе, потому что ты добрый человек, не алчный, из тех, кто любит этот край и знает, что значит он для стариков. Ты слышишь меня, ихо[4]? Ты сохранишь секрет?

– Да, конечно, – подтвердил Маккенна. – Я слышу тебя, отец. Будет так, как ты сказал. А теперь отдохни. Расслабься.

– Нет, – проговорил старый воин. – Прошу тебя – рассмотри карту, чтоб я смог увериться. Я хочу увидеть, что ты запомнил все детали. Я пройду по ней вместе с тобой.

Здесь, в скалах у Яки-Спринг, было очень знойно. Даже после того, как солнце скрылось за жёлтыми горами, было трудно дышать. Маккенна устал, его нервы были напряжены. В этот миг он желал только одного – чтоб старик поскорее испустил дух.

– Подождём немного, – сказал он ему. – Для чего нам повторять всё прямо сейчас? Сделаем потом. Разве ты не видишь – я тоже устал… Мне ведь хочется отдохнуть.

Энх, старый Луговой Пёс апачей, покорно кивнул. Но, судя по тому, как он отвернул вбок голову, Маккенна понял, что задел его гордость.

– Постой, – сказал он. – Не отворачивайся от меня. Я всё ещё твой друг. Вот, смотри сюда, я изучу эту карту в подробностях, как ты велел. Хорошо?

– А-а, – вздохнул старик, удовлетворённо кивая головой, – вот и славно, мой друг. Я рад, что ты признал нужным сделать это. Карты созданы для того, чтобы по ним находить путь, помни об этом. А не для того, чтобы, поглядев на них, позабыть совершенно. Понимаешь ли ты, о чём я прошу тебя, Маккенна?

Бородатый золотодобытчик наклонил голову.

– Да, конечно же, понимаю, ансиано[5], – ответил он. – Но и я буду совершенно честен с тобой. Я не знаю наверное, смогу ли проделать путь по этой карте, после того как затвержу её в уме. Ты, конечно же, понимаешь, что такое в жизни «возможно».

Ему почудилось, пока он глядел на старика индейца, будто след ироничной улыбки промелькнул в морщинистых чертах лица. Старик согласно кивнул в ответ и заговорил с неожиданной энергией:

– Ну конечно же, понимаю, сын мой. Это ты не понимаешь.

– Что? – переспросил Маккенна с досадой. – Что такое ты хочешь сказать?

Апаче внимательно на него посмотрел.

– Скажи, я очень стар, Маккенна? – спросил он.

– Да, очень. И что?

– Лжём ли мы друг другу, говоря оба, будто знаем, что я умираю?

– Нет, не лжём: мы знаем, что должно случиться.

– Так что же, зачем мне лгать тебе о Золотом Каньоне? Старый человек умирает. Молодой, пусть другого цвета кожи, стал ему другом. Старый человек желает отплатить молодому за то, что тот не оставил его в последний час. Станет ли он лгать последнему другу, которого знал на земле?

Маккенна виновато покраснел.

– Конечно, нет, – сказал он. – Прости меня.

– Значит, ты поверил мне насчёт золота?

Маккенна покачал головой.

– Нет, старик, – сказал он. – Я не стану лгать тебе, ведь и ты мне не лжёшь. Бытует не меньше тысячи подобных сказок о затерянном Золотом Каньоне.

На сей раз Маккенна был уверен, что уловил мимолётную улыбку, и подался вперёд, с подобающим уважением вслушиваясь в речь старика, слабую цепочку слов.

– Да, Маккенна, мой друг, это верно – куда больше тысячи подобных историй мы знаем, правда? Но есть только один каньон. Ага! Наконец-то я вижу, что ты затаил дыхание и ждёшь, что я скажу. Я скажу тебе, раз ты придвинулся ближе, я знаю, что ты услышишь. Так слушай же: карта, которую я тебе начертил, была нарисована моему отцу его отцом, она оставлена племенем в нашей семье на сохранение – одной только нашей семье – коренными апаче.

– Погоди, – промолвил тихо Маккенна. – Все эти годы я считал, что только в роду вождя Нана знали эту тайну.

– Верно, – подтвердил старик. – Я родной брат Нана.

– Мадре! – выдохнул Маккенна. – Неужто так и есть?

Но древний апаче по имени Энх, изборождённый морщинами, отбившийся Луговой Пёс из рода вождя Нана, уже сказал своё последнее слово индейской благодарности.

Когда Маккенна обратился к нему по имени, тронув за тонкое плечо, тот не отозвался. Подёрнутые пеленой чёрные глаза его в последний раз озирали пустынный край, столь им любимый; отныне они будут глядеть на него вечно.

– Прощай, с Богом, – промолвил Маккенна и закрыл глаза старику.

Вновь уложив тело у ручья на потрёпанное одеяло, он медленно поднялся. У него было три возможности. Он мог накрыть старого индейца обломками камней там, где тот лежал. Он мог перенести его дальше в расщелину у истоков ручья, назад, в обнажённое жёлтое кольцо холмов Яки, и там устроить ему более достойное погребение. Он мог просто оставить его лежать, чтобы племя нашло его и похоронило по-своему, когда станет проходить мимо.

И тут, пока он стоял так, размышляя, он уловил позади негромкую осыпь камешков по склону гребня, окаймлявшего ручей, отделявший его от открытой пустыни.

Тогда с большой осторожностью Маккенна стал оборачиваться лицом к источнику звука. Он успел как раз, чтобы увидеть, как с полдюжины разбойников замерли, скорчившись, согнув колени, ожидая с ружьями наперевес.

Он догадывался, что его выследили издалека и окружили, отрезав от пустыни, чтобы узнать, что делает одинокий белый человек на запретной территории. Чего он не мог взять в толк – это причина, которая побудила их удержаться от стрельбы, когда он стоял спиной, пока они приближались. Не мог он понять и того, что заставляло их медлить сейчас. Но он был твёрдо уверен – на то была причина. Её можно было ощутить, как ощущают смерть в затянувшемся молчании.

Позади него разбойники застыли в неподвижном напряжении, подобно бурым пустынным волкам. Их широкие рты полуобнажали крепость белых зубов. Скошенные щелью глаза в сгущающихся сумерках горели голодным огнём.

После долгой-долгой паузы Маккенна осторожно кивнул и сказал их предводителю:

– Привет, Пелон. Рад повидаться. Отчего ты не выстрелил мне в спину, когда было удобно? Отчего не застрелишь сейчас, в живот? Может, и ты тоже состарился?

Глава 2
Метис с гор Монте

Пелон улыбнулся, и Маккенне захотелось, чтоб он не делал этого.

– Что ж, – ответил отщепенец-апаче, – я не сказал бы, что состарился. Но, конечно, стал старше, чем был, а? И ты ведь тоже, Маккенна?

– Почему же нет? – пожал плечами золотодобытчик. – Только доброе вино становится лучше с годами. Отчего же ты не застрелил меня?

– У меня была причина.

Маккенна кивнул, оттягивая время, чтобы уяснить ситуацию и прикинуть, что он должен и мог бы сделать.

Франсиско Лопеса, иначе Пелона, он знал уже одиннадцать лет. Он был наполовину мексиканец, наполовину апаче – метис с гор Монте, этой длинной, прекрасной в своей дикости горной гряды, уходящей в Мексику с американского Юго-Запада. В груди он носил двойной заряд ненависти к белым, унаследованный с обеих сторон своей родословной. Эта ненависть стала образом жизни, Она стала его единственной целью. Он был ей бесконечно предан. Из этого Маккенна мог заключить, что те, кто решился стать товарищами в его предприятии, разделяют с ним эту веру. Один лишь беглый взгляд, который он позволил себе бросить на спутников Пелона, подтвердил его естественные подозрения. Двое из пяти выглядели мексиканцами, трое были апачи. Опытные бандиты, они были одеты в мягкие ноговицы типа «сонора», с кожаными патронными лентами, в выцветшие хлопчатой ткани рубахи и либо широкие круглые сомбреро, либо ярко окрашенные индейские платки-повязки. Каждый имел по винтовке с двумя револьверами.

– Я полагаю, – сказал наконец Маккенна, – что у тебя и правда была причина. Предполагаю также, что я знаю какая и что она по-прежнему существует.

Он позволил себе не пояснять этого заявления. В тоне беседы, проходящей на столь изящном языке, как испанский, Пелон учтиво выдержал паузу. В течение этой паузы он и Глен Маккенна разглядывали друг друга, обновляя старые оценки и воскрешая воспоминания.

Маккенна, как обнаружил Пелон, имел всё ту же, что и прежде, рыжую бороду и доброжелательные, ясно-синие глаза. Он сохранил также всё тот же беззаботно-мягкий вид и вежливость, которые Пелон считал плохими путеводителями по окружающей реальности. Если Маккенна и набрал лишний фунт веса, Пелон не смог бы сказать, где именно этот фунт осел. Он по-прежнему был поджар и строен в бёдрах, широк и развит мускулами в плечах. В целом к тридцати годам белый золотодобытчик остался всё тем же спокойным горным инженером, каким был и в двадцать лет. Его восточное воспитание и образованность «выгорели» под солнцем за последующий десяток лет, но Пелон по-прежнему ощущал огромную разницу между собой и задумчивым мужчиной шести футов роста, ожидавшим сейчас его реакции.

Со своей стороны, Глен Маккенна увидел перед собой человека лет сорока и довольно плотного. Начиная с плоских, носками внутрь ступнёй до большой мясистой головы, облик его источал злобу каким-то необъяснимым, особым образом, о чём белый золотоискатель никогда не мог забыть. Пелон, или «Плешивый», как следовало из его клички, был редкой особью среди породивших его рас, то есть лысым. Его огромный череп вместе с мощной посадкой шеи, морщинами толстой кожи и кувшинообразными ушами придавал ему вид тёмной, скорчившейся химеры, высеченной из родной скалы пустынь. Его грубые черты, нос сломанный и одновременно бутылкообразный рот, изуродованный ножевыми шрамами, которые вечно подтягивали толстые губы кверху в бессмысленной ухмылке, и массивная выдающаяся челюсть, всё вместе производило впечатление неограниченной жестокости, которая, как обезоруживающая мягкость Маккенны, служила отличительной чертой этого человека.

Своим воспитанием Пелон Лопес также был прямой противоположностью Глену Маккенне. Он не имел ни религиозного, ни светского образования.

Неграмотный, бесчувственный, он производил впечатление полнейшего невежества, казалось, он постоянно стремится к уровню ниже отпущенного природой.

И всё же в натуре скандально известного бродяги оставался некий особенный намёк на лучшие стороны, некая слабая искра здравого ума и душевного здоровья, которая совершенно опровергалась его жизненным путём. И именно это скудное мерцание возможной чести Маккенна надеялся нащупать.

– Ну что, – промолвил он, вежливо улыбаясь, – мы разглядывали друг друга слишком долго для того, чтобы это показалось приличным, а, Пелон? Скажем так: никто из нас особенно не изменился и оба мы всё те же, что и раньше. Таким образом, мы вернулись к моему первоначальному вопросу: отчего ты не застрелил меня? И отчего не сделал этого сейчас? Мадре! Честное слово, ты и вправду изменился!

– Ни за что! – ответил тот. – Придёт время, и я тебя обслужу. Можешь быть уверен. И пока что – дело в этом старике-апаче, чьё тело валяется вон там.

При упоминании об Энхе улыбка Маккенны увяла. Внезапно он понял, что появление Пелона в Яки-Спрингс не было случайностью. Его взгляд стал напряжённым.

– Что это значит? – спросил он.

Бандит пристально посмотрел на него.

– Ты знаешь, что это значит, – сказал он. – Мы здесь оказались по той же причине, что и ты, – выслеживали этого чёртова скелета, старика индейца. Не гневи меня. Ты знаешь, что его семья владела тайной Сно-Та-Хэй.

Маккенна кивнул, неопределённо пожав плечами.

– Что до этого, какая семья в этой проклятой земле её не знает? Моя, твоя, семья твоих знакомых – все мы владеем этим секретом. Тайну Сно-Та-Хэй можно купить задёшево в каждой забегаловке Соноры и в любом из салунов Аризоны.

Пелон возвратил столь же неопределённый кивок, взведя попутно курок винтовки.

– Терпение, – сказал он, – добродетель, без которой я всегда обходился. Я сосчитаю до трёх, может, до четырёх, а потом пристрелю тебя.

Маккенна знал, что он это сделает. А не он – так пятеро его кровожадных волков-сотоварищей, которые тотчас же взвели курки винчестеров и придвинулись ближе. Но белый золотоискатель по-прежнему был в нерешительности. Не был он и в достаточной мере вооружён для спора. Его собственное ружьё, устаревший «спенсер» времён Гражданской войны остался вместе с седельными сумками за тридцать футов в стороне. Единственным аргументом в споре оставался тонкий мескитовый прутик, сломанный им для того, чтобы стереть начертанную Энхом карту. Мысль о возможности защититься с помощью этой колючей ветви породила на его губах кривую улыбку и с запозданием, в отчаявшемся уме, надежду на избавление.

– Хорошо, – сказал он, сделав пару шагов вперёд и тем заслоняя карту на песке, которую не успел стереть. – Это правда, я следил за стариком. Но я, как видите, поспел слишком поздно. Я нашёл его здесь, на одеяле, он умер сегодня от старости и жажды и сильного зноя.

– Это плохая ложь, – заявил Пелон, – но мне следует помнить об осторожности. Застрелить тебя прежде, чем я удостоверюсь, что ты не выведал секрета у старого Энха, для человека моей профессиональной репутации было бы непростительной оплошностью.

– Ты слишком умён для меня, Пелон. Да, я набрёл на старого негодника ещё до того, как он испустил дух. Мы поговорили немного, вот и всё.

– Да, но о чём?

– Ах, ну ты же знаешь, как бывает у стариков, когда настаёт их час. Он возвращался в памяти к дням своей молодости.

– Что он сказал, когда ты спросил его о копи?

– Ты имеешь в виду Сно-Та-Хэй, Каньон-дель-Оро?

– Больше не переспрашивай меня об этом, Маккенна.

– Ну конечно, Пелон, просто хотел уточнить. Едва я спросил старика об этой копи, он повёл себя так, словно зной вступил ему в голову, и он не в силах меня понять. Я уверен, что он мог, но не хотел понимать меня, ну ты знаешь, как бывает с такими стариками.

– Знаю, – ответил Пелон, оскаливая, всю в шрамах, верхнюю губу, – как было с этим стариком, а было это так: он был единственным братом Нана и хранил тайну Затерянной Копи Адамса и на прошлой неделе увёз её с собой в пустыню. Всё это я узнал от моих друзей рода Нана. Они поведали мне, что старик отправился умирать и что, несомненно, тайна копи Сно-Та-Хэй умрёт вместе с ним.

– Ничего не могу оспорить, – сказал Маккенна. – Зачем ты говоришь мне это?

– Затем, что, как я говорил, мы здесь по общему делу, и я могу использовать тебя для своих целей.

– То есть как?

– Ну, я расскажу тебе, как апачи хранят тайны. Знаешь ли ты, что ещё месяц назад никто, кроме Нана, не знал о том, что старый Энх держит тайну при себе? Да, это так. Не правда ли, позор? Так относиться к своим собственным родичам! Эти индейцы просто сумасшедшие.

– Некоторые, – согласился Маккенна – Так же как и отдельные белые.

Лицо Пелона дёрнулось.

– Но только не ты и не я, так, амиго[6]? – проговорил он – Мы знаем, что именно желаем узнать, правда?

– Иногда, – заметил Маккенна.

– Хорошо, но в этот раз, – заявил главарь банды, – мы знаем точно.

– Так ли? – осведомился Маккенна. – Каким образом?

– Вот каким, – отвечал приземистый краснокожий. – Я знаю, что каким-то образом ты проведал об Энхе, хранителе тайны, и отправился искать его, как и я, в надежде, обнаружив старика ещё до кончины, выжать из него историю о затерянном каньоне.

Маккенна решился.

– Хорошо, давай условимся, что мы оба ищем здесь пропавшее золото Адамса, – промолвил он. – Давай условимся также, что старый Энх хранил тайну и что мы оба надеялись выудить её у него, так или иначе. Согласившись на этом, зададим себе вопрос: если американец по имени Маккенна заставил старика рассказать ему, где находится золото, каким образом мексиканец по имени Франсиско Лопес сможет узнать об этом?

– Я могу убить тебя, – прорычал бандит.

– И что, это поможет тебе узнать? – удивлённо осведомился Маккенна. – Никогда не слышал, чтобы покойник мог давать точные сведения, а ты?

– Нет, конечно. Потому-то ты и жив до сих пор. Я всё ещё пытаюсь понять, рассказал ли тебе старик хоть что-нибудь.

– Что ж, – заверил его Маккенна, – позволь мне удовлетворить твоё любопытство. Он поступил куда лучше. Он нарисовал мне карту пути до этого каньона. Он начертил её вот здесь, на песке, прямо у моих ног.

– Ещё одна плохая ложь, – презрительно бросил Пелон. – Не силён ты притворяться, Маккенна. И ребёнок догадался бы, что ты лжёшь.

Маккенна пожал плечами и лёгким жестом левой руки указал на почву позади себя. И одновременно подвинулся в сторону.

– В таком случае, – сказал он, – поскольку всё очень просто, даже Пелон сможет увидеть подтверждение моих слов. Свет сумерек меркнет, но думаю, что ты всё же сможешь признать в начертанном на песке карту пути в Каньон-дель-Оро и ко всему утерянному золоту Адамса.

В миг безмолвия, последовавший за этим, Пелон и его товарищи в замешательстве обменялись взглядами, а Маккенна, успев мысленно сотворить короткую, быструю молитву, покрепче ухватил рукой мескитовую ветку.

– Пор Диос[7]! – вскричал Пелон. – Возможно ли это?

И вслед за восклицанием возглавил запоздалый рывок всей своей шайки по направлению к Маккенне и карте, начертанной на песке у Яки-Спринг. Бородатый золотоискатель дал им остановиться и замереть с глазами, блестящими от алчности и предчувствия наживы. Он подарил им самое короткое мгновение, необходимое для того, чтобы общее представление – но не подробности карты Энха смогли проникнуть в их сознание. Затем, подняв искривлённую ветку мескита, он широким зигзагообразным движением по самому центру карты стёр её под полубезумными взглядами Пелона Лопеса и пяти его отчаянных головорезов.

Глава 3
Спутники Пелона

Маккенна был в некотором роде философом и потому счёл, что, если б не обстоятельства, ночь была бы просто очаровательной. Светила луна в три четверти своей полноты, окраской соперничая со спелой тыквой. Пустыня после жестокого палящего дня была восхитительно прохладной. Воздух, пусть не столь резкий или холодный, каким он бывает в более возвышенном месте, нёс в себе какую-то целительную силу. И потому пленённый золотодобытчик глубоко вдыхал окружавшие его ароматы – лавандовый, цветов пустынной ивы, жёлтых соцветий паловерде, терпкий запах кедра и можжевельника – и раздумывал, не последняя ли это ночь его на земле.

Чуть позади, но в пределах слышимости, его хозяева также задавались этим вопросом. Намечались некоторые интересные, хотя и незначительные разногласия чисто профессионального свойства. Первый из двух бандитов-мексиканцев, малый, оказавшийся привлекательным ирландцем-полукровкой, не без определённой доли ума и обаяния, настаивал на том, что Маккенну следует немедленно предать смерти. Его приятель, деловитый выходец из Соноры, возражал, резонно руководствуясь коммерческими соображениями. Из трёх индейцев двое были апаче США. Они, конечно, подчинялись Пелону как главе экспедиции. Но третий индеец был мексиканским яки, а не апачем и совершенно оригинальным мыслителем. Этакий темнокожий образчик, с гротескно длинными руками и короткими, по-обезьяньи крепкими ножками, он был не столько велеречивым соблазнителем или прагматичным купцом среди бандитов, сколько сторонником прямого действия, доказывая свою точку зрения с помощью неразбавленной животной силы. Прозвище, данное ему товарищами, вполне естественно, было Моно, то есть Мартышка; если Мартышка чувствовал голод, он ел, если уставал – спал, а если подстерегал одинокого белого человека среди пустыни, он убивал его – но не сразу – только и всего.

Про это он как раз и говорил сейчас своим спутникам.

– Я бы начал с того, – заговорил он, – что проделал бы небольшие надрезы на мякоти ног. Потом есть ещё место на ступнях и ещё одно – во впадинах бёдер, там, где правильные надрезы могут причинить самую сильную боль, в то время как ваша свинка не скоро истечёт кровью. Покончив с этими мелочами, я бы…

– Пор Диос! – вскричал Пелон. – Да у тебя соображенья не больше, чем у мясника! Что за чёрт вселился в тебя, Мартышка! Мы здесь не для того, чтоб разделывать туши!

– Да, – вставил первый из двух апачей, изящно сложенный чирикауа, приходившийся правнуком самому Кочису. – Не будем забывать, к чему мы стремимся. Разве не так, Хачита?

Вопрос был обращён к его спутнику из племени мимбреньо-апаче, имя его означало Топорик, и имени вполне соответствовал разум, но не огромное его тело. Он был праплемянником старого головореза, Мангаса Колорадаса, и статью пошёл в своего прославленного двоюродного деда, которыйбыл шести с половиной футов ростом, с массивным уродливым лицом. Но лишь наружностью он походил на своего предка. Старый Мангас был первейшим ненавистником белых из всех апачей. Хачита, похоже, был незлобив. И потому отбившийся от рук потомок неистового старого дикаря покивал своей огромной головой и пророкотал в ответ на вопрос приятеля:

– О да, то же и я говорю, Беш. Ты сказал за меня. Я не могу знать, что у тебя на уме, но это неважно – оно мне подходит.

«Беш» на языке апачей означало нож. Услышав, что оно относится к стройному воину-чирикауа, Маккенна не испытал радости. Двух апачей, по имени Топорик и Нож, едва ли можно было отнести к той стороне баланса, которую именуют дебетом. Но Маккенна был умудрён одиннадцатью годами общения с этими краснокожими волками пустынь и держал свой язык там, где ему следовало быть, если имеешь дело с родом апачей. В то же время он ещё шире раскрыл глаза и уши. Но старания эти не принесли прибыли. Всё, что он пока слышал, обещало ухудшение погодных сводок для белых болванов всякого рода, шатающихся по бассейну Выжженный Рог.

Лагуна Кэйхилл был наполовину мексиканцем, а доля ирландской крови вносила искорку добродушия в его суждения о человекоубийстве; он последовательно отстаивал мысль о том, что с белым человеком разумнее всего покончить.

Мексиканец чистых кровей, Венустиано Санчес, бывший сержант федеральной армии, глядел на судьбу глазом старого солдата, ясно видевшего свою выгоду. Он ужасался одному только упоминанию об уничтожении ключа к тайне Утерянных Копей Адамса. Негодование было бы самым слабым эпитетом в описании его чувств. Уничтожать чистые деньги? Губить собственную пользу? Ай, чиуа́уа[8]!

– Господь свидетель, – возопил он, обращаясь к Пелону, – что значит весь этот спор об убийстве? Мы что, с ума все посходили? Проснись, Пелон! Это говорю я, Венустиано Санчес! Речь идёт о закопанном состоянии в Каньоне-дель-Оро – о ста тысячах американских долларов чистым золотом, уже добытом и отложенном, да к тому же Господь знает, о скольких ещё миллионах прямо под ногами, в траве, речном песке, в гравии не глубже лезвия лопаты! Матерь-Покровительница! Не слушай ты этих тупоумных кривляк. Мы явились за золотом! Этот свинья-гринго вызнал карту у старика Энха и запрятал себе в голову, и всё, что нам нужно, – это выжать её из него! Пор Диос, Пелон, отступись от этих безмозглых ослов! Скажи им что-нибудь!

Несмотря на всю свою мудрость и знание пустынного этикета, Маккенна не смог пройти мимо подобного шанса.

– Да, Пелон, – взмолился он по-испански, – скажи им хоть что-нибудь. Мои шотландские предки перевернутся в своих гробах. Слишком уже велика трата, чтоб допустить её из-за недостатка здравого смысла. Не думаю, чтобы мой скальп удалось продать за такую сумму – естественно, я имею в виду сотню тысяч долларов Адамса. Не говоря уж о золоте, оставленном партией Адамса лежать под ногами, как сказал Санчес. Подумай, Пелон, мёртвый я стою недорого.

Лагуна Кэйхилл, единственный из них, кто, кроме Санчеса, способен был осмыслить и принять подобные экономические теоремы, задумчиво улыбнулся. Улыбка напоминала оскал серой акулы, обнажающей лишь нижние зубы. Она завораживала Маккенну, но не сказать, чтоб вызывала удовольствие.

– Что ж, – подытожил Лагуна, – мы могли бы снять и шкуру да продать её в Оахаке на барабаны. Думаю, она принесла бы три песо. Может, и пять. Всё лучше, чем ничего.

– Ба, – проворчал наёмный сержант Санчес, – зачем ты всё повторяешь «ничего»? Этот человек стоит по крайней мере миллиона в деньгах янки. Будь разумнее, Лагуна. Может, тебе не так важны деньги, но подумай, что это даст в виде вина и женщин. Да, молодок, чтоб обслужить тебя по первому классу, а? А-а, как я и думал! Вот видишь, надо было чуть-чуть поразмыслить.

– Вероятно, – согласился мексиканец-метис. – В конце концов, трудно устоять против крепких напитков да мягкой плоти.

– Если только, – добавил Хачита, – не добавить сюда приличную еду. Если это есть, всё остальное нельзя сравнивать. Пульке или мескаль я раздобуду себе везде. Женщины роятся вокруг меня, словно мухи над свежей тушей. Но славная жратва? Вот тут уж есть о чём поговорить.

Лагуна пожал плечами:

– Отчасти я могу с тобой согласиться, – признал он. – Твоя туша, и верно, созрела. Поднялся ветерок, он веет от тебя ко мне. Не пересядешь ли ты на другую сторону костра, прочь от ветра? Пор фавор, амиго. А то у меня аппетит портится.

Тут Пелон понял, что пора вмешаться. Через минуту великан-апаче поймёт, что его оскорбили, и с этого момента можно ждать чего угодно.

– Хачита прав, – вставил он поспешно. – Здесь, в пустыне, ничего нет труднее, чем раздобыть добрую еду. Но не стоит подменять этим слабых женщин и крепкие напитки. Всё хорошо, если принимать в достаточном количестве. Особенно золото, а, компадрес[9]?

Последний вопрос он обратил ко всем ним, и со злобным смехом, казалось, подтвердившим их жестокое братство, все откликнулись, а Венустиано Санчес протянул поспешно руку, чтобы закрепить цемент согласия, прежде чем он вновь потрескается из-за очередного предложения об убийстве со стороны Лагуны Кэйхилла.

– Segura que si[10], – он улыбнулся, – понятно всем. Мы подержим в плену этого белого пса и решим, каким образом лучше будет побудить его поделиться со своими новыми друзьями секретом Каньона-дель-Оро. Не правда ли, братья?

– Конечно, правда, – сказал Лагуна со своей акульей ухмылкой. – Кто вообще сомневался?

Франсиско Лопес по прозвищу Пелон смерил его взглядом, ледяной холод которого пробрал Маккенну даже за тридцать футов в стороне, у скал.

– Нет, – ответил главарь банды, – не похоже, чтоб кто-либо сомневался.

Не прекращая замедленной речи, он вынул из-под своего серапе правую руку, которая каким-то образом, незаметно ухитрилась проникнуть внутрь затасканной хламиды. В руке был взведённый кольт очень крупного калибра. Во время небольшой паузы, последовавшей затем, Пелон мягко спустил большой искривлённый курок и выразительно оскалился, глядя на своих преданных спутников.

– А теперь, – сказал он, – двинулись. Мы проболтали до самого восхода луны – она уже над холмами, а мы ещё не ужинали. Мне лучше думается на полный желудок. К тому же остальные начнут волноваться о том, где это мы. Пора, пошли!

Вновь Маккенна почувствовал желание вмешаться, рискуя вызвать гнев.

– Остальные? – спросил он Пелона. – Следует ли понимать так, что эти пятеро – ещё не вся группа?

– Понимай как хочешь, – ответил Пелон. – Но я точно сказал: остальные. Они ожидают нас с лошадьми там, в скалах. – И он указал в сторону жёлтых уступов Яки, ещё светлеющих на фоне вечернего неба. – Думаешь, мы пришли пешком в эти края? Ха! Это ты состарился, Маккенна.

– Может, состарился, Пелон. Но только не похоже это на тебя – вторгаться на территорию врага с таким большим отрядом. Разве это не значит – рисковать без нужды?

– О, – отвечал предводитель бандитов, пренебрежительно пожимая плечами, – мы не приводили этих «приятелей» с собой, мы набрели на них здесь.

Он сопроводил своё замечание ещё одним лающим смешком, к которому присоединились все его спутники, кроме обезьянообразного Мартышки.

– Кстати, разговор о тех, что остались в скалах, – прорычал мощный яки, – причиняет мне беспокойство между ног. Пошли, да побыстрее.

Маккенна уловил необычность этого замечания, но не сразу понял его. Пелон учтиво разрешил для него эту загадку, ответив яки с новым пожиманьем плеч:

– Не волнуйся, Мартышка, – сказал он, ухмыляясь. – Голодным ты не останешься. Я не жадный и знаю обязанности хефе[11]. Ну же, не гляди таким несчастным. Разве я не обещал, что ты не уйдёшь ненакормленным? Возьмёшь мою порцию, если хочешь. Я, во всяком случае, едва ли переварил бы её.

– Её? – переспросил Маккенна голосом, тихим от забрезжившей разгадки – Ты говоришь о ней?

– Ну, ясное дело, – отвечал Пелон. – Послушай, амиго, у нас, апачей, не принято выполнять женскую работу. Готовить ужин, присматривать за лошадьми – разве это забота для мужчин? Только не у нас. Погоди, ты ещё увидишь мой лакомый кусочек!

С этими словами он рывком поставил Маккенну на ноги, хлопнул его по спине так, что едва не сломал лопатку. Белый золотоискатель пошатнулся как от удара, так и от мысли, ему предшествовавшей.

– Женщины? – проговорил он слабо. – Здесь, в чужой пустыне? Ты привёл своих женщин?

– Чёрт, да нет же! – заорал Пелон. – Не наших женщин, а чьих-то ещё. Сказал же тебе – мы подобрали их по дороге.

– О Боже, Пелон, – простонал Маккенна, – только не это. Ни один мужчина не нуждается в женщине настолько!

– Зависит от мужчины, – осклабился Пелон.

– И от женщины, всегда от женщины! – проворчал Мартышка, дёргая толстыми губами. – Торопись, Пелон, а то я пойду один!

– Ну да! – ответил лысый отщепенец. – Мы и идём, Я пойду последним, и все вы знаете почему: я буду держать Маккенну при себе, чтобы в пути всё шло хорошо. Беш, показывай дорогу! Санчес, оставайся при мне!

Бандиты принялись вытягиваться в линию на тропе – все, кроме юного великана-мимбреньо Хачиты. Пелон, заметив его колебания, прикрикнул сердито, выясняя, что именно заставило его ослушаться приказа.

– Бедный старик, – пробормотал Хачита, указывая на скорченное тело Энха. – Мне кажется, неладно покидать его так. Не по-доброму мы поступаем. Койоты доберутся до него.

– Боже мой! – взорвался Пелон. – Что за забота о беззубом старом дуралее, сдохшем от старости и за ненужностью у ручья в пустыне? А я-то думал, ты апаче!

Хачита пристально поглядел на него. Затем пошёл и поднял неподвижное тело Энха, баюкая на руках, словно больного ребёнка. Обернувшись к Пелону, он проговорил в своей медлительной манере:

– Ведь и этот дедушка – тоже апаче. Я отнесу его к его народу.

– Что? Да, может, мы не увидим его родичей с месяц!

– Всё равно, я его отнесу.

– Пресвятая Мария, – вскричал Пелон, – меня окружают одни идиоты! Ну что тут будешь делать?

– Пойти выпить! – сказал Лагуна Кэйхилл.

– Раздобыть бабу, – пробурчал Моно-Мартышка.

– Заглотать доброй горячей жратвы в пузо, – сказал Хачита, становясь на своё место в цепочке со стариком Энхом на широкой груди, – а уж потом выпить да побыть с женщиной.

Маккенна поглядел на взмокшего Пелона, лукавые морщинки затаились в уголках его невинно-голубых глаз.

– Что до меня, хефе, – заметил он скромно, – я не в силах пожелать ничего сверх этого, разве что отряда американской кавалерии, вдобавок к твоим нынешним радостям.

Пелон ударил его в лицо со злобой и неожиданной жестокостью. Маккенна свалился, в голове завертелось. Пелон от души лягнул его в рёбра, он сжался, у смятых уголков рта закапала кровь.

– Помни своё место, – кинул вождь бандитов. – Попридержи свои шутки. Здесь люблю смеяться один я.

– Диспэнсэмэ[12], – пробормотал Маккенна, выплёвывая тёплую солоноватую кровь вместе с осколками сломанного зуба. – Это была плохая шутка, едва ли стоившая столь благородного напоминания.

– Ступай, – сказал Пелон Бешу, чирикауа, – пойдёшь впереди. – Он достал свой кольт правой рукой и добавил, без видимой вражды, но с полной решимостью: – Мне кажется, я застрелю следующего, кто вымолвит без спроса хоть слово. Заболтались.

Никто как будто не желал спорить. Уж конечно, не Маккенна. Он двинулся покорно вместе с прочими, устойчивой рысцой, вдоль по узкой, ярко освещённой луною тропе, в глубь древних холмов Яки.

Что могло ожидать впереди его спутников, он не мог и помыслить. Что ожидало его самого, он не осмеливался себе представить. В данный миг можно было быть совершенно уверенным лишь в одном: в подобной компании человекообразных, с которой он ковылял сквозь ночную пустыню, смерть находилась от него не дальше ближайшего бандита.

Глава 4
В глубь жёлтых Яки

Идти пришлось недалеко. По волчьей привычке апачей мужчины из банды Пелона в течение дня передвигались пешком, тогда как их женщины следовали с лошадьми другим, примерно параллельным курсом. Это не было чрезмерной предосторожностью на территории, где первый встречный окажется противником и поднимет крик и шум, который привлечёт либо шерифов США с уполномоченным отрядом, либо дозорный разъезд кавалерии. Продвигаясь пешком, чужаки могли оставаться незамеченными, а в случае необходимости избегнуть практически любого преследования со стороны белых, пусть и верховых. В самом сердце настоящей пустыни, такой, как бассейн Выжженный Рог, пешие апачи оставались на равных с белыми всадниками. Лишь для долгого восхождения по горам Соноры и обратно требовались лошади. Пока же, в нынешних поисках пропавшего старейшины Энха, пони и женщины могли быть только обузой.

Маккенна, зная обычаи апачей, успел подивиться, как это Пелон мог доверить вьючных животных женщинам, подобранным по пути. Вопрос этот, однако, не мог занять его целиком. Особенности тропы, ведшей к месту встречи, требовали слишком большого внимания. Идти предстояло мили три, думал Маккенна, а может, и все пять. Невозможно было сказать точнее, идя ночью почти отвесной тропой с пугающими неровностями. Всё, в чём он мог быть уверен, – это что путь с каждым шагом неуклонно поднимался выше.

И вдруг прямо впереди он увидел свет костра. В тот же миг донёсся аромат жареного мяса, смешанный запах слегка подгорелого и сыроватого, с кровью мяса, свойственный бедному искусству кухни апачей, и, уловив его, он обернулся к Пелону.

– Хефе, – заметил он, – либо я позабыл аромат рая, либо это запечённое мясо мула освящает ночной ветер.

Пелон, оставив гнев, на сей раз согласно кивнул.

– Ты прав, это мул, – сказал он. – Жаль, что ты белый. Слишком много в тебе от народа моей матери. Ты не слишком болтлив. У тебя хороший нюх. Ты вынослив. Ты не набираешь веса. Ты не лжёшь и не обманываешь. Ты не ешь помногу. Ты ничего не делаешь даром.

– Грасиас, – ответил Маккенна и не стал искушать судьбу.

Ещё через миг они вышли из-за скал на небольшую, отороченную соснами прогалину, где женщины разбойников ожидали их с лошадьми. При виде этого места Маккенна затаил дыхание:

– Мадре! – пробормотал он. – Это просто чудо!

– Нет, – ответил Пелон, усмехаясь, – всего лишь маленький секрет апачей.

Что бы то ни было, Маккенна не стал спорить. Всё равно, суть та же. Здесь, не более чем в трёх милях от известной всем воды, единственной на пятьдесят миль в округе, лежал крохотный изумруд горной лужайки – вместе со струящимся ручьём и карликовыми тёмно-зелёными соснами.

Конечно, это было невозможно, но она существовала… Эти апачи, подумал Маккенна, что за странная, таинственная порода человеческих существ. В краю, где на пятьдесят миль в округе не было ни капли воды, они вывели наружу артезианский колодец – холодный, прозрачный, искристый. Там, где на три конных перехода не поднималось ни травинки, они заставили расти обильный зелёный корм для своих стойких маленьких мустангов. Там, где не росло настоящих сосен на сотню миль выжженной солнцем пустыни, из обнажённой скалы они заставили подняться тёмные, длинноиглые хвойные деревья с сочной светло-коричневой корой и прямыми стволами – настоящие горные сосны. В конце концов, это было даже не чудо – это был мираж. Не иначе!

В приятном изумлении Маккенна пребывал как раз то время, что понадобилось ему, чтобы дойти до огня и сосредоточить взгляд на женщинах-апаче. И тут оно сменилось новым потрясением, прямо противоположного свойства. Вот это, второе, молил бородатый золотоискатель, пусть окажется моей галлюцинацией, вызванной усталостью и упадком духа. Но слабая надежда угасла. После того как он зажмурился, потряс головой и вновь открыл глаза, перед ним по-прежнему сидела белая девушка.

Глава 5
Четвёртая женщина

Покачнувшись от внезапной слабости, Маккенна почувствовал себя плохо. Старая карга, поддерживавшая костёр и готовившая мясо мула, несомненно, была чистокровной индианкой-апаче. Пухлая скво, варившая кофе, происходила из другого племени, возможно, пима или хопи. Третья их спутница – тощее, огненноглазое создание лет тридцати – была ещё одной чистокровной индианкой. Её происхождение удостоверял нос, отрезанный почти что до самого основания – эффектный обычай апачей, отмечавший таким образом неверную жену. Четвёртая женщина, молодая, стройная, светлокожая девушка, не была по крови ни из апачей, ни пима, ни хопи, ни вообще индианкой. Не была она и мексиканкой или метиской какой бы то ни было примеси, Она была столь же белой, как Глен Маккенна.

Пока Маккенна, поражённый этой встречей, молчал, ошеломлённо глядя перед собой, Пелон Лопес протянул руку и тронул Маккенну за плечо.

– Ну что, амиго, говорил я тебе? – ухмыльнулся он. – Разве я не сказал, что твои голубые глаза вылезут на лоб при виде моего лакомого кусочка?

Обращение Пелона заставило бородатого золотоискателя очнуться и взять себя в руки, он знал, что любой заинтересованный шаг с его стороны нанесёт пленнице вред. Он должен не заметить её, должен скрыть до болезненности жуткое чувство, вызванное неожиданным присутствием здесь этой девушки, и сделать это именно так: не переигрывая и всё же достаточно искусно ведя свою роль в опасной игре.

Он кивнул, глядя на Пелона.

– Вот уже второй раз, как ты уподобил её кусочку пищи, – сказал он. – Отчего это?

– О, – отвечал тот, раздвигая губы в шрамоподобной улыбке, – это оттого, что я ещё не успел откусить от него. Компренде[13]? Ха-ха-ха!

– Чрезвычайно забавно, – согласился Маккенна. – Так говоришь, вы захватили её только сегодня?

– Да, утром. Мы прервали завтрак её домочадцев. Можно сказать, присоединились к ним за завтраком. Ха-ха-ха! Быть может, ещё и потому я называю её своим маленьким лакомым кусочком. Разве не смешно, Маккенна?

– Да, – согласился Глен Маккенна, – не смешно.

Пелон с подозрением поглядел на него. Ему было не совсем ясно, что именно имел в виду его гость.

Пока он стоял так, мрачно хмурясь, в действие вступила третья сторона. Низкое рычание внезапно прорвало тишину, накапливавшуюся между Маккенной и Пелоном. То был Мартышка, приземистый убийца-яки. Оба они перевели взгляд на обезьяноподобного краснокожего. Прочие также взглянули на него, все на миг замерли при свете костра.

Мартышка не глядел на них. Он глядел на белую девушку. В отсутствие мужчин женщины-апаче уже изрядно «поработали» над ней. Помимо других знаков внимания, они изорвали её блузку в клочья, исполосовав мескитовыми прутьями. Полосы одежды свисали с тонких плеч, лишь слегка прикрывая острые выступы маленьких тугих грудей, и вид их как раз приковал к себе сверкающе-чёрные глаза Мартышки-Моно.

Тут Пелон издал дребезжащий смех.

– Легче, легче, Мартышка, – сказал он. – Не забудь оставить немного и остальным, а? Ха-ха-ха!

Его спутники закивали, ухмылками выражая согласие с этим законом бандитов, а Мартышка стал подкрадываться к охваченной ужасом девушке, и изо рта его капала самая настоящая слюна. Это выглядело настолько по-животному, что Маккенна, наблюдая, едва мог поверить своим глазам.

– Боже мой, – проговорил он тихо, по-английски обращаясь к Пелону, – но ведь не будешь же ты стоять так, позволив ему делать это!

Предводитель бандитов поглядел на него, и его лицо химеры не выразило ничего. Он потёр свои огромные волосатые руки в беспомощном самоустранении.

– Но что можно поделать? – спросил он у белого промышленника. – Разве у ручья я не обещал Мартышке, что он получит мою долю? Ты что, хочешь, чтобы я отказался от своего слова? Что я, по-твоему, за человек?

Маккенна ответил ему без слов. Он переплёл костистые пальцы руки, размахнувшись сжатым кулаком, как кувалдой, сзади нанёс Пелону Лопесу удар в его неандертальскую челюсть, который едва не снёс тому головы с плеч. Полукровка упал на колени, и в тот же миг, не дав никому из его ошеломлённых соратников оправиться, Глен Маккенна молча прыгнул на обезьяноподобного яки.

Глава 6
Мартышка-Моно

Мартышка полностью сосредоточил своё внимание на девушке и не видел, что происходило позади него. Но её взгляд заставил его обернуться в тот миг, когда Маккенна поднимал сцепленные руки, чтобы поступить с ним так же, как с Пелоном. Реакция Мартышки была мгновенной. Руки его взметнулись, перехватив противника ещё в размахе. Крякнув, он в едином броске дёрнул Маккенну за кисти рук. С зубодробильным грохотом промышленник приземлился посреди сосновых игл и мелких камней, за костром. И в то же мгновение Мартышка оказался верхом на нём.

Здесь схватка бы и закончилась, ибо рука яки уже инстинктивно сжала один из камней с явным намерением раскроить череп белого человека. Но вот уж второй раз за столь короткий срок его «карающая» рука была остановлена. Пелон выстрелил с бедра, не целясь. Обломок скалы рассыпался в кулаке Мартышки. Обезьяноподобный бандит издал вопль удивления, едва только пулевая отдача передалась его руке. Тотчас же он вскочил на ноги, повернув злобное лицо к Пелону и прочим в шайке. В искажённых, скорченных чертах читалась жажда убийства, но даже для такого зверя, как Мартышка, вся стая, ожидающая первого его шевеления, была слишком большим перевесом. Он поколебался – и это спасло его, жажда крови схлынула так же внезапно, как и явилась. Пелон кивнул и отложил дымящийся кольт. Рядом Беш – высокий, стройный чирикауа – опустил нацеленную сталь своего ножа. С другой стороны Хачита медленно переместил бревно правой руки, опуская в ножны острый, как бритва, топор. Санчес и Лагуна Кэйхилл, стоявшие без движения, обменялись взглядами и подтянулись всем телом. Мартышка теперь стоял, угрюмо поникнув плечами, перед своим вождём и товарищами-бандитами.

– Принимая во внимание всё, – проговорил Пелон задумчиво, – я бы сказал, что нынче ночью тебе крупно повезло, Мартышка. Случись тебе убить наш ключ от Каньона-дель-Оро, мне бы снова пришлось нажать курок. Однако при нынешнем положении дел мы все, конечно, остаёмся добрыми друзьями, а ключ сидит на собственной заднице невредимый.

Он повернулся к белой девушке и резко добавил по-английски:

– Что, у тебя конечности отсохли? Даже руки не подашь человеку, который готов был отдать за тебя жизнь?

Вспыхнув, девушка молча подошла к Маккенне и подала ему руку. Он взял её и выдавил уныло-окровавленную улыбку, поднимаясь на ноги. Отряхивая сосновые иглы, песок и вынимая небольшие палочки изо рта, он сделал извиняющийся жест.

– Не знаю, сможете ли вы в это поверить, – сказал он, – но так или иначе мы всё же что-нибудь придумаем. Я заявляю конституционный протест против юных леди хорошего воспитания, путешествующих по прериям в столь грубой компании.

Девушка, к его радости, ответила на неуклюжую шутку слабой улыбкой.

– Мне собраться недолго, – сказала она.

Между ними вырос Пелон Лопес.

– Я и сам люблю хорошо посмеяться, – заявил он обоим, – Вот, глядите: ха-ха-ха! – Он откинул назад безобразную голову, залаяв, как бешеный койот. В следующую секунду он выхватил кольт из-под серапе и ударил Маккенну длинной рукоятью в самую грудину. Боль от удара была невыносимой, и Маккенна знал, что кость либо разбита, либо треснула. Однако он, сжав зубы, вытерпел. Пелон оглядел его и удовлетворённо кивнул.

– Всё так, как я говорил и раньше, – из тебя вышел бы чертовски хороший апаче. И странный к тому же – с этими твоими невинными синими глазами и таким спокойным, добродушным лицом.

– Очень странный, – сказал Маккенна, – что ещё, хефе?

– Просто не разговаривай с девушкой, понятно? И присмотри, чтобы и она не беседовала с тобой.

– Как пожелаешь, – поклонился промышленник и передал девушке по-английски то, что услышал. Она кивнула и возвратилась к своему прежнему занятию – обыскивать окрестности на предмет топлива. Из её мудрого поведения Маккенна мог заключить, что она в качестве пленницы апачей уже постигла первое правило выживания – в любом случае молчаливое повиновение и быстрое забвение. Он одобрительно помахал ей и был тут же награждён яркой, быстрой улыбкой, которой она ответила на этот знак. Она, начал подозревать Маккенна, похоже, незаурядная девушка.

Конечно, он не слишком хорошо мог судить об этом. Сказать, чтоб он был женоненавистником или чтоб стеснялся женщин, было бы неправдой. Просто он полагал, что у мужчин и женщин слишком мало общего, и потому женщины для него были все одинаково равны. Не ожидая от женского ума ничего интересного для себя, он и не пытался в него проникнуть. Одним словом, он не то чтоб избегал, но и не скучал без их общества и даже слегка сторонился.

Другое дело теперь. Теперь, заглянув в прохладные серые глаза пленницы в тот краткий миг, когда это было возможно, его вдруг охватило незнакомое желание узнать её поближе. Впервые за всю взрослую жизнь он вдруг понял, чего именно желал. Не золота он искал все годы одиноких холостяцких скитаний, а что-то бесконечно более редкое, волнующее и насущно необходимое, что-то немыслимо нежное. Словом, вот эту приблудную, необыкновенную девушку из Аризоны, слишком юную, чтобы пробудить в христианского воспитания мужчине мысли, какие сейчас будоражили воображение Глена Маккенны. Другими словами, то была любовь. И что теперь следовало исполнить Глену Маккенне – так это спасти бедное сероглазое дитя от Пелона Лопеса и его волков.

С этой мыслью рыжекудрый промышленник глубоко перевёл дух. Он был прав с самого начала ещё там, у Яки-Спринг: несмотря на подбитую челюсть, окровавленный рот, пропавший зуб и треснувшую грудину – это был самый что ни на есть волшебный вечер.

Глава 7
Соглашение в Хила-Сити

– Видишь ли, Маккенна, в этом-то и весь вопрос, – пожал плечами Пелон, словно сдаваясь на волю самого рока. – Тебе придётся поступить так, как нам нужно, – провести нас к золоту – либо мы тебя убьём. Но ты – упрямец, которого не сбить нежностями, поэтому мы знаем, что с тебя станется – ты вполне способен позволить нам тебя прикончить. Но помни, амиго, Пелон всегда готов к этим мелким разочарованиям жизни.

В свою очередь, Маккенна тоже пожал плечами. Действительно, нервы у него были крепкими. Правда также и то, что бандиты могут покончить с ним до того, как он согласится отвести их к утраченному золоту Адамса. Однако его мучило любопытство: какую именно карту они думают разыграть против него? Маккенна размышлял – может ли быть, что негодяи по-прежнему думают о пытке? Когда-то мескале́ро «обработали» ему несколько пальцев на правой ноге – с целью убедить его держаться подальше от местности, которую они считали священной. Он припоминал применённую «терапию» с назойливой точностью и, не имея великого желания повторить опыт, размышлял ещё, как уклониться от требования, которому, наверное, ему придётся в конце концов подчиниться.

– Пелон, – сказал он наконец, – ты всегда был превосходным оратором, но похоже, что теперь годы твои берут своё. Ты хуже старой скво[14]. Давай покороче: чем ты меня пугаешь?

– Девчонкой, конечно. Думаешь, я не заметил, как по-глупому ты её разглядывал? Что скажешь? Так вот: давай-ка подумаем об этих славных маленьких грудках, которые наш друг Мартышка находит столь волнующими. Как ты думаешь, ей пойдёт, если одну отрезать?

Маккенна подумал, что они вполне могут пойти на это. Девушка для них ничто. По всей вероятности, её женственность их вовсе не привлекала. Он предполагал, что они подобрали её просто в качестве заложницы, на случай, если начнётся погоня. И без сомнения, они используют её, чтобы заручиться его сотрудничеством. Была, конечно, и другая сторона медали: он мог использовать своё положение «ключа», чтобы спасти её от них.

– Теперь, – сказал он, – я вижу, что ты не потерял ничуть своей былой хитрости. Я спокоен. Хорошо, я согласен, что девушка интересует меня, и я не хотел бы, чтобы ей причинили зло. Я также не хотел бы никаких знаков внимания к ней со стороны твоих спутников. Я ясно выразился?

– Конечно, продолжай.

– Ну, разумеется, это – договор, – сказал Маккенна. – Как ты сказал, нам придётся признать, что каждый из нас обладает определёнными преимуществами перед другим.

– Да, это правда. Послушаем твои условия.

Маккенна ухмыльнулся. То была славная ухмылка: бронзового загара кожа с лёгкими морщинами, белые зубы и тёплые голубые глаза; так что даже на Пелона она произвела впечатление. Не слишком благоприятное, конечно. Но впечатление.

– Я предупреждал тебя насчёт твоих невинных штучек! – отрезал он. – Не испытывай меня слишком!

– Никогда, Пелон. Разве оба мы не люди чести?

– Я – да, – заметил Пелон, возвращая ухмылку. – Что до тебя, я не доверил бы тебе ничего хоть мало-мальски значительнее добродетели моей сестры, о качестве которой ты можешь судить сам. Вон она, там, с отрезанным носом.

Маккенна поглядел на мрачную скво из племени апачей. Та, услыхав, что о ней отозвались, осклабилась на белого человека, и ножеобразная улыбка Пелона в сравнении с ней показалась нежнее материнского поцелуя перед сном. Маккенна, содрогнувшись, отвернулся.

– Видишь, – сказал Пелон, – она уже бросает на тебя взгляды, обещающие многое. Что скажешь? Условия, омбре[15]? Что, мне ждать всю ночь?

– Эта женщина, – заявил Маккенна, уклоняясь, – тебе не сестра. Она несмешанной крови. Зачем ты мне лжёшь?

– Кто лжёт тебе, друг мог? Я сказал, сестра? Ах, небольшая оговорка. Пусть будет полусестра. У нас была общая мать. Не так ли, женщина? – обратился он к скво.

Создание качнуло головой, одновременно сделав неприличный жест руками и бёдрами по направлению к Маккенне и разразившись тем же лающим резким смехом, что и её полубрат.

– Обрати внимание, – сказал тот, – ты покорил сердце, не шевельнув и пальцем. Поразительно! В том случае, если тебе захочется продолжить начатое, её зовут Хеш-ке. Но имя тебе не понадобится.

Маккенну это вовсе не вдохновило. Имя женщины на языке апаче означало беспричинную жажду смерти. На английский его свободно можно было перевести как «женщина-убийца». У апачей не столь уж редким делом было присуждать подобные мелодичные имена, но вполне вероятно, что Пелон просто запугивал его, употребляя столь необычное имя, так что белый промышленник, сохраняя бесстрастное выражение лица, задумчиво ответил:

– Очень признателен. Но сегодня я слишком устал для женских ласк. Хеш-ке простит меня, так же как, думаю, и ты, Пелон. Ну а теперь к условиям, а?

Пелон и остальные придвинулись ближе. Все сидели на корточках, на индейский манер, полукольцом, чуть отодвинувшись от огня. Одни вычищали остатки жаркого из зубов, другие рыгали, либо пускали ветры, либо почёсывались, как псы, но все внимательно прислушивались к тому, что скажет пленник, и ни один не упускал ни слова из того, что было или будет сказано.

– Во-первых, – начал Маккенна, – должно быть ясно, что нужно договориться о том, каким образом я могу гарантировать безопасность свою и девушки. Согласен?

– Согласен, – сказал Пелон.

– Затем, – продолжал Маккенна, – в обмен на эту любезность, со своей стороны, я проведу вас в Каньон-дель-Оро по памяти, запечатлевшей карту, которую Энх нарисовал на песке. Согласен?

– Согласен.

– Хорошо, тогда вот что я предлагаю: следует сделать так, чтобы в путешествие отправилось равное число твоих и моих друзей. Женщины, само собой, не в счёт.

– Разумеется, – сказал Пелон. – Продолжай.

– Вас шестеро, скажем так: ты сам и ещё пятеро. Поэтому должно быть пятеро белых, которые пойдут со мной. Согласен?

На этот раз над костром простёрлась долгая тишина. Пелон видел, как его люди наблюдают за ним, и был осторожен. Он напряжённо соображал.

– Хорошо, – отозвался он наконец, – а как ты предлагаешь собрать этих пятерых своих друзей?

– Ты, конечно, знаешь Эла Зайбера? – спросил Маккенна.

– Да, конечно. Хороший человек. Даже апачи ему доверяют. Твёрдый орешек, правда. Настоящий омбре дуро. Но продолжай.

– Зайбер будет моим первым товарищем. Я оставлю на его усмотрение подобрать ещё четверых.

– А как мы найдём Зайбера?

– Я знаю, что он в Хила-Сити. Мы должны встретиться там завтра для совместного путешествия в Сонору. Там объявилась новая копь, близ Фронтераса. Быть может, ты слышал о ней?

– Да. Золота там нет. Дальше.

– Я предлагаю, чтобы ты отправил самого надёжного человека на поиски Зайбера в место, которое я укажу. Он скажет Зайберу о том, что у нас есть, то есть о карте и о моём согласии провести вас туда; скажет, будто я понял, что понадобится больше человек и припасов и что по этой причине мы послали за ним, Зайбером, и остальными. Относительно того, почему я сам не явился, – это просто. Твой человек скажет Зайберу, что вы мне не доверяете и я остался с вами ради сохранения доверия. Как насчёт этого?

Пелон поразмыслил недолго. Поглядел на своих спутников.

– Мучачос[16], – спросил он, – как на ваш взгляд?

Какое-то время все молчали. Затем чирикауа по имени Беш кивнул головой.

– Хачита и я с тобой, Пелон. Мы говорили так с самого начала. Если ты решишь послать за Зайбером, мы так и сделаем.

– Я тоже за это, – сказал Санчес, сержант-дезертир мексиканской федеральной армии. – В конце концов, до Каньона-дель-Оро путь далёкий.

По тому, как именно он произнёс это, Маккенна хорошо понял, что он имел в виду, но времени оспаривать подобные нравственные тонкости не было.

Всё, что нужно было сейчас Маккенне, – это голоса.

– Я тоже говорю – да, – проговорил Лагуна Кэйхилл с молниеносно блеснувшим оскалом акульей улыбки. – То есть если именно меня отправят в Хила-Сити. Ай, чиуауа! Девчонка там в таверне, внизу у реки – эх! Ну, неважно, амигос, дайте только минутку оседлать лошадь!

– Остынь, – рявкнул Пелон. – Никто не говорил, что пойдёшь ты. Я не положился бы на тебя, понадобись принести свежей воды из этого ручья. – Он отвернулся к последнему члену шайки. – Мартышка, – потребовал он. – Твоё слово. Пошлём за Зайбером и этими четырьмя белыми?

Он не сказал гринго, или янки, или американос, как прозвучал бы в обычной форме этот вопрос, ясно и раздельно проговорив «ещё четырёх белых». Это немедленно привлекло внимание Маккенны. Оно не ускользнуло и от внимания Мартышки.

– Ещё четырёх, говоришь? – прорычал яки. – Ещё четырёх йори привести сюда, в пустыню? Мне это подходит, но откуда знать, что не появится больше? Кто гарантирует?

– Ты, если хочешь, – быстро проговорил Пелон. – Я пошлю Лагуну, от кого меньше всего ожидать беды в этом месте, а ты можешь отправиться с ним, чтобы увериться, что он сделает то, что от него требуется. Годится, омбре?

– Ясное дело, подходит, – согласие Мартышки последовало с такой скоростью, что это не ускользнуло от острых глаз Беша. Юный воин-чирикауа поднял руку.

– Если отправится это животное, кто-то должен пойти следить за ним, – сказал он. – Если он выйдет из Хила-Сити с йори, то явится совсем один. Ты это знаешь, Пелон.

Маккенна был знаком с языком яки лишь в пределах дюжины слов. Одним из них было йори, белые люди. Он быстро закивал головой в поддержку мнения Беша.

– Это так, Пелон, – сказал он – Должен пойти третий.

Пелон осклабился в восторге.

– Амиго, – заметил он, – это даже более «так», чем ты себе представляешь. Единственная причина, по которой вот этот, – он указал на хмурого яки, – отправился с нами, была возможность проверить, нельзя ли снять в Аризоне несколько лишних скальпов с белых людей. Он знает, что время индейцев почти что вышло в этом краю, а ему хочется показать какую-нибудь мелочь своим внукам. Ты знаешь, как это бывает, Маккенна. Просто сентиментальность – дела сердечные. Но что же делать? Могу ли я отказать своим собственным ребятам в такой безделице?

– Конечно же, нет, – кивнул Маккенна мрачно. – Значит, так, а? Лагуна, Мартышка и ещё третий пойдут завтра в Хила-Сити! Кто будет этим третьим? Беш?

При звуке своего имени стройный апаче встал и внимательно поглядел на Маккенну.

– Да, Беш, – сказал он своим глубоким, звучным голосом.

Если тут был вызов Пелону либо кому-нибудь ещё из его шайки, то он остался без ответа. Предводитель бандитов пожал плечами и сразу же дал своё согласие. После чего были обсуждены некоторые детали поездки в поселение и обратно.

Затем лагерь быстро подготовили к ночёвке, причём Маккенну и белую девушку приковали к разным соснам испанскими кандалами столетней давности, которые старая карга-апачка извлекла из своих пожитков. Беседы не было, не было и возможности обменяться взглядом. В течение минуты после того, как Пелон просигналил об окончании совета, маленькая поляна погрузилась во тьму. Единственными звуками были храп спящих, ворочавшихся в своих одеялах да фырканье привязанных к кольям за ручьём лошадей апачей, кормившихся серо-чёрной травой-грама.

Глава 8
Кукурузная каша с ослятиной

Когда на следующее утро Маккенна открыл глаза, за исключением старухи, в лагере не было никого. Последняя находилась у очага, готовя варево, которое, судя по удушающему запаху, было «пиньоле кон карне», кукурузной кашей с ослятиной. Маккенна невольно зажмурился, одновременно от запаха и от сопровождавшей его мысли, что старуха, несомненно, станет настаивать на том, чтобы уделить ему толику. Желая избежать этого, а также установить местонахождение исчезнувшей шайки, он решил употребить частицу своей неотразимости.

– Доброе утро, матушка, – начал он сердечно. – Очарование дня затмевается только твоей очаровательной милостью. Сантиссима! Чем это пахнет? Пиньоле? Чудно! Милое утро, щедрая женщина и славная, горячая еда. Что может быть лучше во всём свете?

Старуха выпрямилась. Поглядела на него с определённой отстраненностью, свойственной песчаному аспиду, измеряющему расстояние до приближающейся мыши. Наконец она кивнула, возвращая приветствие.

– Ну, – произнесла она, – например, можно трахнуть тебя по башке этим ружейным прикладом.

Она схватила побитый винчестер, лежавший среди камней за очагом, а Маккенна умоляюще выставил вперёд руки.

– Умоляю, матушка! Я не имел в виду ничего плохого. Не думайте так. Но послушайте только, как поют птицы. Вдохните запах сосновой хвои! Вслушайтесь в журчание ручья, взывающего к травам! Поглядите, как он искрится, целуя каждый округлый камешек и осколок гравия, пробегая по поляне! Разве всё это не прекрасно?

Карга воззрилась на него. Подошла на несколько шагов к дереву, к которому он был прикован, склонив голову набок, с подозрительным блеском глаз, как у ящерицы, сохраняя при этом некоторую долю любопытства.

– Это индейская речь, – с вызовом отвечала она вороньим карканьем – Белых людей не заботят птицы, вода и травы.

– Белого человека, что сейчас перед тобой, заботят, мать. Я люблю эту землю.

– Нет, это ложь. Ты жаждешь здешнего золота. Тебе наплевать на землю.

– Да нет же, – настаивал Маккенна. – Я ищу золото лишь для того, чтобы не расставаться с этой землёй. Мне оно нужно на покупку еды, одеял, снаряжения да иногда немного виски.

– Твой язык – язык белого, – заявила старая дама.

– Нет, – улыбнулся Маккенна, предъявляя упомянутый орган. – Видишь, он красный, совсем как у тебя.

Она подошла ещё, всматриваясь пристальнее.

– Это язык белого, – повторила она. – У него корень в серёдке, вместо того, чтоб быть сзади. Он болтается в обе стороны одновременно.

Маккенна развёл руками в стороны, с готовностью сдаваясь.

– В том, что ты говоришь, есть правда, матушка. Мой народ много раз говорил с твоим двумя языками. Но подумай-ка, есть ли в том моя вина? Обманывал ли я в чём-нибудь апачей? Я Маккенна. Ты меня знаешь. Лгал ли я?

Старуха начала сердиться. Как большинство её соплеменников, она не знала, что ей делать с хорошим белым человеком. Весь её предыдущий опыт был противоположным. И всё же она знала, что этот медноволосый, краснобородый и нежноголосый пленник был хорошим белым. И она свирепела всё больше от того, что это правда, и оттого, что он обезоружил её, напомнив об этом.

– Катись ты, – отрезала она, – это нечестно! Конечно, у тебя доброе имя среди апачей. А как ещё бы Пелон подарил тебе жизнь? А теперь думаешь окрутить меня, заставляя признать, что не лжёшь и не обманываешь нас. Каков!

– Ну, мать, – трезво ответил Маккенна, – я не хотел, чтоб ты расколола свой ружейный приклад таким чудесным утром. Извини, что ещё оставалось мне делать?

Внезапно, в противоречивой манере, свойственной её смуглокожему дикому роду, старая карга осклабилась и сдалась.

– Их! – воскликнула она. – Зачем же и мне лгать тебе? Мне не больше хочется разбить тебе голову, чем тебе – приклад моего ружья. Я думаю, что дело в ярко-рыжей бороде и этих счастливых синих глазах, Маккенна, но ты действительно владеешь чем-то таким, что нравится женщине. Ха! Я заметила эту ухмылку! Ты полагаешь, будто я слишком стара, а? Поберегись. Я ведь могу починить разломанный приклад.

– Точно так же побьюсь об заклад, – галантно произнёс Маккенна, – что ты можешь разбить и сердце сильного мужчины. Отчего ты решила, будто я когда-либо не ценил в тебе женщину, мать? Небольшая доля рассудительности только добавляет очарования к букету, не так ли, мучача?

– Хи-хи-хи! – сморщенная скво обнажила свои два-три корня зубов, оставшихся во рту, и потрепала его за волосы, словно доброго пса. – Ай, вот так-то, ихо! – вскричала она – Ну-ка, иди да отведай чуток этого пиньоле. Побеседуем немного. Я могу порассказать тебе кое-что из того, что Пелон не стал бы. Ну-ка, дай мне отомкнуть этот чёртов старый испанский капкан у тебя на ноге.

– Мать, – промолвил Маккенна, расправляя закованную конечность, – будь я на десять лет моложе, а ты – на двадцать, развязать меня было бы большой ошибкой!

– Отработанный пар! – фыркнула старая дама, в то же время очень довольная.

Возле огня у Маккенны не оставалось иного выбора, как только насильно отведать каши с ослятиной, и к тому же, дабы не потерять только что завоёванной, пусть и маленькой власти над каргой апачей, пришлось подобающим образом причмокивать и отрыгивать, чтобы показать, что последняя не только известна своей неотразимой красотой, но в придачу является и чудесной стряпухой.

После того как он с риском для себя затолкал внутрь последнюю порцию, какую мог вымучить, онпомог старухе привести в порядок лагерь. При этом он был несколько скован четырёхфутовым сосновым бревном, к которому она его приковала, как медведя в капкане. Тем не менее на его спутницу произвело огромное впечатление зрелище того, как мужчина делает домашнюю работу. В награду за столь редкую картину в маленьком горном оазисе Нечаянных Трав она решила поведать Маккенне о нескольких вещах, важных в его положении.

Со своей, заинтересованной, стороны Маккенна позволил старой даме говорить сколько влезет. Время от времени он вставлял словечко-другое, чтобы направить ход её болтовни, но в целом она не нуждалась в подобных подсказках. В конце концов, она была из апачей древней крови. Она повидала немало белых людей, сидевших на месте Глена Маккенны, и она знала, какого рода мысли полнят ум гринго, ожидающего возвращения её соплеменников с военной тропы. То были простые мысли, простые по необходимости, потому что этот белый человек знал индейцев, и в особенности апачей. Он не станет растрачивать силы своего ума в призрачных надеждах либо тщетных упованиях на милосердие. У него мысли будут прямыми, как у апачей, мысли о двух вещах, которые теперь только идут в счёт.

У него будут думы о жизни. И будут думы о смерти. Натуралменте.

Глава 9
Тайна каньона Сно-Та-Хэй

Болтливого индейца, тем более из апачей, найти нелегко. Через пять минут Маккенна знал, что набрёл на редкий образчик в лице старой дамы. Её истории явились результатом одиночества, возраста, женской противоречивости и откровенной симпатии к синеглазому белому.

Начать с того, сообщила она ему, сперва удовлетворённо набив собственную трубку из кисета Маккенны и дозволив ему первую за двенадцать часов затяжку, что в этой экспедиции, предпринятой Пелоном, была отчасти и её собственная вина, Она была последней в живых из детей сестры Нана и Энха, но её мать никогда не допускалась к тайне Каньона-дель-Оро, прозванного у апачей Сно-Та-Хэй, и, конечно, она тоже не видала каньона. Туда отправлялись только мужчины – так было всегда.

Ну, во дни её матери подобные вещи могли терпеть. Теперь времена изменились. Ей самой не по нраву подобное грубое попрание женских прав.

Старая скво замолкла, изучая своего слушателя. Вот она наклонила голову, как будто приняв какое-то решение. Зовут её, продолжала она, Малипаи. Это, несомненно, было взято из испанского и означало «дурные земли». Разглядывая её, Маккенна согласился с тем, что имя было подобрано верно. Он присягнул бы на том, что её соплеменники не колебались, именуя камень – камнем, а жабу – жабой.

В ответ на эту прямую исповедь бородатый золотоискатель скромно заявил, что сам он не слишком осчастливлен природой по части сложения и черт лица. Всякая проницательная женщина, вроде Малипаи, конечно же, могла бы заметить, что на вид он больше «кости, чем жир, и жилы, чем мясо».

Благоприятное впечатление, возникшее у старухи-апаче, едва ли уменьшилось от подобной очаровательной скромности. Она всё больше и больше подумывала, не может ли и вправду этот рыжебородый оказаться тем, на что претендует. Она почти готова была поверить, что он стал бы сидеть и слушать птичье пение, вдыхать запах ручья, глядеть на то, как растёт трава, и сострадать беднякам. Что за удивительный белый!

– Ладно, Маккенна, – согласилась она. – Как женщина, я отказываюсь принять твоё заявление о том, что ты костляв и жилист. Но даже если и принять, с каких это пор крепкий костистый корень служил мужчине помехой, а? Что скажешь на это, омбре? – Она разразилась своим глупым смехом, и Маккенна, покраснев, кивнул головой. Через минуту она утёрла выступившие слёзы веселья с глаз и продолжала:

– Ну, много лет я ухаживала за стариком Энхом. Знаешь, ведь он приближался уже к девяноста. Нана, как ты помнишь, было больше семидесяти, когда он пошёл в свой последний поход против армии, а это было тому пятнадцать лет. Энх был чуть моложе Нана, но не слишком. И вот, будучи тем, что я есть, и выполняя работу со стряпнёй и заботой о старом чёрте, и поскольку я придерживалась мнения о том, что женщина хоть вполовину так же хороша, как мужчина, в моей женской голове укрепилась скромная мысль о том, что мне следует знать, где всё это золото спрятано там, в Сно-Та-Хэй, и где расположен сам каньон. Тогда я и начала наводить его на разговор. Поначалу он думал, я просто болтаю. Потом понял, что это меня и вправду интересует, и тогда стал придерживать язык.

Видишь ли, он чувствовал, что час его близится, и не знал, что ему в самом деле делать со своей тайной. Порой он думал, что унесёт её с собой в могилу, а порой – что поступить так будет преступлением против своего народа. Я понимала его заботу и не настаивала ни на чём. Но потом, несколько недель спустя, я поняла – скоро он замолчит навечно. Значит, если никто не узнает от него эту тайну, она будет навсегда потеряна для нашего народа. Тогда я стала говорить ему, что завоевание апачей белыми людьми не уменьшит горестей индейских на этой земле, а только увеличит их. Нашим людям золото Сно-Та-Хэй может понадобиться куда больше в грядущие годы, чем оно пригодилось им в дни Энха, вождя Нана, Викторио, Мангаса Колорадаса, Натчеза, Голета и Кочиса, этих великих бойцов великих апачей, во времена былого нашего могущества в Аризоне, да и в Нью-Мексико тоже.

Она умолкла, вылавливая кусок ослятины из застывающего слоя кукурузной каши в чёрном котле над углями. Пережёвывая кусочек, она прищурила по-птичьи чёрные глаза на белого человека.

– Ставлю свой старый винчестер против твоего седла, – сказала она, – что ты дивишься, отчего это я не упомянула Джеронимо в ряду наших героев. Так или не так?

Маккенна признал, что мысль эта явилась ему так же естественно, как было бы, опусти белый солдат имя генерала Крука Краснобородого из перечня лучших офицеров, сражавшихся с апаче.

– Ага! – вскричала карга. – Так всегда происходит с вами, белыми идиотас! Вы не знаете настоящих индейцев, это точно.

– Что ж! – ответил Маккенна. – Здесь ты, быть может, права, но о Джеронимо я знаю вот что: такие, как Мангас и Кочис, не пожелали бы с ним здороваться. Джеронимо был просто коварный пёс. Его люди, те, кто ушёл с ним, когда он нарушил данное слово и бежал от Крука после своей сдачи, тоже были коварные псы. Независимо от цвета своей кожи они не были теми людьми, которых ты и я пригласили бы в свой хакале[17].

Старая дама долго вглядывалась в него. Наконец она выплюнула кусок шкуры мула, приставшей к куску мяса, слишком жёсткому для её оставшихся зубов.

– Беру свои слова назад о твоём языке, – заявила она, – у тебя язык не белый. Начать с того, что у тебя есть этот маленький призвук, чуждый для речи янки. Он особый. Следовало бы заметить это с самого начала и принять во внимание. Ты не настоящий американец, не так ли, Маккенна?

– Да, мать, усыновлённый. Я родился в далёкой стране, именуемой Шотландией, но мои отец и мать привезли меня сюда, коша я был всего лишь ребёнком, и я – американо настолько же, насколько им может называться любой белый, кто родился здесь. Конечно, ты знаешь, что твои краснокожие соплеменники и есть подлинные американцы.

Карга обнажила свои немногие клыки в более добродушной, как догадался Маккенна, ухмылке.

– Да, – сказала она. – Мы довольно долго уже повторяли одно и то же – это янки словно бы не понимают сути вопроса, а не апачи.

– Верно, верно, мать. Но я прервал твои мысли. Ты рассказывала о Сно-Та-Хэй.

Малипаи лукаво кивнула.

– Лишь кое-что о нём, – поправила она.

– Ну, конечно, – отвечал Маккенна. – Пожалуйста, продолжай.

– Особенность в том, – сказала старая дама, принимая приглашение, – что все люди полагали, будто тайна Сно-Та-Хэй умерла вместе с Нана. Престарелый вождь ушёл от них внезапно несколько лет назад и, как считалось, не сделал ничего, чтобы передать ключ к тайне сокровища. Но людям следовало бы знать Нана получше. Все эти годы секрет настолько хорошо скрывался, что каждый апач (кроме одного) не сомневался, что сокровища потеряны навсегда. Этим единственным апачем был, конечно, старый Энх. Всё время он хранил тайну Нана, но только в последний месяц, когда сам узнал, что собирается умирать, он дал знать своему преемнику, что местонахождение золота скрыто в его уме и памяти.

Тут Маккенна перебил Малипаи, заявив, что всё это он знал уже от Пелона. На это старая дама отрезала, что, если её рассказ ему не интересен, пусть так и говорит.

– На кой чёрт, спрашивается, я тут трачу время на тебя? Разве я не сказала, что расскажу тебе то, что Пелон не стал бы?

Маккенне потребовалось пять минут мелкого вранья и кельтской лести, чтобы разгладить её встопорщенные перья, но наконец она прекратила браниться.

Этот скрытный старый койот, Энх, был не в состоянии найти кого-нибудь из соплеменников, кому он мог бы доверить тайну Сно-Та-Хэй. Дело было в том, собственно, что и он, и его племянница, Малипаи, были последними в роде из стариков, а из молодых соплеменников никто в каньоне не был, зная о нём только по рассказам. Некоторые говорили – и Малипаи верила этому, – что ни один из апачей не был в Сно-Та-Хэй с тех пор, как умер Нана. Согласно другой истории тайна каньона первоначально была доверена трём племенам: чирикауа Кочиса, мимбреньо Мангаса Колорадаса-старшего, так же как и старому Нана. Но было ли это так, Малипаи не могла судить. Всё, что она знала, – это что никто из апачей, кроме рода Нана, не навещал золота. Могло быть и вправду так, что чирикауа и мимбреньо изначально разделяли тайну каньона с Нана, но чего стоили теперь все эти размышления? Если другие два племени когда-то знали дорогу в Сно-Та-Хэй, они её утратили, как и люди Нана. Это дело мог бы разрешить лишь Йосен, только Бог. Старую Малипаи интересовало лишь то, что знала она сама.

А она знала, что Энх, не будучи в силах найти мужа, которому мог бы безопасно передать тайну, нарушил традицию апачей в момент старческого уныния и вверил местонахождение золота женщине! Да! Маккенна расслышал всё верно. Женщине!

– Мне не надо спрашивать человека с такими острыми голубыми глазами о том, – укорила она золотоискателя, – кто была эта женщина, так ведь? Конечно, нет. То была я сама, старая Малипаи.

Маккенна развёл руками и повёл широкими плечами с тем всезначащим жестом, который усвоил от мексиканцев и индейцев этой выжженной страны.

– Почему же нет? – спросил он её. – Где бы выбрал он лучшую олью, чтобы наполнить её столь ценной жидкостью?

Какой неприкрытой ни была лесть, Малипаи решила не обсуждать это.

– А потом, – сказала она, – случилось так, что вскоре после его исповеди о тайне старик исчез. Естественно, это вызвало толки среди соплеменников. Конечно, все они придерживались новых обычаев и не почитали древних легенд и законов, но это не означало, что их не привлекает золото. Эти современные индейцы, чёрт их возьми, на десять грядущих перевоплощений на земле были отравлены страстью белого человека к жёлтому металлу. Им продемонстрировали, какие блага можно добыть с его помощью – в виде виски, славной еды, быстрых коней, новых ружей и всего, что может пожелать мужчина, дабы облегчить свою жизнь и голову. И потому они стали думать о Сно-Та-Хэй больше как о месте, где их ожидает куча денег, чем о священном месте, которое они призваны защищать от белого человека и мексиканцев, поскольку оно свято и поскольку принадлежало апаче с начала времён.

Но тут, с исчезновением Энха, обнаружилась страшная вещь. Все люди различных родов, которые полагали, будто кто-то в их собственном племени также хранил тайну, принялись расспрашивать о своём собственном хранителе. И тогда-то они обнаружили, что один только Энх и ведал о тайне.

– Так что, поверь мне, – жестикулировала сморщенная карга, тыкая когтистым пальцем в Маккенну, – тут-то всерьёз и началось волнение, которое потом только возрастало. В самом деле, – продолжала она, – достаточно, чтобы распространиться по телеграфу апачей во всю ширь до самой Соноры и достичь зловредных ушей Пелона Лопеса. Пелон, конечно же, припылил галопом в Аризону, собирая по пути свою банду, в том числе подобрав и эту несчастную предательницу собственного народа, ссохшуюся изменницу, старую ящерицу, ну прямо «Чудовище Хилы», по имени Малипаи.

При этой информации голубые глаза Маккенны чуть-чуть раскрылись, а древняя скво вынула из пожелтевших остатков зубов чубук трубки. Поводив по губам языком, она со значением плюнула в костёр и, порывшись в складках юбки, достала кисет, в котором белый человек узнал былую «сумку с амулетами», ею пользовались, чтобы хранить «ходденгин», иначе – «священной силы порошок» апачей.

Зажав щепотку между большим и указательным пальцами, старая дама сыпанула его в костёр. Пламя приняло на мгновение сине-жёлто-зелёный оттенок, как от обычной соли, но к тому же пустило вверх кольцо чистого белого дыма, столь большое и плотное, какое бывает при выстреле старинного мушкета с чёрным порохом. Тёмные губы Малипаи бесшумно задвигались, а глаза под мешками век на мгновение обратились ввысь, к утреннему солнцу.

– Это – для Йосена, – оправдываясь, объяснила она Маккенне, – невозможно предугадать, когда ему вздумается подслушать. Он чертовски пронырлив!

С минуту она собиралась с мыслями, припоминая.

– Что ж, – продолжала она, – ты знаешь, как всё случилось. Пелон, поскольку его мать была из рода Нана, явился прямо к нам, как только история о бегстве старика Энха с тайной Сно-Та-Хэй стала ему известна. К тому же у него была сводная сестра, которая жила с нами, поэтому он, без сомнения, ожидал выведать об Энхе у неё, если б ему не удалось многого добиться от нас, остальных.

– Это – женщина по имени Хеш-ке? – спросил Маккенна. – Та, безносая?

Старуха, запрокинув костлявую голову, зашлась кудахтающим смехом, словно гагара на закате.

– Хеш-ке! – фыркнула она. – Что это ещё такое? Новые глупости Пелона? Имя этой суки – Сэлли. Да, правда, это имя янки. Её мамаша – апачка, мать Пелона, делила своё одеяло с каждым ничтожеством, забредшим на нашу ранчерию. Одним из этих подзаборных бродяг был белый. Я не стану называть его имени – ты можешь знать его семью, с тех пор один её представитель далеко пошёл в политике Аризоны. Ну, неважно. Эта мамаша Сэлли, она думала придать своему отродью хоть какой-нибудь вес среди служащих индейского агентства и поэтому трезвонила, будто тот белый отросток и есть отец ребёнка. Ты можешь сам видеть, насколько белым мог быть этот «отец». Ха! Цвет моей кожи – что старое армейское седло, а я ещё на шесть тонов светлее её! Белый отец, а как же! Диос мио[18]!

– Вообрази, – вздохнула она, – я – женщина многих добродетелей, но увы – разочарую тебя. Моих слабостей куда больше, чем добрых намерений, и величайшая из них – определённая неспособность противиться употреблению тулупаи.

Наименование это относилось к кукурузному спирту, который гнали апачи: по крепости он вдвое превышал фронтирный виски. Маккенна, которому не раз доводилось его отведать на нескольких ранчериях в пору своих скитаний, понял великую печаль Малипаи. То была жидкость, находившая самые разные применения. Она могла гореть в фитильной лампе. Могла размягчать кожу. Могла прижигать раны. Обесцвечивала ткань. Дезинфицировала хижину после оспы, туберкулёза или воспалении желез. Удаляла ржавчину из старого ружья. Из неё делали притирание, исцелявшее конскую хромоту, и жидкое лекарство, вынимавшее винтообразных червей из шкур больных коров. Но ни в коем случае её не следовало употреблять внутрь. Если только вы не стремились кремировать собственный желудок или проделать в нём сквозную дыру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь: Матерь [Божья]! (исп.).

Вернуться

2

Пожалуйста (исп.).

Вернуться

3

Два пика (исп.).

Вернуться

4

Сынок (исп.).

Вернуться

5

Старик (исп.).

Вернуться

6

Друг, приятель (исп.).

Вернуться

7

Во имя Божье! (исп.).

Вернуться

8

Мексиканское восклицание, имеющее самые различные значения и оттенки.

Вернуться

9

Приятели (исп.).

Вернуться

10

Само собой (исп.).

Вернуться

11

Шеф (исп.).

Вернуться

12

Извини (исп.).

Вернуться

13

Понял? (исп.).

Вернуться

14

Индейская женщина.

Вернуться

15

Парень (исп.).

Вернуться

16

Ребята (исп.).

Вернуться

17

Хижина на Юго-Западе.

Вернуться

18

Бог мой! (исп.).

Вернуться