# Человек в проходном дворе

Дмитрий Борисович Тарасенков

Это уникальная книга! Ее первая публикация в популярнейшем журнале «Юность» произвела эффект разорвавшейся бомбы. Впервые в столь увлекательной форме было рассказано о поиске предателя, работавшего на немцев и затаившегося в СССР на несколько десятилетий. Он начал «убирать» свидетелей своих преступлений военных лет. КГБ и милиция приступили к тайному следствию. Перед нами открывается круг подозреваемых. Каждый может оказаться предателем и убийцей – в лучших традициях шпионской истории. Имя истинного преступника мы вместе со следователем узнаем только в самом финале книги. Недаром многосерийный фильм, снятый по этой повести, до сих пор пользуется всенародной популярностью. Книга обязательна к прочтению для каждого, кто неравнодушен к приключенческому жанру, к детективам с лихо закрученной интригой.

Серия «Тайный фронт»


© Тарасенков Д.Б., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

## Глава 1. Знакомства

Тетка на углу возле «Флотского универмага» торговала мороженым. Я собрался взять, потому что это соответствовало бы моей роли, но раздумал: не хотел пачкать пальцы. Подошвы липли к асфальту. Большой уличный термометр у входа в гостиницу показывал 31 градус. «Гостиница «Пордус», – прочел я и нырнул внутрь.

В вестибюле было темно и прохладно. Возле каждой колонны стояла кадка с пальмой. В дальнем углу горела лампа под зеленым абажуром: закуток дежурного администратора. Стуча каблуками, я пересек по диагонали вестибюль, поставил чемодан на пол и положил локти на стойку.

– Нету мест, – скучным голосом сказала женщина за стойкой.

Я вытащил паспорт и раскрыл перед ней.

– Насчет меня звонили из горкома комсомола.

– Фамилия? – спросила она, глядя в паспорт.

– Моя?

– А чья еще?

– Насколько я знаю, Вараксин. Там написано.

Она взглянула на меня, но смолчала. Потом порылась в бумажках на столе и буркнула:

– Есть Вараксин.

Все было в порядке. Пока она заполняла квитанцию, я огляделся. Какой-то тип, развалившийся на кожаном диванчике, крутил ручку настройки транзистора. «Ай эм фонд оф ю, та-тарара, – орал хриплый голос. – Ай эм фонд оф ю, та-тара». На стене висела копия картины Ивана Константиновича Айвазовского «Девятый вал». Бушующее море смахивало на овощной салат в миске.

– Надолго остановитесь?

– Я бы остановился у вас на всю жизнь. Но дела, знаете ли…

– Я вас серьезно спрашиваю, – обиделась она. – Вы дома шутите, а здесь учреждение.

– Извините. Я всегда шучу. Пишите ориентировочно – две недели. Думаю, управлюсь.

«Ты должен, – сказал я себе, – управиться за несколько дней, голубчик. Иначе грош тебе цена. Да и не в тебе дело».

Я поднялся по лестнице на третий этаж, разыскал дверь с номером 305 и открыл ее. Марлевые занавески на окне рванулись и вытянулись на весу. В комнате было три койки. На одной лежал человек, с головой завернувшийся в простыню.

Я прикрыл за собой дверь.

– Эй, друг! – окликнул я негромко.

– Чего надо?

– Вставай, знакомиться будем! Ты что в простыню залез?

– Мухи, – ответил голос из-под простыни. – Кусаются.

– Так купил бы ленту ядовитую и повесил. Они все подохнут.

– Еще чего!

– Полотенцем выгони.

– Еще чего!

– Ну и лежи так, шут с тобой!

Я сел на койку и покачался на пружинах. За окном звенели трамваи. Комната была залита солнцем. Я закурил, и тень от дыма поплыла по стене.

– Как здесь городок, ничего?


Вараксин


Из простыни на меня уставился один глаз.

– Дерьмовый городок. И не городок, а город: здесь двадцать тыщ живет.

– Так уж и двадцать? – засомневался я.

– Точно тебе говорю.

– Ты местный, что ли?

– Жил до войны.

«Кажется, он», – подумал я. И спросил:

– А сейчас?

– А тебе-то что?

– Да я так, простое человеческое любопытство.

– Вот и сиди со своим любопытством тихо.

– Сижу.

Мы помолчали.

– В кино чего-нибудь интересненькое идет? – спросил я.

– Еще чего! Я в кино не хожу!

Под койкой у моего соседа стояли пустые бутылки: «Перцовая», «Старка», «Плодово-ягодное». Плохо. По мне, уж пить, так что-нибудь одно, но я, конечно, дилетант. А кино моему соседу не нужно, это очевидно. Оно было бы для него просто-таки помехой.

Я вспотел как мышь, пока добрался с аэродрома до гостиницы. Вода в графине была теплая. По слоям осадков на стенке можно было судить о том, как она постепенно испарялась в течение последней недели. Ну-ну!

– Перейдем на самообслуживание, – сказал я вслух.

В умывальнике я выплеснул воду в раковину и раскрутил кран до отказа. Я стоял и курил, и вода брызгала на меня, но умываться я не стал – хотел сразу залезть под душ. Я наполнил графин и вернулся в номер.

– Попей водички, – предложил я соседу. – Холодная, аж лоб ломит.

Потом занялся чемоданом.

Я достал из него бумажник и посчитал на виду деньги. Пальто я продал в Москве, на очереди фотоаппарат. Матери послал денег, сюда шикарно летел самолетом, то да се; осталось девятнадцать рублей. Если экономить, хватит на неделю. Потом придется катать бочки в порту. Все это мы тщательно продумали с Ларионовым. Всякий раз, когда мы доходили до этих бочек, он начинал хохотать: «Извини, старик, у меня богатое воображение. Тебе так пойдут эти бочки».

– Может, заложим? – спросил голос из-под простыни, и снова блеснул один глаз.

– С утра не пью, – отрезал я, решив, что, придерживаясь тактики коротких ответов, я выиграю больше.

– Ну-ну. А чемодан ты свой на хранение сдай. Сопрут.

– Не сопрут. Тут и переть-то нечего.

Я вынул рубашки и положил их в тумбочку, чтобы не мялись.

– Жарища какая, а? – сказал сосед.

– Как в Африке, – сказал я.

– Американцы со своими водородными бомбами климат испортили. Допрыгались, гады!

– Проклятые империалисты, – сказал я. – Не хватало еще, чтобы снег пошел.

– А в Антарктику не хочешь с белыми медведями на льдине покататься?

– Хочу. Душ здесь где?

– Этажом ниже.

Все правильно: местные товарищи прислали точное описание места и возможных действующих лиц трагедии. Я повесил полотенце на плечо, вышел в коридор и стал спускаться по лестнице. На площадках висели пыльные зеркала в вычурных металлических рамах: сверху были пристроены веночки, их держали позолоченные пузатые купидоны. Гостиница была старой постройки и раньше принадлежала, наверное, какому-нибудь прусскому юнкеру. Я представил его себе с пышными усами, в крахмальном стоячем воротничке, а его супругу – в гладком платье с короткими рукавами-пузырями. Однажды мне пришлось провести две недели, не выходя на улицу, в пустой квартире, где в старомодном книжном шкафу лежали комплекты «Нивы» за все годы, и с тех пор все, что относилось к началу века, я представлял себе по тем иллюстрациям.

В коридоре этажом ниже стояли козлы, пол был заляпан краской. Пахло известью. У стены лежала груда неструганых белых досок. «Есть какая-то закономерность в том, что ремонт в гостиницах затевается именно летом, в разгар сезона, – подумал я. – Профессиональная тайна директоров и администраторов». Я взглянул на часы. До обеденного перерыва было еще далеко, а рабочие между тем отсутствовали. «Собрались где-нибудь перекурить», – решил я.

Дежурная по этажу (вернее, по двум этажам сразу – тому, где я остановился, и этому) сидела возле канцелярского стола и листала «Огонек». Я присел рядом на край кожаного дивана – близнеца тех, что украшали вестибюль, – кашлянул и спросил старческим голосом:

– Как насчет душа, милая? Функционирует?

– Угу. Тридцать копеек, – ответила она, не отрываясь от журнала.

– А у меня большое несчастье, – сказал я проникновенно и сделал несчастное лицо. – Я бумажник потерял, и деньги, и все-все.

Она все-таки подняла голову.

Она была некрасива, но в ней имелась какая-то изюминка – это я отметил еще в комитете, знакомясь с делом. Большие глаза, очень большие. Гордая посадка головы. Блестящие волосы до плеч.

– Да что-о вы! – протянула он, щурясь, потому что солнце било через оконное стекло в эти ее большие глаза.

– Точно. И жара сегодня необыкновенная и невыносимая. Одно к одному.

– А много денег было? – спросила она.

– Как раз тридцать копеек, – сказал я быстро. – Но я волшебник. Если вы дадите мне ключ от душевой, вас полюбит принц.

– Если вы волшебник, войдите без ключа. Через замочную скважину. – Она уткнулась в «Огонек».

«Все равно дашь ключ, – весело подумал я, – никуда ты не денешься».

– Заклинание для дверей забыл, вот что. Все остальное помню: и для больных зубов, и для присушивания сердец, а это из головы вылетело.

Она засмеялась. Полдела было сделано.

– У нас один жил здесь такой, то-оже весельчак. Только старенький. И… – Она сделала паузу.

– Что – и?

– Ничего.

– А сейчас куда он делся?

– А… – Она замкнулась.


«Фамилия ее была Быстрицкая»


Так. Хорошо. Эта тема меня слишком волновала. Быть настырным сейчас нельзя: все ограничится несколькими общими фразами. А это меня никак не устраивало. Я подвигал стакан с карандашами по столу и сказал:

– Ну и бог с ним. А так жарко! – Я вздохнул. – Вся рубашка на мне мокрая.

– Ну и что?

– Ключик. – Я протянул руку.

– Если я всем ключ давать буду, это порядок, по-вашему, как?

– Милая, – сказал я с чувством, – так то ж простые смертные, а я волшебник. Вол-шеб-ник!

Она выдвинула ящик и достала ключ.

– Только верните мне.

– Что?

– Ключ.

– А-а, ключ…

Фамилия ее была Быстрицкая, как у актрисы. Да и смахивала она на какую-то актрису, только не на свою однофамилицу, а на другую – польскую, что ли. Я всегда путал фамилии актеров. Но сама-то Быстрицкая наверняка знает, на какую актрису она похожа. Ей двадцать три года. В комсомоле не состоит. На руке у нее шрам. Я и о нем знал: попала в автомобильную катастрофу, катаясь по побережью на машине с приезжим инженером. Я все знал, все, кроме главного.

– Непременно верну, – сказал я. – Принц будет сдувать пушинки с ваших туфель.

Она опять засмеялась. Кокетливо поправила волосы. Посмотрела на меня с интересом, склонив голову к плечу.

– А какой он будет, принц ваш? Брюнет или блондин?

– Белобрысый, как я. Вы сейчас похожи на петуха, разглядывающего жемчужное зерно. Между прочим, вы когда сменяетесь?

– Жемчужное зерно – это вы, надо понимать?

– Так точно. Так когда?

– В восемь. А что?

– Вечерок вместе?

– А вы нахал, – протянула она.

– Наоборот. Я страшно стеснительный и робкий и, чтобы скрыть это, притворяюсь нахалом. Самозащита. Знаете, как в том анекдоте… – Я замолчал.

– В каком анекдоте? – конечно, спросила она.

– Расскажу вечером. Я знаю двести пять первоклассных анекдотов и сто хороших. Сомнительных не рассказываю. Сегодня вы скучать не будете: не дам.

– Все мужчины обещают слишком много, – сказала она. – Но берегитесь, если вы обманываете бедную, несчастную девушку.

«Господи, – с ужасом подумал я. – Господи, мне придется вертеться как карасю на сковородке. Мне предстоит тяжелый вечерок».

Я улыбнулся как можно обаятельней и отправился в душ.

Я сразу раскрутил холодную воду и сунулся под струи. Вода обжигала. Я рычал и танцевал в ванне, задирая руки, чтобы вода била в бока, отплевывался мыльной пеной и вообще чувствовал себя преотлично. Только через пятнадцать минут я решил: хватит. Я расчесал мокрые волосы, дунул на расческу и подмигнул себе в зеркало. Я скорчил физиономию каторжника, потом государственного деятеля, потом похлопал ресницами, изображая невинного мальчика, «Так, Боря, – сказал я себе. – Работа началась, и, кажется, неплохо, Боря».

– От робости я забыл узнать, как вас зовут, – сказал я Быстрицкой, отдавая ключ. – А вы говорите: нахал.

– Рая.

– А меня Боря. Я смотрю, Раечка, ремонт у вас осуществляется невиданными темпами. – Я кивнул в сторону выглядывавших из-за поворота одиноких малярных козел. Рабочих по-прежнему не было видно.

– Ах, это! Вы знаете, поработали с неделю, а потом ушли. Когда же… ах ну да, пятого числа и ушли. Просто безобразие! – И она опять стала прятать лицо от нестерпимого солнца в тень.

О ремонте ребята из здешнего горотдела не сообщали. Пятого? Совпадение, конечно. Но именно утром пятого, шесть дней назад, гражданин Ищенко Тарас Михайлович, пятидесяти восьми лет от роду, как будто приехавший сюда отдохнуть и провести время, занимавший в гостинице ту самую койку, на которой теперь расположился я, был убит.

– Куда ж они делись?

– В доме через улицу авария случилась. Все протекло. Ну и знаете, как это делается: наверное, перебросили рабочих…

– Такой большой серый пятиэтажный дом? – спросил я. – Видел, когда сюда шел.

– Да нет, он маленький. Дом номер восемь по Чернышевского.

Еще одно совпадение. Этот адрес я уже знал. Но расспрашивать дальше было неосторожно: с чего бы это я мог так заинтересоваться какой-то аварией? Да и вряд ли Быстрицкая могла что-то знать.

– Ну ничего, все образуется, – сказал я. – Держите тридцать копеек за душ. Я пошутил. Я люблю шутить. Но насчет вечера я говорил серьезно.

## Глава 2. Человек с фотографии

Человек в номере лежал в той же позе под простыней. В марле на окне гудела запутавшаяся муха.

– Слушай, нельзя же спать весь день, – сказал я. – Уже начало одиннадцатого.

– А может, я ночью работал?

– Ну разве что…

Я достал ножницы из чемодана, сел за стол, постриг ногти на левой руке и полюбовался.

– Сосед, а сосед!

– Чего? – отозвался тот, но не шевельнулся под простыней.

Надо было выманить его из этого кокона. На столе лежала шахматная доска. Я двинул локтем и смахнул ее. Она, слава богу, не раскрылась и фигуры не высыпались, но она бухнула об пол как выстрел.

Человек сел на койке. Ему было лет пятьдесят.

– Извините, – сказал я.

Это был он, хотя на моментальной фотографии он выглядел старше. Помощник капитана рыболовного траулера, списанный на берег за пьянство. Морщины пересекали его лоб. Он был небрит, волосы на голове торчали как перья.

– Чего надо? Не люблю, когда извиняются.

Я поднял шахматную доску.

– Мне ничего не надо. Еще раз извините.

И взял ножницы в левую руку.

– А ты наглец, – сказал помощник капитана и почесался. – И стрижка у тебя, – он пошевелил растопыренными пальцами над головой, – короткая. Наглая. Ты с какого года?

– С сорок третьего, – сказал я, убавив шесть лет согласно документам: я как раз и выгляжу на этот возраст.

– Правильно. Все вы нахалы, – заявил мой визави.

– Бывает, – сказал я.

– А я тебе, между прочим, в отцы гожусь.

– Папочка, – сказал я, – купи мне шоколадку.

Он засмеялся.

– Студент?

– Студент, – сказал я.

Все шло как надо. По документам я был студент. Досрочно сдал летнюю сессию и приехал подработать на зиму, хочу устроиться матросом на рыболовное судно. Студент-романтик. Играть мне было легко: не так уж давно я на самом деле учился в институте. Кроме того, устраиваюсь на работу, жду визы на выход в море, словом, могу много времени сидеть в гостинице, шляться по городу и от нечего делать заводить знакомства.

– Глаза б мои на тебя не глядели! – закричал помощник капитана. – Как ты ножницы держишь! Ты себе палец отрежешь!

– Искусство требует жертв. Где здесь, между прочим, управление экспедиционного лова?

– Рыбкина контора? Возле базара, на улице Прудиса. А ты не в море, часом, собрался?

– В море.

– А меня списали, – вдруг грустно сказал он.

– Воспитывают? – Я кивнул на пустые бутылки, бросил ножницы в чемодан и задвинул его под койку.

– Воспитывают? Дурак ты! – Он взорвался. У него задергалась кожа на лбу – тик. Он завернулся в простыню. Лег. Потом не выдержал, опять вскочил.

– А почему потомственный моряк Войтин пьет с утра вино и ложится на койку? Почему, спрашивается в задачнике? Я тебе отвечу!

– Ну-ну, – поощрил я его.

Он меня не слушал.

– Я лежу и рисую себе картину: штормяга – десять баллов, а начальник отдела кадров крепит груз на палубе и делает все, что положено делать моряку в шторм. А волна с пеной – через него, через него. А еще он думает: как благополучно привести судно в порт, потому что он за него отвечает. Понял?

– Понял.

– А то он сидит в кабинетике – розовый, в роговых очках и – пьете вы, говорит, много, звание моряка позорите. И на берег меня. Старый стал, помоложе нужны. Они не пьют. Они культурные. Весело?

«Куда как весело, – подумал я. – Но только ты ж сам и виноват. Не бывает так, чтобы ничего нельзя было сделать».

– В шахматы можешь? – спросил моряк.

– Могу. Закуривайте, – предложил я.

– Сигарет не курю. Только папиросы.

«Беломор», – машинально отметил я. Если б он был матросом, то курил бы «Север» или «Прибой», а старпому положен «Беломорканал».

Я вытряхнул фигуры к нему на постель, и мы стали расставлять их. Черного слона не было. Я знал, что его нашли в кармане пиджака убитого. Ну, это-то было легко объяснить: Ищенко машинально сунул слона в карман во время игры и забыл о нем. Кстати, карманы у него были пустые: только носовой платок, бумажный рубль, 23 копейки медью и эта шахматная фигура; документы и деньги остались в гостинице в камере хранения.

Войтин стал искать глазами, чем заменить отсутствующую фигуру.

– В гостинице шахматы дали? – спросил я.

– Мои.

– А где слона посеяли?

– Играл шесть дней назад. Пятого числа, утром. Приблизительно с восьми пятидесяти до девяти тридцати. И он был на месте. Ума не приложу, куда он делся. Всю комнату обыскал.

– Ого, какая точность! Это вы всегда запоминаете числа и часы, когда играете в шахматы?

– Тут запомнишь! – сказал Войтин, продолжая рассеянно озираться. – Меня милицейский капитан два раза с пристрастием допрашивал: в котором часу я играл, да как сосед – он как раз на твоем месте жил, Тарасом Михайловичем звали, – как он выглядел, не волновался ли в то утро, да что он говорил, да что я, после того, как он ушел, делал…

– А что такое? – спросил я.

– Да то, что убили его, Тараса Михайловича.

– Как убили?

– Очень просто. Тюкнули чем-то по голове в проходном дворе, и все.

Не чем-то, а кастетом. Его подобрал недалеко от места преступления, под стеной дома, старик, выносивший мусор, и, зная об убийстве, обернул в бумажку и принес в милицию. Кастет немецкого производства, каким пользовались эсэсовцы во время войны.

– Ограбление? – спросил я.

– Какое там ограбление! Я его все время выпить звал. А он: «Я здесь еще долго проживу, у меня все рассчитано, денег в обрез». А может, скупой был, врал. Но, по-моему, особых денег у него не водилось.

Войтин вынул из кармана ключ несколько необычной формы, подбросил на ладони, поглядел на него и положил вместо отсутствующего слона.

– Ходов обратно не берем?

– Ага.

– Давай, е2—е4.

– Гроссмейстерский ход. А вот так? Слушайте, а если не ограбление, тогда что?

– Помешал кому-то, значит.

– Кому ж он мог помешать?

– Ему лет шестьдесят было. Слабенький. Валидол все сосал. «Я, – говорит, – отдохнуть приехал, здоровьице поправить». Вот и поправил! Но один раз, – моряк остро взглянул на меня, – пришел ночью, часа в два, и все вздыхал, на койке ворочался. Потом встал, зажег лампу, долго писал что-то, но порвал и бросил в пепельницу. А утром мы с ним вместе выходили, он в дверях встал, обратно кинулся и обрывки из пепельницы вытащил. Вот какие старички бывают, студент. А?

Мне показалось, что говорит он как-то нарочито равнодушно и его интересует этот «старичок» больше, чем он хочет показать.

– А вы капитану, что вас допрашивал, рассказали про это?

– Нет, забыл.

Правильно, капитану Сипарису он этого не говорил.

– Странный он был мужик, этот Тарас Михайлович, – сказал я. – Может, шпион?

– Сам ты шпион! Пить будешь?

– Сказал – с утра не пью. Шах!

– Ша-ах? – Он задумался, сделал ход и встал. – Тогда я один выпью.

Он запустил руки в тумбочку и погремел там стаканом, слушая, наклонив голову к плечу, как булькает жидкость; он совершал привычную, видно, манипуляцию на ощупь. Вынул стакан – он был налит до половины. Опрокинул в горло. Ничем не закусил.

Его передернуло, и он вздохнул.

– Ключик хороший, – сказал я и взял с доски ключ.

– Не лапай!

– А что?

– Положи, говорю, на место.

– Чудак вы человек! Это ж слон. Если я буду его бить, так ведь возьму же его в руки. Нелогично получается.

– Ну и пусть нелогично!

– Интересная бородка у него, – не отставал я. – Я когда-то слесарничал и немного разбираюсь в замках.

– На заказ делал, – буркнул Войтин.

– А замок к нему где?

– Где, где!.. Что ты привязался к человеку? Играй и помалкивай!

– Извините, – сказал я. – Я не думал, что вы примете это близко к сердцу. Мне совсем не хочется лезть вам в душу и задавать вопросы, которые вам неприятны.

– Ладно, опять извиняться начал! Может, выпьешь вина?

– Нет.

– А ты ничего парень, – сказал Войтин. – Упрямый. Ты мне даже нравиться начинаешь.

Я промолчал.

– Ты не обижайся, – сказал он. – Дело вот в чем… а-а… все равно не поймешь!

– Если вам неприятно, не рассказывайте, – предупредил я.

– Не в этом дело… – Он со всхлипом втянул ноздрями воздух, помолчал и сказал почти спокойно: – Это ключ от дома, которого нет. У меня до войны здесь, в этом городе, квартира была, понимаешь? Я мебель купил, все мелочи продумал и сделал. Замочек вот врезал на заказ, понимаешь? Ужасно приятно было самому этим заниматься. Гнездышко вил. Мы с женой занавески ходили в магазин выбирать, у нее на это дело большой вкус был. А, черт, где же спички?


Гитлеровцы шагают по Риге


Я дал ему прикурить.

– Ну вот… – Он глубоко затянулся. – Ну вот. А двадцать третьего июня я ушел на войну, а она погибла.

– Бомбежка? – осторожно спросил я.

– Она была связной партизанского отряда. Мне потом рассказали. Кто-то выдал ее в сорок четвертом. Ее держали полтора месяца в гестапо. Она ничего не сказала, понимаешь? Понимаешь? Кто бы так смог? Ты бы смог?

– Мой отец был расстрелян в гестапо. Он был разведчиком генштаба, – сказал я.

Это была правда.

– Да? – Он устало потер лоб. – Где?

– В Германии. После войны мы несколько лет ничего не знали о нем.

– Да? – опять сказал он. – Если б я знал, кто ее предал, я бы убил его сам. Этими руками. – Он посмотрел на свои руки. – Сначала поговорил бы с ним, а потом – р-раз! – Он сказал это будничным голосом и трезво, внимательно посмотрел на меня. – Считаешь, пустые слова? А? Я об этом думал много лет по ночам.

«Мне предстоит решить, – подумал я, – способен ли он на убийство вообще…»

– Вы пробовали что-нибудь узнать? – спросил я.

– Пробовал. Писал куда надо.

– Ну и что?

– Ничего! Сами они ни хрена не знают.

Да нет, кое-что мы знали.

В течение 1942–1944 годов в лесу базировался партизанский отряд, связанный с подпольем в городе: отсюда осуществлялось руководство партизанской борьбой в районе. В конце 1944 года отряд был окружен на стоянке эсэсовскими частями и полностью уничтожен (уцелело двое разведчиков: они выполняли особое задание, о котором знал только командир отряда; один из них умер в 1958 году от рака легких, второй – Корнеев Владимир Исаевич – проживал теперь в Ленинграде и работал директором школы). Отряд сменил место стоянки за два дня до трагедии.

Одновременно был нанесен точно рассчитанный удар по подполью: гестапо арестовало 38 человек. Чудом спаслась только Евгения Августовна Станкене, которая несколько месяцев скрывалась в сарае у родственников и поседела, ожидая прихода наших войск. Остальные после пыток были казнены.

В самом конце 1944 года среди захваченной документации местного отделения гестапо были найдены датированные расписки на крупную сумму марками – даже не оккупационными, а имперскими. Деньги были выданы спустя три дня после гибели отряда и арестов в городе человеку под псевдонимом «Кентавр». Был найден также лист из копии донесения начальнику окружного отделения гестапо об «акции по уничтожению отряда и городского подполья». В этом отрывке фигурировал Кентавр, названный «очень талантливым» агентом. Упоминалось также, что он физически крепок, инициативен, в совершенстве знает как русский, так и немецкий язык; единственная негативная черта – любит выпить и в этом состоянии болтлив. Больше по этому делу ничего обнаружить не удалось: немцы сожгли основную документацию. Были предприняты некоторые шаги по опознанию и розыску Кентавра, но безуспешно.

Все эти документы были подняты в наших архивах в связи с событием, имевшим место шесть дней назад, пятого июня: в этот день в 11.20 в горотдел КГБ пришла Евгения Августовна Станкене – после войны она безвыездно жила здесь, в этом приморском городе, работала санитаркой в больнице и теперь вышла на пенсию – и сообщила, что полчаса назад (около одиннадцати) встретила на улице бывшего бойца отряда, которого неоднократно видела в лесу, приходя на связь; он появился там за несколько месяцев до гибели отряда. Все это время считалось, что тогда уцелело трое. Значит, он четвертый. Она остановила его, назвала себя и спросила: «Тарас, узнаешь?» Видно было, что он никак не ожидал этой встречи и растерялся. «Обознались, гражданочка», – сказал он и быстро пошел от нее прочь. «Но я-то видела, что он меня узнал», – писала в своем заявлении Станкене. Через четверть часа было установлено, что Тарас Михайлович Ищенко прописан в этой гостинице. А в 14.10 был обнаружен его труп в проходном дворе, куда не выходит ни одно окно соседних домов, за контейнером для мусора. Вскрытие показало, что Ищенко был убит приблизительно через десять минут после того, как столкнулся на улице с Евгенией Августовной (то есть в одиннадцать с минутами). Корнеев, которому была предъявлена в Ленинграде фотография убитого, опознал бойца отряда, но вспомнить о нем ничего не мог, так как часто уходил на задания и почти не бывал в отряде.

Все это входило в сферу работы нашего отдела, который занимался розыском предателей народа и бывших нацистских преступников. Было решено, что местные товарищи проверят другие возможные версии (убийство могло не иметь ничего общего с событиями более чем двадцатилетней давности) и помогут работнику центра, то есть мне, в разработке основного варианта расследования. Лиц, о которых было известно, что они вступали в контакт с убитым и могли быть так или иначе причастны к случившемуся, было четверо. Среди них был моряк Войтин. В местном отделе его не считали возможным убийцей, хотя и не знали о нем многого. Например, того, что он рассказал мне сегодня. У него было алиби: в день убийства он был с утра в гостинице – на виду. Он выходил только на 20 минут за папиросами – как объяснил он капитану Сипарису – приблизительно в то время, как было совершено убийство. Дежурная по этажу (не Быстрицкая, та была в этот день свободна) случайно заметила время, когда он вышел и когда вернулся. Если б у него была машина, он мог, конечно, доехать до места преступления, провести там несколько минут и вернуться, но это было маловероятно.

– А ее фамилия тоже Войтина была? – спросил я.

– Ты откуда знаешь мою фамилию? – Он вдруг подобрался и взглянул на меня настороженно.

Я засмеялся.

– Вы же сами говорили полчаса назад: потомственный моряк Войтин.

– Верно, – сказал он, уронив голову на грудь. – Совсем дырявая память стала. Нет, она была самостоятельной в этом вопросе. Она была Круглова. Она писала стихи и мечтала, что их напечатают.

Я вспомнил: эта фамилия была в списке казненных.

– Знаешь, я сдаюсь, – сказал он. – Ты силен в шахматы играть.

– Kämpfen habe ich seit meiner Kindheit qelernt. Еще одну?

– He хочется. Что это ты сказал?

– По-немецки. Вы немецкого не знаете?

Он усмехнулся.

– «Хальт» и «хенде хох». И еще – «шнапс».

– Ну ладно, – сказал я. Пойду искать это рыбкино управление. А то у меня денег, как у того Тараса Михайловича, в обрез. Он, кстати, в шахматы играл?

– Даже не знал, как фигуры называются.

Бум! Вот так так. Откуда же тогда в кармане его пиджака оказался черный слон?

– Но небось любил смотреть, как играют? Учился?

– Терпеть не мог. К доске не подходил.

– А третий наш? – Я кивнул на пустующую, аккуратно застеленную койку.

– Ого! Как зверь. Я с ним только и играю. Он, пожалуй, тебя переиграет.

Третьим был работник мебельной промышленности из Саратова: приехал на местную фабрику не то передавать, не то перенимать опыт. Тихий, незаметный человек. Сорок один год. Фамилия его была Пухальский.

– А, черт! – Войтин вскочил и стал суетливо одеваться. – Автобус… А мне надо точно… – бормотал он.

– Едете куда-нибудь?

– Нет! – раздраженно крикнул он, выскакивая за дверь.

Я пожал плечами и стал собирать фигуры.

Может, ему надо было кого-то встретить? Я вспомнил, что среди вещей Тараса Михайловича было найдено переписанное от руки (почерк Ищенко) расписание автобусов, курсирующих по побережью. «Ну и что? – подумал я с сомнением. – Никакой связи тут нет».

## Глава 3. «Привет от Коли»

Я опять спускался по лестнице, отражаясь в пыльных зеркалах. На первом этаже было сумрачно и прохладно. Пахло вымытым полом. Уборщица, стоя на стремянке, протирала плафоны в люстре. Тетя Маша, или тетя Клава, или тетя Ядвига – обычно их не зовут по имени-отчеству. Они бывают очень наблюдательны, и с ними всегда стоит потолковать. Иной раз они подмечают такую мелочь, «детальку», которая может обернуться кладом для следствия. Правда, ребята наверняка опросили всех, но, может быть, имело смысл пройтись по второму кругу. Не то чтобы я им не доверял, просто я любил делать все сам.

Я огляделся. К стене была прислонена щетка. Рядом стояла корзина с мусором. Я прошел мимо и опрокинул корзину ногой.

– Ох, извините!

Уборщица посмотрела со стремянки вниз и завелась с пол-оборота.

– Вот дьявол! А глядеть надо, куда ноги ставишь? Убираешь тут, вылизываешь все тут, а они ходют!..

– Не сердитесь, я все подниму.

Я поставил корзину, присел на корточки и стал медленно, одну за другой, собирать бумажки.

– И часто вы так все трете? – спросил я.

– А ты думал?

– Все равно опять пыль насядет, – философски заметил я.

– Верно! – Я попал в больное место, потому что она даже перестала тереть плафоны. – Откуда она берется, проклятая?

– Но и ничто не вечно под луной, – свернул я, – а жизнь человеческая – вовсе копейка.

– Это как же? – Она была не прочь поболтать.

– Въехал сегодня в вашу гостиницу – и бац: узнаю, что человека убили.

– Этого-то? Его Бог наказал!

– Ну да? – заинтересовался я.

– Ага, – подтвердила она. – Он распущенный был, – сказала она с удовольствием. – Пес такой!

– Да?

– Точно говорю.

– Вот оно что! Это как же – распущенный-то?

– Мыла я это пол, – охотно начала она. – И стояла вот так. – Она чуть не свалилась со стремянки. – Он мимо шел и одет-то прилично, не подумаешь, а ущипнул меня. Я чуть тряпкой его не съездила, ей-богу! Я ему говорю: «Я тебе не какая-нибудь!» А он смеется: «Потише, – говорит, – девушка». А я ему: «Двадцать лет как не девушка, и не тебе смешки строить, старый хрыч!» Вот как я сказала! А он увидел, что еще кто-то по коридору идет, махнул рукой и боком-боком ушел. Убежал.

«Осторожным человеком был Тарас Михайлович», – подумал я. И сказал:

– Шалун, значит, был покойничек?

– Ох!

– За что ж его кончили, интересно?

– По-моему, так за бабу!

– Какую бабу?

– Известно какую… Любовь!

– Он же не молоденький был вроде? Года вышли.

– А, все вы паразиты.

Н-да. Клада я, пожалуй, не открыл. Хотя все, что касалось Ищенко, было мне интересно.

– Новая уборщица? – раздался насмешливый мужской голос за моей спиной. – Что-то я вас раньше не замечал?

Моя собеседница сразу принялась за плафоны.

Я скосил глаза и увидел ноги, обутые в войлочные домашние туфли. Как подошел их владелец, я не слышал. Интересно, давно он стоит? Хотя уборщица разговаривала, глядя на меня, и, конечно, заметила бы его.

– Я внештатная, – сказал я без особого энтузиазма и перевел глаза вверх.

Он был невысокого роста, седой, с веселыми глазами. Руки держал в карманах.

– Ах так! Могу оформить.

– Айвазовского оформите.

– Какого Айвазовского? – не понял он.

Я кивнул головой на копию «Девятого вала».

– Ивана Константиновича.

– Зачем смеяться? – вроде как обиделся он. – Это большой художник был.

– Художник-то большой, но ведь стыдно такую плохую копию на стену вешать.

Он внимательно поглядел на картину. Отошел и еще поглядел. Но, кажется, ни к какому решению не пришел и задрал голову.

– Почище три, Перфилова, а то они какие-то тусклые.

– Я уж стараюсь, Иван Сергеевич, – ответила уборщица.

Это был директор. Гостиница по летнему времени была забита, а капитан Сипарис не разрешил селить кого-нибудь на место убитого. Сегодня он снял запрет, и сразу вслед за этим директору позвонили из горкома и предложили устроить меня. При случае я мог бы рассказать историю, как я, московский студент, пришел в горком комсомола – и попросил помочь с жильем, – работник горкома был предупрежден. Мы решили в комитете, что так я сразу и естественно попаду в окружение людей, которые нас интересуют. Был и еще один довод за гостиницу…

– Сегодня прибыл? – спросил меня директор.

– Да.

– В триста пятом, значит, остановился?

– Ага.

Он чуть заметно прищурил глаз.

– Хорошо мусор собираешь. Со старанием.

– Служу трудовому народу, – сказал я. – Так точно.

Он стоял, засунув руки в карманы, и глядел, как уборщица исполняет свою работу, не упуская и меня при этом из поля зрения. Любопытство, конечно, похвальная черта, но… Я искоса взглянул на часы, обругал его про себя и разогнулся.

– Все собрал. Порядок, – сказал я уборщице. – Всего хорошего, – повернулся я к директору.

– А копия с картины Айвазовского «Девятый вал» – все-таки неплохая копия, – сказал он мне вдогонку.

Я сделал вид, что не слышу.

После темного вестибюля солнце ослепило меня, я даже прикрыл глаза. Стало еще жарче. Асфальт пружинил под ногами, как поролоновый ковер. Я завернул за угол гостиницы «Пордус», немного подождал и вошел в телефонную будку. От стенок несло раскаленным металлом. «Привет от Коли», – сказал я, набрав номер, который получил в комитете. «Седьмой слушает, – ответили мне. – С прибытием вас». – «Спасибо. Все готово?» – «Он уже здесь». – «Хорошо. Еду», – сказал я.

## Глава 4. Допрос в соседней комнате

Через три остановки, на четвертой, я слез с трамвая и пошел назад. Сразу за подъездом, около которого висела табличка «Штаб народной дружины» и еще несколько других табличек, я свернул под арку. Возле черного хода стоял человек в модной банлоновой рубашке и курил. Увидев меня, бросил сигарету, машинально вытянулся и, спохватившись, виновато улыбнулся одними глазами. Он молча вошел в парадное, я – за ним. На втором этаже он открыл английский замок своим ключом и пропустил меня вперед.

– Младший лейтенант Красухин, – представился он, когда мы вошли в помещение.

Я назвал себя. Потом поздоровался с Виленкиным, который встал из кресла при моем появлении (он прилетел еще вчера), и огляделся. В комнате с полукруглыми сводами – они напомнили мне театральные декорации постановки из купеческой жизни – было две двери: одна – та, через которую мы вошли, и вторая – обитая дерматином.

– Они там? – Я мотнул головой на вторую дверь.

– Да.

– Допрос будет вести капитан Сипарис?

– Как договорились.

Капитан Сипарис был начальником городского уголовного розыска и вел официальное расследование: важно было создать впечатление в городе, будто расследуется просто убийство.

– Первый допрос? – спросил я.

– В день убийства его вызывал помощник Сипариса. Несколько общих вопросов для проформы.

– Если можно, хорошо бы начать сразу, а то время поджимает.

Младший лейтенант поднял трубку и сказал в нее:

– Порядок, товарищ Сипарис. Все на месте.

Потом передвинул рычажок в белом пластмассовом трансляционном аппарате, стоявшем на столе. Мы услышали:

Капитан. Попросите Буша.

(Звук открываемой двери.)

Буш. Здравствуйте. Если не ошибаюсь, капитан Сипарис, да? Так указано в повестке, вот – на второй строчке.

Капитан. Да.

Буш. Ага, ага.

Капитан. Садитесь, Генрих Осипович. Извините, что вам пришлось подождать.

Буш. Да ничего, ничего, я же понимаю. У вас работа такая: одно беспокойство. У меня муж двоюродной сестры тоже в милиции работал, сейчас он полковник на пенсии, в Риге, у него такие связи, весь город его знает.

Капитан. Мы вас вызвали не за этим…

Буш. Все понимаю, все, это я так, к слову. Вы ведь знаете, жена Тараса Михайловича вся испереживалась, бедняжка, она ведь теперь на моих руках и, как приехала, плачет, плачет, не переставая.

(Я прикрыл глаза и представил, как Буш это говорит: коренастый, с толстыми веками, похожий на маленького бегемота.)

Капитан. Как вы познакомились с Тарасом Михайловичем Ищенко?

Буш. В лодке, товарищ капитан.

Капитан. В лодке?

Буш. Ага, я в Евпатории отдыхал, по-дикому, сидел на пляже – там есть два, может, знаете: один – в черте города, близко, а другой – на трамвае надо ехать. Вы бывали в Евпатории?

Капитан. Нет.

Буш. Ах, как жалко! Обязательно поезжайте, там чудный песок. Везде ведь галька, камни, а там входишь в воду с настоящим удовольствием, как у нас в Прибалтике, только там сразу глубоко.

Капитан. Вы начали про лодку.

Буш. Про лодку? Ах да, про лодку!

(Младший лейтенант покрутил головой и что-то сказал.

– Что? – переспросил я, убавляя звук.

– Ваньку валяет. Хитрый мужик, – повторил он.)

Буш. Так вот, сидел я на песке, то есть, конечно, не на самом песке, а на подстилке. Подъехала лодка, такая большая, знаете, шлюпка даже, а не лодка, и мужчина из организации спасения на водах, как говорили раньше – он сидел на веслах, – предложил покататься по морю. Двугривенный с носа, если по-новому. Нас набилось человек восемь. В основном пожилые. Среди прочих был там Тарас Михайлович. Мы приглянулись друг другу…

Капитан. А потом?

Буш. Как обычно на отдыхе: вечером расписали пулечку, выпили сколько положено.

Капитан. Ищенко один отдыхал?

Буш. Один, один! Его супруга тоже одна отдыхала. У них была теория: отдыхай от работы и друг от дружки.

Капитан. Отношения у них были ровные?

Буш. Как обычно после пятидесяти, когда детей нет. Она, правда, моложе его была. Намного моложе.

Капитан. Она сейчас ведь у вас остановилась?

Буш. Да, все-таки одна в чужом городе… Жила, ни о чем таком не думала, вдруг, как гром в ясном небе, телеграмма: «Ваш муж убит, срочно вылетайте…» Сами понимаете.

Капитан. Телеграмму давали вы?

Буш. Я, я.

Капитан. До этого вы не были с ней знакомы?

Буш. Мимолетно. Она заезжала за супругом в Евпаторию, пробыла три дня. Красавица!.. Мы чудесно провели время втроем, купались, сидели в ресторанчиках.

Капитан. Она что же, отдыхала неподалеку?

Буш. В шестидесяти километрах. Забыл, как местечко называется… Ей все равно нужно было в Евпаторию, чтобы попасть на железную дорогу.

Капитан. Странные у них были взаимоотношения.

Буш. Не нахожу-с.

Капитан. Так, значит, выпили после пулечки… Ищенко любил выпить?

Буш. Очень даже грешен был по этой части, весьма и весьма уважал Бахуса, был такой бог, его в гимназиях проходили.

(Я придвинул к себе лист чистой бумаги из стопки, лежавшей на столе, и быстро написал: «Проверить у жены насчет выпивки. Войтин утверждает обратное».)

Капитан. Вы тоже, наверно, не отставали, простите?

Буш. По мере сил моих и возможностей.

Капитан. Когда состоялось ваше знакомство в Евпатории?

Буш. Сейчас, сейчас. Значит, та-ак… В шестьдесят третьем…

Капитан. С тех пор вы не виделись?

Буш. Как не виделись? Виделись. Мы имели с ним переписку, потом встретились опять на юге в бархатном сезоне. Потом он не смог приехать, а в этом вот году решил, на свою беду, искупаться в Балтийском море нашем. И вот…

Капитан. Скажите, он бывал здесь раньше, в этом городе? Он вам не говорил?

Буш. Он говорил, что до войны проживал в этой местности. Он очень обрадовался, когда узнал, что я из этого города. Он сразу спросил, когда я здесь поселился. Я говорю: после войны. Он говорит: «Ну, значит, ты меня сменил, я, – говорит, – до войны проживал одно время». Спрашивал, как улицы теперь называются, что переменилось, очень интересовался.

Капитан. Знакомых общих не искал? Ни про кого не расспрашивал?

Буш. Чего не помню, того не помню.

Капитан. Такие мелочи, как то, что с вас двадцать копеек взяли за лодку в шестьдесят третьем году, вы помните, а это забыли? Обидно. Это ведь очень важно для следствия.

(Я записал: «Спросить у жены: был ли здесь Ищенко после войны или приехал в первый раз?» Ищенко женился в 1947 году вторично, до этого был женат и развелся. Первая жена недавно умерла, проживала в Новосибирске. Сам Ищенко до последнего времени жил там же. «У вдовы узнать, – подумал я, – не у жены». И переправил в записке.)

Буш. Забыл-с.

Капитан. Здесь он с кем-нибудь встречался?

Буш. Да, да… Вы знаете, он мне про какого-то Семена говорил, я, правда, слушал невнимательно. Не то он собирался с ним встретиться, не то встречался.

Капитан. Семен? А вы не помните, где этот Семен работает или вообще что-нибудь про него?

Буш. Ничего не знаю.

Капитан. Постарайтесь припомнить.

Буш. Н-нет… Он ничего о нем не говорил.

Капитан. Что вы думаете об убийстве? Враги могли быть у Ищенко?

Буш. Ума не приложу, ведь чистейшей души был человек, я это не потому, что о покойниках плохо не говорят, нет. Просто он именно такой был: душевный, чуткий.

Капитан. В чем же это проявлялось?

Буш. Ну, трудно сказать так. Например, здесь в гостинице девушка одна работает, Рая. Он мне мельком говорил: у нее неприятности какие-то, жалел ее. Как-то я зашел за ним в гостиницу, она на этаже дежурит, а он стоит возле ее столика и так ласково с ней говорит!

Капитан. Не слышали о чем?

Буш. Когда я подошел, они замолчали.

Капитан. Не хотели, чтобы их кто-то слышал, а?

Буш. У меня создалось такое впечатление.

Капитан. А что вы все-таки сами думаете об убийстве?

Буш. Я очень много думал, но ни к какому выводу не пришел. Может быть, его хотели ограбить?

Капитан. У него были при себе крупные суммы денег?

Буш. Он мне не говорил. Но это ж я так, в порядке предположения.

Капитан. Он долго собирался здесь оставаться?

Буш. Не знаю.

Капитан. Странно. А мне показалось, что вы друзья. Он мог бы быть с вами более откровенным.

Буш. Ну, наверное, весь отпуск.

Капитан. Вы много времени проводили вместе?

Буш. Почитай, каждый день виделись. И на пляж, и после работы приезжал к нему, и домой он ко мне приходил. Я ему предлагал, кстати, у меня остановиться, но он не захотел.

Капитан. Дел у него здесь никаких не было?

Буш. Не знаю.

Капитан. Вечером накануне убийства вы с ним виделись?

Буш. Да.

Капитан. Где?

Буш. В ресторане «Маяк».

Капитан. Как он выглядел? Ничем угнетен не был?

Буш. Как будто нет. Может, молчал только много. Так-то он веселый человек был, пошутить любил.

Капитан. Вы долго сидели?

Буш. До закрытия.

Капитан. Кто платил?

Буш. Пополам.

Капитан. Домой вы шли вместе?

Буш. Он проводил меня до дому, немного посидел у меня. Я его уговаривал переночевать, но он пошел в гостиницу.

Капитан. Он был здесь пять дней. Вы каждый вечер проводили вместе?

Буш. Да.

Капитан. Днем вы встречались?

Буш. Нет, я же работаю. Хотя один раз мы договорились, что он зайдет ко мне на фабрику, но он не зашел.

Капитан. В котором часу он должен был зайти?

Буш. В полдвенадцатого. И кстати, я вспомнил: тем вечером мы не виделись. Я заглянул в гостиницу, его не было.

Капитан. Он был обязательный человек?

Буш (слегка удивленно). Д-да.

Капитан. Как же он объяснил все на следующий день?

Буш. А-а… Он сказал, что днем купался, а вечером ходил гулять по побережью, зашел далеко и не хотел торопиться в город: сидел смотрел закат.

Капитан. Он любил природу?

Буш. Раньше я не замечал за ним.

Капитан. Когда произошло это?

Буш. Что «это»?

Капитан. Извините. Когда вы должны были встретиться и не встретились? Какого числа?

Буш. Третьего как раз.

Капитан. Почему как раз?

Буш. Ну… накануне того вечера, что мы сидели в «Маяке».

Капитан. Так. И последний вопрос – вы сами понимаете: идет следствие, и мы обязаны все проверить, – где вы были утром во время убийства?

Буш. Понимаю, понимаю. Простите, а во сколько его… убили? По времени?

(Скрипнул стул.)

Капитан. Приблизительно в одиннадцать часов.

Буш. С утра и до часу был дома: отгул взял. Можете проверить, соседи по дому номер десять видели меня в садике.

Капитан. Что ж вы отгул взяли в середине недели? Лучше приплюсовали б к выходному.

Буш. Дела накопились дома.

Капитан. Какие, если не секрет?

Буш. Да всякие, всякие. Повозиться вот с цветами в садике хотел. И аккурат в это утро протек на меня сосед сверху. Хорошо, я дома был: целый потоп.

Капитан. С Ищенко вы договорились в этот день встретиться?

Буш. Нет. То есть да. Вечером. Но не удалось уже свидеться, н-да.

Капитан. Спасибо. (Шуршание бумаги.) Прочтите, пожалуйста, протокол и распишитесь. Да, сейчас уже три часа, мы поставим в повестке, что задержали вас до конца рабочего дня. Чего ж вам сейчас на работу идти…

Буш. Вот это хорошо бы!

– Вы, наверное, хотите посмотреть, как он одет? – спросил младший лейтенант. – Да и вообще на фотографии люди часто бывают непохожи на себя.

– А можно? – спросил я.

– Конечно.

Младший лейтенант подошел к стене и сдвинул в сторону пасторальный пейзажик в темной раме.

– Нас оттуда не видно? – спросил я.

– Нет.

Я взглянул в стеклянное окошечко.

Буш был именно таким, как я его себе представлял: бегемотик. Он внимательно читал протокол, слегка шевеля губами от напряжения и помаргивая. Он был в старых, лоснившихся на коленях брюках и застиранной рубашке (по вечерам он выглядел более импозантно, его сфотографировали для нас в ресторане «Маяк», где он был завсегдатаем), – он приехал сюда прямо с работы, не заходя домой. Он работал сменным инженером на той самой мебельной фабрике, куда прибыл в командировку из Саратова мой второй сосед по номеру – Пухальский.

Напротив Буша сидел капитан Сипарис, остроносый, чернявый. Он поглядывал в окно на улицу и барабанил пальцами по стеклу на столе. Трансляционный аппарат был выключен, и звук не доходил до нас сквозь толстую стену.

– Вдова Ищенко когда уезжает? – спросил я, повернувшись к младшему лейтенанту.

– Она пока не решила.

– Уточните у нее через капитана Сипариса некоторые детали. – Я протянул записку.

– Слушаюсь. Пойдемте вниз? Он уже, наверное, выходит.

– Завтра в десять на бульваре, как договаривались, – сказал я Виленкину.

– Понятно, товарищ старший лейтенант, – ответил он.

Он остался в комнате, а мы спустились вниз. Прямо у дверей стоял крытый «газик». Я залез вглубь на заднее сиденье. Младший лейтенант сел рядом с шофером.

– Поехали, – сказал он.

Шофер вырулил под арку – и на улицу.

– Стоп, – сказал младший лейтенант. – Вот он.

Из подъезда с табличкой «Штаб народной дружины» вышел Генрих Осипович Буш. Он не торопясь закурил и пошел от нас по тротуару. Когда он скрылся за поворотом, мы медленно поехали за ним.

– Стоит на трамвайной остановке. Если сядет на «тройку», значит, поехал домой. Ага! Двигай напрямик, Миша, – угол Чернышевского и Маркса.

## Глава 5. Хитрит?

Мы остановились на тихой зеленой улице. Я вышел из машины и отошел под деревья: стал изучать объявление домкома о наборе в кружок гитаристов. Оно было написано от руки и криво висело на одной кнопке (слово «гитара» – через «е»). «Газик» укатил.

Генрих Осипович сошел с трамвая и стал пережидать, пока он отъедет. Я подошел ближе. Генрих Осипович начал пересекать улицу. Я следовал сзади в двух шагах. У меня был отработан план знакомства, но случайности играют не последнюю роль и в нашем деле. Из-за поворота на большой скорости выскочила «Волга». Я успел толкнуть Буша в спину. Потом прыгнул сам и опрокинул его. Некоторое время мы барахтались на тротуаре, составляя, по-видимому, живописную группу – что-нибудь вроде Лаокоона и его сыновей, борющихся со змеем.

Когда Буш вскочил, «Волги» уже не было в помине. Буш потряс воздетыми к небу руками.

– Лихач чертов! Идиот проклятый, а туда же, за баранку!

Он был слегка бледен.

– Номер успели заметить?

– Нет! В том-то и дело, что нет! Но вам я по край жизни… Спасибо! Вставайте. – Он протянул мне руку.

– Нога, – сказал я и коротко застонал.

Мне повезло с этой «Волгой». Я обязательно хотел попасть к нему в дом. Я сидел на земле, кряхтел и растирал колено. Потом попробовал встать, но откинулся назад.

– Больно, ч-черт!

– Ну-ка! – Генрих Осипович присел на корточки, засучил мне штанину и потрогал ушибленное место.

Я снова застонал.

– Надо бы в больницу малого, – сказал кто-то.

Вокруг уже стояло несколько человек, собравшихся поглазеть на происшествие. Франт в банлоновой рубашке – он подбежал первым – спросил, вопросительно глядя на Буша, как на главного:

– Может, машину пригнать? Такси?

Буш взял меня под мышки и поставил на ноги. Это получилось у него легко, на вид он был гораздо слабее.

– Можете идти? – спросил он, поддерживая меня.

– Ох! – сказал я и сделал шаг. – Вроде того!

– Опирайтесь на меня.

Генрих Осипович недовольно оглядел собравшихся.

– Ну что? Интересно, как человек упал и ногу повредил? Очень интересно? – Он по очереди посмотрел на каждого – люди стали расходиться. Буш был гораздо инициативнее и собраннее, чем полчаса назад на допросе. Там он поддакивал, тянул слова и вообще играл в Иванушку-дурачка. Хитрил? С какой целью? Правда, когда людей вызывают в милицию, они почти всегда стараются казаться не тем, что есть на самом деле… «Психология-с», – сказал бы сам Буш.

Он обратился ко мне:

– Я живу совсем рядом. Вот здесь. Сейчас сделаем холодный компресс на ногу. И вообще вы посидите у меня.

«Повезло», – еще раз подумал я.

Мы стояли у невысокого, по пояс, каменного заборчика. Генрих Осипович сунул руку между прутьями чугунной калитки («Как на даче», – подумал я) и отпер ее. Входя в калитку, я скосил глаза на номерной знак – там стояло: ул. Чернышевского, № 8.

Мы пошли по дорожке, посыпанной песком. Несколько тополей, клумбы, кусты сирени. В глубине сквозного садика стоял двухэтажный коттедж с покатой крышей из черепицы, с башенкой и флюгером. По фасаду был пущен вьюн с розовыми «граммофончиками».

– Симпатичный дом какой, – похвалил я. – Много человек живет?

– Внизу я, – охотно ответил Буш, – а наверху семья из двух: он и она.

– Молодежь?

– Нет, моего возраста.

– Значит, танцы ночью напролет не устраивают?

– Ни-ни.

Я старательно ковылял, наваливаясь на его плечо.

– Ох ты! – сказал я. – И клумба кирпичом обложена. Видно, заботитесь?

– Это я, – признался Генрих Осипович. – Люблю покопаться в земле.

Пятого числа Буш провел все утро здесь, на виду у соседей – пенсионеров из дома № 10: это было проверено до его заявления. Никаких причин подозревать его не было. Он попал в поле нашего зрения потому, что был единственным хорошим знакомым Ищенко в этом городе. Парторганизация мебельной фабрики аттестовала его как пьяницу и бабника, что было нехорошо само по себе, но не являлось криминалом в данном случае.

Мы вошли в дом. Наверх вела деревянная лестница с резными перилами.

– Не туда, не туда, – сказал Буш. – Там сосед живет.

В прихожей на подзеркальнике (в зеркале отразились я и Буш, покрасневший от жары и напряжения) лежала женская сумочка. Настоящая лаковая, определил я. О такой сумочке мечтала моя жена, но найти ее можно было только в комиссионном магазине, и то с большим трудом.

Буш усадил меня на стул.

– Ох, жарища! – простонал он, стягивая через голову рубашку с темными пятнами под мышками. – Сразу в ванную: ногу – под холодную струю. И душ примите.

– Знаете, мне неудобно как-то. Я сейчас пойду. Вот только нога пройдет, и пойду, – нетвердо сказал я.

– Слушайте! – слегка торжественно заявил Генрих Осипович. – Я человек обязательный. Вы меня из-под машины вытащили, и я у вас как бы взаймы взял. Я должен оказать вам услугу в свою очередь. Вы приезжий?

– Да.

– Может быть, вам нужно что-нибудь устроить? Не стесняйтесь. Где вы остановились?

– Видите ли… – протянул я.

В этот момент открылась дверь, ведшая, по-видимому, в комнаты. В прихожую кто-то вышел. Меня не было видно: я сидел на стуле за массивным платяным шкафом.

– Геночка! – произнес женский голос. («Интересная интерпретация имени Генрих», – успел подумать я.) – Я не слышала, как вы пришли. Встреча прошла на уровне? Чем интересовался наш детектив Сипарис? Он был так любезен со мной, когда я прилетела…

Буш давно уже кашлял.

– Ой, вы не один?

Теперь она, наверное, заметила мою вытянутую ногу.

Я выглянул из-за шкафа и привстал.

– Извините, я не одета, – кокетливо улыбаясь и не трогаясь с места, сказала она.

Она была в халатике до коленей, расшитом райскими птицами. Колени крупные, красивые. Рослая. Аккуратно подведенные глаза. На вид лет тридцать (по паспорту – сорок один); только на лбу две четкие, как нарисованные, морщины. Ларионов, разглядывая ее карточку (фото нашли среди вещей Ищенко и копию сразу послали нам в комитет), даже вздохнул: «Наградил же Бог, не обидел!» Было непохоже, чтобы она плакала в три ручья, как расписывал Буш. Он лгал. Значит ли это, что все остальное, сообщенное им, ложь? Но зачем Бушу вилять, если он ни в чем не замешан? Значит, замешан? А может, просто боится, что его могут заподозрить – знакомый, пили вместе, – и все это сверхосторожность? На всякий пожарный случай? А может, он выгораживает ее? «Ох, и работенка же у нас, – подумал я. – Двухсменная, вредная и так далее. Почему Буш так заинтересовался временем убийства? Или он только делал вид?.. Как всегда, сто тысяч разных «как» и «почему».

А Генрих Осипович между тем расцвел.

– Этот молодой человек только что спас мне жизнь, – сообщил он ей. – Вытолкнул из-под машины в последнюю минуту… Ах, я ведь даже не спросил, как вас зовут!

– Борис.

– А меня Генрих Осипович. А это Клавдия Николаевна.

– Можно просто Кла-ава, – почти пропела она. – Я сейчас переоденусь и расцелую вас за спасение нашего дедушки.

Генрих Осипович поморщился. «Эге», – подумал я.

– Марш в ванную. Боря! Вам сейчас же нужно поставить ногу в холодную воду. Он ушибся, – пояснил он Клавдии Николаевне, не глядя на нее.

– Какая красивая у вас жена! – как бы мимоходом заметил я.

– М-м, – сказал Буш, как будто у него заболели зубы.

– Вы слегка ошиблись, – спокойно ответила Ищенко. – Мы не муж и жена. Генрих, я сейчас приготовлю вам что-нибудь, вы наверняка оба голодные.

– Ради бога, не беспокойтесь! – воскликнул я.

– Ну-ну. В вашем возрасте надо любить кушать, если уж речь зашла о возрасте. – И, отечески обняв за плечи, Буш повел меня в ванную. – Это вдова моего друга, – зашептал он в коридоре. – Прелестная женщина, с характером. Овдовела несколько дней назад, а держится по-мужски: на вид, как птичка, веселая, ничего нельзя по ней сказать.

«Похоже, что не только на вид», – подумал я, заходя в ванную комнату.

Генрих Осипович положил поперек ванны доску. Я покорно снял брюки и сел на нее, спустив ноги в ванну. Генрих Осипович открутил кран. Тут я поднял глаза и увидел синеватое пятно в половину потолка.

– Ого! – сказал я. – Что тут у вас было?

Генрих Осипович поморгал и чуть заметно нахмурился.

– Сосед наверху наполнял ванну и забылся, и вот результат.

– Но вы, кажется, поверху уже белили?

– Нашел тут мастеров. Халтурщики. Ободрали как липку, а пятно снова проступило.

– Верно, сразу красили, – определил я. – Потолок просохнуть не успел, а они не прокупоросили.

– Сегодня утром еще подбеливали.

– А когда это случилось? В смысле – протекло?

Он куснул губу и посмотрел на меня.

– Шесть дней назад, – сказал он. – Я в садике клумбу полол, потом зашел в дом, гляжу: настоящее наводнение.

– Вы знаете, помогает холодная вода! Прямо-таки здорово помогает, – сказал я, массируя колено.

«Хитрил или не хитрил?» – опять подумал я.

## Глава 6. Веселая вдова

В этой комнате пахло духами.

– Мы пока здесь посидим. Чтобы не мешать, значит, – сказал Буш. – А она соберет на стол.

Едва мы вошли, Генрих Осипович стал прятать женское белье, в беспорядке разбросанное по комнате, – он старался это делать незаметно. На стене висела картина: дородная голая красавица, прикрывшаяся чем-то легким и прозрачным. Она двусмысленно улыбалась. Под картиной стояла кровать. Двуспальная. Покрывало с кружевами, горка смятых подушек – видно, Ищенко лежала, когда мы пришли. А вот и книга, которую она читала. Я скосил глаза и разобрал: «Как только г-н Кастанед удалился к себе в келью, ученики разбились на группы. Жюльен не примкнул ни к одной из них; его сторонились, как паршивой овцы». Ого, Стендаль! «Красное и черное».

Буш сел на кровать и положил ногу на ногу.

В проем двери было видно, как Ищенко – она уже надела темное платье с вырезом – накрывает на стол. Она делала это уверенно, как хозяйка, только раз остановилась и спросила: «Где у вас майонез для салата, Генрих? Я не могу найти». Она выставила из холодильника на стол запотевшую бутылку водки. «О Господи, везет же мне! – подумал я. – Еще вечер не наступил, а меня второй раз усаживают пить».

Ни в той, ни в другой комнате полок с книгами не было. Судя по всему, существовала еще третья комната, но, наверное, нежилая, иначе Буш повел бы меня туда. «А про белье он забыл», – подумал я. В углу стоял фикус в кадке, а в землю вокруг растения были часто натыканы заостренные палочки.

– Это зачем же?

– Что?

– Частокол этот. – Я ткнул пальцем.

– Чтобы кошечка не ходила, – деликатно объяснил Генрих Осипович. – А то она повадилась туда ходить, проклятая.

– Вы вообще один живете? – помолчав, спросил я.

– Один. Жена умерла. Дети разъехались.

– Много детей?

Он часто поморгал.

– Двое. Два сына. Совсем уже взрослые. Чужими стали.

К нам вошла Ищенко, шурша платьем.

– Мужчины соскучились?

– Очень!.. Между прочим, хорошая книга. – Я кивнул на Стендаля.

– А, «Красное и черное»? Вы тоже любите?

– Да.

– А помните, как Жюльен пришел убивать госпожу Реналь? – оживилась она. – Вы помните, он стоит с пистолетом за ее спиной и думает: «Нет, я не могу ее убить!» А потом она закуталась в шаль и стала как бы незнакома ему. Тут он выстрелил. Ах, как это психологически точно! Я шестой раз перечитываю.

– Да, да, – сказал я. – Ваша книга? – спросил я Буша.

– Я мало читаю, – чопорно ответил Генрих Осипович. Ему не нравилось, что мы так быстро нашли тему для разговора, в котором он не может принять участия.

– Я с собой привезла, – заметила Ищенко.

«Как странно! – подумал я. – Ее вызывают телеграммой, в которой сообщают о насильственной смерти мужа. Она спокойно собирает халатики, сумочки и еще берет книгу для чтения. Можно подумать: она знала о предстоящем и была готова к нему».

– Товарищи мужчины, давайте организованно к столу, – пригласила Ищенко. – Все готово.

– Не трудите зря ногу. Опирайтесь, – предложил Буш.

Мы прошли в соседнюю комнату.

Стол был сервирован с толком: разрезанные крутые яйца были украшены петрушкой, стояла в вазочке кабачковая икра, громоздилась тяжелая фарфоровая миска с двумя ручками – с салатом. Старый фарфор, отметил я. Была не забыта селедка, обсыпанная кружочками лука. Тут же сыр, колбаса. На блюде лежала какая-то рыбка в ржавом горчичном соусе, по-моему, это была маринованная минога – деликатес даже для Прибалтики. Все это напоминало старый голландский натюрморт. «Интересно, сколько получает Буш на фабрике?» – подумал я. Ножи и вилки лежали парами на специальных стеклянных подставках, отражавших люстру под потолок, – ее зажгли, хотя еще был день. А в высоком бокале топорщились бумажные салфеточки.

– Ого! – воскликнул я. – Вы устроили целый пир! Мне просто неудобно.

– Чем богаты, тем и рады. Садитесь. – Буш энергично потер руки. – Водочки?

– Не пью, – сказал я.

– То есть как?

– Совсем не пью.

– Ни вот столечко?

– Тренер запрещает. Если можно, мне томатного соку. Я им и чокаться буду.

– Жаль, – сказала Ищенко.

– За ваш геройский поступок сегодня, – сказал Буш.

– Который привел к такому чудесному знакомству! – подхватила Ищенко.

Я скромно промолчал, только привстал, чтобы чокнуться. Буш выпил. И Клавдия Ищенко выпила. Стопку она держала, оттопырив мизинец.

– Ха-арошо! – сказал Буш, отдуваясь. – Лучшее лекарство от всех волнений жизни.

– Да уж! – сказал я. – Лечит так лечит. Было бы только что лечить.

– Вы-то молодой. У вас все еще впереди.

– Так точно. А что именно впереди?

– Всякое, – сказал Буш. Помолчал и помотал в воздухе растопыренной пятерней. Потом туманно пояснил: – Жизнь, одним словом.

– Но жизнь прекрасна и удивительна, как говорят классики! – воскликнул я, внутренне поморщившись. – Читайте классиков!

Он вздохнул, опять разлил. И опять Ищенко выпила с ним. Довольно лихо это у нее получалось: даже у Генриха Осиповича недовольно дрогнули щечки.

– Sie nehmen eine Festung nach der anderen, как сказал бы немец, – любезно ввернул я.

Глупо, конечно, было надеяться, что Кентавр будет выпячивать свое знание немецкого языка, но на всякий случай я вставлял немецкие фразы, где мог. Кентавр отлично владел немецким. Я тоже. Это была одна из причин, почему выбор пал на меня, а не на Ларионова: он лучше знал английский, чем немецкий.

– А что это значит? – поинтересовался Буш.

Я перевел.

– Вы немецкого совсем не сечете? – спросил я.

– Откуда же? Я институтов не кончал, в инженеры вышел самоучкой, – грустно сказал Буш.

Мне вдруг стало как-то неудобно. Я ставил ловушки этому пожилому человеку и притворялся, будто у меня страшно болит нога (на самом деле она только слегка саднила). А Буш мог быть совсем ни при чем. «Но я не имею права на это чувство неловкости», – подумал я. «Я буду очень рад, если убийца не он», – опять подумал я. Но ведь есть же какая-то вероятность? Есть. Поэтому я и сижу здесь. Почему Буш так странно вел себя на допросе?

– Мой покойный супруг болтал по-немецки как немец, – сказала Клавдия Ищенко. – К нам приезжала делегация из ФРГ, так он им все переводил.

– А где он изучал язык?

– Нигде. Просто он жил до войны здесь, в Прибалтике.

– Здесь – в этом городе? – спросил я.

– Да. И в других местах тоже.

– Мне очень нравится Прибалтика. Вы, наверное, часто сюда с ним приезжали?

– Он не любил сюда ездить, – как-то надменно сказала Клавдия Николаевна; она уже заметно опьянела. – Он был труслив, как заяц, скуп и скучен. Он всю жизнь чего-то боялся. Во всяком случае, ту часть жизни, которую прожил со мной.

– Вот странно! Чего ж он мог бояться?

– Не знаю. – Она вдруг как-то сразу стала старше и теперь выглядела на все свои сорок лет. – Он боялся и меня. Вообще, хватит о нем! Я выскочила за него, когда мне было двадцать два, а ему – четыре десятка… Тогда он казался мне настоящим мужчиной.

Буш молчал, моргал и хмурился. Интересно: как отличалась характеристика Тараса Михайловича Ищенко, данная на допросе Бушем, от того, что говорила о нем сейчас Клавдия Николаевна!

– А вы немецкий хорошо знаете? Изучали? – не очень ловко перевел разговор Буш.

– И сейчас учу в институте, – объяснил я.

– По какой же специальности будете?

– Буду-то? Инженер-энергетик.

Как раз из этого института я ушел по комсомольской путевке на работу в наш отдел. Про отца я помнил всегда, но узнал подробности его гибели, когда учился на четвертом курсе. Пепел Клааса стучал в мое сердце? Нет. Просто я понял, что должен сделать свой взнос в борьбу с фашизмом, в которой участвовал мой отец.

– Сюда на отдых?

– Не совсем, – сказал я. – Хочу оформиться, пока каникулы, матросом в сельдяную экспедицию. Мне деньги нужны: на одну стипендию не проживешь, да и одеться прилично хочется… Сами понимаете. Девочку там в кино сводить… Но, говорят, трудно устроиться.

– Устроиться – что! Надо ждать, пока визу откроют.

– Во-во!

– Значит, деньги нужны? – раздумчиво сказал Буш.

– Да, – сказал я. – Прямо задыхаюсь.

– Пошли! – сказал он, вылезая из-за стола. – Ах да, у вас же нога… Слушайте, мой сосед наверху, – он ткнул пальцем в потолок, – его фамилия Суркин, он работает в рыбном управлении. Он кое-что может. Сейчас я к нему поднимусь.

И Генрих Осипович исчез за дверью, зачем-то включив по дороге еще одну лампу – на журнальном столике.

– И так хорошо! – запротестовал я вдогонку.

– Пусть, – сказала Клавдия Ищенко, подвигая свой стул ко мне. – Какие у тебя чудесные ямочки на щеках, Карик! Просто прелесть!

– Меня зовут Боря.

– Ах, простите, у меня есть знакомый в Новосибирске – Карик. Я привыкла к нему и теперь по привычке назвала вас так.

«Наведем справочки», – мелькнуло у меня в голове.

– Вообще-то ты похож на скандинава. Цветом волос и сложением.

– Я живу в Москве, – невпопад сказал я. И отодвинул стул, потому что вовсе не хотел, чтобы Буш смотрел на меня косо, когда вернется. Но и с Клавдией Ищенко ссориться было нельзя. «Положеньице!» – подумал я.

Когда планировалась эта операция, предполагалось, что придется иметь дело как с приезжими, так и с местными жителями, а потому студент должен быть приезжим сам. Почему именно из Москвы? Московский студент боек и общителен – это раз. Во-вторых, москвичи занимают в какой-то мере привилегированное положение – жители столицы! – и к ним относятся с большим уважением, значит, легче заводить знакомства.

– Ах, Москва! – сказала она. – Театры, концерты! Как я мечтала о жизни в столице!

– Не получилось?

– Все мой Ищенко! Искал тихой заводи, говорил: в Москве люди слишком на виду. И чего боялся?.. Ну ладно! Теперь я свободна. Как птица. Куда захочу, туда полечу! Или я уже стара? – спросила она с горечью.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал я.

– А ты действительно ничего парень. Давай выпьем на брудершафт.

– Придет Генрих Осипович – и выпьем… Вот вы Стендаля любите, а литературу – вообще?

– Обожаю! Знаете, я скажу вам, в детстве я мечтала стать писательницей.

– А кем стали?

– Кем? Домработницей у мужа! – горько отрезала она.

И опять ясно обозначились у нее на лбу две морщины-трещинки: печать совместной девятнадцатилетней жизни с Тарасом Михайловичем Ищенко.

– «Шанель»? – спросил я: от нее шел сладковатый запах духов.

– Что?

– Вы употребляете «Шанель»?

– Ах, это? Да, мне достали по знакомству один флакончик. Люблю шик!

– Дорогие духи, – заметил я.

– Плевать! Выпьем?

– Подождем все-таки Генриха Осиповича.

– Да? – сказала она капризно. – Мужская солидарность?

И встала, отошла к приемнику: стала крутить ручку настройки.

Вошел Буш, кинул быстрый взгляд сначала на нее, потом на меня и сказал:

– Странно что-то! Никого у них нет. Понятно, она сейчас гостит у родных на Смоленщине, но Суркин? Не пришел еще с работы? Уже шесть, он в это время всегда бывает дома. Очень странно, – опять повторил он.

– Шесть? – переспросил я. – Так мне пора собираться. Извините, что нарушаю компанию. Было очень хорошо. – И я встал: я хотел застать своих соседей по номеру, пока они не исчезли куда-нибудь на весь вечер.

– Ну вот еще! – Буш замахал руками. – Посидим, посидим еще! Выпьем! Ах да, вы не пьете. Клавочка, что же вы, наш гость заскучал?

– Генрих Осипович, – я слегка понизил голос, – мне, право, неудобно, у меня свидание, понимаете, я тут познакомился с одной… м-м… девушкой.

Буш уставился на меня. Я скорчил ему физиономию, которая должна была означать, что я продувная бестия. Он, по-моему, даже обрадовался.

– Вас понял. Снимаю все возражения. И вот что: с Суркиным я обязательно поговорю. Сегодня же. А вы завтра зайдете к нему на работу, вот адрес. – Он взял с серванта карандаш и стал писать на бумажке. – Слушайте, а как же вы сегодня с больной ногой на свидание пойдете, а?

Об этом я забыл. Видно, мне придется прихрамывать весь вечер: вдруг еще столкнусь с Бушем. Хотя сегодня он уже, кажется, не выберется из дому.

– Вроде лучше стало, – сказал я и сделал несколько пробных шагов по комнате, припадая на «больную» ногу. – Видите!

– Отлично, – сказал Буш. – Вы ведь спортсмен, Боря? Идемте, я вас провожу.

– Всего хорошего, Клавдия Николаевна, – попрощался я.

– Желаю удачи, – ответила она, не отрываясь от приемника.

Буш открывал двери и пропускал меня вперед. Мы остановились с ним в прихожей, не внутренней, с зеркалом, а там, где была лестница.

– Слушайте, – сказал Генрих Осипович, вертя пуговицу на моей рубашке, – если вам нужны взаймы деньги, то я всегда готов. Я вам очень, очень обязан…

Я случайно поднял глаза вверх. На втором этаже, там, где деревянная лестница кончалась и образовывала балкончик, была приотворена дверь: оттуда на меня кто-то глядел. Я отвел взгляд. Горячо сказал Бушу:

– Конечно! Большое спасибо! Но пока у меня есть.

– И держите со мной связь, одному в чужом городе плохо. Вы в гостинице остановились?

– Да.

– В каком номере?

– В триста пятом.

– Вот это совпадение! – Буш внимательно поглядел на меня, поморгал.

– А что?

– Да ничего… Заходите ко мне почаще. Я бы пригласил вас остановиться у себя, но сами видите… – Он хихикнул. – Да и старик я, какая вам компания!.. Но, может, Клавочка вас развлечет? Заходите!

– Она разве не собирается уезжать? Домой?

– Пока нет. Хочет прийти в себя как-то, позагорать. Вы не думайте, она очень переживает.

«А мне-то зачем врать? – подумал я. – Или ему просто неудобно за нее?»

– Спасибо. Буду заходить.

Я снова мельком взглянул на лестницу: там никого не было. «Суркин похож на сурка, – машинально подумал я. – Интересно, где он был во время убийства?»

## Глава 7. Командированный из Саратова

Я вошел в номер уже не такой бодрый, как утром: немного устал. По-прежнему парило. Но теперь над городом зашла краем клубящаяся туча. Через минуту мог брызнуть дождь – погода в Прибалтике меняется всегда внезапно. «Километрах в пяти уже, наверное, льет», – подумал я.

Мне повезло: оба соседа были в комнате. Войтин взбивал помазком в чашке мыльную пену – собирался бриться.

– Я смотрю, вы возвращаетесь к цивилизованной жизни, – заметил я.

– Смотри, смотри, студент, – пригласил Войтин. – Учись. Науки юношей питают.

Марлевые занавески, которые утром летали на сквозняке, были раздернуты и привязаны тесемками к гвоздям в оконной раме. Прикреплять занавески было не в характере моряка. Скорее всего, это сделал второй сосед. Сам он лежал сейчас животом на подоконнике и смотрел на площадь. Я подошел к окну, тоже поглядел и громко сказал:

– Гроза как будто собирается.

Сосед выпрямился. Он был аккуратен, волосы гладко причесаны и, кажется, смазаны бриллиантином, в очках (он стоял так, что в стеклах отражалось грозовое небо и глаз не было видно), среднего роста. Он сказал тихим голосом:

– Очень вероятно.

И представился, слегка поклонившись:

– Пухальский, Николай Гаврилович.

Он был четвертым из тех, что пока интересовали меня.

– Ich begrüße Sie in diesem schönen Haus. Ich heiße Boris Waraxin, – шутливо сказал я. Просто так сказал. Потому что вряд ли он мог быть причастным к событиям 44-го года: ему тогда было 19 лет.

Он слегка удивился. Поднял жиденькие брови над золотой оправой.

– Sehr angenehm, Herr Waraxin, – ответил он.

– Verzeihen Sie, daß ich deutsch spreche… Das ist nur ein Versuch… Im nächsten Jahr habe ich Staatsexamen, und mir fehlt Praxis.

– Praxis ist das wichtigste für die Sprach – beherrschung.

– Ну и произношеньице у вас, позавидовать можно, – после маленькой паузы сказал я. – Настоящий берлинский диалект!

– Я служил после войны в Берлине, – по-прежнему тихо сказал он.

– А воевали?

– Чуть-чуть, в конце войны.

– Наверное, училище кончали? – догадался я.

– Нет, я был до сорок четвертого года на оккупированной территории.

Это мы знали сами: из его анкеты, затребованной из Саратова. В армию он попал на Карпатах (из тех мест, кстати, был родом Тарас Михайлович Ищенко), а что делал Пухальский до этого, в настоящее время проверялось. Меня интересовал ряд вопросов, которые я бы охотно задал своим соседям по номеру. Например: откуда в кармане убитого взялся черный слон, – он не давал мне покоя. И один из них должен был знать это. Но трудность нашей работы состоит в том, что прямые вопросы не имеют смысла, пока он не обнаружен. До этого они чаще всего приносят вред. Кто враг, кто друг, было пока неясно. Значит, будем ходить вокруг да около.

– Партизанили, наверное? – спросил я с уважением.

– Нет.

– По годам не вышли?

– Нет.

Я спросил: почему же тогда? Он сказал, что я странный человек и что если б я был под немцами («…а вам просто повезло во многих отношениях, в том числе и в смысле возраста»), то не задавал бы таких вопросов. Там все было по-разному, и далеко не все участвовали в борьбе. Он покашлял в кулак.

– Значит, труса праздновали! – брякнул я.

Я хотел вызвать его на спор, потому что в споре не только рождается истина, но и познается собеседник. Кроме того, мне показалось, что тихому Пухальскому по закону контрастов должны нравиться настойчивые люди. А я хотел понравиться ему.

Но он вроде согласился со мной.

– Возможно. Меня, например, насильно мобилизовали тогда в полицию, я несколько месяцев служил, а потом бежал.

– К нашим?

– В другой район.

– Так надо было к партизанам бежать! – гнул я свою линию.

Но он снова поддакнул:

– Наверное, надо было.

А Войтин молчал. Хотя, мне казалось, он должен был вмешаться в этот разговор. Он сосредоточенно водил бритвой по щеке, не отрывая глаз от зеркала. В комнате было еще светло, но бриться стало труднее. Он молча прошел через всю комнату и включил верхний свет, – в черном пластмассовом приемничке на столе, который все время что-то бубнил, раздался короткий сухой треск. Войтин вернулся к зеркалу.

– А вы бы ушли? – вдруг спросил меня Пухальский.

– Куда?

– В лес к партизанам?

Я немного подумал.

– Да. Хотя… – я еще помедлил, – вообще-то вы правы: тогда, наверное, все было гораздо сложнее, чем кажется сейчас.

– Вот видите, – тихо сказал Пухальский.

Мне вдруг показалось, что он совсем не такой вялый, а, наоборот, твердый, упрямый человек. Он вынул гребешок и причесался, хотя в этом не было никакой надобности – просто привычный жест. Он, судя по всему, следил за своей внешностью.

Приемничек на столе захрипел, и кто-то красивым голосом запел «Сережку с Малой Бронной».

Пухальский сделал погромче.

– Чудесная песня!

Мне она тоже нравилась, но я буркнул, продолжая играть роль:

– Сплошная сентиментальщина!

– Тю-тю, студент! – коротко сказал Войтин, на секунду оторвался от зеркала и покрутил указательным пальцем возле виска.

Но Пухальский вступился за меня:

– Что ж тут такого? Песня не может нравиться всем поголовно.

Войтин молча пожал плечами. Пухальский вернулся к нашему разговору:

– В те годы я был очень неуравновешенным юношей, слабым, с комплексом неполноценности, как теперь говорят на Западе.

– Но с годами это проходит? – опять задрался я.

– У кого как.

– По Фрейду, такой комплекс есть почти у каждого.

– Я с трудами Фрейда незнаком, только слышал о них.

– А что вы слышали?

Войтин кончил бриться и теперь собирал бритвенные принадлежности, чтобы идти в туалет мыть их. Все-таки он, наверное, раньше боялся порезаться, потому что теперь заговорил:

– Тебе бы в милиции работать, студент!

– А что?

– Вопросов много задаешь.

Это было несколько рискованно, но я сейчас нарочно разыгрывал вариант не в меру назойливого и любопытного человека, потому что именно так не должен был бы вести себя работник следственных органов.

Пухальский внимательно взглянул на меня и сказал:

– Ну зачем вы обижаете товарища?

– Разве это обидно? – удивился я. – Моя милиция меня бережет. У меня кореш в Москве там работает, мировой парень. Или вы считаете это зазорным?

– Ни в коем случае! Я, наоборот, думал, что это вы так отнесетесь. То есть не думал, но ведь могло же быть такое, – путано сказал Пухальский.

– Нет! – решительно возразил я.

– Вот и чудесно! А я, знаете ли, перед вашим приходом любовался из окна на город: здесь только третий этаж, но под уклон, и поэтому открывается чудесный вид.

– Вы в первый раз здесь?

– Нет, – ответил Пухальский. – А как эта река называется? Которая течет по городу, вон там?

Я не знал. Войтин сказал, как она называется, и вышел, держа перед собой в руке бритвенный прибор. Полотенце он повесил на отставленный указательный палец, чтобы не испачкать в мыле.

– Наш сосед отлично знает город, – заметил Пухальский.

– Он когда-то жил здесь.

– А потом?

– Он вам ничего не рассказывал?

– Нет.

– У него было большое горе, и он до сих пор не справился с ним, – сказал я и, глядя на Пухальского в упор, добавил: – Какой-то подлец выдал его жену во время войны гестаповцам. Она была связной партизанского отряда.

– Да что вы!

Он снял очки в золотой оправе. Теперь он казался совсем беспомощным и растерянным: у него была сильная близорукость. Он вынул из кармана отглаженный платок, подышал на стекла и стал протирать их.

– Как была ее фамилия?

– Круглова. – Теперь пришел черед удивляться мне. – Вы знали ее?

– Откуда же? Просто на днях мне рассказали о гибели здешнего подполья. И показали, кстати, место, где был домик этой Кругловой: его сожгли немцы, сейчас там сквер.

– Где это?

– Улицы не знаю, а так, зрительно, помню. Я был в гостях у инженера с мебельной фабрики – я работаю по мебели и сюда приехал в командировку, – мы стояли с ним у окна, он рассказывал. Там еще присутствовал один старичок, некий Ищенко, он отошел и не стал слушать. Он сказал, что не любит жутких историй. Забавный старикан был! Между прочим, он жил как раз на вашем месте. Его стукнули какие-то хулиганы насмерть шесть дней назад.

«Еще одна версия», – отметил я про себя.

– Хулиганы? Какие? Поймали их хоть?

– Я ничего не знаю… А Ищенко был невредным человеком. Любил анекдоты и преферанс… Непьющий.

«Ага! – подумал я. – Значит, с Пухальским он тоже не хотел пить». Я поежился.

– Тут вечером-то на улицу не выйдешь, а?

– Его убили днем. По голове ударили.

– Может, сам упал и стукнулся?

– Нет, его убили.

– Казалось бы, такой тихий городок! – сказал я. – Древний, улочки каменные, и вообще…

– Никогда не верьте внешнему виду, – наставительно сказал Пухальский, надевая чистые очки. Спрятал платок в карман. Улыбнулся: – Вы еще очень молоды, Боря, разрешите вас так называть, и у вас нет жизненного опыта.

– Что верно, то верно! – сказал я.

– Вы не обижайтесь. Это как раз тот недостаток, который исправляется с годами. Простите, вы курите?

– Курю. Но… – я похлопал себя по карманам, – на данном этапе ничем не могу быть полезен.

– Вот досада! Так курить хочется, а купить забыл. Придется идти вниз.

– Так сейчас вместе пойдем. А что он рассказывал про подполье, этот инженер?

– Кто? Ах, Буш этот!

«Ого!» – подумал я.

– Он сам почти ничего не знает. Он говорит, что поселился здесь в сорок восьмом году, а всю эту историю ему пересказал сосед, который живет над ним.

«В этом деле явно не хватает Суркина, – подумал я. – Все идет к тому». И спросил:

– А сосед партизанил?

– Не знаю. Он чудак какой-то. Когда мы выходили от Буша вместе с Ищенко, он спокойно сидел на скамеечке и дымил папиросой. Потом увидел нас, вдруг бросил папиросу, схватился за скулу и отвернулся. Мы отошли шагов на двадцать, я оглянулся: он пристально смотрит нам вслед и за щеку уже не держится.

– Пьяный? – предположил я.

– Скорее, человек с расстроенной психикой.

– Ну, может, он уже сидит в сумасшедшем домике. Давно это было? – равнодушно спросил я.

Пухальский поднял глаза к потолку.

– Второго числа, – вспомнил он.

«Ищенко увидел Суркина второго, – подумал я. – Третьего числа он с кем-то встретился. Пятого убит. Цепочка? Может быть. Если только Буш не придумал зачем-то насчет третьего числа».

Тут вошел Войтин; он был чисто выбрит и казался намного моложе, чем утром. Он повесил полотенце на спинку кровати, расправил его. Потом налил в ладонь одеколону – по комнате разошелся щекочущий ноздри запах – и, зажмурившись, плеснул себе в лицо. Интересно, куда он собрался? Я-то думал, что к концу дня он будет пьян в лоск.

– На танцы? – спросил я.

– Ага. Гопак плясать буду.

«И еще интересно, – подумал я, – зачем ему утром был нужен автобус?»

– А по правде?

– По правде, по правде, где она, правда? – проворчал он. – Надоело в номере валяться и польки по радио слушать, вот что! Пойду в кабак, посижу с людьми. Приглашаю.

– Спасибо, у меня свидание с девушкой.

– Вы? – обратился Войтин к Пухальскому.

– Я же не пью, вы знаете. Да и грех в такой вечер под крышей сидеть: жара спала, сейчас гулять хорошо.

– Тучи! – сказал Войтин.

– Хорошо для здоровья: ионов в воздухе много.

Я вдруг представил себе Пухальского маленьким, с ранцем за спиной. Наверное, в школе его звали для краткости «Пух». Во всяком случае, это подошло бы ему. «Эй, Пух, пошли в расшибалочку играть?» – «Мне мама не разрешает».

– У вас табачку не найдется? – спросил я Войтина.

– Я уже спрашивал, – сообщил Пух.

– Кончились, – сказал Войтин.

– Может, у покойника в тумбочке завалялись? Я еще ящики не смотрел.

– Он не курил.

– Жалко! Но какое совпадение: сразу у троих курево кончилось! Надо идти покупать.

– Меня не ждите, я еще буду гладить брюки, – сказал Войтин.

– Мы вам купим.

– Сам куплю, когда буду спускаться.

– Пойдемте, Николай Гаврилович?

– Да-да, сейчас.

– Накиньте пиджачок, если потом гулять собираетесь: погода ненадежная, вот-вот хлынет дождь, – посоветовал я.

Он вдруг почему-то смешался. Или мне показалось?

– Я так пойду.

– Слушайте, правда, где ваш пиджак? – спросил Войтин. – Вы каждый вечер в нем ходили, а теперь я его не вижу.

– Забыл где-то.

– То есть как где-то?

– На пляже.

«Странно! – подумал я. – Пиджак – все-таки вещь дорогая, а он даже не пожаловался: забыл, и все». Я почему-то вспомнил, что убитый Ищенко на фотографии был в пиджаке. Днем, в жару?

– А как здесь с погодой? – спросил я.

– Очень жарко! Может, за десять дней первый раз дождь намечается, – быстро ответил Пух. И, мне показалось, даже облегченно вздохнул оттого, что я сменил тему разговора. – Идемте?

– Счастливо провести вечер, – пожелал я Войтину. Он не ответил.

Мы прошли коридор и стали спускаться по лестнице. Пух шел первым. Одного из прутьев, державших ковровую дорожку, не было, и ковер поехал под ногами. Пух чуть не упал. Я успел ухватить его за руку выше локтя. Он был в плотной, слегка великоватой ему рубашке, и трудно было сказать, крепкого ли он сложения, а тут я ощутил под пальцами литую, тренированную мышцу, как у боксера-перворазрядника. Я никак этого не ожидал. Я вспомнил «рабочую» характеристику Кентавра: «В совершенстве знает немецкий язык, крепок физически, любит выпить…» Нет, этот не любит. И я сказал:

– Ого, у вас прямо чемпионские бицепсы!

– Я занимаюсь гантелями, – тихо ответил Пух (нет, все-таки Пухальский!). – У меня слабое от природы здоровье, я его укрепляю. Да к тому же оно расшатано неумеренностью.

– В каком смысле?

– В вашем возрасте я любил заглядывать на донышко, – самодовольно сказал Пухальский. – Я пил, простите, как лошадь!

## Глава 8. Кто что курит

Табачный ларек около входа в гостиницу был еще открыт. Старушка в окошке – очки на носу, губы поджаты – считала на блюдце мелочь.

– Будьте добры, мне две пачечки «Трезора», – попросил Пухальский, наклонившись к окошку. – Самые благородные и безвредные сигареты!

– Мне «Джебл». Столько же.

– Тоже предпочитаете болгарские? А наш моряк курит исключительно «Беломор». Я не люблю папирос, они часто гаснут, и их надо сильно тянуть.

Я машинально посмотрел на витрину: «Беломорканал» был выставлен.

– Мать, «Беломор» редко бывает?

– А всегда… Почитай, месяц торгую без перебоя.

В тот промежуток времени, когда был убит Ищенко, Войтин выходил за папиросами. Он отсутствовал 20 минут, по показаниям дежурной. Чтобы не торопясь спуститься сюда и вернуться на третий этаж, нужно максимум три минуты. Может быть, он прогуливался? Нет, он твердо сказал: ходил за папиросами. Когда надо доказать алиби с точностью до нескольких минут, человек обычно подробно указывает, что он делал. Может быть, этот киоск был закрыт и Войтину пришлось идти до следующего?

– О чем задумались?

– А? Вспомнил одну веселую историю.

– Расскажите.

Я закурил и рассказал старый анекдот. Пухальский посмеялся. Потом он рассказал свой анекдот, и теперь захохотал я.

– Вы в какую сторону направляетесь, если не секрет? – спросил Пухальский благожелательно.

– А вы?

Я не хотел, чтобы он шел за мной в гостиницу.

– Куда глаза глядят.

– Могу вас проводить, имею четверть часа свободного времени. А потом убегу. Идет?

– Конечно, конечно.

Мы пошли по бульвару, который начинался за гостиницей. Еще не смерклось. Тучи разметало по небу, и над крышами проступила полоска заката. В высоком доме напротив плавились окна, отсвечивая слюдой.

– Слушайте, вы сказали: его фамилия Буш, ну… того инженера, что рассказывал про подполье? А его зовут не Генрих Осипович? Бегемотик такой?

Пухальский остановился: слепо блеснули очки.

– Именно.

– Господи! – сказал я обрадованно. – Как тесен мир! Я ж его буквально четыре часа назад вытолкнул из-под машины! Вот так «Волга» – р-раз! А он идет себе… Я его в последний момент толкнул! Мы познакомились. Он меня к себе зазвал.

– Ногу вы растянули, когда его спасали?

«Хм!» – подумал я. Я на всякий случай слегка прихрамывал.

– Ага! Он как вам показался? По-моему, ничего мужик, верно?

– Не знаю, – уклонился от прямого ответа Пухальский. – Я только один раз был у него. Инженер он толковый, наладил в цехе производство стандартной разборной мебели.