Клим Руднев
На пороге бури

Пролог. Идиллия и тревога

Ленинград встречал раннее утро золотистым сентябрьским светом, который лился через высокие окна квартиры на Фонтанке. Иван Кузнецов стоял у окна с чашкой кофе в руках, наблюдая, как северная столица просыпается. За окном виднелись шпили Петропавловской крепости, а дальше, за Невой, возвышались знакомые купола и башни исторического центра.

Город изменился за эти четыре года. По каналам неспешно плыли грузовые баржи с магическими двигателями – их мягкое голубое свечение создавало причудливые отражения в воде. На набережных прогуливались ранние пешеходы, кто-то из них держал в руках светящиеся артефакты связи – аналоги мобильных телефонов, работающие на кристаллах памяти.

Небо над городом рассекали только птицы и редкие дирижабли общественного транспорта. Летающие автомобили в черте города были строго запрещены после серии аварий два года назад – когда маг-любитель потерял контроль над заклинанием левитации прямо над Дворцовой площадью. Теперь воздушный транспорт был доступен только за пределами города и требовал специальной лицензии.

На столике возле окна лежали вскрытые конверты с письмами от Ольги, половника Карцева и отца Виктора. Все трое, несмотря на возможность в любой момент связаться с Иваном и Майей с помощью кристалла связи, предпочитали старомодные письма на бумаге. Иван как-то спросил, почему они до сих пор тратят время на эти пережитки прошлого? На что получил довольно аргументированный ответ. Бумага и чернила легко принимают на себя защитные чары, а значит становятся недоступны для тех, кто желает их прочесть. Использование эпистолярного жанра не было прихотью, так было нужно для сохранения тайны.

У Ольги Андреевны и Бориса Петровича все было хорошо, они занимались организаторской работой, налаживали дипломатические связи с Соединенными Штатами Америки— обычная рутина чиновников высшего звена.

Отец Виктор тоже не сообщил ничего экстраординарного. Он вел службы в храме, держал пост и много работал.

Жизнь обрела размеренность, о которой Иван когда-то мечтал, но теперь она временами казалась ему слишком предсказуемой. Работа в Департаменте контроля магических явлений, который он возглавлял уже два года, превратилась из череды смертельных схваток в рутину лицензирования магов, проверки артефактов и административных разбирательств.

Большую часть времени он проводил не сражаясь с монстрами, а выдавая разрешения на использование боевой магии, штрафуя нарушителей за несанкционированное колдовство в общественных местах и объясняя журналистам, почему нельзя позволить каждому горожанину иметь магический меч.

«Герой Советского Союза, начальник магического правопорядка», – так его называли в газетах. Звучало гордо, но за этими титулами скрывалось бесконечное количество бумажной волокиты. Иван ловил себя на мысли, что иногда скучает по тем временам, когда от его действий зависела судьба мира. Стыдно было признаваться в этом даже самому себе, но адреналин настоящей опасности заменить нечем.

В Ленинграде действовал строгий «Кодекс магического поведения». Использование боевых заклинаний разрешалось только сотрудникам силовых структур и только по особым разрешениям. Целительная магия требовала медицинской лицензии. Бытовые заклинания – освещение, обогрев, мелкий ремонт – были доступны всем, но только после сдачи экзамена на магическую безопасность.

Иван знал эти правила наизусть: он сам участвовал в их разработке. После событий в США стало ясно, что магия требует такого же строгого регулирования, как владение огнестрельным оружием. Слишком много людей пострадало от неконтролируемого колдовства в неумелых руках.

В его департаменте работало пятьдесят человек – половина магов, половина обычных людей со специальной подготовкой. Магические детекторы в каждом районе города отслеживали всплески магической энергии, а патрульные маги обходили улицы наравне с обычными милиционерами.

Утром прошлого дня Иван провел совещание по поводу увеличения числа несанкционированного использования магии – люди пытались освоить магию без официального обучения. Только за прошлую неделю было зафиксировано три случая: студент университета пытался заколдовать свой конспект, чтобы тот сам писался во время лекций, домохозяйка околдовала кастрюлю, которая теперь готовила только пересоленный борщ, а пенсионер создал магический будильник, который кричал голосом его покойной жены.

– Папа, я опять видела странный сон, – раздался за спиной знакомый голос.

Иван обернулся. Маша – теперь уже пятнадцатилетняя девушка, с копной рыжих волос и пронзительными зелеными глазами – стояла в дверях кухни, кутаясь в халат. Ее магические способности проявились несколько лет назад, и с тех пор сны девочки иногда становились пророческими.

– Расскажи. – Иван внимательно посмотрел в глаза дочери.

– Там был город, но не наш. И люди носили странную одежду, как в старых фильмах. А еще там были другие… другие «ты». – Маша нахмурилась, пытаясь найти слова. – Много тебя, но все разные.

Холодок пробежал по спине Ивана. За годы мирной жизни он почти забыл то особое чутье на опасность, которое когда-то спасало ему жизнь. Но сейчас оно проснулось с удвоенной силой.

– Завтрак готов! – донеслось из кухни. Голос Майи звучал беззаботно, и Иван решил не портить утро тревогами.

В их квартире на Петроградской стороне царил уют, созданный не магией, а обычной человеческой заботой. Майя принципиально избегала бытового колдовства дома – после всех пережитых испытаний ей хотелось простоты. Завтрак она готовила на обычной плите, посуду мыла руками, а цветы поливала из обычной лейки.

За завтраком семья обсуждала планы на день. Майя собиралась в Ленинградский университет – она преподавала теорию магии на недавно открытом факультете паранормальных исследований. Маша шла в обычную школу № 157, где изучала стандартные предметы плюс основы магической безопасности – новый предмет, введенный во всех школах города.

– А мне сегодня обещали показать, как работает кристалл памяти, – оживилась Маша, намазывая масло на хлеб. – Анна Петровна говорит, что если я хорошо сдам контрольную по основам магии, то в следующем году смогу изучать базовые заклинания.

– Только не вздумай экспериментировать дома, – строго сказала Майя. – Помнишь историю про мальчика, который превратил свою комнату в джунгли?

– Помню, – вздохнула Маша. – Родители до сих пор ищут его хомячка в зарослях папоротника.

Иван улыбнулся. Нормальные семейные заботы – вот чего ему не хватало в юности. Но даже сейчас, наслаждаясь этой идиллией, он чувствовал беспокойство. Что-то менялось в воздухе города, в самой ткани реальности.

По дороге на работу Иван прошел через Летний сад, где утром занимались группы магической гимнастики – комплекс упражнений, сочетающий физические движения с базовыми энергетическими практиками. На Дворцовой площади туристы фотографировались рядом с уличными магами, демонстрирующими простые иллюзии – разрешенные городскими властями как культурное развлечение.

У Зимнего дворца дежурил патруль магической службы – двое сотрудников в форме с нашивками в виде стилизованной руны защиты. Один из них, увидев Ивана, почтительно козырнул.

– Товарищ начальник! Все спокойно, только вчера пришлось разнимать двух туристов: поспорили, кто из них лучше умеет левитировать монеты.

– Штрафы выписали?

– Конечно. По пятьсот рублей за несанкционированное использование магии в общественном месте.

Департамент контроля магических явлений располагался в здании на Литейном проспекте – бывшем особняке XIX века, который после революции служил разным государственным учреждениям. Теперь его фасад украшали современные магические индикаторы – кристаллы, которые меняли цвет в зависимости от уровня магической активности в городе.

В приемной Ивана ждала гора документов. Заявления на получение лицензий, отчеты о проверках магических лавок, протоколы допросов нарушителей. Особенно много стало дел, связанных с «магическим самоуправством» – попытками граждан решать бытовые проблемы с помощью заклинаний без соответствующих разрешений.

Самым резонансным случаем последней недели стала история с пенсионером Василием Ивановичем Кругловым, который заколдовал свою дачу так, что она начала самостоятельно ухаживать за огородом. Грядки пололись сами, картошка сажалась без участия хозяина, а помидоры снимались с кустов и складывались в банки. Казалось бы, мечта любого дачника, но заклинание оказалось нестабильным. Через неделю огород превратился в агрессивное растительное царство, которое пыталось заставить работать на себе всех соседей по дачному кооперативу.

– Иван Петрович. – В кабинет заглянула секретарь Ольга Семеновна. – К вам пришел представитель из Москвы. Говорит, что дело срочное.

Полковник Жеглов из московского центра выглядел встревоженно. Поздоровавшись, он разложил на столе Ивана папку с фотографиями и документами.

– Иван Петрович, мы зафиксировали семнадцать случаев временных аномалий за последний месяц. География – от Калининграда до Владивостока. Везде одна и та же картина: люди внезапно начинают жить в другом времени.

Полковник показал фотографии. Новосибирские ученые в лаборатории встретили своих двойников в белых халатах странного покроя, которые утверждали, что прибыли из мира, где СССР развивался по пути технократии. Владивостокские рыбаки вытащили из моря рыбу неизвестного вида – палеонтологи определили, что это доисторические виды, которые вымерли миллионы лет назад.

– А вот самый странный случай, – полковник достал последнее фото. – Красная площадь в Москве, сегодня утром. Группа туристов утверждает, что видела, как из-за Мавзолея вышел человек в форме чекиста времен Гражданской войны. Свидетели говорят, что он что-то кричал о «надвигающейся угрозе» и потом растворился в воздухе.

Иван внимательно изучил описания. Что-то в них было знакомое, но он не мог понять, что именно.

– Есть предположения о природе явлений? – спросил он.

– Пока только гипотезы. Либо кто-то проводит эксперименты с магией времени, либо… – полковник замялся.

– Что?

– Либо что-то фундаментально нарушилось в структуре реальности.

Вечером того же дня, вернувшись домой после встречи с московским полковником, Иван застал Майю за компьютером. Она изучала что-то со сосредоточенным выражением лица. На экране мелькали графики магической активности и карты с отмеченными точками аномалий.

– Что там? – спросил он, садясь рядом.

– Анализирую данные, которые ты принес. – Майя не отрывалась от экрана. – И то, что сама нашла в архивах университета. Ваня, посмотри на эту схему.

На экране появилась карта Советского Союза, усеянная красными точками. Большинство скоплений располагались вокруг крупных городов, но была и закономерность – все аномалии концентрировались вдоль определенных линий.

– Видишь узор? – Майя провела пальцем по экрану. – Эти линии совпадают с древними магическими меридианами, которые описывал еще твой дедушка.

– Меридианы? – Иван нахмурился. – Но дедушка говорил, что они стабильны, как геологические разломы.

– Именно. А теперь они «дрожат». – Майя открыла новый файл. – Я связалась с коллегами из других городов. В Киеве зафиксировали колебания магического поля у Золотых ворот. В Минске странные показания дают приборы возле древнего капища. А в Ереване…

– В Ереване что?

– Там вообще показания зашкаливают. Местные маги говорят, что чувствуют что-то «огромное и голодное», которое приближается из-за границ реальности.

Иван задумчиво потер виски. Он уже давно полагался исключительно на логику и административные процедуры, но старая интуиция все еще работала. И она кричала об опасности.

– Ты думаешь, это связано со сном Маши?

– Боюсь, что да. – Майя сохранила файлы и закрыла компьютер. – Дети с магическими способностями часто чувствуют перемены раньше взрослых. Их сознание менее «заземлено» в одной реальности.

В это время в своей комнате Маша делала домашнее задание по истории. Но вместо привычных дат и событий перед ее глазами возникали картины, которых не было в учебнике. Она видела себя – другую, в странной одежде, сражающуюся с тенями в развалинах неизвестного города. Видела Ивана, но их было много – один в форме, другие в мантиях, третьи в одеждах, которые она не могла описать.

Девочка отложила ручку и посмотрела в окно на огни Ленинграда. Город жил своей обычной жизнью, но что-то в воздухе изменилось. Словно кто-то невидимый ходил по улицам и оставлял за собой холодные следы.

***

Степан появился в половине десятого, как всегда пунктуальный. Двадцатилетний парень вырос и возмужал за эти годы, стал настоящим профессионалом. Работа в специальном отряде МВД по аномальным явлениям превратила бывшего мальчишку в дисциплинированного сотрудника, хотя прежняя лихость никуда не делась.

– Ваня, Майя, привет. – Степан чмокнул Майю в щеку и взъерошил волосы Маше, на что девочка показала ему язык. – Готов к очередной загадке?

– Напомни детали. – Иван надевал кожаную куртку. За эти годы его гардероб стал более цивилизованным, но некоторые привычки остались.

– Вчера вечером жители дома на Московском проспекте обратились в милицию. Утверждают, что их соседи из квартиры напротив «застряли в прошлом». – Степан листал блокнот. – Говорят, что люди там одеваются как в пятидесятых, слушают радиопостановки про план первой пятилетки и искренне не понимают, о каких «артефактах связи» и «магических лицензиях» им говорят.

– Может, просто чудаки-энтузиасты?

– Я бы тоже так подумал, но есть нюанс. – Степан поднял глаза от блокнота. – Соседи клянутся, что еще неделю назад эти люди были самыми обычными: работали в банке, пользовались бытовой магией, дочка училась на факультете прикладной магии в университете. А теперь дочка говорит, что мечтает поступить в комсомол и стать инженером.

Иван нахмурился. Это действительно звучало подозрительно.

В дороге по Ленинграду Степан рассказывал о других странных происшествиях. На Васильевском острове обнаружили дом, жители которого утверждали, что на дворе 1953 год, а Сталин только что умер. В Киеве появилась площадь с архитектурой, которой не существовало ни в прошлом, ни в настоящем – здания выглядели как из фантастических фильмов о будущем, где магия и технологии слились воедино.

– А самое странное, – добавил Степан, когда они ехали по Московскому проспекту, – во всех этих случаях люди абсолютно искренни. Никакого притворства или помутнения рассудка. Они действительно верят в свою реальность.

Дом на Московском проспекте выглядел как типичная сталинка, но что-то в нем было не так. Иван почувствовал это сразу – воздух вокруг здания словно дрожал, как над раскаленным асфальтом.

– Магия времени, – пробормотал он. – Но кто мог?..

Их размышления прервал крик из одного из окон. Молодая женщина в платье пятидесятых годов кричала на кого-то внизу:

– Товарищ милиционер! Эти люди говорят какую-то ерунду про «две тысячи тридцатый год»! Вы же знаете, что сейчас тысяча девятьсот пятьдесят четвертый!

Иван и Степан переглянулись. Временная аномалия была реальной.

Вечером, вернувшись домой после сложного дня работы с пострадавшими от временной аномалии, Иван снова увидел Майю за компьютером.

– Что там? – спросил он, садясь рядом.

– Отчеты. – Майя не отрывалась от экрана. – За последний месяц поступило семнадцать сообщений о подобных происшествиях. И это только официальные случаи.

– Семнадцать? – Иван присвистнул. – А я знал только о трех.

– Потому что остальные засекретили. – Майя повернулась к нему. – Ваня, как говорил твой дедушка? Время – это река?

– Да. Реку можно перекрыть плотиной, но вода найдет обходные пути.

– А что если плотина разрушается? – В голосе Майи звучала тревога. – Что если все эти аномалии – признаки того, что структура времени дает трещину?

Иван задумался. За годы мирной жизни он привык к стабильности, к тому, что самые страшные опасности остались в прошлом. Но сейчас что-то подсказывало ему, что впереди их ждут испытания, которые затмят все предыдущие.

В детской комнате Маша ворочалась в постели, а в ее снах мелькали образы серой пустоты, поглощающей цветные миры, и множества знакомых лиц, кричащих о помощи из бесконечной тьмы.

***

В ста километрах от Ленинграда, в детском санатории «Белая роща», расположенном на месте старой царской усадьбы, царила та особая атмосфера, которая возникает, когда место, помнившее зло, полностью преображается добром. Лилит – теперь просто Лена Волкова (она взяла фамилию Маши, раз уж та стала Кузнецовой) по документам – помогала семилетнему Мише завязывать шнурки перед прогулкой.

– Тетя Лена, а правда, что вы раньше были злой колдуньей? – спросил мальчик с той прямотой, которая свойственна детям.

Лилит грустно улыбнулась. Ее лицо изменилось за прожитые среди простых людей годы: исчезла холодная надменность, появились смеющиеся морщинки вокруг глаз. Длинные черные волосы она теперь собирала в простой хвост, а вместо роскошных платьев носила практичную одежду воспитательницы.

– Была, Миша. Но это в прошлом. Теперь я просто ваша тетя Лена.

– А тетя Лена злая? – продолжал допрос мальчик.

– Нет, Миша. Тетя Лена больше не злая.

Рядом Черный рыцарь – Сергей Темнов, как звали его теперь, – помогал группе детей постарше собирать листья для гербария. Некогда грозный воин в черных доспехах превратился в терпеливого наставника, который мог часами объяснять детям устройство мира и отвечать на их бесконечные «почему».

Санаторий разместился в чудесном месте. На месте мрачного замка выросли светлые корпуса с большими окнами, детские площадки и спортивные поля. А в центре всего этого великолепия возвышалось Белое древо.

Крона дерева стала еще пышнее, а свет, исходящий от ствола, теперь был мягким и теплым, как солнечный день в мае. Дети любили играть в его тени, а взрослые часто приезжали сюда из Ленинграда помедитировать или просто отдохнуть душой.

– Дядя Сережа! – окликнула Черного рыцаря десятилетняя Катя. – Посмотрите на дерево!

Сергей поднял голову и нахмурился. В кроне Белого древа, среди здоровых зеленых листьев, появились желтые пятна. Несколько веток выглядели увядшими, словно осень коснулась их посреди сентября.

– Что с ним? – спросил Миша, подбегая ближе.

– Не знаю, – честно ответил Сергей. За четыре года работы с детьми он понял, что честность лучше ложного спокойствия. – Но я обязательно выясню.

К вечеру Лилит и Черный рыцарь стояли под древом, изучая увядающие ветки. Бывшая колдунья протянула руку к стволу и закрыла глаза, пытаясь почувствовать, что происходит с источником магии.

– Оно… болеет, – прошептала она. – Нет, не болеет. Оно чего-то боится.

– Боится? – Сергей коснулся коры. – Дерево не может бояться.

– Это дерево может. – Лилит открыла глаза, и в них читалась тревога. – Оно связано со всеми мирами, Сережа. А если оно боится… значит, всем мирам угрожает что-то ужасное.

Белое древо тихо шелестело листвой, и в этом шелесте слышались отголоски далекой тревоги, словно само время пыталось предупредить о надвигающейся катастрофе.

А в одном из миров, о существовании которого еще никто не подозревал, альтернативная версия Феликса Дзержинского – мудрого идеалиста, а не жестокого фанатика – смотрела на последние огни своей гибнущей реальности. Серая пустота поглощала дома, людей, воспоминания. Оставался только один способ предупредить те миры, которые еще не пали…

Дзержинский сделал глубокий вдох, активировал последний работающий портал и шагнул в неизвестность, неся с собой предупреждение о том, что грядет война не за жизнь, а за само существование.

Время покажет, достаточно ли будет сил у Ивана и его друзей, чтобы противостоять врагу, который является частью их самих.

Глава 1. Сигналы тревоги

Серое ленинградское утро встретило Ивана запахом кофе и звуками радио из кухни. Майя что-то напевала себе под нос, готовя завтрак – привычка, появившаяся за четыре года семейной жизни. Иван потянулся в постели, наслаждаясь редким моментом покоя. В последние месяцы такие моменты случались все реже.

– Папа, ты опять проспал! – раздался звонкий голос Маши из коридора. – Степа уже полчаса ждет!

Иван вскочил, мысленно выругавшись. Еще одна привычка – опаздывать на встречи со Степаном. Парень стал настолько пунктуальным после службы в специальном отряде, что Иван иногда чувствовал себя рядом с ним неорганизованным подростком.

– Иду, иду, – пробормотал он, натягивая джинсы.

В кухне его встретила привычная картина: Майя у плиты в уютном домашнем халате, Маша, любящая заниматься на кухне, с разбросанными по столу учебники, и Степан в форме, терпеливо дожидающийся завтрака. За четыре года Степа вытянулся, возмужал, но в его глазах по-прежнему читалась та же искренность, что и в шестнадцать лет.

– Доброе утро, дядя Ваня, – с легкой иронией поприветствовал его Степан. – Полковник Жеглов звонил уже три раза. Говорит, дело срочное.

Иван хмыкнул, садясь за стол. Полковник Глеб Жеглов – куратор магических дел в КГБ. Человек дельный, но излишне нервный. После событий с Лилит руководство страны относилось к магическим угрозам с удвоенной осторожностью.

– Какие подробности? – спросил Иван, принимая от Майи чашку кофе.

– Временные аномалии, – ответил Степан, листая блокнот. – За последнюю неделю зафиксировано семь случаев по всей стране. В Киеве появилась площадь с архитектурой, которая не соответствует ни одному известному стилю – как будто из будущего, которое еще не случилось.

Майя обернулась от плиты, нахмурившись.

– Звучит знакомо, – сказала она. – Помнишь сон, который снился Маше на прошлой неделе? Что-то про серую пустоту, которая поглощает все вокруг.

Иван поморщился. Тот сон, в красках описанный Машей, действительно не выходил у него из головы. Огромная серая масса, которая не просто разрушала, а именно стирала вещи из существования. Как будто их никогда и не было. И голос – детский, отчаянный, который молил о забвении.

– Это могут быть остаточные явления после разрушения Лимба, – предположил он. – Когда мы закрывали портал, вполне возможно, что где-то образовались временные нестабильности.

Маша отвлеклась от учебников.

– А может, это связано с моими способностями? – спросила она осторожно. – Вчера я пыталась заглянуть в прошлое Москвы для школьного проекта, и мне показалось, что я видела несколько разных версий одной и той же улицы одновременно.

Иван и Майя переглянулись. Способности Маши к ретроскопии – видению прошлого – развивались стремительно. Возможно, слишком стремительно.

– Покажи мне этот проект сегодня вечером, – сказал Иван. – А пока лучше не экспериментируй с магией времени без присмотра.

Степан допил кофе и встал.

– Нам пора, Ваня. Полковник ждет к девяти утра, а дорога до управления не близкая.

Иван поцеловал Майю на прощание, обнял Машу и направился к выходу. В прихожей он остановился перед зеркалом, поправляя воротник куртки. Отражение показывало мужчину сорока лет, в котором мало что осталось от растерянного юноши, впервые столкнувшегося с магией. Седые нити в волосах, морщинки у глаз, уверенный взгляд человека, повидавшего многое. Но сегодня в этом взгляде читалась тревога.

* * *

Здание встретило их привычной суетой. Охранники кивали Ивану с уважением – за время сотрудничества он стал здесь своим человеком. Но сегодня в коридорах чувствовалось необычное напряжение.

Полковнику Жеглову выделили кабинет на седьмом этаже, в секторе, официально не существующем. Жеглов – мужчина лет пятидесяти, с седой бородкой и пронизывающими серыми глазами – встретил их, не отрываясь от папок с документами.

– Садитесь, – сказал он, не поднимая головы. – То, что я вам покажу, не должно выйти за пределы этого кабинета.

На столе лежали фотографии, карты и схемы. Иван взял одну из них и нахмурился. На снимке была обычная ленинградская улица, но что-то в ней было не так. Архитектура зданий, одежда людей, даже автомобили – все указывало на пятидесятые годы, но снимок был сделан на прошлой неделе.

– Это улица Рубинштейна в центре города, – пояснил Жеглов. – Три дня назад местные жители обратились в милицию с жалобой на странных соседей в доме номер семнадцать. Выяснилось, что жильцы этого дома живут в полной уверенности, что на дворе 1956 год. Они читают газеты сталинского времени, слушают радиопостановки тех лет, даже продукты у них соответствующие.

Степан взял другую фотографию.

– А это что?

– Москва, район Арбата, – ответил полковник. – Неделю назад на месте сквера появилась площадь с удивительной архитектурой. Наши эксперты не могут определить стиль – это как будто проекция будущего, причем будущего, не нашего мира. Здания из материалов, которые нам неизвестны, транспорт без колес, парящий в воздухе.

Иван отложил фотографии и внимательно посмотрел на полковника.

– Это все мы уже знаем, – сказал Иван, – вы хотите сообщить что-то еще?

Полковник открыл папку и достал стенограмму допроса.

– Послушайте показания доктора физико-математических наук Валентина Короткова— о разговоре со своим двойником: «Он сказал, что в их мире начали исчезать люди. Не умирать – именно исчезать, как будто их никогда не было. Сначала пропадали отдельные личности, потом целые семьи, затем районы городов. Его мир борется с этим явлением уже полгода, но безуспешно. Он назвал это силу «Стирателем» и сказал, что она охотится на людей с магическими способностями в первую очередь».

В кабинете повисла тишина. Иван чувствовал, как холодок пробежал по спине. Описание пугающе напоминало его недавние кошмары.

– Инцидент во Владивостоке – тоже был в утренней сводке, – продолжил Жеглов, доставая очередную папку. – Вчера утром во Владивостоке рыболовецкое судно подняло сети с уловом, который, по заключению ихтиологов, не должен существовать в нашем мире еще несколько миллионов лет. Эволюция этих рыб пошла по совершенно иному пути.

Степан кивнул.

– Получается, аномалии затрагивают не только людей, но и природу?

– Именно. И что самое тревожное – все эти явления усиливаются. Если неделю назад мы фиксировали по одному случаю в день, то вчера было уже пять новых аномалий.

Иван задумчиво барабанил пальцами по столу. В его голове складывалась неприятная картина. Временные аномалии, альтернативные реальности, существо, которое «стирает» людей из истории… Это было похоже на что-то знакомое, но он никак не мог вспомнить, на что именно.

– Какие у нас версии? – спросил он.

Жеглов открыл еще одну папку.

– Официальная версия для прессы – «климатические аномалии неизвестной природы, изучаются советскими учеными». Неофициально рассматриваем несколько вариантов: последствия ваших прошлых битв с Лилит, эксперименты враждебной разведки, воздействие инопланетян или… – он помедлил, – проявление новой магической угрозы.

– Новой угрозы? – переспросил Иван.

– Да. Наши аналитики считают, что это может быть связано с вашими возросшими способностями. После поглощения силы Лилит ваша магическая мощь значительно увеличилась. Возможно, это привлекло внимание чего-то… большего.

Иван неприятно поежился. После финальной битвы с Лилит он действительно чувствовал себя иначе. Магия текла в нем свободнее, заклинания получались мощнее, а иногда он ловил себя на том, что видит мир как будто с нескольких точек зрения одновременно. Майя называла это «последствиями стресса», но Иван подозревал, что дело глубже.

– Что предлагаете?

– Выездную проверку. Начнем с Тулы – там зафиксирована одна из самых стабильных аномалий. Оружейный завод имени Демидова, третий цех. По сообщениям, там появился дополнительный зал с оборудованием неизвестного назначения и рабочими в странной униформе.

Степан уже доставал телефон, чтобы заказать служебную машину, но Иван остановил его жестом.

– А что говорят сами рабочие? Они видят этих… людей из другого времени?

– В том-то и дело, – ответил Жеглов. – Для рабочих завода эти люди – обычные коллеги. Они помнят их имена, знают их семьи, вместе работают уже много лет. Аномалией это считаем только мы, посторонние наблюдатели.

– Значит, изменения встраиваются в реальность органично, – пробормотал Иван. – Это плохо. Очень плохо.

– Почему? – вклинился в их разговор Степан.

– Потому что если магия способна изменять не только настоящее, но и прошлое так, что люди не замечают подмены, то мы имеем дело с силой уровня архимагов. А таких после Лилит в нашем мире не осталось.

Полковник кивнул.

– Именно поэтому мы и обратились к вам. Если это магическая угроза, вы единственный, кто может с ней справиться.

Иван встал и подошел к окну. За стеклом раскинулся Ленинград – привычный, родной, настоящий. Белые ночи только закончились, и город постепенно погружался в осенние сумерки. Но что, если завтра он проснется, а город изменится? Что, если история переписывается прямо сейчас, а они этого не замечают?

– Хорошо, – сказал он, поворачиваясь к полковнику. – Готовьте документы для поездки в Тулу. Но я беру с собой не только Степана.

– Кого еще?

– Лилит.

В кабинете воцарилась напряженная тишина. Степан удивленно поднял брови, а Жеглов побледнел.

– Иван Петрович, – осторожно произнес полковник, – напомню, что Лилит, она же в настоящее время Елена Волкова, официально находится под надзором как особо опасный преступник…

– И уже четыре года работает воспитательницей в детском доме и не совершила ни одного правонарушения, – перебил Иван. – Глеб, если мы имеем дело с магией такого уровня, мне нужен совет человека, который в этом разбирается. А Лилит, при всех ее недостатках, была одним из сильнейших магов в истории.

– Но риск…

– Риск есть всегда. Но риск столкнуться с неизвестной угрозой без подготовки выше риска взять с собой союзника, который знает о темной магии больше любого из нас.

Жеглов помолчал, явно взвешивая аргументы.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но под усиленным конвоем и с условием, что при первых признаках измены…

– Первые признаки измены будут последними в ее жизни, – спокойно закончил Иван. – Это я гарантирую.

* * *

Усадьба под Ленинградом, превращенная в детский лагерь дышала спокойствием и умиротворенностью. Идеальное место для обретения покоя для Лилит, которая чуть было не уничтожила весь мир.

Директор детского дома встретила Ивана в своем кабинете. Женщина лет сорока пяти, с усталыми, но добрыми глазами, руководила учреждением уже больше десяти лет.

– Лена сейчас на прогулке с младшей группой, – сообщила она. – Должна сказать, Иван Петрович, что лучшего воспитателя у нас никогда не было. Дети ее просто обожают.

– А как дела с… контролем? – осторожно спросил Степан.

– Никаких проблем. Она строго соблюдает все ограничения: никакой магии без разрешения, регулярные отчеты о состоянии, еженедельные беседы с психологом. – Директор помолчала. – Знаете, я поначалу очень боялась ее присутствия. Но за эти годы… она изменилась. Как будто стала другим человеком.

Через окно Иван видел детскую площадку, где небольшая группа малышей играла в песочнице под присмотром высокой женщины в простом сером пальто. Лилит, некогда наводившая ужас на весь магический мир, терпеливо помогала четырехлетней девочке лепить куличики из песка.

– Позовите ее, пожалуйста, – попросил Иван.

Несколько минут спустя в кабинет вошла Лилит. Четыре года изменили ее разительно. Исчезла величественная холодность, характерная для архимага. Одежда – обычная, без намека на мистику. Но главное изменение было в глазах – вместо ледяного расчета в них читались тепло и осторожная надежда. Директриса вышла из кабинета и закрыла за собой дверь.

– Иван, – поприветствовала она, слегка кивнув. – Степан. Неожиданная встреча.

– Лилит, нам нужна твоя помощь, – сказал Иван без предисловий. – Консультация по магическому вопросу.

Она села напротив, сложив руки на коленях.

– Слушаю.

Иван рассказал о временных аномалиях, о встречах с альтернативными версиями людей, о «Стирателе». По мере рассказа лицо Лилит становилось все серьезнее.

– Покажите фотографии, – попросила она.

Полковник Жеглов протянул ей папку. Лилит внимательно изучила снимки, иногда что-то тихо бормоча себе под нос. Наконец она подняла голову.

– Это не остаточные явления после закрытия Лимба, – сказала она медленно. – И не экспериментальная магия. Это что-то принципиально новое. Или… – она помедлила, – принципиально старое.

– Объясни, – попросил Иван.

– В древних текстах, которые я когда-то изучала, есть упоминания о «Пожирателях реальности» – сущностях, способных стирать события из истории. Но они описываются не как внешние враги, а как… порождения самих магов. Материализованные страхи или желания, обретшие собственную волю.

Степан нахмурился.

– То есть кто-то из магов мог случайно создать эту угрозу?

– Не случайно, – покачала головой Лилит. – Такие сущности рождаются только из очень глубоких, очень личных травм. И судя по масштабу явления… – она посмотрела прямо на Ивана, – создатель должен обладать огромной магической силой.

Иван почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в его груди. Воспоминания о недавних кошмарах, о чувстве, что за ним кто-то наблюдает, о странных видениях…

– Ты думаешь, это связано со мной? – спросил он тихо.

– Я думаю, – ответила Лилит осторожно, – что после поглощения моей силы и силы Лимба ты стал магически связан с множеством альтернативных реальностей. Возможно, в одной из них произошло что-то, что запустило этот процесс.

Полковник перегнулся через стол.

– То есть угроза исходит от альтернативной версии Ивана?

– Возможно. Или от всех версий сразу. – Лилит встала и подошла к окну. – Иван, ты помнишь свое детство? Были ли моменты, когда ты желал… исчезнуть? Никогда не рождаться?

Иван застыл. Вдруг, как молния, его пронзило воспоминание: он, десятилетний, на кровати в своей комнате, обхватив руками колени и шепчет сквозь слезы: «Лучше бы я никогда не рождался».

– Есть один момент, – признался он. – Но это было давно, я был ребенком… Из-за чего это было – я уже и не вспомню! Наверное, у каждого человека хотя бы раз в жизни были такие мысли…

– Детские травмы – самые глубокие, – серьезно сказала Лилит. – Особенно у людей с сильными магическими способностями. Эмоции ребенка, усиленные неконтролируемой магией, могут создать эхо, которое отзовется через годы.

Жеглов записывал каждое слово.

– Предположим, вы правы. Что мы можем сделать?

– Ехать в Тулу, – решительно сказал Иван. – Изучить аномалию изнутри. Если это действительно связано со мной, то я должен это прочувствовать.

– Я еду с вами, – заявила Лилит.

– Лилит…

– Иван, если я права и «Стиратель» – порождение травмированного ребенка внутри тебя, то тебе понадобится помощь кого-то, кто понимает темную магию. – Она повернулась к Жеглову. – Полковник, я официально прошу разрешения сопровождать группу в качестве консультанта.

Жеглов колебался, но в конце концов кивнул.

– Под строгим надзором и под полной ответственностью Ивана за ваши действия.

– Принято, – согласился Иван.

* * *

Дорога до Тулы заняла три часа. Иван вел служебную «Волгу», Степан изучал карты аномалии, а Лилит молчала, глядя в окно на заснеженные поля. Конвой из двух машин с оперативниками следовал на дистанции.

– Лилит, – сказал Иван, когда они свернули с трассы к заводу, – спасибо.

– За что?

– За то, что согласилась помочь. Знаю, для тебя это риск.

Она улыбнулась – первый раз за всю поездку.

– Иван, за эти годы я поняла много вещей. Главная из них – что настоящее искупление приходит через помощь другим, а не через самобичевание. Если я могу предотвратить катастрофу, то обязана это сделать.

Оружейный завод встретил их высокими заборами и усиленной охраной. Директор предприятия лично встретил делегацию у проходной. Мужчина лет шестидесяти, ветеран войны и труда, он выглядел растерянным.

– Товарищи из Москвы, – поприветствовал он их, – честно говоря, я сам не понимаю, что происходит. Вроде бы все как обычно, но люди говорят, что в третьем цехе что-то изменилось.

– Покажете? – попросил Иван.

По дороге к третьему цеху директор рассказывал о заводе, о работниках, о планах производства. Все звучало абсолютно нормально. Но чем ближе они подходили к аномальной зоне, тем сильнее Иван чувствовал странное покалывание в затылке – предупреждающий сигнал его магических способностей.

Третий цех снаружи выглядел как обычное промышленное здание сороковых годов постройки. Но едва они переступили порог, Иван понял, что что-то кардинально не так.

Внутри было два цеха. Один – привычный, с обычными станками и рабочими в синих комбинезонах. Другой – словно из другого мира. Станки там были явно более совершенными, а рабочие носили униформу неизвестного покроя – серую, с странными нашивками и символикой.

– Товарищ Жеглов! – окликнул их мужчина в такой униформе. – А я вас жду уже полчаса. Новая партия деталей готова для испытаний.

Иван почувствовал, как у него дрожат руки. Этот рабочий обращался к полковнику Жеглову так, как будто знал его годами. А Жеглов… Жеглов кивнул в ответ, как будто это было абсолютно нормально.

– Степан, – тихо сказал Иван, – ты видишь второй цех?

– Какой второй? – удивился Степан, оглядываясь. – Здесь обычный цех. Ты как-то не так себя чувствуешь?

Холод прокатился по спине Ивана волной. Степан не видел аномалии. Не видел второго цеха, странных рабочих, невозможных станков. Для него здесь было абсолютно нормальное производственное помещение.

– Лилит, – прошептал он, – ты видишь?..

– Вижу, – также тихо ответила она. – И это очень плохо.

– Что именно?

– То, что аномалию видим только мы с тобой. Это означает, что изменения затрагивают только магов определенного уровня. Все остальные воспринимают новую реальность как единственно возможную.

Рабочий в серой униформе подошел ближе. Иван всмотрелся в его лицо и едва не вскрикнул. Это был Константин Смелов – его старый знакомый, погибший во время противостояния с Лилит. Но Смелов выглядел живым, здоровым, только одетым в эту странную униформу.

– Костя? – неуверенно произнес Иван.

– А, Иван! – обрадовался Константин. – Наконец-то добрались до нас. Мы тут кое-что интересное изобрели. Хотите посмотреть?

Он повел их вглубь аномального цеха, где на верстаках лежали детали непонятного назначения. Они были сделаны из металла, который Иван не смог идентифицировать – слишком легкого для стали, слишком прочного для алюминия.

– Это компоненты для временных стабилизаторов, – пояснил Костя, поднимая одну из деталей. – В нашем мире мы давно научились предотвращать хронологические сбои. А вы все еще боретесь с ними традиционными методами.

Иван осторожно взял деталь в руки. Металл был теплым на ощупь и слегка вибрировал, как будто внутри него что-то жило. Магическое восприятие показывало сложную структуру заклинаний, вплетенных в саму материю предмета.

– В вашем мире? – переспросил он.

– Ну да. – Константин удивленно посмотрел на него. – В Советском Союзе Технологической Республики. Мы же коллеги уже пятнадцать лет, Иван. Вы что, память потеряли?

Лилит незаметно коснулась руки Ивана, предупреждая об опасности. Смелов говорил с полной убежденностью, что они знакомы многие годы. Для него это была абсолютная истина.

– Расскажите подробнее о вашем мире, – попросила Лилит.

– Да что рассказывать? – пожал плечами Смелов. – Обычная жизнь. После революции семнадцатого года страна выбрала путь научно-технического развития. Магия стала прикладной наукой, управляется Академией. Никаких войн, никаких репрессий – все решается рационально.

Иван почувствовал головокружение. Мир, который описывал Костя, был прямой противоположностью их реальности. Там, где в их истории была кровь и диктатура, в альтернативной версии царили наука и разум.

– А что вы знаете о… проблемах с исчезновениями? – осторожно спросил Степан.

Лицо Константина потемнело.

– Ах, это… Да, у нас есть проблема. Уже полгода люди начали исчезать. Не умирать – именно исчезать, как будто их никогда не было. Сначала думали, это экспериментальные ошибки с временными технологиями. Но потом поняли – это нападение.

– Нападение чего?

– Мы называем это «Пустотой». Серая масса, которая появляется без предупреждения и поглощает все на своем пути. Люди, здания, даже воспоминания о них. – Константин понизил голос. – Наши ученые думают, что это может быть связано с экспериментами по межмировому контакту.

Иван и Лилит переглянулись. Лилит крепко сжала руку Ивана.

– Нам нужно возвращаться, – прошептала она. – Немедленно.

* * *

Возвращение в Ленинград прошло в напряженном молчании. Каждый был погружен в свои мысли, пытаясь осмыслить увиденное. Полковник несколько раз пытался завести разговор, но, увидев мрачные лица спутников, предпочел оставить их в покое.

Только когда они остановились у здания Большого дома, Иван наконец заговорил:

– Лилит, насколько это опасно?

– Если я права в своих предположениях, – ответила она, выходя из машины, – то мы имеем дело с магией уровня, который теоретически может разрушить не только наш мир, но и всю систему параллельных реальностей.

– А если ты ошибаешься?

– Тогда мы просто потратим время на ложную тревогу. – Она посмотрела ему в глаза. – Но вряд ли я ошиблась в вопросах темной магии.

В кабинете Жеглова их ждал сюрприз. За столом сидел незнакомый мужчина лет сорока, в дорогом костюме и с уверенной осанкой человека, привыкшего к власти.

– Иван Петрович Кузнецов? – встал он навстречу. – Александр Михайлович Романов, помощник Председателя КГБ по особым вопросам. Рад наконец познакомиться.

Иван пожал протянутую руку, чувствуя неприятное покалывание. В мужчине была какая-то неестественность, как будто он был слишком идеальным для этого мира.

– Товарищ Романов прибыл час назад, – пояснил Глеб. – Привез дополнительную информацию об аномалиях.

– Не совсем так, – улыбнулся Александр. – Я прибыл из альтернативной реальности, где наша страна называется Российская империя, а царствует Ее Величество Ольга I.

Воцарилась мертвая тишина. Жеглов нервно передернул плечами.

– Простите, что?

– Временные разломы работают в обе стороны, – спокойно объяснил Романов. – Если жители других миров могут появляться в вашем, то и наоборот. Я здесь по поручению императрицы с предупреждением.

Лилит напряглась, готовая к бою, но Романов поднял руки в миролюбивом жесте.

– Я не враг. Более того, я здесь, чтобы помочь. Потому что «Стиратель» уже уничтожил четыре реальности в нашем кластере, и мой мир – следующий в очереди.

– Докажите, что говорите правду, – потребовал Иван.

Романов достал из кармана странный прибор – что-то среднее между компасом и часами, с множеством циферблатов и стрелок.

– Межмерный навигатор, – пояснил он. – Показывает состояние соседних реальностей. Видите красные сектора? Это уничтоженные миры. Желтые – находящиеся под угрозой. Зеленые – пока стабильные.

Иван взглянул на прибор и похолодел. Красных секторов было больше половины, желтых – почти треть. Зеленых оставалось совсем мало.

– Сколько времени у нас есть? – спросил он.

– По нашим расчетам, не больше недели, – ответил Романов. – «Стиратель» ускоряется. Каждый уничтоженный мир дает ему больше силы.

– И что вы предлагаете?

– Союз. В моем мире есть Иван – архимаг императрицы, один из сильнейших магов в истории империи. В мире Кости есть его версия – ученый и исследователь. Везде, где «Стиратель» еще не добрался, есть версии вас и ваших друзей.

Романов встал и подошел к карте на стене.

– Мы предлагаем создать Совет – альянс Иванов из выживших реальностей. Только объединив наши силы, мы сможем противостоять этой угрозе.

Иван молчал, осмысливая услышанное. Встреча с другими версиями самого себя… Это было и заманчиво, и пугающе одновременно. Нужно было обдумать варианты развития событий.

– А если мы проиграем? – спросил он.

– Тогда все миры погибнут, – просто ответил Александр. – «Стиратель» не остановится, пока не уничтожит каждую реальность, где существует Иван Кузнецов. А их… их очень много.

За окном начинало темнеть. Иван посмотрел на часы – время близилось к вечеру, а он обещал Майе быть дома к ужину. Обычная, простая человеческая забота среди всех этих разговоров о многомирии и угрозах реальности.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но сначала я должен вернуться домой. Предупредить семью. Если мы действительно собираемся спасать все миры, мне нужно знать, что мой мир – в безопасности.

Романов кивнул с пониманием.

– Конечно. Но помните – времени у нас очень мало. Каждый час промедления может стоить жизни целой реальности.

Иван направился к выходу, но у двери остановился.

– Александр, а ваша версия Ивана… он когда-нибудь желал исчезнуть? Никогда не рождаться?

Лицо гостя потемнело.

– Да. В те годы, когда его возлюбленная была в заточении у темных сил. Тогда он часто думал, что его существование приносит только страдания близким. – Он помолчал. – Но тогда мы не знали, что отчаянные желания мага могут материализоваться через годы.

Иван кивнул и вышел из кабинета. В коридоре его догнала Лилит.

– Иван, – сказала она серьезно, – ты понимаешь, что нас ждет?

– Понимаю. Мне уже доводилось встречаться со своим темным двойником. Не самое радужное воспоминание, скажу честно.

– Если Романов прав, «Стиратель» – это коллективная тень всех версий Ивана. Все подавленные страхи, все желания исчезнуть, вся ненависть, накопленная через множество жизней в разных мирах.

Иван остановился посреди коридора.

– Значит, чтобы победить его…

– Тебе придется принять и полюбить ту часть себя, которую ты всегда отвергал. – Лилит положила руку ему на плечо. – Это будет самая тяжелая битва в твоей жизни, Иван. Потому что сражаться придется не с врагом, а с самим собой.

Вечерний Ленинград встретил их привычным шумом трамваев и отражениями фонарей в каналах. Но теперь каждая тень казалась подозрительной, каждый странный звук – предвестником беды. Где-то там, в серых глубинах между мирами, набирала силу угроза, рожденная из отчаяния влюбленного и магии, которая вышла из-под контроля.

А дома их ждали Майя с ужином и Маша с рассказами о школе. Жизнь, которую теперь нужно было защищать от самого страшного врага – от самого себя.

Глава 2. Встреча с прошлым

Портал в альтернативную реальность выглядел как разрыв в воздухе, сквозь который просвечивала серая пустота. Иван стоял перед ним, чувствуя, как магия в его теле резонирует с энергией разлома. Степан нервно поправлял очки, а Лилит изучала прибор Романова, который показывал координаты миров, еще не поглощенных «Стирателем».

– Этот мир умирает уже три дня, – сказал Александр, указывая на мерцающий красный индикатор. – Там остался только один человек, который может нам помочь. Феликс Эдмундович Дзержинский.

Иван вздрогнул. Имя главного палача советской власти было для него проклятием. Тот Дзержинский, с которым он сражался в своих приключениях, олицетворял худшие стороны революции – фанатизм, жестокость, готовность уничтожить любого во имя идеалов.

– Он другой, – будто прочитав его мысли, добавил Романов. – В этом мире революция пошла по иному пути. Дзержинский стал защитником справедливости, а не палачом.

– Нет времени на сомнения, – решительно сказала Лилит. – Если этот человек может помочь понять природу «Стирателя», мы должны рискнуть.

Иван кивнул и шагнул в портал первым.

***

Альтернативная Москва встретила их запахом гари и звуками далекого грохота. Небо затягивали серые облака, но не обычные – они двигались против ветра, словно обладали собственной волей. Воздух мерцал, искажая очертания зданий.

– «Стиратель» близко, – прошептал Романов, глядя на показания прибора. – Этот мир продержится еще несколько часов.

Они шли по пустынным улицам. Дома стояли целыми, но окна были темными, а из подъездов не доносилось ни звука. Изредка встречались брошенные вещи – детские игрушки, чемоданы, книги. Все это было покрыто тонким слоем серой пыли, которая не имела запаха и не прилипала к пальцам.

– Это не пыль, – сказала Лилит, растирая крупинки между пальцами. – Это остатки стертых воспоминаний. Когда «Стиратель» поглощает что-то, не остается даже праха. Остается только это – материализованная пустота.

Степан достал блокнот и начал делать записи. Его научный ум пытался найти логику в происходящем.

– А если попробовать взять образец для анализа? – предложил он.

– Не стоит, – предостерег его Романов. – Эта субстанция заразна. В моем мире один ученый попытался изучить ее в лаборатории. Через час лаборатория исчезла. Через день – весь институт. Через неделю мы потеряли половину Петербурга.

Они дошли до Лубянки. Здание выглядело иначе, чем в мире Ивана – более светлым, с большими окнами и без мрачного официоза. На воротах висела табличка: «Народный комиссариат справедливости».

В вестибюле их встретил высокий седой человек в простом сером костюме. Иван узнал бы эти острые черты лица и пронзительные глаза из любой толпы, но выражение было совершенно иным. Вместо фанатичного блеска в глазах читались усталость и глубокая печаль.

– Феликс Эдмундович Дзержинский, – представился он, протягивая руку. – Полагаю, вы из соседней реальности? Александр Михайлович предупреждал о вашем визите.

Рукопожатие было крепким, но теплым. Иван почувствовал, что магия этого человека была светлой – не идеальной, со следами темноты и сомнений, но направленной на защиту, а не уничтожение.

– Пройдемте в мой кабинет, – сказал Дзержинский. – У нас мало времени, но я должен рассказать вам все, что знаю о «Стирателе».

***

Кабинет поражал своей простотой. Деревянный стол, несколько стульев, книжные полки до потолка. На стене висел портрет не Ленина или Сталина, а группы людей в рабочей одежде: мужчины и женщины разных возрастов смеялись, обнявшись.

– Это первый съезд Советов справедливости, – пояснил Дзержинский, заметив взгляд Ивана. – В нашем мире революция победила не через насилие, а через просвещение и объединение. Мы научились слушать друг друга.

Он налил им чай из простого самовара и начал рассказ:

– «Стиратель» появился в нашем мире два месяца назад. Сначала исчезали отдельные люди – те, кто обладал магическими способностями или играл важную роль в истории. Затем стали пропадать целые районы, города, области. Мы пытались сражаться, но наша магия была бессильна. Нельзя победить то, что делает тебя никогда не существовавшим.

Лилит наклонилась вперед:

– Вы пытались понять его природу?

– Конечно. У нас есть целый институт, занимавшийся исследованием аномальных явлений. – Дзержинский горько улыбнулся. – Был. Они выяснили, что «Стиратель» охотится на определенных людей – тех, кто похож на одного человека, но из разных реальностей. Центральная фигура – молодой маг по имени Иван Кузнецов.

Иван почувствовал, как кровь стынет в жилах.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я сам видел его в видениях «Стирателя», – ответил Дзержинский. – Когда эта сущность поглощает мир, она оставляет… отпечатки. Образы. Я видел множество версий одного и того же человека – некоторые были героями, другие тиранами, третьи учеными или священниками. Но все они носили ваше лицо, Иван Петрович.

Степан перестал записывать и посмотрел на друга.

– Ты знал об этом?

– Подозревал, – признался Иван, опуская голову. – После битвы с Лилит моя магия изменилась. Стала сильнее, но… темнее. Я чувствовал в себе что-то, чего не понимал. Иногда просыпался от кошмаров, где видел себя… уничтожающим все вокруг. Думал, это просто остаточное влияние темной магии Лилит.

Лилит положила руку ему на плечо.

– Иван, это не твоя вина. Детские травмы оставляют следы в душе каждого человека. У обычных людей они остаются просто болезненными воспоминаниями. Но у мага твоего уровня…

– Они могут материализоваться, – закончил за нее Дзержинский. – Особенно если магическая сила резко возрастает. В тот момент, когда вы победили Лилит, ваша сила выросла в десятки раз. И вместе с ней выросла сила ваших подавленных эмоций.

Дзержинский потер подбородок.

– В нашем мире был один Иван Кузнецов. Хороший человек, честный солдат революции. «Стиратель» забрал его первым. Но перед исчезновением Иван успел сказать что-то важное: «Он идет из того дня, когда я пожелал никогда не рождаться».

– Детская травма, – прошептала Лилит. – Я была права.

Дзержинский встал и подошел к окну. За стеклом медленно расползалась серая дымка.

– Он уже здесь. Последние часы этого мира. – Он обернулся к гостям. – Но я не зря ждал вас. У меня есть информация, которая может помочь. Наши ученые выяснили, что «Стиратель» – это не просто разрушительная сила. Это материализованная боль, которая ищет источник своих страданий. Он не злой в обычном понимании. Он страдает.

– Это меняет дело, – задумчиво сказал Романов. – Со страдающим можно договориться.

– Возможно. Но сначала нужно его найти. А для этого потребуется то, на что способен только объединенный разум всех версий Ивана Кузнецова.

Здание вдруг содрогнулось. В окна ворвался холодный ветер, хотя рамы были плотно закрыты. В воздухе появились искры серого света.

– Время вышло, – сказал Дзержинский спокойно. – Александр Михайлович, откройте портал. Быстро.

Романов начал настраивать свой прибор, но устройство искрило и дымилось.

– Что-то не так! Портал не открывается!

Серая дымка за окном сгущалась, превращаясь в плотную массу. Она двигалась к зданию, поглощая все на своем пути. Дома, деревья, даже воздух – все исчезало без следа, оставляя абсолютную пустоту.

– «Стиратель» блокирует выходы, – понял Иван. – Он хочет нас забрать.

Лилит вскочила со стула.

– Феликс Эдмундович, есть ли в здании артефакты защиты?

– Был один, – ответил Дзержинский, доставая из ящика стола небольшой кристалл, излучавший теплый свет. – Камень справедливости. Он может защитить от любой темной магии, но ненадолго.

Иван взял кристалл и почувствовал, как его магия резонирует с артефактом. Внезапно его сознание заполнили видения: он увидел другого Дзержинского, того самого палача из своего мира. Но теперь понял разницу. Тот Дзержинский был сломлен детскими травмами и вырос в фанатика. Этот – научился превращать боль в сострадание.

– Вы… вы тоже потеряли отца в детстве? – спросил Иван.

Дзержинский удивился.

– Да. Когда мне было восемь лет. Как вы?..

– Кристалл показал мне. В моем мире ваша альтернативная версия пошла по темному пути. Боль сделала его жестоким.

– А меня научила понимать чужую боль, – тихо ответил Дзержинский. – Возможно, в этом ключ к победе над «Стирателем». Не сражаться с ним, а понять.

Серая масса достигла стен здания. Иван почувствовал, как «Стиратель» пытается проникнуть в его разум, найти воспоминания о детских травмах. Защитный кристалл пульсировал, отражая атаки, но слабел с каждой секундой.

– Иван, – позвал Степан, – прибор Романова начал работать! Портал открывается!

Разрыв в воздухе появился в углу кабинета, но был нестабильным и мерцающим. Сквозь него проникал свет родного мира, но портал дергался и искрил.

– Прыгайте! – крикнул Романов. – Он долго не продержится!

Лилит первой бросилась к порталу, но в последний момент обернулась.

– Иван! Бери артефакты Дзержинского! Они понадобятся нам!

Степа схватил папку с исследованиями и кинулся следом за Лилит. Иван подхватил зеркало, свиток и кристалл принятия, но не мог заставить себя двигаться. Детский плач «Стирателя» становился все громче, и в нем он слышал собственную боль, которую тридцать лет пытался забыть.

– Идите! – крикнул он остальным. – Я должен попробовать кое-что!

– Что ты делаешь?! – завопил Степан из портала.

Иван обратился к Дзержинскому.

– Вы сказали, что с ним нужно говорить, не сражаться. Позвольте мне попробовать.

– Иван, это безумие! – Лилит попыталась вернуться, но портал начал сужаться. – Ты погибнешь!

– Нет. – Дзержинский положил руку на плечо Ивана. – Он прав. Иногда единственный способ помочь раненому ребенку – это показать ему, что он не один.

Иван поднял кристалл принятия и сосредоточился на самых болезненных воспоминаниях детства. Серая масса уже проникла в кабинет, растворяя стены и мебель, но Иван не отступил.

– Я знаю, как тебе больно, – сказал он в пустоту. – Я тоже терял любимых. Тоже думал, что лучше бы не родиться. Но знаешь что? Никто из наших близких, никто из тех, кого мы потеряли, не хотел бы, чтобы его смерть разрушила твою жизнь.

Детский плач на мгновение стих.

– Боль – это не проклятие, – продолжал Иван, чувствуя, как кристалл в его руках становится теплее. – Это память о том, как сильно мы любили. И эту любовь нельзя стереть, даже если избавиться от всей боли.

Серая масса замерла в метре от него. В ней проступали черты восьмилетнего мальчика с заплаканными глазами – точная копия Ивана в детстве.

– Они… все еще здесь? – прошептал детский голос.

– Да, – ответил Иван, протягивая кристалл принятия к призрачной фигурке. – В каждом добром поступке, который ты совершишь. В каждом человеке, которому ты поможешь. Они живы в твоей доброте.

«Стиратель» медленно протянул к кристаллу призрачную руку…

Но в этот момент портал окончательно дестабилизировался. Романов с последними силами удерживал его открытым.

– Иван! Сейчас или никогда!

– Идемте с нами! – крикнул Иван Дзержинскому.

Тот покачал головой.

– Я должен остаться. Кто-то должен продолжить разговор с ним, показать, что не все взрослые бросают детей в беде.

– Но вы погибнете!

– Нет. – Дзержинский улыбнулся печально, но без страха. – Я просто перестану существовать. Вернусь в небытие. А иногда это лучше, чем жить, не сумев помочь страдающему ребенку.

Он повернулся к призрачной фигурке «Стирателя».

– Привет, малыш. Меня зовут дядя Феликс. Хочешь, я расскажу тебе сказку о том, как боль превращается в мудрость?

Иван понял, что больше медлить нельзя. Серая масса снова начала двигаться, поглощая остатки кабинета. Он прыгнул в портал в последний момент, сжимая в руках артефакты и исследования Дзержинского.

Последнее, что он услышал перед закрытием портала, был тихий голос Дзержинского, рассказывающего сказку плачущему ребенку в сером мареве разрушения.

***

Они материализовались в подвале здания КГБ в Ленинграде с грохотом и вспышкой света. Иван упал на колени, тяжело дыша, все еще сжимая в руках артефакты умирающего мира. В голове звучали последние слова Дзержинского, а сердце сжималось от осознания – еще один хороший человек пожертвовал собой ради спасения других.

– Все в порядке? – спросил Степан, помогая ему подняться.

– Да. – Иван посмотрел на папку с исследованиями, зеркало истины и кристалл принятия. – И теперь мы знаем гораздо больше о том, с чем имеем дело.

Но знание это было тяжким грузом. «Стиратель» – это не внешний враг, которого можно победить силой. Это часть его самого, израненная и потерянная, ищущая исцеления, но не знающая, как его обрести.

Лилит изучала показания прибора Романова, ее лицо оставалось мрачным.

– Пока мы находились в том мире, исчезли еще две реальности. Осталось только пять стабильных миров с версиями Ивана.

– Значит, у нас еще меньше времени, чем я думал, – сказал Александр. – «Стиратель» ускоряется. Каждое поглощение дает ему больше сил.

Иван открыл папку Дзержинского и начал изучать материалы. Схемы временных разломов, теории о природе многомирия, методики работы с травматическими воспоминаниями – все это складывалось в пугающую, но при этом и обнадеживающую картину.

– Посмотрите на это. – Он показал остальным схему. – Дзержинский и его ученые составили карту эмоциональных связей между мирами. «Стиратель» не выбирает жертвы случайно. Он начинает с тех версий себя, которые больше всего похожи на него по уровню боли и отчаяния.

Степан наклонился над схемой.

– То есть он пожирает сначала самых слабых? Тех, кто не смог справиться с детской травмой?

– Не слабых, – поправила Лилит. – Тех, кто справился с болью неправильно. Превратил ее в разрушение – либо себя, либо других. А сильные версии, те, что нашли конструктивные способы работы с травмой, оставил напоследок.

Иван задумчиво кивнул.

– Идет по пути наименьшего сопротивления. Возможно, так он набирает силу? Мотивы его поступков туманны. «Стиратель» не хочет исцеляться – он хочет, чтобы все разделили его страдание.

Романов перенастроил прибор.

– Тогда нужно действовать быстро. Следующий мир – мой. Там правит Российская империя, где магия официально признана государственной силой. Встретимся с нашим Иваном.

– Отлично, не будем терять времени, – согласился Иван. – Особенно, если Дзержинский был прав, и со «Стирателем» нужно не сражаться, а найти общий язык. Всегда нужно уметь найти подход даже к самым сложным противникам.

Он поднял с пола кристалл принятия, который выпал из рук при падении. Камень все еще излучал теплый свет, но теперь в нем пульсировали новые оттенки – словно он впитал часть той любви и понимания, которые Дзержинский проявил к «Стирателю» в последние минуты.

– Этот кристалл изменился, – заметила Лилит. – В нем теперь жертвенная доброта Феликса Эдмундовича.

Иван осторожно коснулся камня и почувствовал волну тепла. На мгновение ему показалось, что он слышит голоса – голос матери, потерявшей сына, но нашедшей силы простить, и голос революционера, выбравшего остаться с плачущим ребенком в серой пустоте разрушения.

Степан записывал в блокнот.

– Но как это применить на практике? Нельзя же просто подойти к «Стирателю» и сказать: «Давай поговорим о чувствах».

– Почему нельзя? – возразила Лилит. – В магии самые простые решения часто оказываются самыми эффективными. Иван уже начал с ним разговор в том мире. «Стиратель» отреагировал – замер, послушал.

– Но я не закончил разговор, – сказал Иван с сожалением. – Если бы у меня было больше времени…

– Время у нас будет, – решительно заявил Романов. – В следующем мире мы подготовимся лучше. Создадим защитные барьеры, которые дадут нам возможность полноценно пообщаться со «Стирателем».

Иван встал, чувствуя на плечах тяжесть ответственности не только за свой мир, но за всю множественность реальностей. В его руках были артефакты мудрости и сострадания, накопленные жертвами и героями погибшего мира. Он не имел права подвести их память.

– Готовьте портал в империю, – сказал он. – Пора собирать армию… но не для войны, а для исцеления. Себя и того потерянного ребенка, которым я когда-то был.

Он посмотрел на потухшее место, где еще недавно мерцал портал в умирающий мир, и мысленно попрощался с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским – человеком, который в последние минуты своего существования выбрал любовь вместо страха.

– Спасибо, – прошептал он. – Я не забуду ваш урок.

И в глубине души, там, где притаилась детская боль и страх, что-то едва заметно изменилось. Словно стена отчаяния дала маленькую трещинку, через которую просочился первый луч надежды.

Глава 3. Первые потери

Давид Израилевич Краснов, пенсионер из Рязани, всю жизнь мечтал показать внучке главную площадь страны. Семилетняя Настенька держала дедушку за руку и с восторгом рассматривала стены древнего Кремля.

– Дедушка, а правда, что здесь раньше жили цари? – спрашивала она, указывая на Спасскую башню.

– Правда, внученька. И не только цари – великие волшебники тоже, – улыбался Давид Израилевич, не подозревая, насколько близки к истине были его слова.

Было около девяти утра. Туристы неспешно бродили по брусчатке, фотографировались на фоне собора Василия Блаженного. Группа студентов из Германии внимательно слушала своего гида, который рассказывал о событиях 1612 года. Продавцы сувениров разворачивали свои лотки. Обычное московское утро начала лета.

Патрульные сержанты неторопливо обходили территорию. За пятнадцать лет службы они видели на площади всякое – и пьяных туристов, и карманников, и даже однажды сбежавшего из цирка медведя. Но ничто не готовило их к тому, что собиралось произойти.

– Смотри, какая погода! – Один из стражей порядка прикурил сигарету, прикрывшись от легкого ветерка. – Июнь как июнь. Даже дождя не обещают.

– Да, хорошо, – согласился второй, поправляя рацию на поясе. – Туристов сегодня много будет.

Действительно, несмотря на ранний час, площадь постепенно наполнялась людьми. Японская делегация деловито снимала каждый камень мавзолея. Семья из Казани терпеливо выстраивалась в очередь к собору. Молодая пара – он в джинсах и футболке с надписью «МГУ», она в летнем сарафане – целовались у Лобного места, не обращая внимания на косые взгляды пожилых прохожих.

Именно в этот момент, когда жизнь текла своим обычным чередом, небо над площадью вдруг потемнело.

Не постепенно, как при приближении грозовых туч, а мгновенно – словно кто-то накинул на солнце черное покрывало. Температура воздуха за секунду упала градусов на десять. У людей перед глазами поплыли белые пятна.

– Что за?.. – начал милиционер, но слова застыли у него на губах.

В центре площади, прямо между мавзолеем и собором Василия Блаженного, воздух начал… сгущаться. Сначала это было похоже на марево над раскаленным асфальтом, но наоборот – не горячее дрожание, а холодное, мертвенное искажение пространства.

Маленькая Настенька первой почувствовала неладное. Она перестала рассматривать башни и сильнее сжала руку дедушки.

– Дедушка, мне страшно, – прошептала она.

Давид Израилевич обернулся и увидел то, что заставило его сердце пропустить несколько ударов. В воздухе над площадью формировался… разрыв. Не дыра, не трещина – разрыв в самой ткани реальности. Края его были идеально ровными, как будто кто-то аккуратно вырезал кусок из огромного полотна.

Из разрыва начала сочиться серая масса – не дым, не туман, а что-то принципиально иное. Она не поднималась вверх и не стелилась по земле. Она просто была, заполняя пространство с неторопливой, но неумолимой решительностью.

Первыми это заметили туристы с фотоаппаратами – через объективы серая масса была видна лучше, чем невооруженным глазом.

– Was ist das? – крикнул один из немецких студентов, указывая в сторону аномалии.

Гид обернулся и побледнел. За тридцать лет работы он водил экскурсии по Москве в любую погоду, но такого не видел никогда.

– Всем срочно покинуть площадь! – крикнул он по-русски, а потом повторил по-немецки: – Schnell! Gefahr!

Но было уже поздно. Серая масса коснулась брусчатки – и камни просто исчезли. Не рассыпались, не провалились под землю, не испарились. Они перестали существовать, оставив после себя идеально гладкую поверхность цвета пепла.

Японские туристы, стоявшие ближе всего к эпицентру, даже не успели понять, что происходит. Серая волна накрыла их – и на том месте, где секунду назад стояли люди, не осталось ничего. Ни тел, ни одежды, ни фотоаппаратов. Просто пустота.

– Боже мой! – завопила женщина в сарафане. – Люди! Где люди?!

Паника началась мгновенно. Толпа туристов бросилась к выходам из площади, давя и толкая друг друга. Крики ужаса смешались с топотом ног и звуками падающих тел.

Сержант выхватил рацию.

– Центр, центр! Код красный на Красной площади! Требуется немедленная эвакуация! Неизвестная… – он замолчал, не зная, как описать происходящее. – Требуется помощь! Много помощи!

Его напарник тем временем пытался организовать эвакуацию людей, но серая масса расширялась быстрее, чем бегущие туристы. Она двигалась не хаотично, а словно по какому-то плану – отрезала пути к отступлению, загоняя людей в ловушку.

Семья из Казани – отец, мать и двое детей-подростков – оказались заперты у стен ГУМа. Серая пустота подбиралась к ним со всех сторон, оставляя все меньше свободного пространства.

– Мама, что это? – плакала девочка.

– Не знаю, солнышко, не знаю. – Мать прижала детей к себе, закрывая их своим телом.

Отец судорожно названивал по телефону, но связь не работала – серая масса поглощала не только материю, но и радиоволны.

Первый наряд ОМОН прибыл через четыре минуты после начала катастрофы. Командир группы, майор Сидоров, был ветераном Чечни и привык к нестандартным ситуациям. Но то, что он увидел, не укладывалось ни в какие рамки.

– Что, черт побери, здесь происходит? – рявкнул он в рацию.

– Неизвестно, товарищ майор, – отвечал дежурный. – Свидетели говорят о каком-то тумане, который… который людей ест.

Сидоров выругался и скомандовал бойцам:

– Оцепление по периметру! Никого не подпускать! Вы двое, попытайтесь вытащить оттуда людей!

Двое бойцов бросились к краю серой зоны, где все еще оставались живые люди – те самые казанцы, прижавшиеся к стене ГУМа.

– Сюда! Быстрее! – кричал старший лейтенант, протягивая руку отцу семейства.

Мужчина ухватился за нее и попытался передать дочь. Но в этот момент серая масса дотянулась до их ног.

Лейтенант почувствовал, как что-то холодное и абсолютно чуждое коснулось его ладони. Боль пронзила руку – не физическая, а какая-то экзистенциальная, как будто саму его душу начали медленно растворять.

– А-а-а! – Он отдернул руку и в ужасе увидел, что кончики пальцев стали полупрозрачными.

Семья из Казани растворилась на его глазах. Сначала исчезли ноги, потом тела, в конце лица. Последним лейтенант увидел взгляд матери – не злой, не обвиняющий, а просто… грустный. Как будто она прощалась не только с жизнью, но и с самой памятью о том, что когда-то существовала.

– Отступаем! – заорал майор Сидоров. – Все отступаем! Установить периметр в двухстах метрах!

Но серая масса не собиралась останавливаться. Она уже поглотила половину Красной площади, добралась до стен Кремля. Древние камни исчезали так же легко, как и люди – словно перед лицом этой силы не было разницы между живым и мертвым, между новым и древним.

Спасская башня растворилась первой. Куранты, отбивавшие время для всей страны уже несколько веков, смолкли навсегда. Следом исчезла часть стены, затем Сенатский дворец.

К половине одиннадцатого на месте катастрофы был развернут штаб экстренного реагирования. Прибыли пожарные, медики, спецназ ФСБ, представители МЧС. Но никто не знал, что делать с противником, которого нельзя было ни застрелить, ни потушить, ни взорвать.

Полковник Андреев из управления «К» пытался связаться с экспертами по аномальным явлениям, но связь с Ленинградом не проходила – серая масса создавала какие-то помехи.

– Товарищ полковник, – подбежал к нему капитан Морозов, – мы попробовали огнеметы. Огонь просто… исчезает, как только касается этой штуки.

– А взрывчатка?

– То же самое. Граната взрывается в воздухе, но как только осколки касаются серой массы – их как не было.

Андреев обернулся к эксперту-химику из МЧС.

– Ваши предположения?

– Вряд ли это химическая реакция, товарищ полковник, – растерянно ответил эксперт. – Это вообще не физический процесс. По крайней мере, не из тех, что нами изучены.

В этот момент к штабу подъехала машина с мигалками. Из нее выскочил генерал-майор Сергиенко и сразу же направился к радиостанции.

– Соединить с Ленинградом, с майором Иваном Кузнецовым! Чрезвычайная ситуация!

Через пять минут в эфире раздался голос:

– Иван слушает.

– Майор, у нас тут… – генерал замолчал, подыскивая слова. – У нас тут твой «Стиратель» материализовался. На Красной площади. Половины площади уже нет. И половины Кремля тоже.

Долгая пауза в эфире.

– Сколько жертв? – наконец спросил Иван.

– Пока неизвестно. Точнее… мы даже не можем подсчитать. Те, кого поглотила эта штука, не просто умерли. Они… их как будто никогда и не было.

– Понял. Вылетаю немедленно. Постарайтесь не подпускать к ней людей. И ни в коем случае не пытайтесь атаковать.

– А что нам делать?

– Ждать. И молиться, чтобы я успел разобраться с этим до того, как от Москвы ничего не останется.

К полудню серая масса заняла уже всю Красную площадь и начала расползаться по прилегающим улицам. Охотный ряд исчезал по частям – сначала отдельные здания, потом целые кварталы.

Группа ученых из Курчатовского института пыталась измерить радиационный фон, но счетчики Гейгера показывали не повышенные значения, а полное отсутствие любого излучения – как будто в этом месте отсутствовала сама материя.

– Это невозможно, – бормотал седовласый профессор, глядя на показания приборов. – По всем законам физики, там должно быть хоть что-то. Хотя бы космическое излучение. А там абсолютный ноль.

Священник из Казанского собора, отец Николай, пытался молиться, стоя на краю серой зоны. Но даже молитвы словно не доходили до цели – слова повисали в воздухе и растворялись, не встречая отклика.

– Господи, – шептал он, – что это такое? Откуда такое зло?

А серая масса между тем продолжала расширяться. Она двигалась медленно, но неумолимо – примерно по метру в час. При такой скорости до Кремлевской стены оставалось не больше двух часов, а до жилых кварталов – четырех.

Сергиенко организовал эвакуацию близлежащих домов. Жители уходили неохотно – многие не верили в серьезность угрозы.

– Да что вы мне голову морочите? – кричала бабушка из дома на Никольской улице. – Какая такая серая хрень? Я тут семьдесят лет живу, всякое видела!

– Бабуля, поверьте, лучше не рисковать, – уговаривал ее молодой лейтенант.

– А чего там такого страшного? Туман что ли?

– Не туман, бабуля. Хуже.

Она выглянула в окно и увидела то, что заставило ее немедленно собирать вещи. На том месте, где еще вчера стояла Спасская башня, зияла пустота. Не руины, не обломки – просто дыра в мире, серая и мертвая.

– Господи Боже мой, – прошептала старушка, крестясь. – И что это нам за наказание такое?

Утро началось с тревожного звонка в Ленинграде. Иван проснулся от пронзительного трезвона телефона в прихожей – звук резал воздух квартиры как набат. Майя уже сидела на краю кровати, инстинктивно обхватив себя руками.

– Папа? – раздался испуганный голос Маши из соседней комнаты.

– Все хорошо, солнышко, – успокоил Иван, но его сердце уже колотилось. Такие звонки в половине восьмого утра ничего хорошего не предвещали.

Через сорок минут Иван уже сидел в армейском вертолете, летящем в сторону столицы. Рядом с ним напряженно молчали Степан и вызванная по тревоге Лилит. В наушниках треск радиопереговоров смешивался с ревом двигателей.

– Борт-1 борту-2, видимость в зоне происшествия нулевая. Серая… пелена какая-то. Приборы сходят с ума.

– Борт-2 принял. Пытаемся пробиться с восточной стороны.

Москва показалась в иллюминаторе как больной организм. Центр города был затянут клубящейся серой массой, которая пульсировала, словно живая. От нее исходило странное свечение – не яркое, но хорошо различимое даже при дневном свете.

Вертолет приземлился на площади у Белорусского вокзала. Там уже развернулся штаб операции: палатки, радиостанции, суетящиеся офицеры. Генерал встретил их с лицом человека, который не спал всю ночь.

– Началось в три утра по московскому времени, – докладывал он на ходу. – Сначала свидетели сообщали о странном тумане над Красной площадью. Потом туман начал… расширяться. Все, к чему он прикасается, просто исчезает. Не разрушается – исчезает. Как будто никогда и не было.

Они подошли к краю серой зоны. Иван содрогнулся – перед ними зияла идеально ровная, словно вырезанная пустота. На том месте, где еще вчера стояли древние стены Кремля, простиралась мертвая, пепельно-серая гладь. Она не отражала свет, не поглощала его – просто существовала, как антипод всего живого.

– Сколько людей? – хрипло спросил Иван.

– Точно сказать нельзя. Там были ночные смены охраны, дежурные… По предварительным данным, около двухсот человек. Но самое страшное – мы не можем найти их следов. Словно они никогда не существовали. В архивах, в записях, в памяти родственников… ничего.

Лилит подошла ближе к границе серой зоны и вытянула руку. Воздух вокруг ее ладони задрожал.

– Не подходи! – крикнул Иван, но было поздно.

Кончики пальцев Лилит коснулись серой поверхности – и она вскрикнула, отдергивая руку. На кончиках пальцев не было ни ран, ни ожогов. Но что-то неуловимое изменилось в ее взгляде.

– Что ты почувствовала? – Иван подхватил ее под руку.

– Холод, – прошептала она. – Но не физический. Это… пустота. Абсолютная пустота. Как будто место, где никого никогда не любили, очень похоже на Лимб.

В этот момент серая масса вздрогнула и начала медленно расширяться. Офицеры закричали, отдавая приказы к отступлению, но Иван остался на месте. В глубине серой пустоты что-то шевелилось – неясные очертания, больше похожие на тени воспоминаний.

– Иван, уходим! – Степан тянул его за рукав.

Но Иван не мог отвести взгляд. Из серой массы начала выступать фигура – маленькая, детская. Мальчик лет семи в старой гимназической форме, с огромными печальными глазами.

Серая масса пульсировала, расширяясь с каждым мгновением. Иван понял – каждая слеза этого ребенка стирает кусочек реальности.

– Лучше бы меня никогда не было! – услышал Иван детский голос. – Лучше бы никого и ничего не было!

– Нет, – твердо сказал он. – Не лучше. Никто не хочет, чтобы ты исчезал.

– Врешь! – крикнул мальчик, и его голос прогремел как гром. – Если бы меня любили, не умирали бы! Все, кто меня любит, умирают!

Серая масса вздыбилась и бросилась на Ивана. Он инстинктивно поднял руку, призывая защитные чары, но его магия просто исчезла при соприкосновении с пустотой. Только чудом он успел отскочить назад.

– Эвакуация! – заорал генерал. – Всем отступить на безопасное расстояние!

Но мальчик вдруг остановился. Он смотрел не на Ивана, а за него – туда, где стояла Лилит.

– Лилит… – прошептал он.

Лилит шагнула вперед, несмотря на опасность.

– Да, малыш. Ты меня знаешь?

– Ты тоже ушла, – обвиняюще сказал ребенок. – Ушла и оставила меня одного с плохими людьми.

– Я не уходила по своей воле, – мягко сказала Лилит. – Меня забрали. Но я всегда помнила о тебе.

Лилит старалась подстроиться под слова мальчика, хотела встроить свою ложь в его реальность.

Серая масса колыхнулась, на мгновение став менее плотной. Сквозь нее проступили очертания исчезнувших зданий – призрачные, но узнаваемые.

– Помнила? – в голосе ребенка зазвучала робкая надежда.

– Конечно.

– Не хочу быть, как русалочка!

– Не хочешь превращаться в пену морскую?

Мальчик кивнул, и по его щекам потекли слезы – но не серые, а обычные, детские.

– Не хочу, – прошептал он. – Но я не знаю, как остановиться…

В этот момент пространство вокруг них дрогнуло, и Иван увидел то, что до этого было скрыто серой пеленой. Множество силуэтов – десятки версий его самого из параллельных миров. Некоторые лежали неподвижно, словно спали вечным сном. Другие пытались бороться с окружающей их пустотой. И все они медленно растворялись, как сахар в воде.

– Это мои воспоминания, – сказал мальчик, следя за направлением взгляда Ивана. – Все те, кем ты мог бы стать. Но они все плохие. Все сделали что-то неправильное. Поэтому их нужно стереть.

Иван увидел себя-офицера СС, расстреливающего пленных. Себя-сталинского палача, подписывающего смертные приговоры. Себя-бандита, убивающего ради денег. Десятки, сотни темных версий…

– Плохие люди есть везде, – сказал Иван, подавляя тошноту. – Но не они определяют то, какими мы будем, как нам поступать. Мы сами делаем свой выбор!

– А ты? – мальчик повернулся к нему. – Какой выбор сделал ты?

Иван глубоко вздохнул.

– Я тоже делал неправильные выборы, – честно признался он. – Но меня остановили люди, которые меня любили. Майя, наши друзья… И дедушка. Он бы не хотел, чтобы я стал монстром.

Мальчик замер, и серая масса вокруг него потеряла четкие очертания.

– Дедушка сказал, что я хороший мальчик, – прошептал он.

– Да. И он был прав.

– Но если я хороший, почему со мной происходит все плохое?

Иван почувствовал, как у него перехватывает горло. Этот вопрос он задавал себе тысячи раз в детстве.

– Потому что мир иногда бывает несправедливым, – сказал он. – Но это не значит, что ты плохой. Это значит, что ты сильный – достаточно сильный, чтобы пережить боль и остаться хорошим.

Мальчик сделал шаг к нему, и серая масса вокруг начала медленно рассеиваться. Но в этот момент из глубины пустоты раздался другой голос – взрослый, полный ярости и отчаяния.

– Не слушай его! – Из серой пелены выступила еще одна фигура – Иван, но старше, с седыми висками и шрамом через всю щеку. – Они все лгут! Все взрослые лгут детям!

– Кто ты? – спросил наш Иван.

– Я – тот, кем ты станешь, если поверишь в эту ложь о доброте и справедливости, – прошипел его двойник. – Я из мира, где я спас всех, кого любил. Знаешь, что получил взамен? Майя умерла от рака. Маша погибла в автокатастрофе. Все, кого я защищал, все равно умерли. А я остался один.

Мальчик заколебался, глядя то на одного Ивана, то на другого.

– Видишь? – злорадно продолжал темный двойник. – Любовь – это только способ причинить боль. Лучше стереть все и начать заново. Или вообще ничего не начинать.

– Нет, – твердо сказал Иван. – Даже если все, кого мы любим, умрут – они жили. Они были счастливы. И эти воспоминания никто не может отнять.

– Воспоминания? – рассмеялся темный двойник. – А ты помнишь дедушку? По-настоящему помнишь, каким он был, а не каким тебе хочется его помнить?

Иван почувствовал укол сомнения. Действительно ли он помнил дедушку таким, каким тот был? Или годы сделали из обычного человека святого в его памяти?

– Не важно, – сказал он после паузы. – Важно то, что он меня любил. И научил любить других.

– А потом бросил умирать одного.

– Он не бросал меня. Он не хотел умирать.

– Но умер же! И ты остался один!

Мальчик снова заплакал, и серая масса начала наступать с новой силой. Иван понял, что спор с самим собой заведет в тупик. Нужно было что-то другое.

Он присел на корточки, оказавшись на уровне глаз ребенка.

– Знаешь, что я понял? – сказал он мягко. – Дедушка не бросил тебя. Он оставил тебя мне.

– Что? – Мальчик всхлипнул.

– Я – это ты, выросший. Я помню его уроки. Помню, как он учил меня быть добрым. Как читал сказки. Как говорил, что я особенный. Он не умер – он живет во мне. И во всех версиях меня, которые выбрали добро вместо зла.

Темный двойник зашипел и попытался броситься на них, но вдруг замер, словно наткнувшись на невидимый барьер. Вокруг мальчика появилось мягкое золотистое свечение.

– Дедушка… в тебе? – прошептал ребенок.

– Да. И в тебе тоже. Ты же помнишь его голос?

Мальчик кивнул.

– Тогда послушай его. Что бы он сказал тебе сейчас?

Ребенок закрыл глаза и прислушался к чему-то, что могли слышать только они двое.

– Он говорит… он говорит, что гордится мной, – прошептал мальчик. – Что я стал сильным и добрым. И что пора… пора простить себя.

Серая масса вокруг них начала светлеть, становясь прозрачной. Сквозь нее проступали очертания Красной площади – не исчезнувшие навсегда, а просто временно спрятанные.

– Я не хочу больше стирать, – сказал мальчик. – Я хочу… я хочу домой.

– Дом – это там, где тебя любят, – сказал Иван. – А тебя любят многие.

Мальчик поднял глаза и впервые за все время улыбнулся – неуверенно, но искренне.

– Ты тоже меня любишь?

– Конечно. Ты же тоже я. И я себя люблю – не идеального, не без ошибок, но я такой и другого не будет.

Ребенок шагнул к нему, и когда их руки соединились, Иван почувствовал, как что-то исцеляется в его душе —раны, которые он носил все эти годы.

Серая пустота растворилась, как туман на рассвете. Красная площадь медленно проявилась в своем первоначальном виде. Люди, которые считались исчезнувшими, обнаружились спящими на своих рабочих местах, словно их накрыл странный сон.

Но мальчик не исчез. Он стоял рядом с Иваном, по-прежнему полупрозрачный, но уже не пугающий.

– Я не могу остаться, – сказал он печально. – Я слишком долго был «Стирателем». Но теперь я знаю – любовь не исчезает, даже когда люди умирают.

– И что ты будешь делать?

– Помогу другим версиям тебя. Тем, которые еще не поняли, что боль – это память о любви.

Ребенок начал медленно растворяться, но его улыбка стала ярче.

– Спасибо, – прошептал он. – За то, что не забыл дедушку. И за то, что научился любить себя.

Иван проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он лежал на асфальте в нескольких метрах от того места, где была граница серой зоны. Над ним склонились встревоженные лица Степана и Лилит.

– Иван! Ты нас напугал. – Лилит помогла ему сесть. – Ты упал и пролежал без сознания почти час.

Он оглянулся. Красная площадь сияла в лучах полуденного солнца, целая и невредимая. Люди прогуливались по ней, как ни в чем не бывало.

– А «Стиратель»?

– Исчез, – сказал подошедший генерал. – Как и все аномалии по стране. Приборы показывают нормальные значения. Что бы ты ни сделал, похоже, это сработало.

Иван медленно поднялся на ноги, чувствуя странную легкость в груди. Что-то изменилось не только в мире, но и в нем самом. Детская рана, которую он носил всю жизнь, больше не болела.

– Это еще не конец, – сказал он, глядя на мирное небо над Кремлем. – Это только начало исцеления. И мне предстоит помочь другим версиям себя пройти тот же путь.

Лилит взяла его за руку.

– Мы поможем, – просто сказала она. – Все вместе.

Иван кивнул. Первая битва была выиграна – не силой оружия, а силой принятия и любви. Но впереди ждали другие миры, другие версии его самого, которые еще не научились прощать себя за то, что они просто люди.

И он был готов показать им путь домой – туда, где всегда есть место любви, даже после самой глубокой боли.

В кармане его пиджака что-то тихо звякнуло. Иван достал маленький кристалл – тот самый кристалл принятия, который дал ему Дзержинский. Но теперь он светился мягким золотистым светом, теплым, как объятия дедушки.

Глава 4. Собираем союзников

Старый вагон метро, превращенный в импровизированный кабинет, мерно покачивался, словно убаюкивая своих обитателей. Но сну здесь не было места. Воздух был густ от запаха старой бумаги, свежей краски на только что начерченных схемах, горького чая и немой тревоги. Стену заменили огромные карты СССР, испещренные алым – десятки крестов, отмечающих временные аномалии. В центре, подобно черной язве, пульсировала Москва. Казалось, сам воздух в вагоне стал тяжелее, насыщенный отчаянием сводок, которые ложились на стол пухлой, безысходной папкой.

Иван откинулся на спинку стула, проводя ладонью по лицу, ощущая шершавую щетину и ледяную усталость где-то глубоко в костях. Перед ним полковник Жеглов, его лицо казалось высеченным из усталого гранита, тыкал заточенным карандашом в точку на карте Подмосковья, словно пытался проткнуть саму бумагу и добраться до сути проблемы.

– Вот здесь, под Звенигородом, «серая зона» расширилась на три метра за ночь. Не остановить, не замедлить. Огнеметы, взрывчатка, магические барьеры – ноль эффекта. Она просто… пожирает энергию.

– Глеб, – голос Ивана звучал глухо, отрешенно. Он смотрел не на карту, а сквозь нее, видя то серое, безразличное ничто, как на Красной площади. – Это метафизический процесс. Мы боремся с симптомами, а не с болезнью. Как если бы врач пытался зашить рану, не вынув пулю.

Он провел рукой над проектором, и в центре комнаты вспыхнула голограмма Земли. На ее поверхности, подобно проказе, мерцали десятки серых точек. Они были разного размера, некоторые медленно пульсировали, другие – росли с пугающей скоростью, сливаясь друг с другом и образуя призрачные, уродливые континенты небытия.

– Старая тактика не сработает, – заключил Иван, вставая. Спина заныла от долгого сидения. – Локализовать, подавить, уничтожить… это бесполезно, когда враг – это сама пустота. Нужна новая стратегия. Нужно искать.

– Искать что? – хрипло спросил Жеглов, отводя взгляд от жутковатой голограммы. – Звезды с неба? Бога?

– Союзников. Других. Себя.

Идея, рожденная в том коротком, вневременном диалоге с призраком его собственной боли на Красной площади, до сих пор казалась ему безумием. Но иного пути не было. Исцеленный фрагмент «Стирателя», тот самый испуганный семилетний ребенок, чье отчаяние обрело вселенскую мощь, теперь шептал ему об этом из самых глубин сознания. Ищи нас. Собери нас. Мы разбиты. Мы одиноки.

Раздался резкий, металлический стук в дверь вагона, нарушивший тягостное молчание. Вошел Степан, его лицо было бледно от усталости, но глаза горели лихорадочным, неутомимым огнем. В них читалась та же отчаянная решимость, что и у отца.

– Портал на Кузнецком мосту стабилизировался. Лилит говорит, он продержится не больше часа. Романов уже на месте со своей шкатулкой с сюрпризами. Говорит, пора «открывать двери».

Иван кивнул, натягивая на себя потертый кожаный плащ. Пришло время действовать. Мысленно он послал тихий импульс Майе. Все хорошо. Я вернусь. Он почти физически ощутил ее ответное теплое прикосновение, легкое, как дуновение ветра, и тревожное, как стук сердца в ночи.

***

Кузнецкий мост был оцеплен двойным кордоном военных и магов КГБ. Бойцы стояли с напряженными, ничего не понимающими лицами, сжимая в руках оружие, бесполезное против того, что творилось в центре их оцепления. Воздух над мостовой звенел, как натянутая до предела струна, и пах озоном и чем-то металлическим, чужим. В центре, над асфальтом, висел разлом. Он был похож на вертикальное зеркало, разбитое ударом молота, сквозь тысячи осколков которого проглядывали чужие, незнакомые небеса – лиловые, багровые, ядовито-зеленые.

Лилит, облаченная в практичный черный комбинезон, с закрытыми глазами водила руками перед разломом. Из ее пальцев струились черные и серебряные нити энергии, сплетаясь в сложный, постоянно меняющийся узор, который сдерживал хаотичные, рвущиеся наружу всплески энергии портала. На ее лбу выступили капельки пота. Рядом, не обращая никакого внимания на сюрреалистичность происходящего, возился со своим техномагическим прибором Александр Романов, что-то бормоча под нос и покручивая регуляторы.

– Ну что, барышня, держите еще немного! – крикнул он, поправляя монокль на глазу. Прибор гудел, испуская радужные блики. – Частота почти совпала! Эфирный ключ поворачивается! Принимаем гостей!

Иван и Степан заняли позиции по флангам, готовые ко всему. Сердце Ивана бешено колотилось, отдаваясь глухим стуком в висках. Кто придет? Друг? Враг? Еще одно его искаженное, озлобленное отражение? Или нечто, чему нет имени?

Портал вздыбился, изогнулся в немыслимой геометрии и с резким, высоким звуком, похожим на хруст ломающегося стекла, застыл ровным, мерцающим серебристым диском.

Из него шагнула тень.

Первой появилась она. Худая, высокая женщина в потертой, в пятнах крови и копоти кожанке, с опаленными короткими волосами цвета пепла и шрамом, пересекающим правую бровь и щеку. Ее глаза, холодные и острые, как отточенное лезвие, мгновенно, с профессиональной скоростью оценили обстановку, выхватили Ивана, Степана, солдат, технику. В каждом ее движении читалась опасная, хищная грация загнанного волка, привыкшего полагаться только на себя. За спиной у нее висел странный посох, похожий на стабилизированный сгусток живой, шевелящейся тьмы.

– Ловушка? – ее голос был скрипуч, сух и лишен всяких интонаций. Она не спрашивала, она констатировала. Ее пальцы уже сжимали посох, костяшки побелели.

– Нет, – твердо сказал Иван, делая шаг вперед, стараясь казаться спокойным. – Не ловушка. Приют.

Женщина усмехнулась, оскалив ровные, слишком белые зубы.

– Приютов не бывает. Есть зоны контроля и есть места вне этих зон. Вы по какую сторону?

Из портала, не дожидаясь приглашения, почти налетев на незнакомку, вышел второй человек. Мужчина в безупречно белом отглаженном лабораторном халате с высокотехнологичными очками на переносице, полностью скрывающими глаза. Он что-то быстро и неразборчиво бормотал себе под нос, на ходу вводя данные в странный планшет со светящимся голографическим экраном.

– …интересно. Межпространственный скачок с минимальными потерями когерентности. Эффект наблюдателя подтверждается. Биометрические показатели в норме, квантовая запутанность на исходном уровне…

Он резко поднял голову, и его взгляд, искаженный линзами очков, упал прямо на Степана. Не на Ивана, не на солдат, а именно на него. Взгляд был абсолютно бесстрастным, лишенным всякого человеческого любопытства, чисто изучающим.

– Версия 734-Степан, – произнес он, и это звучало как идентификация образца в лаборатории. – Физическое сходство 99.7%. Любопытно. Психоэмоциональный профиль, предположительно, радикально отличается.

Наш Степан замер, смотря на своего двойника, на этого холодного, бездушного логика. По его лицу пробежала тень неподдельного отвращения и глубочайшего, почти животного страха – страха увидеть в себе такое.

Третий выход был под стать королевской аудиенции. Портал вдруг вспыхнул ослепительным золотом, заставив всех сощуриться. Из него выплыла – не шагнула, а именно выплыла – женщина. Высокая, величавая, с осанкой императрицы, взирающей на покоренные земли. Ее длинные волосы цвета воронова крыла были убраны в сложную, изысканную прическу, увенчанную маленькой, но ослепительно сверкающей диадемой. На ней был не просто мундир, а нечто среднее между парадным военным кителем и горностаевой мантией, усыпанной магическими орденами, гербами и символами Российской империи, которых в этом мире никогда не существовало. Ее глаза, холодные и ясные, с легкой, неподдельной брезгливостью окинули советскую Москву, серые кордоны, простых людей, убогие по ее меркам здания.

– Итак, это и есть эпицентр распада? – ее голос был низким, мелодичным, но в каждом слове звенела сталь неоспоримой власти. – Примитивно. И крайне неопрятно. Где тут старший по званию? Я требую аудиенции.

Ее взгляд скользнул по Жеглову, задержался на Иване с легким намеком на любопытство и проигнорировал всех остальных, как игнорируют мебель.

Тишину, повисшую после ее слов, разорвал дикий, исступленный крик. Из еще не закрывшегося портала, спотыкаясь и падая, выбежала девушка. Ее одежда представляла собой лохмотья из грубой ткани и звериных шкур, волосы были спутаны в колтуны, а в широко раскрытых, безумных глазах плескался чистый, неразбавленный ужас. Она что-то кричала на незнакомом языке, полном щелкающих и шипящих звуков, похожем на птичье щебетание. Увидев солдат, оружие, чужие лица, она вжалась в ближайшую стену, забилась в угол, словно загнанный зверек, и затихла, беззвучно рыдая и обнимая себя за плечи.

– Дикарка из мира-отброса, – без тени эмоций, констатируя факт, прокомментировала Императрица. – Ее разум не выдержал перехода и давления реальности с иными законами. Бесполезный экземпляр. Следовало предоставить ее собственной участи.

Лилит, не отпуская портал, сжала губы до белизны.

– Их мир умирал одним из первых. Она последняя. Я почувствовала ее… ее мольбу. Я не могла не…

Иван понимающе кивнул, его сердце сжалось от боли. Этот «сбор союзников» превращался в смотр его величайших поражений, его самых страшных кошмаров и ошибок, воплощенных в плоть. Месть, холодный разум, имперское тщеславие и чистое, не замутненное цивилизацией безумие – все это было его отражением.

– Предлагаю представиться, – он заставил свой голос звучать спокойно и властно, вставая во весь рост. – Я – Иван Кузнецов. Это мой мир. Мы столкнулись с угрозой, которая…

– Мы знаем, с какой угрозой, – резко, почти рыча, перебила его женщина в кожанке. Ее звали Майя, но это имя казалось чужим, неподходящим для этого осколка бури. – Она сожрала мой мир. Моих людей. Мою дочь. Оставила только пепел и тишину. Вы либо поможете мне найти и убить эту штуку, либо я пройду через вас. Мне терять нечего.

– «Убить»? – фыркнул Степан-ученый, не отрываясь от своего планшета, где появлялись строки данных. – Некорректный и примитивный термин для фундаментального феномена, стирающего саму пространственно-временную ткань. Его нельзя «убить». Его нужно изучить. Понять механизм. Возможно, впоследствии поставить на службу. Это величайший научный вызов.

– На службу империи, – плавно, но не допуская возражений, вставила Ольга-императрица. – Именно для этого я и соблаговолила прибыть. Хаос должен быть упорядочен. Разрозненные, дикие осколки – собраны под единым скипетром. Ваш мир, Иван Кузнецов, как и все уцелевшие, будет аннексирован, структурирован и защищен Великой Российской Магической империей. Сопротивление бесполезно.

Воздух на мосту накалился до предела, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Три силы, три абсолютно несовместимые, взаимоисключающие философии – слепая месть, холодное, бездушное познание и имперская экспансия – столкнулись здесь, на брусчатке Кузнецкого моста, пахнущей дождем и озоном.

– Никто никого аннексировать не будет, – тихо, но с такой железной уверенностью, что даже Императрица на мгновение замолчала, сказал Иван. – Мы здесь не для того, чтобы найти нового хозяина или новое оружие. Мы здесь, чтобы выжить. Все. Или никто.

– Сантименты, – презрительно бросила Императрица, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. – Сантименты погубили не одну цивилизацию.

В этот момент с шипением, похожим на змеиный след, погасла одна из арок моста. Из сгустившейся там тени, словно из самого ничто, выплыла серая, бесформенная, колеблющаяся масса. Один из солдат, молоденький парень с широко раскрытыми от ужаса глазами, не успев крикнуть, исчез. Просто перестал быть. Его автомат с глухим стуком упал на мостовую.

– Забытые! – пронзительно крикнула Лилит, отпуская портал. Он тут же оглушительно схлопнулся, разрезая воздух. – Они идут на энергию разлома!

Начался хаос.

Майя-воин метнулась вперед с криком ярости. Ее посох взвыл, как живой, и из него вырвался сгусток чистой, жгучей тьмы, который впился в серую массу, ненадолго остановив ее, заставив замереть. – Огня! Дайте огня по флангам! Не дайте ей расползтись!

Но Ольга-императрица действовала иначе. Она взмахнула изящной рукой в белой перчатке, и воздух перед ней сгустился, превратившись в массивный, сияющий золотистым светом щит. Он был эффективен – серая тварь, натолкнувшись на него, отпрянула. Но щит также отрезал и Майю, забаррикадировав ее в узком пространстве с аномалией.

– Не мечитесь как курицы! Дисциплина и порядок! Встать в мою формацию! Маги, ко мне!

Степан-ученый в это время нацелил на «Забытого» свой прибор, испуская странное, неприятное на слух жужжащее излучение.

– Регистрирую резкое изменение локального энтропийного поля! Попытка ассимиляции материи… Попытка отказала. Интересно! Нужно увеличить мощность…

Серое существо, игнорируя лучи, щиты и крики, поползло к сгрудившимся солдатам, которые в панике отступали, беспорядочно стреляя. Пули проходили навылет, не причиняя вреда. Иван понял, что они проигрывают. Не потому, что слабы, а потому, что каждый тянет одеяло на себя, каждый видит свою войну.

– Степан! – рявкнул он своему товарищу. – Левый фланг, прикрой огневым шквалом, отсеки путь! Романов, правее, ваши частоты могут ее дестабилизировать! Лилит – тени, держи его, не дай поднять голову!

Он не стал командовать пришельцами. Он обратился к ним, к их сути.

– Майя! Ваша тьма – единственное, что его замедляет! Держите! Ольга Андреевна, ваш щит – единственное, что его реально сдерживает! Сожмите его! Степан! – он повернулся к Ученому. – Ваш анализ, он нужен сейчас! Что ее раздражает? Что заставляет колебаться? Дайте мне данные!

Все застыли, пораженные этой внезапной, безумной координацией. И в этот миг хрупкого, выстраданного доверия они начали действовать. Тень Воительницы, черная и плотная, как смоль, опутала тварь, словно паутина. Золотой щит Императрицы сжался, превратившись в два сияющих полукружия, которые сдавили аномалию с двух сторон, как клещи. Излучение прибора Ученого, настроенное на резонансную частоту, заставило серую массу задрожать и заблестеть странными, болезненными бликами. Иван, собрав всю свою силу, весь свой страх и боль, весь опыт того диалога с ребенком-«Стирателем», выпустил сконцентрированный, но не разрушительный поток энергии принятия – не уничтожения, а признания, понимания, сочувствия к этому клубку чужой боли.

Серое существо не взорвалось. Оно дрогнуло, изменило форму, стало на мгновение почти прозрачным. Раздался тихий, похожий на вздох звук, и оно рассеялось, как туман на утреннем солнце.

На мосту воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием собравшихся и далеким воем сирен.

Ночью, в временном лагере, разбитом в подмосковном лесу, наконец-то разожгли костер. Пламя трещало, отбрасывая длинные, пляшущие тени на лица собравшихся. Напряжение все еще висело в воздухе, густое и осязаемое. Майя-воин сидела поодаль, на обрубке дерева, точа зазубренный клинок о брусок камня с методичным, зловещим скрежетом. Вдруг она резко подняла голову и уставилась на другую Майю, которая молча, решительно подошла к ней и поднесла кружку с дымящимся чаем.

– Думаешь, мы похожи? – просипела Воительница, ее голос был похож на скрип ржавых петель. – Ты, у которой есть этот… уют. Этот дом. Этот муж. Ты, которая может позволить себе быть мягкой. Ты знаешь, чего стоит настоящая борьба? Что приходится отдавать, чтобы просто выжить еще один день? Какой грязной становится твоя душа?

Майя не отшатнулась. Она медленно поставила кружку на землю рядом с ней.

– Я знаю цену потерь, – сказала она тихо, но так, что было слышно только им двоим. Ее глаза были полны не жалости, а понимания. – И я знаю, что сила, купленная ценой всего человеческого, в конечном счете проигрывает. Она съедает тебя изнутри, еще до того, как враг доберется до тебя. Я видела, во что это превращает людей. Не надо думать, что я изнеженная домашняя девочка! Я тоже сражалась и терпела поражения! Я и сейчас оставила свою дочь, чтобы быть здесь!

Воительница хотела что-то резко, язвительно ответить, но вдруг замолчала, уставившись на пламя. В ее глазах, таких же карих, как у Майи, мелькнула невысказанная, запрятанная на самое дно боль. Она резко отвернулась.

Иван подошел к костру, глядя на собравшихся: на своих преданных людей, на чужих, опасных, непредсказуемых пришельцев, на тех, кто был живым зеркалом его самых темных, не пройденных путей.

– Мы сражаемся не друг с другом, – сказал он тихо, но так, что его слова прозвучали для всех как набат. – И даже не с пустотой. Мы сражаемся за право быть разными. За то, чтобы у каждого из нас, у каждой нашей версии, был свой выбор и свой шанс. Свой путь к ошибкам и к искуплению. Иначе какая цена у нашей победы? Мы просто станем тем, с чем боремся. Еще одним «Стирателем», только под другим именем.

Он посмотрел на темную стену леса, где в глубине, за порогами восприятия, таились новые разломы, ведущие к другим «я».

– Завтра мы пойдем дальше. Нас ждут другие. Нас ждут… я. И чтобы встретиться с ними, нам нужно научиться слушать друг друга. Даже если нам не нравится то, что мы слышим.

Все молча смотрели на огонь, на чужие и знакомые лица, объединенные общим страхом и рождающейся, хрупкой, как первый лед, надеждой. Где-то в темноте тихо плакала девушка-дикарка. Степан-ученый что-то записывал в свой планшет. Императрица с непроницаемым лицом пила чай из походной кружки. А тень Майи-воительницы, отброшенная огнем, на миг сжалась и стала похожа не на волка, а на напуганного ребенка.

Воительница решительно поднялась на ноги и подошла к Ивану и Майе, сидевшим у костра в обнимку.

– Ты должна вернуться к дочери, – резко бросила она, стараясь не смотреть Майе в глаза, – ты должна быть с ней, об остальном мы позаботимся.

– Это что шутка? – напряженно спросила Майя. – Очередная проверка?

– Нет. – Воительница решительно мотнула головой. – Это правда. Если вселенной приходит конец, то тебе нужно провести время с дочерью. Это важнее любых сражений, жаль, что я поняла это так поздно!

Иван и Майя переглянулись, и Иван кротко кивнул.

Майя обняла мужа, с понимающей улыбкой посмотрела на Воительницу и, открыв портал, пропала.

Глава 5. Теория многомирия

Лесной лагерь погрузился в тревожный, неестественный сон, похожий на затишье перед бурей. Костры догорали, отбрасывая прыгающие, искаженные тени на лица тех, кому не спалось. Воздух был густ от запаха хвои, горького дыма и немой, невысказанной вражды. Новоприбывшие разместились на почтительном расстоянии друг от друга, словно хищники из разных стай, вынужденные делить один водопой. Майя-воин сидела, прислонившись к шершавой коре сосны, и не выпускала из рук свой посох из сгущенной тьмы, ее пальцы время от времени нервно постукивали по древку. Степан-ученый, казалось, совершенно не ощущал ночного холода, уставившись в мерцающий голографический планшет и что-то безостановочно вычисляя, изредка бросая беглые, изучающие взгляды на спящую вдалеке, укутанную в одеяло, девушку-дикарку. Ольга-императрица демонстративно устроила нечто вроде походного трона из ящиков с оборудованием, накрытых вышитым золотым орлом имперским штандартом, и наблюдала за происходящим с холодным, отстраненным презрением, словно рассматривала диковинных насекомых.

Иван чувствовал эту взрывоопасную напряженность каждой клеткой своего тела. Они были похожи на неправильно смешанные химические реагенты, готовые рвануть при малейшей искре. Прежде чем идти дальше, нужно было найти общий язык. И начать следовало с самого трудного – с беспристрастных объяснений. Он подошел к центральному костру, где сидели его Степан, Лилит и Александр, озабоченно копавшийся в своем приборе, похожем на сложную астролябию с магическими кристаллами.

– Ну что, коллеги, – начал Иван, тяжело присаживаясь на поваленное бревно. – Мы все видели угрозу в лицо. Пора понять, с чем мы имеем дело. Александр, вы, кажется, больше всех в этом разбираетесь.

Романов поднял голову, его монокль, словно слепой глаз, блеснул в огне.

– Ах, да-да, конечно, Иван Петрович! – воскликнул он с неуместной для этой мрачной обстановки бодростью. – Базовые принципы мультивселенной! Элементарно! Представьте себе… мм… не книгу, нет. Это слишком статично. Представьте себе могучее дерево. Бесконечно раскидистое. Каждая его ветвь, каждый листок – это отдельная реальность.

– Со своей историей, своими законами, – кивнула Лилит, кутаясь в потертый плед. Ее лицо в свете пламени казалось осунувшимся, почти прозрачным. – Иногда они почти не отличаются. Где-то ты, Иван, наступил утром на треснувшую плитку, а где-то обошел ее. И это уже создало два разных мира. Зеркальные, но уже не идентичные.

– Именно! – подтвердил Романов, оживленно жестикулируя. – Но ветви этого дерева не растут упорядоченно. Они переплетаются, трутся друг о друга, иногда срастаются. В местах этих соприкосновений, трения и возникают те самые аномалии, которые мы наблюдаем. Люди из 50-х в Ленинграде – это обломки одной ветви, зацепившиеся за другую. Технологичные цеха в Туле – просачивание соков из одного листа в другой.

– А «Стиратель»? – спросил Степан, не отрывая мрачного взгляда от пламени. – Что он такое в этой метафоре? Древоточец?

Романов помрачнел, его бодрость мгновенно испарилась.

– «Стиратель»… это не жук и не болезнь. Это лесной пожар. Он подбирается к дереву и начинает пожирать его с корней. Но он не просто сжигает листья. Он выжигает саму память о них. Словно этих ветвей никогда и не было. Он стирает саму возможность их существования.

В этот момент раздался резкий, скрипучий голос.

– Прекрасная сказка для ублажения академиков. Но она не отвечает на главный вопрос: почему пожар начался именно сейчас? И почему он пожирает в первую очередь его ветви? – Из тени к костру подошла Майя-воин. Ее глаза блестели в темноте, как у голодной волчицы. – Иван собрал всех нас здесь. Значит, и ответ надо искать в нем. В его корнях.

Все взгляды, тяжелые и недоверчивые, устремились на Ивана. Он почувствовал их физическим грузом на своих плечах.

– Лилит права, – тихо, но четко сказал он. – Видимо, каждое наше решение создает новую ветвь. Но… не все решения равнозначны. Есть моменты… точки бифуркации. Судьбоносный выбор, который раскалывает реальность на тысячи осколков. Взрыв сверхновой в мире возможностей.

Он помолчал, глядя на свои руки, словно видя в них отблески тех самых выборов.

– Моя встреча с магией… Смерть родителей и деда… Битва с Лилит… Это были такие моменты. Каждый раз, принимая решение в точке кипения, я создавал новые миры. И в каждом из них я… был разным. Жил с последствиями этого выбора.

– Верно, – к разговору присоединился Степан-ученый, наконец оторвавшись от планшета. – Согласно моим расчетам, основанным на квантовой теории ветвления и принципе магического резонанса, существа с аномально высокой магической восприимчивостью, особенно в моменты сильного эмоционального стресса, являются мощнейшими катализаторами образования новых реальностных узлов. Проще говоря, вы, Иван Кузнецов, являетесь одним из самых продуктивных генераторов параллельных вселенных в теоретически возможной истории.

Он поднял голову, и его искаженные линзами очков глаза уставились на Ивана без тени личного интереса, лишь с холодным любопытством.

– Вы – эпицентр. Активный вулкан, извергающий миры. Глаз бури. Именно поэтому «Стиратель» зациклился на вас. Ваши версии – это точки наибольшего напряжения, опорные узлы, несущие балки всей конструкции мультиверсума. Выбив их, он обрушит все остальное, как карточный домик. Эффект домино будет тотальным.

– Почему? – не выдержал наш Степан, с ненавистью глядя на своего двойника. – Зачем ему это? Что он такое, в конце концов?

– Он – боль, – тихо, но так, что было слышно всем, сказала Лилит. Все взгляды перешли на нее. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь, словно видела в нем отражение собственного прошлого. – Я чувствовала его природу, когда стабилизировала портал. Это… чистая, незамутненная, всепоглощающая боль. Детская. Та, что кажется концом всей вселенной, абсолютным и беспросветным. И эта боль хочет только одного – чтобы все прекратилось. Чтобы не было ничего. Никого. Чтобы не было самой возможности страдать.

– Боль? – с презрительной, ледяной усмешкой поднялась со своего «трона» Ольга-императрица. Она медленно, величаво подошла к кругу света, ее мантия шелестела по траве. – Вы собираетесь сражаться с болью? Уговаривать ее? Объяснять ей, что она «неправа»? Император не ведет переговоров с бунтовщиками. Их уничтожают. Их волю ломают и ставят на службу империи. Боль – это слабость. А слабость должна быть уничтожена или обращена в орудие.

– Ваша империя, Ольга Андреевна, – резко, с ядовитой усмешкой парировала Майя-воин, – похоже, не справилась с этой задачей, раз вы здесь, а не там, на троне.

Глаза Императрицы вспыхнули холодным, смертоносным гневом. Воздух вокруг нее затрепетал от сконцентрированной магии порядка.

– Мой мир еще стоит. В отличие от вашего, судя по… этому плачевному виду. – Она смерила Воительницу уничижительным взглядом с головы до пят. – И он устоит, потому что сила – это порядок. А не слюнявые, сентиментальные разговоры о боли и страданиях.

– Порядок? – Майя-воин вскочила и сделала резкий шаг вперед. Ее пальцы вцепились в посох так, что костяшки побелели. – Порядок – это когда такие, как ты, в золотых дворцах решают, кому жить, а кому умирать! Порядок – это когда маги становятся новыми царьками, а обычные люди – расходным материалом, скотом! Я всю жизнь боролась с вашим «порядком»! И видела, к чему он ведет – к горам трупов и морям слез! К вселенной, построенной на костях!

– А к чему привела ваша борьба, бунтовщица? – холодно, с притворным любопытством осведомилась Императрица. – К хаосу? К анархии? К тому, что ваш мир пал одним из первых, сожранный этой… болью? Ваш бунт оказался просто самоубийственным импульсом.

Майя-воин взвыла от ярости, не животной, а человеческой, полной отчаяния и непрожитого горя. Она рванулась вперед, и ее посох вспыхнул живой, жадной тьмой, готовой испепелить все на своем пути. Но Иван встал между ними, широко раскинув руки. Его собственная аура вспыхнула, золотисто-алая, создавая невидимый, но непреодолимый барьер.

– Хватит! – его голос прозвучал не как просьба, а как удар гонга, усиленный магией воли. Волна силы заставила обеих женщин отшатнуться. – Вы обе правы. И обе неправы. Ваши миры пострадали не потому, что вы боролись или правили. А потому что были разобщены. Потому что в них не было места ни для чего, кроме одной идеи. Мести. Порядка. Знания. – Он посмотрел на Степана-ученого. – «Стиратель» пользуется этой слепотой. Он пожирает тех, кто не видит ничего, кроме своей единственной цели, своей правды. Он – порождение такой одержимости.

Он обвел взглядом всех собравшихся, и в его глазах горела не ярость, а решимость.

– Вы спросили, почему сейчас? Потому что четыре года назад я совершил еще один судьбоносный выбор. Я победил тирана. Но я также… получил доступ к силе, которую до конца не понимал. Силе, которая усиливает все. В том числе – и старые, не зажившие, вытесненные раны. Ту самую детскую боль, о которой все забыли. Она проснулась. И она, как ребенок, который не знает иных слов, хочет, чтобы все исчезло. Чтобы больше не было больно.

– Ты говоришь, как сумасшедший, – прошипела Майя-воин, но в ее голосе уже не было прежней уверенности, лишь изможденная растерянность.

– Нет, – неожиданно поддержал ее Степан-ученый, с научным видом поправляя очки. – Его слова, при всей их эмоциональной окраске, имеют нейробиологическое и квантовое обоснование. Сильное, не интегрированное эмоциональное переживание, особенно из периода формирования личности, может создать устойчивый, самореплицирующийся паттерн в психике, который при достижении определенного уровня энергетического потенциала…

– Замолчи, – тихо, но с такой ледяной ненавистью сказал Степан своему двойнику, что тот на мгновение действительно смолк, удивленно подняв бровь. – Просто замолчи.

– Так что же делать? – спросил Романов, разводя руками в театральном недоумении. – Если нельзя сражаться, а нужно… что? Уговаривать? Убаюкивать?

– Нужно исцелять, – сказала Лилит, и ее слово прозвучало окончательно. Все снова посмотрели на нее. – Миры, реальности… они пытаются объединиться не для войны. Они пытаются объединиться, чтобы выжить. Это защитный механизм. «Стиратель» – это болезнь. Аномалии – это… лихорадка, воспаление. Попытка организма спастись, выжечь заразу ценой собственного здоровья. Нам нужно найти способ помочь этому организму. Исцелить ту самую изначальную рану. Не заклеить пластырем, а вытащить занозу.

– И как мы это сделаем? – скептически, с вызовом спросила Ольга-императрица. – Обнимемся и споем песню? Будем водить хороводы вокруг костра?

– Мы найдем другие версии меня, – твердо сказал Иван. – Тех, кто смог справиться с этой болью по-своему. Мы соберем совет. Не для того чтобы решить, чей способ лучше. А чтобы объединиться. Сложить мозаику. Чтобы найти путь к тому мальчику, который хочет, чтобы все исчезло, и показать ему, что боль – это не конец. Что ее можно пережить. Что после нее снова светит солнце.

Он посмотрел на Майю-воина.

– Ты сказала, что потеряла дочь. Я не могу вернуть ее. Но я могу дать тебе шанс спасти миллионы других дочерей. Не через слепую месть. А через то, что всегда сильнее мести. Через защиту.

Он повернулся к Императрице.

– Вы хотите порядка. Самый большой порядок – это целостность. Баланс. Сохранение жизни во всем ее многообразии. Помогите нам сохранить эти миры, и вы получите не рабов, а добровольных, сильных союзников. Империю духа, а не страха.

Наконец, он взглянул на Степана-ученого.

– А вы получите величайшую загадку мироздания для изучения. Не чтобы препарировать и уничтожить, а чтобы понять, починить и спасти. Живой, дышащий организм, а не труп на столе.

Наступила длительная, тягучая пауза. Лес вокруг затих, прислушиваясь. Даже ночные птицы смолкли.

Первой нарушила бездействие Майя-воин. Она не проронила ни слова. Только медленно, с трудом, словно делая что-то против своей воли, воткнула посох в землю и скрестила руки на груди, смотря на Ивана выжидающе, но уже без прежней агрессии.

Императрица тонко, почти невидимо улыбнулась, словно делая расчетливую ставку в сложной игре.

– Совет Иванов? Интригующая идея. Хорошо. Я бы посмотрела на этого… императора. Мне есть что ему предложить. И чего потребовать взамен.

Степан-ученый щелкнул языком, снова уткнувшись в планшет.

– Сбор данных в полевых условиях, непосредственное наблюдение за уникальным феноменом… Допустимо. Но при первом признаке прямой угрозы моей когнитивной или физической безопасности я немедленно использую устройство для экстренного скачка и покину локацию.

Иван кивнул. Это было начало. Хрупкое, зыбкое, купленное ценой огромных усилий, но начало.

– Тогда нам нужен следующий портал, – сказал он, обращаясь к Романову и Лилит. – Кто из них ближе? Чей мир горит следующим?

Лилит закрыла глаза, откинув голову назад. Ее пальцы впились в землю, и она замерла, прислушиваясь к тихому, многоголосому гулу, что доносился из-за границ реальности, к крикам умирающих миров.

– Генерал, – наконец прошептала она, и ее голос был полон боли. – Я чувствую его… его ярость. Как раскаленный металл. Его мир горит прямо сейчас. Он не просто следующий. Он на краю. Мы почти опоздали.

Внезапно воздух в центре лагеря задрожал и засверкал. Без всяких усилий со стороны Лилит или Романова, сам собой, разорвалась ткань реальности. Это был не ровный портал, а кровавая, рваная рана в мироздании. Из нее повалил едкий, смолистый дым, и донесся оглушительный гул битвы – лязг металла, взрывы, крики ярости и боли.

– Он не ждет, пока мы придем! – крикнул Александр, хватая свой прибор. – Аномалия открывается сама! Миры слишком близко!

Из разрыва, шатаясь, вывалился окровавленный человек в доспехах, с обломком меча в руке. Он упал на колени, что-то хрипло крича на незнакомом языке, полном гортанных звуков. Его глаза были полны отчаянной решимости.

И тут же из портала, извиваясь, как червь, выползло нечто. Существо из сгустков теней и отблесков оружия, с десятком слепых глаз и щупалец, заканчивающихся лезвиями. «Забытый», но не бесформенный, а принявший облик самого страха и ярости того мира, который он пожирал.

Оно метнулось к обессиленному воину.

Действовали все одновременно.

Майя-воин с рыком вырвала посох из земли. Сгусток тьмы ударил в тварь, но не рассеял ее, а лишь отшвырнул, заставив верещать от ярости.

– Моя тьма ему не указ! Он ей и питается! – крикнула она.

– Порядок! – скомандовала Ольга-императрица, взметнув руку. Золотой щит возник перед воином, и тварь врезалась в него, осыпая пол под ногами искрами. Но щит дал трещину под ее напором.

– Энтропийная сущность! Поглощает энергию атаки! – доложил Степан-ученый, наводя на нее свой прибор. – Нужно не бить, а… лишить опоры!

– Его опора – страх и боль того мира! – крикнула Лилит, ее лицо исказилось от усилия. Она протянула руки к порталу, и черные нити ее магии потянулись не к твари, а к самой ране в реальности, пытаясь сшить ее края, лишая чудовище подпитки.

Тварь, почувствовав это, взревела и рванула к Лилит, проламывая щит Императрицы.

Иван был ближе всех. Времени на раздумья не оставалось. Он видел слепые глаза чудовища, чувствовал исходящую от него ту самую детскую, искаженную боль, вывернутую наизнанку яростью. Он не стал бить. Он прыгнул вперед, уворачиваясь от удара щупальца-лезвия, и накрыл своим телом Лилит, прижав ее к земле. Второе щупальце со свистом рассекло воздух у него над головой.

В тот же миг Степан, забыв про страх и отвращение к своему двойнику, среагировал. Он не стал применять сложную магию. Он просто метнул в тварь шар чистой, белой энергии – не разрушения, а ослепления, отвлечения.

Это сработало. Чудовище на мгновение замерло, ослепленное.

Этого мгновения хватило Майе-воину. Она поняла. Она не стала бить тьмой. Она метнула свой посох, как копье, но не в тварь, а в сам разрыв, в эпицентр аномалии. Посох вонзился в сияющий край портала, и черная магия Воительницы, магия сопротивления и воли, смешалась с силами распада.

Портал с грохотом схлопнулся.

Отрезанное от источника силы, чудовище взвыло, замерцало и начало расползаться, как клякса на бумаге, превращаясь в безвредный, рассеивающийся туман.

Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. Все дышали тяжело. На земле лежал мертвый воин из другого мира.

Иван медленно поднялся, помог подняться Лилит. Он посмотрел на Майю-воительницу, на щит Императрицы, который та уже убрала, на Степана, который все еще сжимал кулаки.

Никто не сказал ни слова. Не было нужды. Они только что, впервые, не мешая, а дополняя друг друга, одержали небольшую, но важную победу.

– Тогда мы идем к Генералу, – тихо повторил Иван, глядя на затянувшийся шрам на месте портала. – Пока не опоздали.Начало формы

Глава 6. Мир Генерала

Переход через портал показался не плавным скольжением, как прежде, а жестоким падением сквозь слои разбитого стекла и огня. Казалось, сама реальность сопротивлялась их вторжению, разрываясь в клочья. Их вышвырнуло в новое измерение, как щепки из жерла вулкана. Иван грузно приземлился на колено, отталкиваясь руками от раскаленного докрасна песка, который больно впивался в ладони. Воздух ударил в лицо – густой, спертый, пропитанный смрадом гари, расплавленного металла, озона и… медной пыли, сладковатой и тошной. Небо над головой было неестественного, ядовитого багрово-лилового оттенка, по нему ползли, клубясь, тяжелые шлейфы черного, маслянистого дыма, скрывая солнце и отбрасывая на землю зловещие, быстро движущиеся тени. Где-то вдали, за горами руин, регулярно вспыхивали зарницы беззвучных взрывов, и земля под ногами слабо вздрагивала.

Они стояли на окраине того, что когда-то было великим городом. Теперь это была гигантская свалка, памятник безумию. Руины здесь были не просто разрушенными бомбежкой, а именно искалеченными, оплавленными, будто гигантская, равнодушная рука сжала их в кулак и разорвала на части. Стальные балки торчали, как сломанные кости исполинского зверя, бетонные плиты были покрыты стекловидной, пузырящейся коркой, свидетельствуя о чудовищных температурах. Повсюду валялись обломки странной, угловатой техники – не советской, не знакомой им. Бронированные машины на шести конечностях, застывшие в последнем прыжке; сферы с множеством орудийных портов, развороченные изнутри; и повсюду – груды личного оружия, больше похожего на инструменты физиков-ядерщиков.

– Квантовый фон зашкаливает, – монотонно констатировал Степан-ученый, уже тыча в свой планшет, который трещал от перегрузки. – Уровень энтропии критический. Законы физики дестабилизированы на фундаментальном уровне. Реальность разлагается на глазах. У нас есть часы, не больше. Возможно, минуты.

– Где он? – хрипло спросила Майя-воин, вглядываясь в ядовитую дымку. Ее лицо было напряжено, ноздри расширены: она чувствовала себя здесь, в этой апокалиптической картине, своей. Это был ее пейзаж, ее родной ад.

– Близко, – прошептала Лилит, прижимая руку к виску. Ее бледность стала еще заметнее, почти фосфоресцирующей. – Его боль… она везде. Она в самом воздухе, в камнях. Он пропитал собой весь этот мир.

Внезапно из-за груды обломков, которая когда-то была школой, донесся хриплый, надсадный кашель. Все вздрогнули, приняв боевые стойки. Из-за угла, волоча ногу, выполз молодой парень в обгоревшей, потрепанной форме цвета хаки. На его плече была нашивка – стилизованная молния, пронзающая планету. Он был ранен, из пореза на боку сочилась темная кровь.

– Воды… – просипел он, с трудом поднимая голову. Его глаза были мутными от боли и шока. – Ради всего святого… хоть глоток…

Иван сделал шаг вперед, но его опередила Ольга-императрица. Она невозмутимо подошла к раненому, не выражая ни капли сострадания или брезгливости, и бросила ему свою походную серебряную флягу.

– Солдат. Докладывайте обстановку. Где ваш командир? Где Иван Кузнецов?

Парень жадно приник к фляге, осушил ее и с трудом выдохнул, вытирая рот рукавом.

– Генерал? Он… он на передовой. У «Медного всадника». Держит проход… чтобы эвакуировали последних из подземного бункера под Смольным. – Он снова закашлялся, и на губах выступила пена. – Но там уже… их слишком много. «Эхо» повсюду. Они лезут и лезут. Он не выдержит… его воля на исходе…

– «Эхо»? – переспросил Иван, опускаясь на корточки перед солдатом.

– Те, кого «Стиратель» стер, – с трудом выговорил солдат. – Но они не исчезают до конца. Остаются… тени. Отголоски. Злые, голодные, пустые. Бьют по памяти. Узнают своих… и убивают первыми. Моего напарника… он узнал свою жену. И опустил оружие. Его не стало.

В этот момент воздух сзади них сгустился и задрожал, словно от сильной жары. Из пустоты, словно проявляясь на фотобумаге, вышла полупрозрачная фигура в обгоревшем лабораторном халате. Ее лицо было искажено ужасом и ненавистью, рот открыт в беззвучном крике. Призрак уставился на Степана-ученого, протянув в его сторону дрожащую, полупрозрачную руку.

– Предатель… – просипел призрак, и его голос был похож на скрип стираемой магнитофонной пленки, на помехи. – Ты сбежал… оставил нас… умирать в лаборатории… Почему ты не забрал нас?..

Степан-ученый отшатнулся, впервые на его всегда бесстрастном лице появилось что-то, кроме холодного любопытства – растерянность, почти паника. Он потянулся к устройству на поясе. Призрак ринулся на него.

Но Степа был быстрее. Он не стал применять сложные заклинания. Он просто метнул сгусток чистой, белой энергии – не в призрака, а в точку перед ним. Энергия вспыхнула ослепительной, но короткой вспышкой, и призрак, вереща, отпрянул, его форма задрожала и на мгновение рассеялась, как дым.

– Они чувствуют боль и страх, – крикнул Степан, его голос дрожал от напряжения. – Свет, покой, чистая энергия – их отпугивают! Но ненадолго!

– Бесполезно! – крикнул раненый солдат, пытаясь подняться. – Их не убьешь! Только генерал… его воля, его ярость… она их на время отталкивает, заставляет забывать… но и его силы не бесконечны! Он уже три дня не смыкает глаз!

– Ведите нас к нему, – приказала Ольга-императрица, и в ее голосе вновь зазвучали стальные ноты верховного главнокомандующего, не терпящего возражений.

Путь к центру города пролегал сквозь декорации ада, нарисованного безумным богом. Руины кишели «эхом» – полупрозрачными, мерцающими фигурами людей, застывших в последних мгновениях своей жизни: солдат, сжимающих оружие; матерей, прикрывающих детей; ученых у своих исковерканных приборов. Они набрасывались на все живое, ведомые слепой, всепоглощающей ненавистью ко всему, что еще не стерто, что еще может чувствовать.

Пришлось отбиваться, идти напролом. Майя-воин билась своей тьмой, создавая воронки и ловушки, но ее магия была малоэффективна против существ, которые и были самой тенью. Щиты Ольги-императрицы, сияющие и жесткие, держали их на расстоянии, но трескались и рассыпались под их постоянным, безумным напором. Степан-ученый пытался анализировать их природу, сканировать частоты, но его прибор зашкаливал, не в силах проанализировать хаос. Степан и Иван создавали барьеры из света и чистой воли, которые заставляли «эхо» отступать, но ненадолго – они тут же накатывали снова.

Они двигались как единый организм, научившийся на лету понимать друг друга без слов. Романов со своим сложным прибором, похожим на астролябию, указывал путь, сканируя следы мощных, яростных магических всплесков, которые были подобны маякам в этом море безумия.

По пути солдат, которого звали Кирилл, хрипло, обрывочно рассказывал их историю. Этот мир не знал мира. Здесь магия не была тайной или редкостью. Она стала наукой, промышленностью, оружием. Техномагия – симбиоз кода и заклинания, кристаллов и транзисторов. Сначала был золотой век, пока у власти стояли Архитекторы – просвещенные маги-ученые. Но потом к власти пришли Оптимизаторы. Они увидели в людях не личность, а ресурс. Источник чистой магической энергии. Началась Великая утилизация. Города окружались экранами, выкачивающими жизненную силу из населения для питания все более безумных проектов и армий автоматонов.

Иван этого мира был простым инженером. Его жену, обладавшую сильным даром, забрали в Цитадель для «повышения эффективности». Он пошел за ней. Но нашел ее опустошенную оболочку, прикованную к генератору. И тогда в нем проснулось нечто. Не просто магия. Ярость. Способность не творить, а разрывать, разрушать, отрицать магию других. Он стал гением партизанской войны. Взрывал генераторы, освобождал «батарейки», уводил людей в подполье. Он не был великим магом – он был антимагом, живым щитом, защищавшим обычных людей от чар Оптимизаторов. Его прозвали Генералом – лидером последнего очага сопротивления.

– Он нас берег, – хрипел Кирилл, спотыкаясь. – Никогда не бросал. Говорил, что единственная цена, которая имеет значение – это жизнь. Свою он уже давно положил на весы.

Наконец, они вышли на огромную, заваленную обломками площадь. В центре ее на постаменте все еще стоял «Медный всадник», но теперь он был покрыт синим, мерцающим инеем и причудливыми игольчатыми наростами, будто реальность здесь замерзала и кристаллизовалась. А вокруг, на расстоянии ста метров от памятника, бушевало море «эхо». Их были сотни, тысячи. Они бились о невидимую, кроваво-багровую стену, которая окружала постамент, и с каждым ударом она слабела, мерцая, как умирающая лампочка.

Рядом с постаментом, спиной к ним, стоял он.

Иван-генерал.

Он был облачен в собранные на скорую руку, обгоревшие, покрытые пылью, сажей и кровью доспехи, сшитые из керамических пластин, стальных листов и кусков металлической брони. На плечах висел разорванный плащ цвета хаки. В руках он сжимал не меч, а огромный, дымящийся тесак, больше похожий на кусок заточенной балки, по лезвию которого бежали багровые молнии. Он стоял, широко расставив ноги, и из всего его тела исходила видимая, плотная аура – багровая, яростная, неукротимая. Она и была той стеной, что сдерживала орду. Но аура мерцала, прыгала, как перегруженная сеть. Он был на пределе. Его лицо было покрыто ранами, некоторые свежие, некоторые старые, затянутые грубыми шрамами.

– Эвакуация… завершена… – донесся до них его хриплый, сдавленный, сорванный голос, обращенный к кому-то у его ног. – Уходите… последним коридором… пока я держусь. Это приказ.

У его ног, укрываясь за постаментом, сидела небольшая группа из последних выживших – несколько изможденных солдат с пустыми глазами и женщины, прижимавшие к груди испуганных, молча плачущих детей. Их глаза были полны не надежды, а животного, загнанного ужаса и безоговорочной веры в того, кто их прикрывал.

Иван сделал шаг вперед, его сердце сжималось от боли и странной гордости.

– Иван! – крикнул он, перекрывая вой толпы.

Генерал обернулся. Его лицо было изможденным маской из сажи, пота и запекшейся крови. Но глаза… глаза горели холодным, нечеловеческим огнем выжженной души. В них не было ничего, кроме чистой, безраздельной ярости и решимости умереть, забрав с собой как можно больше этих тварей. Ни страха, ни сомнений, лишь безупречная, отточенная воля к разрушению во имя защиты.

– Очередная галлюцинация? – Он хрипло, беззвучно рассмеялся, и его смех был похож на лай раненого цепного пса. – «Стиратель» уже показывал мне вас… моих «спасителей» из идиллических миров. Призраки из мест, где не пахнет горелой плотью. Убирайтесь к черту. Мне не нужна помощь. Особенно от таких, как вы.

– Мы пришли помочь, – сказал Иван, стараясь говорить спокойно и твердо, но его голос заглушал оглушительный гул безумия.

– Помочь? – Генерал плюнул на землю, и слюна была черной от копоти. – Помощь опоздала на три года. Помочь можно было тогда, когда Оптимизаторы начали окружать города своими экранами! Когда они превращали людей в «батарейки» для своих машин! Где вы были?! Где была ваша «помощь», когда умирала моя жена?! Где вы были, когда мой мир горел?! – Его голос сорвался на немой крик, и стена из воли дрогнула, несколько «эхо» прорвались внутрь периметра, но он, не глядя, взмахом тесака рассеял их в клочья энергии, даже не прервав речи.

– Мы не из твоего прошлого, – крикнула Майя-воин, ее голос пробился сквозь шум. – Мы из других миров. Та же угроза. Тот же враг. Он пожирает всех подряд!

– Значит, вы принесли его с собой! – зарычал Генерал, и его аура вспыхнула ярче, отбрасывая кровавые тени. – Или вы его предвестники! Довольно пустых слов! Довольно!

Он повернулся к ним спиной, снова сосредоточив всю свою недюжинную волю на удержании рушащегося барьера. Это было оскорблением и приговором.

– Мы должны оттянуть их от него! – скомандовала Ольга-императрица, ее голос звенел, как клинок. – Рассеять их внимание! Воин! Атакуйте фланги! Нужна диверсия!

Майя-воин и Степан ринулись вправо, обрушивая на нападающих концентрированные потоки тьмы и ослепительного света. Ольга-императрица развернула сложный мандаловый щит слева, отсекая когтистые лапы и зубастые пасти. Но «эхо» было слишком много. Они накатывали волна за волной, бесконечные, неумолимые.

– Его воля… она их притягивает, как магнит! – крикнул Степан-ученый, едва уворачиваясь от полупрозрачных когтей. – Он – источник их ярости, их боль резонирует с его болью! Нужно его… деактивировать! Погасить этот сигнал!

– Нет! – рявкнул Иван, отбивая щитом атаку трех призраков одновременно. – Нужно его усилить! Но по-другому! Изменить частоту!

Он понял. Этот Иван был его точным отражением в первые минуты на Красной площади. Он видел только один путь – стоять насмерть. Сражаться до конца, исчерпав себя до дна. Его сила была в абсолютной, безраздельной ярости, но эта же ярость пожирала его самого и привлекала таких же поглощенных болью «Эхо», как свет привлекает мотыльков.

Иван закрыл глаза, отключившись от воя битвы, от криков союзников, от давящего ужаса происходящего. Он нашел внутри себя ту самую тонкую, звенящую нить, что объединяла их всех – Иванов из разных миров. Он не послал силу. Он отправил ощущение. Не ярости. А тишины после боя. Глубокого, выстраданного облегчения. Той самой хрупкой, едва родившейся надежды, что появилась у них в лесу у костра, когда они впервые действовали как одно целое.

Он послал ему образ их общих, самых сокровенных воспоминаний, не тронутых войной. Дедушку. Его теплые, шершавые руки. Первые неуверенные уроки магии, когда из пальцев выскакивали смешные искорки. Золотистый свет летнего утра, запах яблок в бабушкином саду, вкус первого в жизни мороженого. Нечто, что было до боли. Что всегда оставалось под ней.

Генерал вздрогнул, словно его ударили током высокого напряжения. Его спина напряглась, мышцы налились каменной твердостью. Тесак в его руке дрогнул.

– Что… что это? – Он обернулся, и в его глазах, помимо всепоглощающей ярости, мелькнуло что-то древнее, дикое и недоуменное. – Прекрати! Это ложь!

Но Иван не прекращал. Он шел к нему сквозь строй «эхо», не обращая внимания на их когти и щупальца, которые рассеивались, не долетая до его собственной, спокойной и уверенной ауры. Он шел, как шел тогда к испуганному ребенку на площади, – не как воин, а как защитник.

– Они питаются твоей болью, – сказал Иван, подходя вплотную, его голос был слышен сквозь грохот и вой. – Твоей ненавистью. Твоей памятью только о конце. Дай им что-то другое. Дай им то, ради чего ты все это начал.

– У меня нет ничего другого! – проревел Генерал, и в его голосе вдруг послышались ноты отчаяния. – Только это! Только они! Только эта ненависть держит меня на ногах!

– Врешь, – тихо, но с железной уверенностью сказал Иван. – Иначе бы ты уже давно бросил этот щит и ринулся в самую гущу, чтобы умереть. Но ты держишься. Ты держишься не только против них. Ты держишься за них. – Он кивнул на группу выживших, которые с изумлением и страхом смотрели на эту немую сцену.

Генерал замер. Его взгляд скользнул по испуганным, запыленным лицам детей, по глазам женщин, в которых уже не осталось слез, только пустота. Он посмотрел на своих последних солдат, готовых умереть рядом с ним.

В этот момент его истощенная воля дрогнула окончательно. Багровый барьер с треском, похожим на хруст костей, рухнул.

Орда «эхо» с воем безумной победы ринулась на них, на последний островок жизни в этом море смерти.

Иван-генерал взревел. Но на этот раз в его крике было не только отчаяние и ярость. В нем была решимость. Не уничтожить, а защитить. Не отрицать, а вспомнить. Он взмахнул своим дымящимся тесаком, но не для атаки. Он с силой швырнул его в землю перед собой, прямо в сердце площади. Из лезвия ударил столб света – но не багрового, а золотисто-алого, как утренняя заря, теплого, как кровь. Свет не отталкивал «эхо». Он… заставлял их замедлиться. Их безумные, искаженные лица стали на мгновение четче, в их нечеловеческий вой стали вплетаться другие звуки – обрывки смеха, плач ребенка, слова давно забытой молитвы, шепот признания в любви. Это были не просто тени боли. Это были воспоминания о них самих. Об их жизни.

– Теперь! – крикнула Лилит, и в ее голосе звучали слезы. – Все вместе! Не разрушать! Помнить! Вспомнить их!

И все, кто был на площади – наши герои, раненый Кирилл, последние солдаты, женщины, даже дети, – закрыли глаза. И думали. Вспоминали тех, кого потеряли. Не с болью утраты, а с любовью. С благодарностью за то, что они когда-то были.

Свет от тесака Генерала слился с тенями Майи-воительницы, со строгим золотом Императрицы, с объединяющей волей самого Ивана. Он разлился по площади широкой, теплой волной, и «эхо» не исчезли. Они остановились, их формы стали меняться, становясь то четче, почти живыми, то снова прозрачными. И затем, один за другим, они стали медленно рассеиваться, не с визгом ненависти, а с тихим, похожим на облегченный вздох, звуком. Они не были уничтожены. Они были… отпущены.

На площади воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и прерывистыми всхлипами. Багровое небо чуть посветлело, уступив место обычной, грязно-серой мгле.

Иван-генерал стоял на коленях, опираясь на свой тесак. Он тяжело, судорожно дышал. Аура вокруг него погасла, исчерпана до дна. Когда он поднял голову, в его глазах уже не было безумной ярости. Только бесконечная, копящаяся годами усталость, потрясение и пустота.

– Что… что вы сделали? – Он смотрел на свои руки, на которые медленно падали пепельные хлопья.

– Мы дали им то, что они хотели на самом деле, – сказал Иван, опускаясь рядом с ним на одно колено. – Их не забыли. И ты – не только оружие.

Генерал медленно, с трудом поднялся на ноги. Он обвел взглядом своих людей – несколько выживших, которые смотрели на него теперь не со страхом, а с немым вопросом. Затем его взгляд скользнул по новым союзникам, чужакам из иных реальностей.

– Мой мир все равно умрет, – констатировал он без эмоций, с холодной ясностью обреченного. – Я это чувствую. Он уже мертв. Это всего лишь агония.

– Но не сегодня, – сказала Ольга-императрица, подходя ближе. – И не так. У тебя есть выбор. Остаться и умереть с ним, исполнив свой долг до конца. Или пойти с нами и попытаться спасти другие миры, где агонию еще можно остановить.

Генерал долго смотрел на детей, прижимающихся к матерям, на своих верных солдат.

– Куда идти? – спросил он наконец, и в его голосе впервые за многие годы появилась нерешительность, смутная надежда на возможность иного пути.

– К Императору, – сказал Иван. – И он, наверное, меньше всего ждет помощи. И больше всего в ней нуждается.

Иван-генерал горько усмехнулся, и это было почти похоже на улыбку.

– Император? Ненавижу этих гордецов в золотых дворцах. Ладно. Пошли. Только… – он сделал паузу, снова глянув на своих людей, – только дайте мне минутку.

Он отвернулся и подошел к группе выживших. Он сказал им всего несколько тихих слов, положив руку на плечо самого старшего из солдат. Затем резко развернулся и вернулся к пришельцам, не оглядываясь. Он сделал свой выбор.

Следующий портал, который открыла Лилит, вел в ослепительный, наполненный стройной магической музыкой мир, где на месте их лагеря был вымощенный белым мрамором дворцовый комплекс, уходящий ввысь на сотни метров. Воздух дрожал от могучей, упорядоченной магии. Мир императора.

Глава 7. Алмазный трон

Переход был столь же резким, но на этот раз не в хаос, а в идеальную, выверенную до микрона стерильность. Их не вышвырнуло, а плавно, без малейшего толчка, выставило на идеально отполированный пол из белого мрамора с прожилками серебра. Воздух перестал пахнуть гарью и смертью. Теперь он был прохладным, чистым, с едва уловимым ароматом озона, металла и горного хрусталя.

– Ни пылинки, – прошептал Степан, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление.

Они стояли в центре огромного, пустого зала. Сводчатый потолок терялся где-то в вышине, и его поддерживали колонны из чистейшего аквамарина, внутри которых пульсировал голубоватый свет. Стены были не из камня, а из сплошного, от пола до потолка, усиленного магией стекла. С любой точки зала открывался вид, от которого захватывало дух.

Простор отсутствовал. Вся видимая поверхность планеты, насколько хватало обзора, была покрыта идеальным, геометрически безупречным мегаполисом. Башни из хрусталя и серебра вздымались к небу, соединенные ажурными мостами-трубами, по которым бесшумно скользили капсулы транспорта. Зелени не было. Ни деревца, ни клочка травы. Только камень, металл и магия, подчиненные единому, неумолимому замыслу. Небо было неестественно чистым, лазурным, без единого облачка, и тоже, как почувствовал Иван, искусственным, гигантским куполом-иллюзией.

Тишина оглушала. Ни гула машин, ни голосов, ни ветра. Только едва слышное, убаюкивающее гудение самих башен, словно город был одним живым, дышащим механизмом.

– Великий Курск… – прошептал Романов, снимая монокль и протирая его с почти религиозным трепетом. – Легендарная столица Магической Руси. Я читал о ней в манускриптах. Считал сказкой.

– Сказка с душком, – хрипло проворчал Иван-генерал, сжимая рукоять своего тесака. Его запыленная, окровавленная форма и грубые доспехи выглядели здесь кощунственным пятном, оскорблением самой идеи порядка. Он смотрел на город с плохо скрываемым отвращением. – Склеп. Красивый склеп. Где все его обитатели? Спят в нишах, как «батарейки»?

– Порядок. Абсолютный и безупречный, – с неподдельным восхищением в голосе произнесла Ольга-императрица. Ее глаза блестели. Она видела воплощение своих самых смелых мечтаний. – Ничего лишнего. Никакого хаоса. Никакой грязи. Никаких лишних эмоций. Идеальная эффективность.

– Стабильность системы близка к абсолютной, – монотонно констатировал Степан-ученый, с интересом разглядывая ближайшую колонну. – Энергетические потоки идеально сбалансированы. Поразительно. Социальные показатели, судя по всему, также на пике. Никаких конфликтов.

– Нет конфликтов – нет жизни, – мрачно бросил Генерал.

Внезапно из стены бесшумно выплыла сфера из полированного металла. Она парила в воздухе на уровне их лиц, и с ее поверхности донесся механический, лишенный всяких интонаций голос:

– Неопознанные субъекты. Вы нарушили священное пространство Тронного зала Его Императорского Величества. Пройдите сканирование. Сопротивление бесполезно.

Из сферы выстрелили тонкие лучи сапфирового света, пробежавшие по каждому из них.

– Обнаружены аномальные квантовые подписи. Угроза стабильности империи. Запрашиваю инструкции.

Повисла пауза. Затем тот же голос – но теперь в нем появились едва уловимые ноты… любопытства? – прозвучал снова:

– Сканирование завершено. Интересно. Очень интересно. Проводите их в Приемную палату. Его Величество соизволит принять их.

Часть стены бесшумно отъехала, открывая длинный, сияющий белизной коридор. Сфера повисла в ожидании.

По пути их окружала все та же ледяная, безжизненная роскошь. Они не встретили ни души. Лишь изредка мимо проплывали такие же металлические сферы, исполняющие роль прислуги и стражи. Воздух гудел от скрытой мощи.

– Никакой тебе стражи у дверей, никаких придворных, – заметил Иван. – Только машины. Он настолько уверен в своей безопасности, что даже не выставляет охрану?

– Он не уверен. Он знает, – поправил его Степан-ученый. – Весь город – его охрана. Каждый камень, каждый поток энергии. Мы под постоянным наблюдением тысяч глаз. Попытка агрессии будет пресечена на уровне замысла.

Приемная палата оказалась круглым залом с куполом, на котором был нарисован идеально точный астрологический атлас этого мира. В центре зала на возвышении стоял один-единственный трон. Он был вырезан из цельного алмаза невероятных размеров, и внутри него пульсировал холодный, белый огонь. Это был не предмет мебели. Это был генератор, сердце всей имперской магии.

На троне сидел он.

Иван-император.

Он был облачен в строгий мундир иссиня-черного цвета, без единого украшения, лишь на высоком воротнике сияли два алмазных аксельбанта. Его лицо было бесстрастным, правильным, как у античной статуи. Волосы убраны в безупречно гладкий пучок. Руки в белых перчатках лежали на подлокотниках трона, и от них к алмазу тянулись тонкие, светящиеся нити энергии. Он не выглядел старым, но в его глазах стояла многовековая, нечеловеческая усталость правителя, несущего на своих плечах бремя целого мира.

Он наблюдал за ними, не двигаясь. Рядом с троном, чуть в тени, стояла фигура в темно-серых одеждах, с капюшоном, наброшенным на лицо. Скорее всего, Советник императора, безмолвный и неотступный.

– Итак, – голос Императора был тихим, но он заполнил собой весь зал, не требуя повышать тон. В нем звучала безраздельная власть. – Межмирные скитальцы. Вы посмели нарушить гармонию моей империи. Объяснитесь. Быстро.

Иван сделал шаг вперед, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд своего двойника.

– Мы пришли с предупреждением. И с просьбой о помощи.

– Предупреждение? – Император едва заметно улыбнулся, уголки его губ дрогнули на миллиметр. – Моя империя стоит уже три столетия. Она пережила тридцать восстаний, два магических потопа и нашествие инфернальных сущностей с седьмого уровня реальности. Она стоит на фундаменте порядка и разума. Что может угрожать ей?

– То, что не подчиняется разуму и порядку, – сказала Лилит. – Боль. Пустота. Она пожирает миры. И ваш – следующий.

Император медленно повел рукой. В воздухе перед ним возникла сложная голограмма – карта его империи. Она сияла ровным, стабильным светом. – Мои системы контроля реальности фиксируют незначительные флуктуации на периферии. Ничего критичного. Энергетический баланс в норме. Вы либо обманываете, либо сами стали жертвой иллюзий.

– Он говорит правду, – вступил в разговор Степан-ученый, показывая свой планшет. – Ваши системы могут быть не откалиброваны на обнаружение этого феномена. Он работает на уровне метафизического распада, а не энергетического дисбаланса.

– Ваш «порядок» – это клетка, – хрипло сказал Иван-генерал, его грубый голос прозвучал как вызов в этой тишине. – А эта штука сожрет и тебя, и твою клетку, даже не поморщившись. Она просто сделает вид, что вас никогда не было.

Император впервые перевел взгляд на него, и в его глазах мелькнуло ледяное презрение.

– Твое присутствие оскверняет этот зал, солдатик. Ты – воплощение того хаоса, который я уничтожил здесь столетия назад. Ты несешь в себе семя распада. Твоя аура нарушает гармонию.

– Он несет в себе правду! – не выдержала Майя-воин, делая шаг вперед. Ее тени зашевелились у ног, встревоженные. – Мы только что были в мире, который погиб на наших глазах! Он был таким же, как мой! Таким же, каким скоро станет твой, если ты не поможешь нам!

– «Помочь»? – Император мягко усмехнулся, и в его усмешке сквозила бездонная пропасть высокомерия. – Вы просите меня, Императора Руси Магической, оставить мой трон, мои обязанности по поддержанию баланса и последовать за вами в межмирный хаос? На основании… чего? Слов бродяг и видений сумасшедших? Вы предлагаете мне променять реальность на сказку?

– На основании того, что ты – один из нас, – твердо сказал Иван. – Ты – это я. Но принял другое решение. Где-то на развилке ты выбрал контроль. Полный контроль над всем. Чтобы больше никогда не чувствовать боль утраты, беспомощность. Чтобы никто и никогда не мог у тебя ничего отнять. Но это не сработает. Эта боль – она уже здесь. Она придет и за тобой. Она – часть нас.

Лицо императора осталось непроницаемым, но пальцы в перчатках чуть сильнее вцепились в подлокотники трона.

– Ты слишком многого о себе возомнил, призрак. Я не «твой» вариант. Я – совершенство. Я – итог. А вас я велю подвергнуть очищению и изучению. Возможно, из вас извлекут что-то полезное для дальнейшего совершенствования империи.

Он сделал едва заметный знак рукой. Из стен, из пола, из самого воздуха бесшумно выплыли десятки стражей-сфер, нацелив на них лазерные точки. Сферы-слуги сложными маневрами одновременно начали окружать группу, отрезая пути к отступлению.

– Вот они, твои придворные, – с горькой усмешкой бросил Генерал, медленно вынимая свой тесак из-за спины. Лезвие задымилось, окрашиваясь в багровый цвет.

– Не двигайтесь! – скомандовала Ольга-императрица, хотя ее собственные пальцы сжались от желания применить силу. – Он проверяет нас!

В этот момент Советник, стоявший в тени, сухо кашлянул, вежливо обращая на себя внимание. Он вышел на свет и откинул капюшон.

Им оказалась Майя. Но постаревшая, истощенная, с лицом, испещренным тонкими морщинами усталой мудрости. Ее глаза были бездонными и печальными. На ней были серые строгие одежды, а на шее висел крошечный кристалл на серебряной цепочке – единственное украшение в строгом образе.

– Его Величество, – ее голос был тихим, но он заставил императора замереть, а лазерные точки на мгновение погасли. – Они говорят правду. Я чувствую это. Трещины уже здесь. Они не в энергосетях. Они в душах. В самых нижних уровнях. Люди… стали забывать. Маленькие вещи. Имена детей. Любимые песни. Сначала у стариков. Теперь и у молодых. Пока не сотрет все. По кирпичику.

Император повернулся к ней, и в его взгляде впервые появилось что-то человеческое – недоумение и… страх.

– Майя? Почему ты молчала? Почему доклады не были на моем столе?

– Я собирала данные. Искала причину. Не хотела тревожить вас без неопровержимых оснований, – она взывала к его разуму. – Ваша воля поддерживает бытие империи. Малейшая неуверенность могла вызвать каскадный сбой. Но теперь… основание пришло к нам само. Игнорировать его – больший риск.

Он смотрел на нее, на свою верную советницу, хранительницу знаний, и видел неподдельную тревогу в ее глазах. Его идеальный мир дал первую трещину. Не вовне. Внутри.

– Что ты предлагаешь? – спросил он, и его голос лишился прежней непоколебимой уверенности.

– Выслушать их, – просто сказала она. – Пока не стало слишком поздно.

Внезапно голограмма империи в центре зала дрогнула. На самом ее краю, над одним из дальних сельскохозяйственных секторов, сияющий свет померк, и появилось крошечное, едва заметное серое пятнышко. Оно было не больше булавочной головки, но на идеальной карте оно смотрелось как язва, как клякса на безупречном чертеже.

– Что это? – холодно спросил император, его взгляд снова стал острым и собранным.

– Сектор 7-G, «Житница», – мгновенно отозвалась одна из сфер. – Полная потеря связи. Энергопотоки прерваны. Попытки дистанционного восстановления… бесполезны. Сектор… не отвечает.

– «Не отвечает»? – со злостью прошипел император. – Это невозможно. Включите визуализацию. Максимальное увеличение.

Голограмма увеличилась. Они увидели часть идеального города-сада с аэропонными фермами. И на его краю – размытое, серое, абсолютно безжизненное пятно. Ни следа разрушения. Пустота. Как будто кусок реальности аккуратно вырезали ножницами из фотографии и оставили чистое поле ничего.

– «Стиратель», – прошептал Иван. – Он уже здесь. Он начинает с окраин. С тех, кто менее всего защищен твоей магией. С самых простых целей.

Император встал с трона. Встал с трудом, словно не покидал своего места долгие-долгие годы. Он подошел к голограмме и смотрел на это маленькое серое пятно, которое отрицало все его законы, всю его мощь. Его лицо окаменело.

– Атаковать, – отсек он. – Направить туда луч очищения «Перун». Максимальная мощность. Стереть эту… аномалию.

– Его Величество, там могут быть люди… – начала Майя-советница, но он резко оборвал ее одним взглядом.

– В том секторе остались только обслуживающие роботы. Исполнять!

Где-то в глубине города сработали невидимые механизмы. Воздух затрепетал от сконцентрированной мощи. Через огромное окно они увидели, как с вершины самой высокой башни ударил ослепительный столп чистейшей, сконцентрированной магической энергии, способный испепелить целый город. Он помчался к горизонту, к месту катастрофы.

Луч ударил в центр серого пятна. И… ничего не произошло. Он не отразился, не взорвался. Он просто… исчез. Поглотился без малейшего следа, как капля воды в сухой песок. Серая зона даже не дрогнула, не изменила форму.

Император отшатнулся. На его лице было написано чистое, неприкрытое непонимание, за которым проглядывал ужас. Его главное оружие, сила, на которой держалась империя, оказалась абсолютно бесполезной. Его разум отказывался принимать этот факт.

– Видишь? – тихо сказал Иван. – Ты не можешь контролировать то, чего не существует. Ты не можешь приказать пустоте. Ты не можешь уничтожить то, что и не существует.

Вдруг одна из стен зала… задрожала. Мраморная кладка потеряла четкость, стала полупрозрачной, заструилась. И сквозь нее стало проступать нечто ужасное, знакомое команде по миру Генерала – обугленные руины, клубы едкого дыма, исковерканные металлические скелеты. Два мира на мгновение наложились друг на друга, и в зал ворвался вой ветра и запах гари.

– Аномалия! – крикнул Степан-ученый, его прибор завизжал. – Реальности сливаются! Прямо здесь, в самом сердце его власти! Его контроль не стабилизирует, а притягивает распад, как магнит!

Из дрожащей, полупризрачной стены вывалилось «эхо» – призрак солдата в обгорелой форме, с лицом, искаженным предсмертной агонией. Он уставился на Ивана-генерала своим безумным взглядом и, шатаясь, пополз к нему, издавая хриплое, булькающее рычание.

Император смотрел на это с глубочайшим отвращением и ужасом. Его безупречный зал был осквернен. Его закон нарушен прямо у подножия его алмазного трона. Его рука непроизвольно потянулась к мечу, которого не было у его пояса.

Иван-генерал не стал доставать оружие. Он посмотрел на призрака, и в его глазах была уже не ненависть, а странная, усталая жалость.

– Успокойся, брат, – сказал он. – Твое дело сделано. Ты свободен. Ты можешь идти.

Он протянул руку, и из его пальцев повеяло не яростью, а тем же золотисто-алым светом, что спас их на площади. Свет, наполненный памятью и покоем. Свет коснулся призрака, и тот остановился. Его черты смягчились, безумие в глазах угасло. Он обернулся на Императора, на его алмазный трон, на этот символ недостижимого для него порядка, и медленно и тихо растаял в воздухе, словно никогда и не являлся сюда.

Генерал окинул император суровым взглядом.

– Видишь? Так, – он кивнул на место, где исчез призрак, – нельзя. Сила не в том, чтобы разрушать. А в том, чтобы помнить.

Император опирался о свой трон, чтобы не упасть. Его идеальный мир, его вера в собственное всемогущество разбились в пух и прах за несколько минут. Он видел доказательства своими глазами. Его технологии были бессильны. Его магия – бесполезна.

– Что… что мне делать? – спросил он, и в его голосе впервые зазвучала растерянность смертного человека, а не уверенность бога-императора.

– Пойти с нами, – сказал Иван, делая шаг к нему. – Помочь нам найти способ. Отдать не приказ, а часть своей силы. Не для контроля. Для исцеления. Твоя мощь… очень нужна. Но направленная в другое русло.

– Я не могу оставить трон! Империя рухнет! Миллионы людей…

– Она рухнет, если ты останешься, – холодно, с горькой прямотой заметила Ольга-императрица. – Иногда величайшая мудрость и сила правителя – не в том, чтобы до конца цепляться за трон, а чтобы вовремя признать поражение в одной битве, чтобы сохранить хоть что-то для будущей победы в войне. Твой долг не умереть здесь красиво. Твой долг – спасти то, что еще можно спасти. Твоя советница позаботится об империи, ты нужен, чтобы не просто отвести угрозу от своего мира, а чтобы уничтожить ее навсегда! Чтобы твои потомки могли жить спокойно!

Император медленно обвел взглядом своих гостей: воина из мира руин, императрицу из мира амбиций, ученого, мага, советницу… и себя самого, пришедшего из мира, где еще была надежда.

Он посмотрел на свою Советницу. Та молча, с бесконечной грустью и пониманием, кивнула.

– Хорошо, – тихо, с огромным усилием выдавил император. Это слово далось ему тяжелее, чем любая битва, тяжелее, чем века правления. – Я… присоединюсь к вам. Но мой мир… я должен попытаться… эвакуировать…

– Об этом позаботится Советница, – жестко, без обиняков сказал Иван-генерал. – Я знаю, как это тяжело – оставлять свой дом, на пороге которого враг, но ты не сбегаешь! Ты отправляешься на битву, чтобы предотвратить подобное в других мирах!

Император закрыл глаза. Он сделал глубокий вдох, выдерживая внутреннюю борьбу, и когда открыл их снова, в них был лишь ледяной, безжалостный расчет человека, принявшего неизбежное.

– Майя… ты будешь управлять империей в мое отсутствие. Переведите все системы на автономное управление по протоколу «Тишина». Предоставь людям… максимальную самостоятельность. Если у них есть шанс выжить… пусть попробуют.

– Я буду ждать вашего возвращения, Ваше Величество, – она склонила голову, и в ее глазах блеснула слеза, тут же сдержанно убранная.

Он снял с руки перчатку и положил ладонь на алмазный трон. Тот вспыхнул ослепительным белым светом, и часть его энергии – огромная, сконцентрированная сила – перетекла в императора, наполнив его. Затем он резко отдернул руку, словно обжегшись. Трон потускнел, но не погас.

– Я готов.

Теперь их было девять. Три Ивана, три грани одной души, собранные вместе. Генерал и Император. Разрушитель и Созидатель. Они смотрели друг на друга с немым, сложным пониманием, что они – грани волшебного кристалла, и одна не может существовать без другой. По одиночке они бесполезны, но сойдясь вместе, создают силу, которой невозможно противостоять

– Куда дальше? – спросил Иван, обращаясь к Лилит.

Лилит, бледная и ослабевшая от постоянного контакта с распадом, указала рукой на восток, туда, где за стеклянной стеной сиял искусственный восход.

– Туда. Где нет ни войн, ни империй. Где тишина. Где живет последний из вас. Отшельник. Его мир… он почти уже пуст.

Глава 8. Последний покой

Переход и на этот оказался плавным, словно погружением в глубокие, темные, но не пугающие воды. Давящая мощь имперской столицы, гул энергии, лязг оружия и призрачные стоны руин – все это осталось где-то далеко позади, отзвучало, как эхо в забытой пещере. Их вынесло в тишину. Абсолютная, всепоглощающая тишина была почти осязаемой субстанцией – мягкой и тяжелой, как бархат, обволакивающей и проникающей внутрь, приглушающей даже стук сердца.

Они стояли на мягком, упругом мху цвета старого серебра и бледного нефрита. Воздух был прохладен и невероятно чист, пах влажной землей, хвоей, озоном после грозы и чем-то древним, неизменным – словно запах самой вечности. Небо над головой было не черным и не синим, а глубоким фиолетово-лиловым, словно застывшие вечные сумерки, и на нем горели огромные, незнакомые звезды-снежинки. Они не мерцали, а излучали ровный, умиротворяющий, чуть приглушенный свет, которого было достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы отбрасывать резкие тени. Ни луны, ни солнца не было видно.

Деревья были величественными исполинами, их стволы, цвета черного обсидиана и полированного графита, терялись в вышине, а кроны, похожие на замысловатые кружева из серебра, нефрита и прозрачного хрусталя, сливались в сплошной узорчатый купол, сквозь который струился тот самый звездный свет. Повсюду на земле росли приземистые кусты с бархатными листьями и бледные, светящиеся изнутри цветы неземных форм, освещая путь мягким, призрачным сиянием. Не было видно ни зверей, ни птиц, ни насекомых. Не было ни ветра, ни шелеста листьев, ни жужжания. Только величественная, бездонная тишина. Так выглядела опушка исполинского леса.

Этот мир был красив. Неприступно, потусторонне, почти болезненно красив. И от этой красоты и абсолютной неподвижности веяло ледяным, безразличным покоем вечного забвения.

– Где мы? – тихо, почти на выдохе, спросила Майя-воин, и ее голос прозвучал здесь кощунственно громко, грубым ругательством, но тишина тут же поглотила его, не позволив возникнуть ни малейшему эху, втянула в себя, как песок втягивает каплю воды.

– На краю, – так же тихо ответила Лилит. Ее лицо, всегда собранное и напряженное, сейчас выглядело размягченным, умиротворенным, почти сонным. Глаза были подернуты дымкой. – Его мир умирает самым тихим, самым безболезненным образом. Он не сгорает в огне и не распадается от ярости. Он просто… засыпает. Уходит в себя. И нам его почти не слышно.

– Энергетический фон близок к абсолютному нулю, – прошептал Степан-ученый, и даже его обычно монотонный, лишенный эмоций голос дрожал от неподдельного благоговения перед открывшейся ему аномалией. Его пальцы скользили по экрану планшета, который показывал лишь пустые графики. – Никаких флуктуаций. Никакой энтропии. Это… идеальная замкнутая система, достигшая состояния тепловой смерти. Полный, окончательный покой. Теоретический предел.

Иван-генерал мрачно огляделся, его мозолистая рука непроизвольно сжала рукоять тесака, но даже его ярость казалась здесь приглушенной, неуместной.

– Могила. Красивая, богатая могила. Я бы предпочел сгореть в огне, как мой мир, чем медленно сгнить в этом… спокойствии. Здесь нет жизни. Здесь есть только ее чучело.

Иван-император, напротив, дышал глубоко и ровно. Он расправил плечи, и казалось, что залегшая в его чертах многовековая усталость понемногу разглаживается, уступая место непривычному ощущению легкости.

– Здесь нет хаоса. Никакого беспорядка, никакой угрозы распада. Только… конечный баланс. Вечный, незыблемый покой. В этом есть своя совершенная геометрия.

Их вела вперед лишь тончайшая нить интуиции и едва уловимый след, который, зажмурившись, чувствовала Лилит. Они шли по тропе, протоптанной в серебристом мху меж гигантских, безмолвных деревьев, и с каждым шагом тревога, суета, боль и ярость покидали их, уступая место странному, глубокому, всепоглощающему умиротворению. Даже Генерал постепенно расслабил плечи, опустил руку с рукояти тесака, хотя его глаза, привыкшие к опасности, по-прежнему бдительно сканировали непривычные окрестности. Но здесь нечего было опасаться. Здесь не было ничего.

Они вышли на широкую поляну. В центре ее стояло дерево – мать всех деревьев в этом лесу. Его ствол был столь широк, что его невозможно было охватить взглядом, и казалось, что он вырезан из самого ночного неба, а в его ветвях-исполинах, вместо листьев, мерцали и переливались целые созвездия крошечных, живых звезд. У самого подножия дерева, словно вырастая из его корней, стояла простейшая хижина, сложенная из темного, поросшего мягким лишайником камня и выбеленного временем дерева. Из каменной трубы поднималась тонкая, почти незаметная струйка дыма, пахнущего сушеными травами, полынью и чем-то сладким, мимолетным.

Дверь хижины была открыта настежь. В ее проеме стоял хозяин.

Иван-отшельник.

Он был бос, одет в простые, грубые, но чистые одежды из ткани неопределенного серого цвета, впитавшего в себя все оттенки сумерек. Его лицо избороздили морщины, но то не последствия старости, а безмерное, всепонимающее спокойствие; казалось, каждый штрих на его лице был следствием тихо прожитой эпохи. Его руки, лежавшие на коленях, были сильными и жилистыми – руки рабочего или резчика по дереву. В самых обычных серых глазах застыла такая бездонная глубина и такое всеобъемлющее понимание, что, встречаясь с ним взглядом, каждый из пришедших чувствовал, что его видят насквозь, до самой сокровенной, спрятанной ото всех сути. Он не улыбался и не хмурился. Он просто смотрел. И в его взгляде не было ни осуждения, ни приветствия, ни любопытства. Был лишь бескрайний, безмятежный покой.

– Я знал, что вы придете, – тихо, но внятно сказал он. Его голос походил на шелест страниц древней книги или на далекое перекатывание гальки под водой – естественное, гармоничное и не нарушающее великой тишины звучание. – Входите. Здесь есть место для всех. Здесь всегда есть место.

Ввосьмером они, почти как во сне, вошли в хижину. Внутри было до безумия просто: тлеющие угли в очаге, над которым на цепи висел старый медный котелок, полки, уставленные свертками с сушеными травами, кореньями и глиняными горшками, простой деревянный стол и аккуратно разложенные на полу циновки, сплетенные из упругого серебристого тростника. Но каждый предмет лежал на своем месте с такой незыблемой, совершенной правильностью, что создавалось ощущение высшего, окончательного порядка, по сравнению с которым имперская роскошь казалась суетливым китчем.

Отшельник мягким жестом указал им на циновки. Они расселись по кругу, чувствуя себя неловкими, грубыми и чужими в этой кристальной простоте после пышности дворцов и грязи полей сражений.

– Вы пришли за мной, – заключил Отшельник, не задавая вопроса, а просто констатируя давно известный ему факт. – Чтобы я присоединился к вашей битве. Чтобы добавить мой голос к вашему общему крику.

– Чтобы мы все вместе попытались остановить конец, – поправил его Иван, и его собственный голос показался ему глухим и неуклюжим.

Отшельник медленно, с бесконечным состраданием, покачал головой. Он подошел к очагу и помешал варево в котелке деревянной ложкой. Запах вокруг них стал гуще, сладковатым, дурманящим, с нотками полыни и меда.

– Битва – это то, что породило его. Страх. Боль. Желание контролировать, уничтожать, защищаться. Цепляние за жизнь, за память, за «я» любой ценой. Вы хотите победить огонь, бросая в него все новые и новые поленья вашей воли. Вы питаете его.

– Что же делать? Сдаться? Безропотно принять гибель всего? – с вызовом, но уже без прежней злобы, спросил Генерал. Тишина вытянула из него яд.

– Посмотреть правде в глаза, – спокойно, как учат ребенка, ответил Отшельник. – Все заканчивается. Миры. Империи. Жизни. Боль. Радость. И даже память. Таков цикл. Он завершается. «Стиратель»… не враг. Он – окончательное исцеление. Милосердие вселенной. Он приходит, когда боль становится невыносимой для самой ткани реальности. Он предлагает единственную возможность утешения – покой. Забудьте. Перестаньте бороться. Останьтесь здесь. В тишине. В мире. Здесь больше нет боли.

Он обвел взглядом каждого из них, и он казался им самым разумным, самым спокойным, что они когда-либо видели. Отшельник видел их насквозь.

– Ты. – Он посмотрел на Ивана-генерала, и взор его был подобен прохладной повязке на старую, воспаленную рану. – Ты нес в себе океан гнева. Целое море непрожитой боли. Ты сражался до последнего вздоха, до последней капли крови. Разве ты не заслужил покой? Останься. Здесь больше никто и ничто не причинит тебе боли. Никто не отнимет у тебя тех, кого ты любил. Раны, что жгли тебя изнутри все эти годы, наконец заживут. Ты сможешь просто быть. Без необходимости кого-то убивать. Без необходимости кого-то ненавидеть. Вспомни запах дождя над полем, где ты играл в детстве, до всех войн. Вспомни то чувство. Оно здесь. Останься.

Генерал замер. Иван видел, как горло его содрогнулось, как в его глазах, привыкших к дыму сражений, заблестела влага. Он видел, как его яростный двойник бессознательно, по старой привычке, потер глубокий шрам на плече – возможно, память о первом серьезном поражении. Искушение было чудовищным, физически ощутимым. Сложить оружие. Наконец-то остановиться. Перестать быть солдатом. Стать просто человеком.

– А они? – хрипло, с усилием выдохнул Генерал, кивнув на остальных. – Их боль? Их борьба?

– У них будет свой выбор, – сказал Отшельник, и в его голосе не было равнодушия, лишь бесконечное понимание. – Каждый делает его сам.

Он повернулся к Ольге-императрице, и принял строгий вид.

– Ты правила миллионами. Несла на своих плечах бремя решений, от которых зависели судьбы миров. Каждый твой вздох был взвешен на золотых весах, каждое слово становилось законом. Каждый твой сон прерывали доклады о кризисах и мятежах. Разве ты не устала, правительница? Останься. Здесь не нужно никому приказывать. Не нужно ни за кого нести ответственность. Здесь нет империи, которую можно потерять. Есть только совершенная, самоподдерживающаяся гармония. Ты можешь наконец снять корону, снять с себя этот невыносимо тяжелый груз и просто… отдохнуть. Вспомни то чувство, когда ты была просто девочкой и могла бегать босиком по траве, не думая ни о чем. Оно здесь. Останься.

Челюсть Императрицы сжалась. Она посмотрела на свои руки – руки, которые так долго сжимали скипетр и меч, которые подписывали смертные приговоры и мирные договоры. Искушение сбросить эту ношу, эту вечную, съедающую изнутри тревогу, было почти физическим. Возможность снова стать просто Олей, а не императрицей…

Отшельник обратился к Степану-ученому, и его взгляд стал глубоким, как бездна между звездами.

– Ты искал знания. Хотел разгадать все тайны мироздания, свести вселенную к ясным, совершенным формулам. Но чем больше ты узнавал, тем больше новых, еще более сложных вопросов возникало перед тобой. Бесконечная, изматывающая погоня за горизонтом, который вечно отдаляется. Останься. Здесь все уже познано. Здесь нет вопросов, потому что нет разделения на известное и незнакомое. Есть только полное, совершенное, мгновенное понимание всего. Ты можешь обрести его. Просто перестань искать. Вспомни тот восторг первого открытия, чистый интерес без всякой цели. Оно здесь. Останься.

Ученый замер, его пальцы застыли над планшетом, который здесь был бесполезен. Идеал абсолютного знания, достигнутого без усилий, без бесконечных вычислений и сомнений… это было тем, о чем он мог только мечтать в самых смелых теоретических построениях. Это был конец его пути.

Взгляд отшельника, мягкий и глубокий, как омут, упал на Майю-воина.

– Ты защищала. Ты теряла. Ты любила так сильно, что это разрывало тебя на части, потому что любовь всегда связана со страхом потери. Ты сражалась, чтобы никто больше не страдал так, как страдала ты. Чтобы закрыть собой других от боли, которую познала на собственной шкуре. Останься. Здесь нечего и некого защищать. Здесь нет потерь. Нет разлук. Никто не умрет на твоих руках. Никто не предаст тебя. Только тихая, вечная, всеобъемлющая любовь, разлитая в самом воздухе, в каждом луче света. Ты можешь наконец перестать быть щитом. Ты можешь опустить руки и просто чувствовать. Просто любить, ничего не боясь. Вспомни то первое, беззаветное чувство, до всего этого. Оно здесь. Останься.

Майя-воительница опустила голову. Ее плечи содрогнулись. Тени у ее ног замерли, стали мягкими, прозрачными и безобидными, словно простые пятна от света. Искушение отпустить вековую боль, положить к ногам этого мира свое вечное, тяжелое бремя защитницы, было почти невыносимым. Возможность любить, не страшась…

Отшельник посмотрел на Ивана. И в его взгляде была нежность и печаль.

– А ты… ты пытался всех спасти. Взвалить на свои плечи тяжесть всех миров, всей этой бесконечной боли. Ты видел столько страданий. И с тех пор ты бежишь, пытаясь искупить эту вину, спасая всех подряд. Останься. Здесь не нужно никого спасать. Здесь все уже спасены. Все целы и невредимы. Ты можешь наконец остановиться. Можешь простить себя. Вспомни то чувство полной безопасности, когда за тебя отвечали взрослые. Оно здесь. Останься.

Слова попали точно в цель, в самую незащищенную часть его души. Иван почувствовал, как давняя, привычная, ноющая боль в груди заныла с новой, свежей силой. Возможность сложить этот груз, эту вечную ношу вины и ответственности… Она манила, как самый сладкий, самый желанный яд. Возможность сказать: «Все. Я больше не могу».

– А вы? – тихо, преодолевая ком в горле, спросил Иван, глядя на отшельника. – Вы уже сделали свой выбор? Вы нашли свой покой?

– Я принял реальность, – ответил отшельник, и его улыбка была печальной и безмерно мудрой. – Я перестал цепляться за одно и отталкивать другое. Я отпустил все. И в этом полном, абсолютном избавлении я обрел единственно возможную свободу. Я не борюсь с концом. Я принимаю его как неотъемлемую, естественную часть великого бытия. И в этом – мой покой.

Он встал и подошел к котлу. Разлил по простым, шероховатым глиняным чашам ароматный, дымящийся отвар.

– Пейте. Это не яд и не дурман. Чай из местных трав. Он поможет вам почувствовать то, что я предлагаю. Поможет вашему сердцу принять решение без вмешательства ума, страха или долга.

Одна за другой чаши оказались перед ними. Искушение витало в воздухе, густое, сладкое, обволакивающее. Каждый из них смотрел в свою чашу, видя в ней не напиток, а обещание. Обещание конца борьбы. Вечного покоя. Личного счастья, купленного ценой отказа от всех остальных.

Первым пошевелился Генерал. Он грубо, с привычным резким движением, отпихнул от себя чашу. Она опрокинулась, и темный отвар растекся по полу хижины.

– Нет. – Его голос снова стал хриплым и твердым, но теперь в нем была не ярость, а решимость. – Если я останусь здесь, то предам всех, кто пал рядом со мной. Их память, их последние взгляды – они требуют не покоя. Они требуют, чтобы их борьба, их смерть не была напрасной. Они выбрали меня, чтобы я шел дальше. Я буду сражаться. Даже если это бессмысленно. Даже если это последнее, что я сделаю. Потому что это мой выбор. А не побег.

Императрица смотрела на свою чашу долго и пристально, как на карту неизведанных земель. Затем она медленно, с невероятным, врожденным достоинством, отодвинула ее от себя.

– Отдых… удел слуг и стариков. Правитель не может сложить с себя ответственность, как старую одежду. Он может лишь передать ее тому, кто понесет ее дальше. Я выбрала свой путь много лет назад. И я буду идти по нему до самого конца, куда бы он ни вел. Бегство – слово не из моего словаря.

Степан-ученый снял очки и тщательно протер их краем халата.

– Знание, которое не добыто усилием, не пройдено путем проб и ошибок, не имеет ценности, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не холодная констатация, а горячая убежденность. – Процесс поиска – и есть единственный смысл. Принять готовый, абсолютный ответ – значит умереть для науки. Для познания. Я отказываюсь от этого дара. Я выбираю вопросы.

Майя-воин взяла свою чашу в руки. Подержала ее, согревая ладонями, как драгоценность. Она поднесла ее к лицу, вдохнула аромат. Затем поставила обратно на пол с тихим, но четким стуком.

– Если я перестану защищать… если я опущу свои щиты, то кем я буду? Моя любовь – это не только нежность. Это сила. Сила, чтобы стоять на пути у боли, чтобы принимать ее удары на себя. Даже если это боль целой вселенной. Я не могу остаться здесь, потому что мое место – там, где больно. Иначе я предам саму суть себя.

Все взгляды, полные напряжения и сострадания, обратились к Ивану. Он смотрел на свой чай. Он чувствовал усталость, пронизывающую каждую клетку его тела, каждую пядь его души. Он так хотел покоя. Так хотел перестать быть тем краеугольным камнем, на котором все держится, тем, к кому все обращаются за помощью.

Он поднял глаза и посмотрел на Отшельника, и в его взгляде уже не было сомнений.

– Вы сказали, что нужно принять реальность. Но наша реальность – это они, – он кивнул на своих спутников, на их решительные, усталые лица. – Это выбор, который каждый из нас сделал сегодня. Принять реальность – значит принять и нашу борьбу, и нашу надежду, и наше глупое, несовершенное, но живое человеческое упрямство. Я не могу остаться здесь, потому что я принимаю все. И боль, и радость, и борьбу, и риск, и возможность поражения. И именно поэтому я должен идти дальше. Потому что я принимаю и их, – он снова указал на друзей, – и их выбор быть со мной.

Он отодвинул чашу.

Тишина в хижине стала иной. Из умиротворяющей и давящей она стала напряженной, наполненной силой их коллективного решения, их добровольного отказа от рая. Это была тишина перед битвой.

Отшельник смотрел на них. И на его лице впервые появилось что-то похожее на глубочайшую печаль. Но так же и на безмерное уважение.

– Вы выбираете страдание, – без упрека заключил он.

– Мы выбираем жизнь, – твердо ответил Иван. – Во всей ее полноте. Со всей ее болью и радостью.

Отшельник медленно кивнул. Он подошел к очагу и вылил содержимое котла на раскаленные камни. Шипящий пар с густым травяным запахом на мгновение окутал его фигуру, скрыв ее от взора.

– Тогда вам не нужен я. Вам нужно то, что я хранил вместо себя.

Он повернулся к ним. И его облик начал меняться. Морщины разглаживались, простая одежда превращалась в сияющие, сложные одеяния из чистого света. Его хижина, великое дерево, весь мир безмолвного леса вокруг стали прозрачными, стали миражом, теряя свою материальность.

– Я – не просто Иван, – прозвучал его голос, и теперь он был полон титанической силы и печальной, древней мудрости. – Я – Страж Порога. Последний рубеж перед великим ничто. Последний соблазн. Я предлагал вам милость – забвение. Но вы выбрали память. Вы выбрали путь. Что ж… таков ваш выбор.

Он простер руки, и свет хлынул из него. Весь мир тишины и покоя, вся эта иллюзия совершенства задрожала и стала рассыпаться на миллиарды сверкающих, как слезы, пылинок.

– Вы искали ключ? – сказал он, и его голос был теперь голосом самой вечности, голосом угасающей звезды. – Так знайте: ключ – это не предмет и не заклинание. Ключ – это жертва. Добровольная жертва того, кто уже обрел покой, ради тех, кто выбрал борьбу. Я не пойду с вами. Но я отдам вам то, что я есть. Всем своим существом я удержу врата между бытием и небытием, пока вы будете делать свое дело. Но знайте – когда вы закончите, пути назад не будет. Я исчезну. И этот последний островок покоя, это последнее убежище для усталых душ – исчезнет навсегда. Ради вас.

Он посмотрел на них в последний раз, и в его глазах светилась бесконечная любовь и готовность к жертве.

– Идите. И сделайте так, чтобы моя жертва и ваш выбор не были напрасными. Творите.

Яркая, но не ослепляющая вспышка света окутала их. Когда зрение вернулось, они стояли в чистом, белом, безграничном пространстве, на мосту из сияющей энергии. Перед ними зияли величественные, ни на что не похожие врата, сплетенные из боли и надежды всех живших когда-либо существ. А позади них, распластавшись между мирами, держа эти врата открытыми собственной сущностью, стоял сияющий силуэт Отшельника. Он был неподвижен. Он стал живым мостом. И живым ключом.

Путь к сердцу «Стирателя», к началу всех начал и концу всех концов, был открыт. Ценой последнего покоя.

Глава 9. Сердце Пустоты

Мост из сияющей плоти и памяти, которым стал Отшельник, беззвучно вибрировал под их ногами, создавая ощущение тихой, печальной ноты прощания, вплетенной в саму ткань реальности. Каждый шаг по этой живой жертве отзывался ледяной болью в их сердцах. Белое, бесконечное пространство вокруг не было пустым. Оно было наполнено шепотом – не угрожающим, а скорбным. Мириады полупрозрачных силуэтов, лиц, глаз, рук, тянущихся к ним и тут же рассыпающихся в прах. Это были не «эхо». Это были воспоминания, которые Отшельник удерживал в себе, последний бастион перед абсолютным ничто.

– Держите строй! Не рассредоточивайтесь! – скомандовала Ольга-императрица, ее голос, привыкший повелевать, прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. Она шла впереди с безупречной осанкой, но пальцы, сжатые в кулаки, выдавали немыслимое напряжение. – Это всего лишь фантомы! Не поддавайтесь!

– Фантомы? – с горькой, сломленной усмешкой бросил Генерал, резко отшатываясь от тени молодого солдата с обожженным лицом, который беззвучно звал его по имени, умоляя о помощи. – Это не фантомы, Ваше Величество. Это мои мертвые. Мои мальчишки и девчонки, которых я не смог уберечь. И они требуют отчета. Они спрашивают, почему это я здесь, а они – там.

– Они требуют, чтобы мы продолжили путь и положили конец их страданиям! – резко, почти яростно парировала Императрица, сама отворачиваясь от мелькнувшей в толпе призраков тени младшего брата, погибшего в давнем дворцовом перевороте. – Ваша сентиментальность погубит нас всех! Держите себя в руках!

– Моя «сентиментальность» – это единственное, что отличает нас от этой чертовой пустоты! – рявкнул в ответ Генерал, его рука с такой силой сжала рукоять тесака, что древко дерева затрещало. Он сделал шаг к Императрице, и его багровая аура, пахнущая пеплом и кровью, столкнулась с холодным, стальным сиянием ее воли. – Вы хотели бы, чтобы о вас забыли, как только вы стали неудобны? Чтобы вашу память стерли, как пыль с трона?

– Я желаю, чтобы моя империя жила! А для этого нужна не слеза, а действие! – ее глаза метали молнии. – И если для этого нужно забыть о павших, то так тому и быть! Цена победы всегда высока!

– Может, хватит мериться, кто больше страдал? – раздался резкий, срывающийся голос Степана-ученого. Он стоял на коленях, яростно колотя по своему планшету, который заливал экраны белым шумом. Его обычно бесстрастное лицо было искажено гримасой страха и бессилия. – Мы все умрем, если не сконцентрируемся! Я не могу стабилизировать сканеры! Энергетический фон – это сущий ад! Мы как слепые котята в космосе!

– Может, твои игрушки просто бесполезны против настоящей угрозы, книжный червь? – с презрением бросил Генерал, отводя взгляд от Императрицы. – Хватит прятаться за цифрами! Посмотри вокруг! Что твои данные скажут об этом?

– Мои «игрушки» не посылали нас в самоубийственную атаку вслепую! – вскричал Ученый, вскакивая на ноги. В его глазах горел незнакомый огонь – отчаяние и гнев. – Твоя тупая ярость уже погубила один мир! Не губи и последний наш шанс своей истерикой!

Иван-генерал издал низкий, звериный рык и сделал шаг к Ученому, его тесак задымился багровым светом.

– Ты посмел… сказать это… мне?

– Я сказал правду! – не отступил Степан-ученый, его тщедушная фигура вдруг показалась огромной. – Ты видишь только свою боль! Ты не видишь картины! Ты – угроза!

– ДОВОЛЬНО!

Голос Ивана ударил, как удар грома, разрезая натянутую, как струна, атмосферу. Он встал между ними – его собственная, более спокойная, но не менее мощная воля столкнулась с яростью Генерала, заставив того отступить на шаг, и остудила пыл Ученого.

– Следующий, – сказал Иван тихо, но так, что каждое слово отдавалось в костях, – кто поднимет руку или слово на своего, будет иметь дело со мной. Мы идем. Все вместе. Готовы вы или нет, верите вы или нет – это больше не имеет значения. Понятно?

Он обвел взглядом каждого – разгневанного Генерала, надменную Императрицу, напуганного Ученого, молчаливую Майю-воительницу, чьи тени метались в тревоге, и Лилит, смотрящую в пустоту с закрытыми глазами. Рядом с ней стояли Романов и Степа.

Во взгляде Ивана не было просьбы. Только приказ. Приказ того, кто дошел до предела и не позволит все развалить в самый последний момент.

Иван не ждал ответа. Развернулся и первым шагнул в пульсирующий, серый, живой мрак врат. Его фигура исчезла в нем мгновенно.

Повисла тяжелая пауза. Генерал со злым презрением плюнул в сторону Ученого и, не глядя на Императрицу, грузно последовал за Иваном. Ольга, сжав губы, двинулась следующей, ее плащ развевался за ней как знамя. Степан-ученый, все еще дрожа, со сжатым планшетом, пошел за ней. Майя-воин и Лилит замыкали процессию.

Переход был мгновенным и невыразимо болезненным. С них будто заживо сдирали кожу, душу, память – все слои, что делали их теми, кто они есть. Это была не боль в привычном понимании, а нечто худшее – чувство полного растворения, стирания. Их не выбросило в новое место. Они просто… оказались там.

Очередное абсолютное ничто. Ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа. Они парили в вакууме, но не космическом, а метафизическом. Не было гравитации, воздуха или звука. Была только бесконечная, давящая пустота, которая обволакивала их, как густой, вязкий, безразличный туман.

Иван попытался сделать вдох и понял, что дышать не нужно. Его сердце не билось. Он был жив лишь благодаря чистой силе воли и энергии, что они несли в себе, как крошечные свечи в бескрайней, черной воде.

– Ничего… – прошептала Майя-воин, и ее слова утонули в пустоте, не родив эха. Ее тени сжались в крошечные, испуганные шарики у ее ног. – Здесь абсолютно ничего нет. Мы ошиблись… Мы обречены…

– Нет, – вдруг сказала Лилит. Ее глаза были закрыты, по ее бледным щекам текли слезы, которые тут же испарялись в небытии. – Здесь есть оно. Оно не вокруг нас. Оно – это и есть здесь. Мы внутри него. Мы в самом сердце Пустоты.

И они почувствовали это. Всей своей сущностью. Каждой клеткой, каждым воспоминанием. Они были внутри «Стирателя». Он был пространством, и он был их смотрителем.

И он заметил их.

Пустота вокруг сгустилась, заколебалась. Из нее стали проявляться образы. Не призрачные и не враждебные. Они были соблазнительными, идеальными, выхваченными из самых глубоких, самых сокровенных уголков их памяти.

Перед Иваном возникла его комната в детстве. За окном шел снег, пахло еловыми ветками и мандаринами. На кровати сидел дедушка, живой и улыбающийся, и протягивал ему старую, потрепанную книгу сказок. «Останься, внучек, – шептал дед голосом самого Ивана, теплым и полным любви. – Все уже хорошо. Ты все сделал. Ты заслужил отдых. Ты можешь отдохнуть».

Иван ахнул, отшатнувшись. Сердце, которого не было, сжалось от невыносимой тоски.

«Нет… это не ты… ты бы никогда…»

Перед Генералом раскинулось цветущее поле у того самого дома, который он защищал. Его жена, Анна, выбегала к нему из дверей, не испуганная, не уставшая, а сияющая от счастья. Войны не было. Никогда и не было.

«Мы ждали тебя, – говорила она, и ее голос был музыкой. – Все кончено. Ты дома. Ты спас меня».

Генерал замер, как вкопанный. Его доспехи звякнули. Рука сама, против его воли, потянулась к призраку, пальцы дрожали. «Анна…»

– Не поддавайся, дурак! – резко, с надрывом крикнула Императрица, но ее собственный взгляд был прикован к своему видению: она, девочка лет десяти, бегущая босиком по изумрудному лугу под безоблачным небом. Никакой короны. Никакого долга. Никаких решений, ломающих судьбы миллионов. Только ветер в волосах и полная, абсолютная свобода от всего. Ее рука непроизвольно потянулась к этому призраку прошлого.

– Это иллюзия! Энтропийная проекция, компенсирующая наше вторжение! – пытался убедить себя и других Степан-ученый, но его глаза, широко раскрытые, жадно впивались в сияющие в пустоте голографические уравнения – готовые, совершенные ответы на все вопросы мироздания, ключ ко всем тайнам. Его разум, изголодавшийся по порядку и ясности, рвался к ним. – Это не реально!

– Но какая… красивая… иллюзия… – прошептала Воительницы, ее голос дрожал. Она обнимала воздух, где стояли тени всех, кого она когда-либо теряла – родителей, друзей, возлюбленных, дочери. Они были теплы, они смеялись, они гладили ее по волосам. Никакой угрозы. Никакой необходимости быть вечным щитом, нести на себе тяжесть защиты. Только безопасность. Только любовь. Без боли.

Напряжение достигло критической точки. Каждый из них был разорван изнутри. Железная воля Императрицы таяла перед лицом забытой свободы. Ярость Генерала тонула в море обещанного покоя. Разум Ученого готов был капитулировать перед всезнанием. Мстительность Майи истаивала в сладком яде иллюзорной безопасности.

– Мы не можем! – вдруг крикнул Степан-ученый, его голос сорвался в истеричный фальцет. Он закрыл лицо руками. – Мы не можем это победить! Он предлагает нам то, чего мы хотим больше всего! Это… это рациональный выбор – принять это! Остаться! Сопротивляться – нелогично! Это самоубийство!

– Трус! Жалкий, трепещущий книжный червь! – проревел Генерал, с чудовищным усилием отрывая взгляд от семьи. Слезы катились по его грубому лицу, оставляя чистые полосы на слое копоти. – Ты предашь нас всех, всех, кто погиб, из-за своих чертовых формул!

– А ты предашь нас из-за призрака жены! – парировал Ученый, срываясь на крик. – Из-за картинки! Ты же видишь: это не она!

– Молчите! – закричала Ольга-императрица, сжимая голову руками, будто пытаясь раздавить собственные мысли. Ее лицо было искажено невыносимой мукой. Ее царственная осанка исчезла, она выглядела потерянной девочкой. – Я… я не могу… я должна остаться… Должно же быть хоть что-то… для меня лично… хоть что-то, кроме долга…

Казалось, группа вот-вот рухнет. Император, Лилит, Романов, Степа – каждый был на пределе своих сил. Они стояли на краю, и не пропасти, а собственного искушения. Они обвиняли друг друга, потому что были слишком слабы, чтобы обвинить себя. Их сплоченность, и так слишком хрупкая, трещала по швам под тихим натиском обещанного рая.

– НЕТ!

Крик Ивана прорвался сквозь хаос, полный не ярости, а такой искренней боли и силы, что все разом замолкли. Он не кричал на них. Он кричал сквозь них, обращаясь к самому «Стирателю», к иллюзиям, к собственной, разрывающей его на части тоске.

– Он не настоящий! – его голос срывался. – Настоящий дед никогда не предложил бы мне сдаться! Он верил в меня! Он бы сказал мне подняться, вытереть слезы и идти дальше, потому что другие зависят от тебя! Он бы пристыдил меня за эту слабость!

Его слова, его собственная, вывернутая наружу боль, стали тем щелчком, тем якорем, который они все отчаянно искали.

Генерал с рыком, больше похожим на стон агонии, развернулся к призраку семьи спиной. Его плечи тряслись.

– Простите меня, – выдохнул он, и это было похоже на предсмертный хрип. – Но вы… вы бы меня не поняли. Вы бы не приняли такого меня.

Императрица, с силой, будто разрывая невидимые цепи, расправила плечи. Она снова выпрямилась во весь рост, и хотя слезы катились по ее щекам, в ее глазах вновь горел огонь решимости.

– Мой долг… мой народ… я не могу… я не имею права…

Ученый, дрожащими, почти не слушающимися руками, с силой щелкнул выключателем на своем планшете, погружая экран в темноту. Он отвернулся от сияющих уравнений, и его голос был тих, но четок:

– Незнание… несовершенство… оно… лучше, чем совершенная ложь…

Воительница, рыдая, делая это некрасиво и по-человечески, отпустила призраков своих любимых. Ее тени обвились вокруг нее не как щит, а как траурный креп.

– Я люблю вас… поэтому я должна идти… иначе я предам ту любовь, что была настоящей…

В тот миг, когда они все коллективно, с нечеловеческим усилием отвергли соблазн, пустота взревела. Это было чистое, всесокрушающее чувство ярости, боли, разочарования и одиночества. Серая масса перед ними сгустилась, забилась в конвульсиях, и из нее стало формироваться нечто.

Не какое-то чудовище. Это было… дитя. Огромный, бесформенный, пульсирующий сгусток абсолютного одиночества и тоски. У него не было глаз, но оно смотрело на них миллионами не родившихся, стертых судеб. Оно не имело рта, но оно кричало голосами всех, кого они теряли, всех, кого забыли, всех, чью боль они не смогли предотвратить.

– ПОЧЕМУ? – Единственное слово ударило их по мозгам, парализуя волю. – Почему вы выбираете боль? Я предлагаю забвение. Я предлагаю покой. Конец всем страданиям. Почему вы отвергаете милость?

– Потому что страдание – это часть нас! – крикнул Иван, выступая вперед. Его собственная боль была его щитом и мечом. – Радость – часть нас! Память – часть нас! Ты предлагаешь нам стать такими же пустыми, как ты! Предлагаешь капитулировать!

– Я есть естественность. Я – конец всех циклов. Я – тишина после последнего вздоха. Вы боретесь с течением реки. Вы бежите от собственной тени. Это бессмысленно. Прекратите.

– Возможно, – сказала Ольга-императрица, и ее голос звенел холодной, закаленной сталью, но теперь в нем не было надменности, а лишь горькое, окончательное принятие. – Но это наш выбор. Наше право на эту бессмысленность. Наша свобода ошибаться, страдать и пытаться снова. Ты не отнимешь ее у нас.

– Ты не исцеление, – сказала Лилит, и ее голос дрожал от внезапной, всеобъемлющей жалости. Она смотрела на клокочущую массу не со страхом, а с материнской грустью. – Ты – боль, которая возвела себя в абсолют. Ты – ребенок, который плачет, потому что ему больно, и хочет, чтобы все вокруг тоже перестали существовать, чтобы не чувствовать себя одиноко в своей агонии.

Эта фраза, казалось, ранила его сильнее любого оружия. Бесформенная масса сжалась, как будто от удара.

– Он не монстр, – с внезапным, ослепляющим озарением сказал Иван, оборачиваясь к остальным. Он видел в их глазах остатки ярости, страха, но и проблески того же понимания. – Он… зеркало. Он показывает нам нашу боль. Наше желание сдаться. Мы не можем сражаться с ним так, как сражались до этого. Мы должны… – Он сделал паузу, и следующая фраза показалась ему единственно верной. – Мы должны сделать то, чего никто для нас не сделал. Мы должны его утешить.

– Утешить? – с недоверием, смешанным с отвращением, фыркнул Генерал. – После всего, что он сделал? После миллионов жизней? Ты с ума сошел!

– Да, – твердо сказал Иван, и в его глазах горела странная уверенность. – Иначе мы станем такими же, как он. Мы будем вечно сражаться с болью, пытаясь ее уничтожить, и в конце концов сами превратимся в нее.

Первым шагнул вперед, преодолевая всю свою сущность, всю свою боль, Император. Он подошел к колышущейся, страдающей массе и положил на ее поверхность руку.

– Я знаю твою боль, – прошептал он, и его голос был хриплым, но лишенным злобы. – Я носил ее в себе долгие годы. Я кормил ее своей ненавистью. Прости. Прости меня.

За ним, медленно, нерешительно, как по тонкому льду, подошли остальные. Воительница. Ее тени мягко, как одеяло, коснулись пустоты, не атакуя, а принимая. Ученый. Императрица. Лилит. Генерал. И, наконец, Иван. Они не произносили заклинаний. Они не строили барьеров. Они просто… чувствовали. Вспоминали свою боль. Вспоминали тех, кого любили. И позволяли этой боли быть, не пытаясь ее уничтожить, забыть или отрицать.

«Стиратель» замер. Он дрожал, как в лихорадке. Серое, бесформенное вещество стало медленно менять свою структуру, становясь прозрачным, как слеза.

Они снова увидели ребенка. Маленького, испуганного мальчика, сидящего в полутемной комнате и смотрящего на закрытую дверь, за которой шептались взволнованные взрослые. Мальчика, который только что потерял самого близкого, самого любимого человека и не мог понять, почему мир внезапно стал таким огромным, холодным и бесконечно пустым. Мальчика, который так сильно хотел, чтобы боль прекратилась, что его тихая, личная, всепоглощающая трагедия, подпитанная невероятной, неосознанной магической силой, вырвалась наружу и стала трагедией вселенной.

Это был Иван. Самый первый Иван. Тот, с которого все началось. Ядро всей боли. Боль от потери близких была такой сильной, что, видимо, расколола душу мальчишки, и осколки эти стали Иванами в других мирах, обрели собственные жизни. Страхи, чаяния и надежды Вани стали самостоятельными личностями. Огромный магический потенциал Ивана изначального, вопреки его желанию, сумел совершить невероятное! Однако теперь разбросанным по всем мирам осколкам предстояло спасти не только свои миры, но и своего создателя.

«Мне было страшно, – прозвучал в их мозгах тихий, детский, бесконечно одинокий шепот. – Я просто хотел, чтобы боль прекратилась. Я не хотел быть один».

– Мы знаем, – заплакал Иван, падая на колени перед этим видением. Его собственное сердце – сердце мальчика, который до сих пор жил в нем, разрывалось на части. – Прости нас. Прости меня. Мы не пришли к тебе тогда. Мы не помогли. Мы оставили тебя одного в этой боли. Мы все тебя оставили.

Он протянул руки. И все они – Генерал, Император, Ученый, Майя, Императрица, Лилит, Степан – сделали то же самое. Они образовали круг вокруг него, не изгнания, а защиты. Принятия. Прощения.

Свет, исходивший от них – не яростный, а теплый, мягкий, объединяющий, свет памяти и сострадания, – окутал детскую фигурку. Серость стала рассеиваться, не исчезая, а превращаясь в чистый, нейтральный, умиротворенный свет. Гигантская пустота сжималась, уплотнялась, теряя свою разрушительную мощь и гнев.

Они не уничтожали «Стирателя». Они его… исцеляли. Интегрировали в новую реальность.

Последнее, что они увидели, – это улыбка на лице ребенка. Не счастливая, а спокойная. Примиренная. И затем – ослепительная, теплая, немая вспышка, которая поглотила все.

Их выбросило обратно на сияющий мост-жертвенник Отшельника. Они лежали в его центре, сваленные в кучу, обессиленные, плачущие, искалеченные эмоционально, но – целые. Цельные.

Врата в сердце Пустоты медленно с тихим скорбным скрежетом угасающей реальности закрывались. А вместе с ними таял, рассыпаясь в мириады сверкающих, как слезы, частиц, и сам мост. Их последний оплот, их последний защитник исчезал, выполнив свое предназначение до конца.

Но они сделали это. Они дошли до конца.

Тишину нарушил хриплый, прокуренный кашель Генерала. Он с трудом поднялся на локоть, оглядываясь пустыми, уставшими глазами. Он посмотрел на Ученого, который медленно поднимался на ноги, на Императрицу, поправлявшую с разбитым видом свои доспехи. В его взгляде не было прежней ненависти или презрения, лишь глубокая, бездонная усталость и странное понимание.

– И… что теперь? – его голос был скрипом несмазанных дверных петель. – Он… уничтожен?

– Нет, – сказал Иван, поднимаясь. Он чувствовал странную, огромную пустоту внутри, как после долгого, искреннего плача – очищенную.

– Он… с нами. Вся его боль. Вся память о стертых мирах. Все его одиночество. Он теперь часть нас. Мы приняли его. Мы должны нести это вместе и дальше.

Они молча, не в силах говорить, смотрели, как последние остатки мира Отшельника и врат исчезают в небытии, оставляя их в чистом, нейтральном, безвоздушном пространстве, на перекрестке всех когда-либо существовавших и уничтоженных реальностей.

Битва была окончена. Они не праздновали победу, не обнимались. Они просто стояли вместе.

Глава 10. Эхо тишины

Тишина, что осталась после исчезновения Врат и моста —Отшельника, была иной. Не давящей пустотой «Стирателя» и не умиротворяющим покоем его мира. Это была тишина после битвы. Глухая, звонкая, просторная, как небо над свежевыпавшим снегом, поглотившим все звуки войны. Они стояли в белом, безграничном не-месте, девять победителей, и не было ни победных криков, ни объятий. Была только оглушительная тишина и невыносимая тяжесть того, что они совершили – и что им предстояло нести. Воздух, если его можно было так назвать, вибрировал от сдержанной энергии, словно пространство затаило дыхание в ожидании их решения.

Первым нарушил молчание Генерал. Он тяжело поднялся с колен, его доспехи скрипели, будто оплакивая все сражения, которые им больше не суждено увидеть. Он не смотрел ни на кого, уставившись в белизну перед собой.

– Ну и что теперь? – его голос был хриплым, простуженным пеплом и усталостью, лишенным всякой злобы. – Мы вшили в себя этого… демона. Или бога. Или черт знает что. И что? Мы просто будем стоять здесь, в этой проклятой нигдешности, до скончания веков? Жить вечно в этой… тишине?

– Мы приняли его, – мягко, но твердо поправил Иван. Он поднимался медленно, чувствуя, как каждую мышцу, каждую косточку наполняет свинцовая тяжесть не физическая, а душевная. – Мы не «вшили» в себя демона. Мы усыновили потерянного ребенка. Самого одинокого и несчастного ребенка во всех вселенных. И теперь мы в ответе за него. Мы его семья.

– Великолепно, – с горькой, беззубой усмешкой бросила Императрица. Она пыталась придать своей позе былую величественность, выпрямить спину, отбросить прядь волос с лица, но плечи ее были ссутулены под невидимым грузом, а взгляд избегал встречи с остальными, будто она стыдилась своей минутной слабости перед иллюзией. – Теперь у нас на попечении вселенский разрушитель. Прекрасный, просто восхитительный итог крестового похода. Я всегда мечтала о таком… бремени. Теперь моя империя будет простираться и в сферу метафизического хаоса. Придется вводить новые налоги.

– Это был единственный путь, – тихо, но четко сказал Степан-ученый. Он не смотрел на мертвый экран планшета, а просто сжимал его в дрожащих руках, как тонущий соломинку. – Уничтожение было невозможно в принципе. Подавление – лишь временной мерой, отсрочкой неизбежного взрыва. Интеграция… это был единственный логичный, хоть и невероятно, безумно рискованный вывод из всех доступных данных. Мы не победили. Мы… ассимилировали угрозу.

– Логичный? – Майя-воин обняла себя за плечи, ее тени лежали у ног смирными, печальными пятнами, почти не шевелясь. – Мы поступили как люди. Сломленные, испуганные, но… люди. Мы увидели боль и обняли ее. Я не знаю, правильно ли это. Но я знаю, что иначе было нельзя.

Лилит молча кивнула, ее глаза были закрыты, но по бледным щекам беззвучно текли серебристые слезы. Она, чувствительная к боли больше остальных, теперь, казалось, ощущала ее в тысячу раз сильнее – не как острую, режущую рану, а как старую, ноющую боль, как шрам на самой душе, ставший ее неотъемлемой частью. Она прижала ладонь к груди, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Внезапно пространство вокруг них дрогнуло, как поверхность воды от брошенного камня. Совершенная белизна стала мерцать, искажаться, как экран с помехами. Из нее проступили очертания – знакомые до боли, но искаженные, видимые сквозь толщу воды.

Пред ними предстали руины мира Генерала. Но это были не оплавленные, черные от гари и крови развалины, а покрытые тонким, искрящимся в невидимом свете серебристым инеем. Скелеты танков напоминали причудливые ледяные скульптуры, а из развалин домов тянулись к небу хрупкие, кристаллические структуры, переливающиеся тихим светом. Видение красивое и бесконечно грустное.

Они увидели башни империи Императрицы. Но они не сияли слепящим, холодным светом абсолютного порядка. Они были матовыми, затуманенными, будто вырезанными из облаков или самого утра. По их идеально гладким стенам не бежали больше потоки чистой энергии – теперь они дышали, испуская ровное, спокойное свечение. Империя заснула, но не мертвым сном, а легкой, восстановительной дремотой.

Они увидели лабораторию Ученого. Приборы замерли, но не сломались. Они были покрыты тончайшей паутиной светящихся линий, словно их схемы вышли наружу и застыли в воздухе. Формулы на голографических досках не менялись – они сияли, законченные и совершенные, но теперь напоминали не инструкцию, а поэзию, написанную на языке звезд.

– Что это?.. – прошептал Иван, и его голос прозвучал громко в наступившей тишине.

– Это… отголоски, – сказала Лилит, открывая глаза. Ее зрачки были огромными, черными, в них отражались мерцающие миры. – Наши миры. Они… отражаются здесь. Сквозь призму того, что мы сделали. Сквозь призму принятия. Боль «Стирателя» была… катализатором. Она не уничтожила их полностью, но… переплелась с ними. Изменила их суть на фундаментальном уровне.

– Они… не разрушены? – с надеждой, которой сам не верил, выдохнул Генерал, впиваясь взглядом в заиндевевшие руины своего дома.

– Они… преображены, – поправила Лилит. – Очищены. Боль не ушла. Она кристаллизовалась. Стала памятью, а не открытой раной.

Пространство снова дрогнуло, и перед ними возник новый, самый поразительный образ. Они увидели мир Отшельника – тот самый лес из черных деревьев и светящихся цветов. Но теперь он не был пустым. В нем медленно, грациозно, словно под водой, двигались существа. Они были сотканы из самого света и самой тени, безмолвные и невыразимо прекрасные. Это были не люди и не призраки. Это были души? Воспоминания, обретшие форму? Или совершенно новые формы жизни, рожденные из великой жертвы и великой тишины?

– Он… не исчез, – с изумлением прошептал Иван. – Его жертва… она не была напрасной. Она дала начало чему-то новому. Из самого небытия.

– Баланс, – сказала Ольга-императрица, и в ее голосе впервые прозвучало не осуждение, а глубочайшее, потрясенное понимание. Она смотрела на новый, дышащий облик своей империи, и в ее глазах не было ужаса, лишь принятие. – Он удерживал равновесие между бытием и небытием на своем пороге. Теперь… это равновесие перераспределилось. Расползлось. По всем мирам.

– По нам, – добавил Степан-ученый, наконец подняв голову и оглядев сияющие проекции. В его глазах вспыхнул огонь старого любопытства, но теперь он был смешан с благоговением. – Мы стали проводниками. Стабилизаторами. Живыми точками синхронизации.

Внезапно Иван почувствовал странный импульс – не голос, не слово, а скорее чистое чувство, теплое и печальное, как воспоминание о летнем дожде. Оно исходило откуда-то из самой глубины его существа, из того места, где теперь жил ребенок. Он посмотрел на других и увидел по их широко распахнутым глазам, что они тоже чувствуют это. Майя прижала руку к груди, ее губы дрогнули. Генерал нахмурился, пытаясь понять непривычное ощущение.

– Это… он? – тихо спросила Воительница. – Ребенок?

Иван кивнул, не в силах говорить. Чувство было ясным и отчетливым: благодарность. Глубокая, бездонная благодарность. И… просьба. Тихое, несмелое желание.

– Он не хочет оставаться здесь, – понял Иван, обращаясь ко всем. – В этом не-месте. В этой пустоте. Он хочет… домой.

– Какой дом? – с горькой, но уже беззлобной усмешкой спросил Генерал. – У него его никогда не было. Он и есть та самая бездомная тоска.

– Теперь есть, – тихо, но с непоколебимой уверенностью сказал Иван, обводя взглядом своих двойников. – Мы. Мы его дом. Его семья. Но ему тесно в четырех стенах нашей одной души. Ему нужно… чтобы его дом был больше.

И снова пришло чувство, сильное и отчетливое, подкрепленное внезапным всплеском тепла в груди: «Да». И затем – образ. Не одного-единственного мира. А всех их одновременно. Связанных воедино, как бусины на нитке, как страницы в одной книге. Каждый мир сохранял свою уникальность, свои краски, свою боль и свою радость, но был теперь частью большего, живого, дышащего целого. Между ними были натянуты тонкие, сияющие нити – пути, мосты, артерии.

– Портал, – прошептал Ученый, и в его голосе зазвенел знакомый всем им азарт исследователя. – Не разрыв. Не туннель для вторжения. Он показывает нам, как… Он хочет, чтобы мы создали постоянный мост. Живой. Для… циркуляции. Для обмена. Для баланса.

– Чтобы боль одного, – голос Императрицы прозвучал твердо и ясно, и в ее глазах вспыхнул огонь старого замысла, но преображенного, лишенного эгоизма, – никогда больше не становилась вселенской катастрофой. Чтобы ее можно было разделить. Унять сообща. Чтобы ни один ребенок во всех мирах не оставался со своей болью наедине, как остался он.

Они переглянулись. Не было необходимости в долгих словах, спорах или приказах. Они были единым целым в этот миг. Они подняли руки – все девять – не по команде, а по единому, синхронному импульсу, идущему из самой их общей сути.

Они не концентрировали силу, как раньше, не выжимали ее из себя через силу воли. Они просто… позволили ей течь сквозь них. Она была разной – яростная, огненная воля Генерала; холодная, неумолимая логика Императрицы; точная, выверенная до нанометра сила Ученого; мягкая, но несгибаемая защитная мощь Майи-воительницы; глубокая, древняя темная мудрость Лилит; и стойкая, человеческая надежда Ивана. И сквозь все это, как золотая нить в ковре, проходил тихий, очищающий свет принятия и прощения, который был сутью усыновленного ими ребенка – бывшего «Стирателя».

Они плели не луч энергии, не разрушительный заряд. Они создали нечто иное. Тонкую, сияющую, живую нить, сотканную из памяти, воли и сострадания. Нить потянулась в белизну и, как бы обладая собственным разумом, начала сама ткать сложнейший, бесконечно прекрасный узор – не взламывающий, а созидающий, не разрушающий, а соединяющий. Они не пробивали дыру между мирами. Они выращивали мост. Живой, пульсирующий, дышащий мост из энергии, памяти и света.

И по этому мосту, едва он обрел форму, хлынуло эхо. Но не больное, не разрушительное эхо войны. А эхо тишины Отшельника. Эхо его великого покоя и жертвы. Оно ложилось на миры тонким, невесомым слоем, как первый снег, исцеляя самые страшные, гноящиеся раны, приглушая самую громкую, невыносимую боль. Руины мира Генерала окончательно перестали дымиться, покрываясь серебристым, искрящимся инеем, в котором, как в зеркале, отражались звезды нового, чистого неба. Империя Императрицы замерла в идеальном, но не безжизненном порядке – магия текла плавно, могуче, но без прежнего гудящего, давящего напряжения. В мире Ученого хаотичные, рвущиеся на свободу энергии успокоились, обретая гармоничную, саморегулирующуюся структуру, как будто сама вселенная навела там порядок. Миры были спасены и стали постепенно восстанавливаться. То, что было разрушено, снова начинало обретать свою форму.

Они видели это все одновременно, как будто смотрели на одну и ту же, бесконечно сложную картину с девяти разных точек зрения, и каждая была права.

Мост был закончен. Он висел в белизне. Величественная, сияющая, живая артерия, связывающая миры в единый организм.

И тогда они осознали, что могут по нему вернуться. Не в один общий, усредненный мир. Каждый – в свой. Но теперь они будут чувствовать друг друга. Всегда. Как тихий, едва уловимый голос на задворках сознания, как легкую грусть или внезапную радость на краю сердца, как смутное воспоминание о сне. Они будут частью друг друга, как были всегда, но теперь – осознанно. Добровольно.

Первым сделал шаг Генерал. Он посмотрел на свой мир – залеченный, но не забывший боли, превративший ее в память, в красоту.

– Мне там есть за кем присматривать, – хрипло сказал он, не глядя на остальных. – Мои призраки стали тише. Но они все еще там. И им, наверное, холодно. – Он кивнул – неловко, по-солдатски, коротко и ясно – и шагнул на сияющий мост. Его фигура растворилась в сиянии, и они всеми чувствами ощутили, как он ступает на почву своего заснеженного мира.

За ним – Императрица.

– Мой долг стал… легче, – призналась она без сожаления. – И тяжелее одновременно. Теперь я отвечаю не перед абстрактным идеалом порядка, а перед… жизнью. Мне есть над чем работать.

Она ушла с достоинством, но без прежнего, отчуждающего высокомерия, и ее исчезновение отозвалось в них чувством холодной, ясной целеустремленности.

– Данные для анализа… более чем достаточно. – Ученый почти улыбнулся, впервые за долгое время глядя на свой планшет не как на костыль, а как на инструмент. – Целая вселенная в пределах доступа. И, кажется, она ждет, чтобы ее не просто изучили, а поняли.

Он скрылся в потоке света, и его уход показался им щелчком точного механизма.

– Мои тени… они теперь знают покой, – сказала Воительницы. – И я могу их отпустить. Когда-нибудь.

Она ушла, унося с собой частичку тишины и нежности. Следующей была Лилит.

– Боль… она больше не режет, – прошептала она, и ее слова были похожи на заклинание. – Она просто… есть. Как шрам. Как память. И с этим можно жить. Скоро увидимся, – сказала Лилит.

И исчезла, оставив после себя ощущение глубокой, древней мудрости.

Император молча кивнул и пропал, возвращаясь в свой мир, Романов долго протирал монокль, словно не решаясь что-то сказать. Иван протянул ему руку и крепко пожал. Романов посмотрел ему в глаза и молча растаял в воздухе.

– Что дальше? – Степа смотрел на Ивана.

– Не знаю, – ответил тот, – будем жить. Нам тоже пора домой.

Степа улыбнулся ему и тоже исчез.

Остался Иван. Он стоял и смотрел на мост, на белизну, на призрачные, медленно тающие отголоски миров. Он чувствовал их всех – их усталость, их надежду, их тихую печаль и их новую, странную решимость. И он чувствовал в своей груди тихое, теплое, спокойное присутствие – ребенка, который наконец-то нашел свой дом и заснул глубоким, мирным сном, убаюканный биением девяти сердец.

Он обернулся. Пространство позади него медленно менялось. Белизна отступала, таяла, и сквозь нее проступали знакомые, до боли родные очертания – его город, его мир. Но он видел его иначе. Не глазами того, кто бежал по его улицам, спасаясь от ужаса. Он видел его теперь сквозь призму всех пережитых миров, всей принятой на себя боли. Он видел его шрамы, его трещины, его боль, но теперь знал, как с ними быть. Не замазывать, не прятать, а принимать, как принимают шрамы на теле ветерана – с болью, но и с уважением.

Он сделал шаг вперед – не по мосту, ведущему в другие вселенные, а прямо в проступающий, знакомый пейзаж своего дома.

Иван очнулся на полу своей квартиры. Рассвет только занимался, бледный, разбавленный свет лился через разбитое еще в первые дни катастрофы окно, освещая кружащиеся в воздухе пылинки. Было тихо. Ни вой сирен, ни далекие выстрелы, ни подавленные крики. Только тихий, размеренный шум города, который начинал просыпаться ото сна, чтобы попытаться жить снова.

Он поднялся. Его тело болело – спина, ноги, руки, – но боль была привычной, своей, почти дружеской. Он подошел к окну и посмотрел на город. Легкая дымка тумана поднималась от мостовых к крышам, по улицам спешили редкие прохожие – час еще был очень ранний, но уже слышались голоса людей и звуки машин.

Он обернулся, и на мгновение ему показалось, что в углу комнаты, в луже утреннего солнца, сидит седой старик в стоптанных домашних тапочках и улыбается ему своей умудренной, чуть грустной улыбкой. И кивает. Не прощаясь, а как бы говоря: «Я же тебе говорил. Иди».

Иван кивнул в ответ. Не со страхом, не с изумлением, а с благодарностью. С пониманием.

Он вышел на улицу. Воздух был холодным и свежим. Ему предстояло невероятно много работы. Восстанавливать. Помогать. Объяснять. Любить. И он знал, что теперь он никогда не будет один. В его груди спал ребенок, который помнил всю боль мира и научился доверять. А в его душе, как тихие огни в окнах далеких домов, жили шестеро других, которые помнили его. И в тишине утра он мог услышать, если прислушается, отголоски их мыслей, их тихое дыхание.

И это был не конец. Это было очень тихое, очень медленное, самое трудное начало.

Глава 11. Академия

Воздух на плавучем острове, что сам собой сложился на перекрестке миров, был наполнен слабым запахом озона и свежего камня, а под ногами мягко и упруго пружинила поверхность, напоминающая застывший свет.

Иван стоял на самом краю этого творения, глядя в бескрайнюю, переливающуюся всеми цветами радуги и оттенками забвения пустоту междумирья. Он не чувствовал триумфа. Только тяжесть. Невыносимую, осязаемую тяжесть памяти, которую он теперь нес в себе. Он слышал постоянный, тихий гул на задворках сознания: отголоски миллионов последних вздохов, обрывки радостей тысяч уничтоженных цивилизаций, ледяное дыхание абсолютного одиночества. Он сжал виски пальцами, пытаясь заглушить этот навязчивый хор.

После победы над «Стирателем» Иван долго размышлял о произошедшем, об угрозах, что еще могли таиться среди множества миров. Нужно было что-то противопоставить им!

И он придумал, решил создать что-то посреди хаоса и страха, создать место надежды, место силы, место, где можно будет найти помощь и поддержку, где можно будет обучать новые поколения не только магии, но и любви, вере и надежде. Для создания такого места, ему были необходимы его друзья и союзники. Он снова собрал их и привел сюда, к этому клочку суши среди океана хаоса.

– Что теперь? – тихо, почти беззвучно спросила Майя-воин, и ее голос был хриплым, сорванным. – Мы… что мы будем делать со всем… этим? – Она прижала ладонь к груди, и ее пальцы слегка дрожали. Ее тени, обычно живые и подвижные, свернулись у ног, словно испуганные зверьки.

– Мы не можем просто разойтись, – монотонно, глядя в пустоту, констатировал Степан-ученый. Его пальцы непроизвольно двигались, будто по-прежнему печатая на невидимой клавиатуре. – Наш квантовый состав нестабилен. Мы – хранилище. Живой контейнер. Если мы потеряем связь, если дистанция превысит некую критическую отметку… последствия непредсказуемы. Боль может вырваться наружу лавиной.

– И мы не имеем морального права просто забыть, – добавила Ольга-императрица. В ее голосе не было привычной властности, лишь глубокая, уставшая до костей ответственность. – Мы должны позаботиться о том, чтобы это никогда не повторилось. Чтобы боль не копилась снова, не находя выхода, превращаясь в нового монстра. Мы должны создать систему. Надзор. Предупреждение.

Иван-генерал молча кивнул, сжимая и разжимая кулак. Он смотрел на свои руки – иссеченные шрамами, покрытые старыми ожогами и свежими ссадинами. Он был солдатом. Его долг – защищать. Но как защитить от чего-то, что рождается внутри, из самых темных уголков души?

Иван обернулся к ним. В его глазах горела не ярость и не отчаяние, а странная, новая, отлитая из стали решимость.

– Мы не можем уничтожить боль. Мы не можем забыть о ней. Мы можем только… научиться с ней жить. Не подавлять ее, а принимать. И научить этому других. – Он сделал паузу, обдумывая рождающуюся на ходу, безумную и гениальную идею. – Мы создадим место. Не крепость и не храм. Не дворец и не лабораторию. Мы создадим… Академию.

Остальные смотрели на него в полном недоумении. Генерал хмыкнул, скрестив руки на груди.

– Академию? – переспросил он скептически. – Чтобы учить чему? Как эффективнее убивать? Искусству смирения перед смертью?

– Нет, – покачал головой Иван, и его взгляд стал тверже. – Чтобы учить понимать. Понимать свою силу. Понимать свою боль. Понимать последствия каждого действия. Мы соберем тех, в ком есть искра – не обязательно сильная, но чуткая. Со всех уцелевших миров. Мы покажем им, что магия, сила, власть – это не просто инструмент для войн, строительства империй или личного обогащения. Это ответственность. Это связь со всей тканью реальности. И она требует баланса. Равновесия.

Идея, казавшаяся сперва безумной, начала обрастать плотью, находить отклик. Степан-ученый оживился первым, его глаза загорелись привычным огнем анализа.

– Логично. Централизованный межмирный институт для изучения метафизических законов, мониторинга стабильности реальности и управления восстановлением поврежденных секторов. Мы можем стать стабилизирующим якорем, предотвращающим новые коллапсы. Научный подход к тому, что всегда считалось искусством или хаосом.

– Мы можем дать им не только силу, но и мудрость, чтобы ею распоряжаться, – добавила Императрица, и в ее взгляде уже зажегся огонь созидательницы, архитектора будущего. – Кодекс чести. Этику власти. Историю падших империй, чтобы не наступать на те же грабли. Мы вырастим не просто магов, а правителей, мыслящих категориями целых миров.

– И место, где их не будут бояться, – тихо, но четко сказала Воительница. – Где их боль, их странности, их дар не будут клеймить, а будут поняты и приняты. Где они найдут не только учителей, но и семью.

Решение было принято. Единогласно. Без колебаний.

Создание Академии стало актом их совместной воли, самым грандиозным заклинанием, которое когда-либо видели миры. Они встали в круг в центре острова, взялись за руки – рука Генерала в руке Ученого, рука Императрицы в руке Воительницы и так далее, – и выпустили наружу ту самую силу, что приняли в себя. И в этом свете таилась память. Память, преобразованная волей и состраданием.

Остров ответил им. Из его поверхности начали расти стены. Но не просто каменные блоки. Это были кристаллы застывшего времени, в которых навеки запечатлелись вспышки последних мгновений погибших миров. Это были сгустки света далеких, угасших звезд, добытые из самых потаенных уголков памяти «Стирателя». Это был прочнейший, непробиваемый обсидиан из ядра мира Генерала, несущий в себе его несгибаемую стойкость. Фундаментом легла непоколебимая воля Императрицы, а кровлей стала тихая, всеобъемлющая защита Майи-воина.

Здание рождалось на глазах – живое, дышащее, органичное. Оно было асимметричным, полным стремительных арок, соединяющих факультеты, воздушных мостов над внутренними садами, уединенных башен для размышлений и глубоких, тихих гротов для уединения. Оно не подавляло размерами, но внушало благоговение своей историей и ощущением абсолютной, нерушимой безопасности. Оно было их общим детищем, воплощением их единства.

Они назвали его «Академия памяти и равновесия».

Шли недели, складывались в месяцы. Раны – как физические, так и душевные – потихоньку затягивались, оставляя после себя шрамы, которые ныли при смене погоды или при воспоминаниях. Академия постепенно обрастала бытом, обретая свой уникальный, мерный ритм.

Ивану удалось установить систему стабильных порталов в другие миры, откуда и пришли первые ученики.

Не забыл он и свой мир: Ольга Андреевна, полковник Карцев и, конечно, Майя, Маша и Степан были первыми, кому он показал Академию. Все они одобрили эту идею и принимали деятельное участие в обустройстве и налаживании жизни этого нового места.

Утро начиналось с низкого, бархатного звона Колокола рассвета, чей звук, сотканный из застывшего эха погибших миров, мягко, но настойчиво будил обитателей. Его зов нельзя было проспать – он звучал не в ушах, а в самой душе. Студенты – первые пятьдесят новобранцев, отобранные лично основателями из дюжины уцелевших реальностей – спешили на занятия по сияющим то ли стеклянным, то ли ледяным коридорам. Их внешность была пестрой: здесь были и девочки с кожей, отливающей перламутром, и юноши с горящими глазами и руками, от которых исходило легкое марево тепла, и бывшие солдаты с серьезными, замкнутыми лицами, искавшие не славы, а искупления и новой цели.

Их расписание было насыщенным до предела. После обязательной утренней медитации в «Зале тишины» под руководством Майи, где учились слушать не только внешний мир, но и тот тихий, вечный гул памяти внутри себя, начинались теоретические занятия.

В лабораториях Степана-ученого, наполненных приборами, собранными из обломков технологий и артефактов со всех концов междумирья, кипела работа. Пахло озоном, старым пергаментом и странными химическими реактивами. Студенты на курсе «Квантовая метафизика» под его чутким руководством картографировали энергетические потоки между мирами, а на «Энергетическом менеджменте» учились не просто черпать силу, а чувствовать ее течение и перераспределять, залечивая мелкие, едва заметные разрывы на ткани реальности. Сам Ученый, казалось, помолодел; его глаза горели азартом исследователя, наткнувшегося на самую великую и бесконечную загадку.

На большой тренировочной арене под открытым небом, вымощенной плитами с высеченными рунами защиты, гремели команды Ивана-генерала. Его курс «Тактика и стратегия защиты» был самым суровым. Он не учил нападать. Он учил держать строй, прикрывать спину товарища, оценивать угрозу холодным разумом и минимизировать потери любой ценой. Студенты, обливаясь потом под странным светом межмирного неба, отрабатывали совместное создание силовых щитов, способных выдержать удар стихии, и мгновенную эвакуацию под ложной атакой. Генерал же, стоя посреди поля со свистком в зубах и часами-хронометром в руке, был грозен и требователен, но в его крике теперь сквозила не слепая ярость, а суровая, отеческая забота. Он видел в них не пушечное мясо, а будущих стражей, тех, кто встанет на пути хаоса, чтобы защитить мир.

В просторных лекционных залах с идеальной акустикой, настроенной на шепот, царила Ольга-императрица. Ее курс «Искусство власти и бремя выбора» был обязательным для всех. На конкретных, беспощадных примерах падших империй, включая ее собственную, она разбирала по косточкам, как одно-единственное неправильное, принятое в гневе или страхе решение правителя может привести к цепной реакции и конечной катастрофе. Она учила их мыслить на столетия вперед, взвешивать последствия каждого шага и помнить, что за каждой сухой статистикой стоят живые люди, их судьбы и надежды.

Иван, как ректор, не был привязан к одному месту. Его можно было застать и на лекции Ученого, задающим каверзный вопрос о природе энергии «Стирателя», и на изнурительных тренировках Генерала, подбадривающим замерзших и выбившихся из сил студентов кружкой горячего чая, и в огромной библиотеке с бесконечными стеллажами, помогающим юной ученице найти нужный фолиант о древних ритуалах баланса. Его собственный, знаменитый на всю Академию курс «Основы принятия решений» стал легендарным. Он не давал готовых ответов. Он ставил студентов перед жестокими, почти неразрешимыми моральными дилеммами: сохранить один город сейчас или спасти знания, способные защитить десять городов в будущем? Можно ли пожертвовать верным человеком, чтобы спасти отряд? Его занятия всегда заканчивались жаркими, эмоциональными спорами, но Иван учил их главному: принимать решение, основанное не только на логике, но и на совести, и нести за него ответственность до конца.

В просторной общей столовой по утрам пахло свежей выпечкой и странными, но вкусными специями из других миров. По вечерам в «Уютном углу» – комнате с мягкими, проваливающимися креслами и камином, который затапливала сама Лилит, – студенты играли в сложные магические шахматы, где фигуры оживали, или просто болтали, делясь историями о своих домах. Здесь стирались границы между мирами, рождалась настоящая, крепкая дружба.

И вот пришло время для долгожданного и крайне нервного события – официального визита делегации из самого сердца их родного мира. Ольги Андреевны, министра магического образования, и полковника Карцева, представляющего Совет Безопасности. До этого все визиты были неофициальными. В этот же раз была строгая, тотальная проверка. Мир знал, что Академия стояла на передовой против неведомой угрозы, и теперь власти хотели лично оценить последствия, понять, что же произошло на самом деле.

Подготовка кипела несколько недель. Академия и так всегда сверкала чистой – за этим следили хитрые заклинания поддержания порядка, вплетенные в самые камни. Но теперь все было вылизано до блеска. Студенты факультета Стихий, под неожиданно строгим руководством самого Генерала (ко всеобщему удивлению, оказавшегося скрытым перфекционистом), днями напролет репетировали торжественный марш-парад с флагами и синхронными, ювелирно точными выбросами пламени и воды.

– Эй, Огонь! – гремел его голос, разносясь по арене. – Вы что, костер для жарки сосисок разжигаете? Контроль! Тонкие, изящные струи, как перья жар-птицы! Дыхание, а не ураган! А вы, Вода, не рвитесь вперед, вы – фон, плавность и гармония! Работайте вместе! – Студенты пыхтели, краснели, но старались изо всех сил. Бывший солдат видел в них свой новый, самый важный взвод.

На кухне царил хаос. Повара-маги экспериментировали с блюдами, которые должны были одновременно поразить гостей и при этом не взорваться от магического перенапряжения. Запахи стояли умопомрачительные: от жареной гигантской люминесцентной рыбы до пирогов с начинкой из засахаренных снов.

Степан-ученый со своей командой лучших студентов трижды проверял и перепроверял стабильность главного портала для приема высоких гостей.

Иван проводил итоговое совещание с деканами в своем кабинете, за столом, вырезанным из цельного купала окаменевшего времени.

– Помните, – сказал он, и его лицо было серьезно, – мы не должны ничего скрывать, но и не должны пугать. Мы показываем, что боль не забыта, но она под контролем. Что мы не угроза, а гарант стабильности. Наша сила – в понимании, а не в разрушении. – Все кивнули, даже Генерал, сурово скрестив руки на груди.

Настал день Икс. Вся Академия – студенты, преподаватели, администрация – собралась на главной арене, под открытым небом, где переливающийся купол-иллюзия имитировал ясное небо их родного мира. Воздух трещал от предвкушения и сдержанного волнения. Студенты стояли ровным, безупречным строем, в новой парадной форме с эмблемой Академии – стилизованным деревом, растущим из чаши весов. Преподаватели – в торжественных мантиях, цвет которых обозначал факультет.

Иван стоял впереди всех, в своем новом, парадном мундире ректора. Рядом с ним – Степан, Майя, Маша, остальные «я» – его и других. Он сделал глубокий вдох, чувствуя тихую, спокойную гордость. Они прошли через ад. Они вынесли невыносимое. И они построили что-то настоящее. Что-то хорошее. Островок разума и надежды в океане хаоса.

Портал в центре арены, огромный обод из полированного адаманта с вплетенными серебряными нитями, вспыхнул ровным, ослепительным светом. Загудели стабилизаторы, работавшие под пристальным взглядом Степана. В сияющих, переливающихся вратах появились два четких силуэта – элегантная, с безупречной прической и в строгом костюме Ольга Андреевна и подтянутый, с рядами орденов на груди, с внимательным, оценивающим взглядом полковник Карцев. Они сделали шаг вперед, на застеленную багряным ковром платформу арены, и улыбнулись, готовясь к торжественной встрече. Полковник окинул строя студентов одобрительным, профессиональным взглядом, заметно кивнув.

И в этот идеальный, выстраданный момент случилось нечто немыслимое, ужасное, абсолютно невозможное.

Из недр, казалось бы, абсолютно стабильного и проверенного портала вырвалась неизвестная, абсолютно чуждая сила, будто черная, маслянистая, не имеющая формы лапа. Она была не просто темной – она была воплощением иной, враждебной пустоты, молниеносной и целенаправленной. Она не просто атаковала – она обвилась вокруг ничего не понимающих гостей, словно ядовитое щупальце, и с чудовищной, немыслимой силой рванула их обратно в сверкающую, но ставшую утробой ужаса бездну портала.

– НЕТ! – крикнул Иван, инстинктивно бросаясь вперед, его рука потянулась к мечу, которого не было.

Поздно.

Раздался оглушительный, ужасающий, разрывающий барабанные перепонки магический взрыв. Но это была не волна огня и ударной силы – это была волна чистой, диссонирующей, анти-магической энергии, которая опрокинула всех стоящих на арене, как игрушечных солдатиков, погасила все магические огни, погрузив все во мрак, и выбила стекла в дальних корпусах. На секунду воцарилась звенящая, оглушенная тишина, полная боли и полнейшего, обездвиживающего недоумения. А затем ее сменили крики паники.

Поднялась паника. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то пытался оказать помощь раненым, кто-то в ужасе смотрел на пустую платформу.

Иван первым поднялся на ноги, отряхивая пыль с мундира, его сердце бешено колотилось, адреналин ударил в голову.

– Ольга Андреевна! Борис Петрович! – его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. – Где они? Ответьте!

Но на платформе, где секунду назад стояли высокие гости, никого не было. Портал погас, оставив после себя лишь дымящийся, оплавленный, почерневший обод и резкий, едкий запах озона, серы и чего-то еще, металлического и неприятного. Их похитили. Прямо на глазах у всей Академии. Бесстыдно. Дерзко. Невозможно.

И тут чей-то испуганный, срывающийся крик указал Ивану на центр арены, на эпицентр взрыва. Там, в клубах медленно оседающей магической пыли, лежало тело. Не Гольштейн и не Карцева.

Это был юноша. Лет восемнадцати. Худой, почти тщедушный. Серебристо-белые, как первый иней, волосы спадали ему на бледное, закопченное лицо. Его одежда была простой и поношенной, заплатанной на коленях и локтях, словно он долго и трудно шел пешком через пустыни и горы.

Сердце Ивана упало. Он, превозмогая слабость подкашивающихся ног и накатывающую тошноту, подбежал к нему и осторожно, почти с благоговением, перевернул его на спину.

Юноша застонал – тихо, по-детски беспомощно – и открыл глаза. Они были пронзительного, ядовито-изумрудного, почти нереального цвета, и в них читался животный, дикий страх и полнейшая, абсолютная, всепоглощающая пустота непонимания.

– Ты… кто ты? – сипло спросил Иван, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по его спине. – Как ты здесь оказался? Откуда ты?

Юноша с трудом сфокусировал на нем взгляд. В его зеленых, бездонных глазах не было ни капли узнавания, лишь чистая, незамутненная растерянность новорожденного.

– Я… я не знаю, – прохрипел он, будто давно не разговаривал. – Я не помню… ничего. Ни своего имени… ни откуда я… как я здесь…

Он попытался приподняться, оглядев окруживших его испуганных, закопченных людей диким, заблудшим взглядом пойманного зверька. Его пальцы, холодные и цепкие, вдруг вцепились в рукав мундира Ивана с судорожной силой абсолютного отчаяния.

– Я помню только одно… – прошептал он, и в его голосе послышалась та самая детская беспомощность, что когда-то породила целую вселенную боли. – Я ищу своего отца. Мне сказали… что он здесь. Его зовут… Иван.

Тишина, воцарившаяся на арене, стала гробовой, давящей. Все взгляды – студентов, преподавателей, его собственных воплощений – уставились на директора Академии, который стоял на коленях перед таинственным незнакомцем, бледный как полотно, с лицом, на котором читался ужас полного, абсолютного, леденящего душу недоумения.

Победа над Пустотой оказалась не концом. Она была лишь прологом, первым актом чего-то нового, непонятного, пугающего и безжалостного. Игра, казалось, только начиналась. И правила ее были неизвестны никому.

Глава 12. Чужая кожа

Стук колес кареты о брусчатку двора Академии звучал как погребальный звон. Иван, опираясь на косяк, наблюдал, как два старших курсанта на носилках бережно, почти благоговейно, вносили в главное здание бесчувственное тело юноши. Его бледное, испачканное пылью и странной, липкой смолой лицо казалось абсолютно безвозрастным – в нем угадывались и черты отрока, и старая, не принадлежащая ребенку усталость.

Лазарет Академии встретил их стерильной, травяной тишиной. Знакомая с детства атмосфера – запах антисептиков, ладана и сушеного шалфея – на этот раз не успокаивала, а лишь подпитывала тревогу. Эльза, старшая целительница, уже ждала, ее лицо было серьезным и непроницаемым. Она молча кивнула Ивану и скрылась за занавеской, куда внесли юношу.

Иван остался в пустом, залитом лунным светом коридоре. Он чувствовал себя выжатым. Но хуже физической усталости была грызущая изнутри неопределенность.

Из тени к нему вышла Майя. Она не бросалась к нему с вопросами. Она просто стояла со скрещенными на груди руками и смотрела на мужа, а в глазах застыла привычная для посторонних ледяная гладь, под которой он, знавший ее лучше многих, угадывал бурление.

– Жив? – ее голос был низким, без эмоций.

– Жив. Эльза с ним. Кто он, что он – не знаю. Он появился из ниоткуда, прямо в эпицентре… того, что осталось от твари.

– Где Ольга Андреевна? – спросила Майя, пропуская его слова мимо ушей, как несущественные детали. – Где Борис Петрович?

Иван с трудом сглотнул. Именно этого вопроса он и боялся.

– Они пропали, Майя. Только этот парень… только он остался на месте взрыва.

Она медленно покачала головой, не отрывая от него взгляда. В ее позе было что-то новое, настороженное.

– Все это очень странно и подозрительно! Один из сильнейших магов своего мира и закаленный боями ветеран, обладающие огромными знаниями, исчезают, но появляется странный юноша с отшибленной памятью!

В его груди что-то екнуло, холодное и неприятное.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что я обошла периметр трижды, Иван. – Она сделала шаг вперед. – Никаких следов! Магический след, словно кто-то очень тщательно затер!

Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Она не верила ему. Не то чтобы не верила словам – она не верила ему. В ее взгляде читалось не обвинение, а что-то худшее – разочарование. И странная, неуместная ревность, будто он совершил не предательство Академии, а лично ее.

– Ты думаешь, я… что? Связан с этим? Скрываю что-то? – Он не мог найти слов, настолько абсурдным казалось это предположение.

– Я думаю, что нам еще многое предстоит выяснить, – ответила она – И эта мысль не дает мне покоя. Словно ты… изменил. Словно стал чужим.

Она развернулась и ушла, не дав ему возможности ответить, оставив его одного в холодном, пустом коридоре с гнетущим чувством, что почва уходит из-под ног.

Эта мысль, как яд, просочилась в него и осталась. «Словно ты стал чужим». Она жгла изнутри. Он не мог уснуть, ворочаясь на своей койке в комнате преподавательского крыла. Образ пропавших – Ольги Андреевны и сурового, но честного Карцева – смешивался с настороженным взглядом Майи. И над всем этим – бледное лицо юноши.

Он не выдержал. Когда часы показали три, он поднялся и, как тень, двинулся обратно в лазарет.

Эльза уже ушла. Юноша лежал на койке у окна, залитый лунным светом. Его глаза были открыты, и он смотрел в потолок пустым, ничего не выражающим взглядом. Он был в сознании.

– Ты, – прошептал Иван, подходя к койке. – Кто ты? Откуда взялся здесь? Где они?

Юноша медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни узнавания. Только чистая, незамутненная пустота.

– Я… не знаю. Я ничего не помню.

– Вспомни! – голос Ивана сорвался на шепот, полный отчаяния и злости. – Должно же что-то быть! Имя! Место! Лицо!

Но юноша лишь бессильно качал головой, и в его растерянности не было лжи. Он был чистым листом. Холстом, на котором не осталось ни единого штриха.

Отчаяние затопило Ивана. Он чувствовал, как теряет контроль. Подозрения Майи, пропавшие друзья, эта необъяснимая угроза, этот беспамятный свидетель… Все это смывало плотины его самообладания. Ему нужны были ответы. Сейчас.

– Прости, – прошептал он, не зная, кого просит – юношу, пропавших или самого себя.

Он поднял руки. Воздух вокруг его пальцев затрепетал и засветился тусклым, перламутровым светом. Это был рискованный, запретный прием – ментальный штопор, заклинание, способное вскрыть самые глубинные пласты памяти, сдирая при этом и разум. Он никогда не применял его на людях. Но он был отчаян.

– Mneme Anaskopisis! – выдохнул он, вкладывая в формулу всю свою волю, всю свою ярость и страх.

И все пошло не так.

Энергия не устремилась к юноше. Она встретила на своем пути не стену, а… зеркало. Абсолютно пустое, отражающее сознание. Заклинание, не найдя точки приложения, с ревом обрушилось назад, на него самого.

Мир взорвался в вихре белого света и боли. Он почувствовал, как нечто чудовищное и острое вгрызается в его собственные воспоминания, вырывая их с корнем, перемалывая в труху. Он услышал собственный крик, приглушенный и далекий, и почувствовал, как его вышвыривает, как щепку, из самой реальности. Пол под ногами исчез, стены расплылись. Последнее, что он увидел, – широко раскрытые, полные неподдельного ужаса глаза юноши.

А потом – тишина и темнота.

Утро застало Майю в ее кабинете. Она не спала, изучая карты и донесения. Тревога не отпускала ее. Стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

На пороге стоял тот самый юноша, бледный как полотно, поддерживаемый Эльзой.

– Он… он исчез, – прошептал он, и его голос дрожал. – Тот мужчина… Иван. Он пришел ночью… что-то пытался сделать… со мной… с магией. И… его не стало. Просто не стало. Я ничего не мог сделать. Простите.

Холодная волна страха, острее и ужаснее любого клинка, пронзила Майю. Она резко встала, опрокинув стул.

– Иван? Исчез?

Она не ждала ответа. Ее руки взметнулись, описывая в воздухе сложные знаки. Она посылала мысленный зов.

Тишина. Глухая, беспросветная, абсолютная тишина в ответ. Место, что всегда отзывалось знакомым, теплым, упрямым присутствием, было пусто. Совершенно пусто.

– Нет, – выдохнула она, и это было не слово, а стон. Она повторила попытку. Снова. И снова. Ничего.

Он не просто ушел. Его не было. Нигде.

Инстинкт приказал ей бежать. Немедленно бросить все, схватить оружие и идти искать его, вывернуть наизнанку все миры, но…

Она обвела взглядом свой кабинет. Карты с донесениями. Печать начальника охраны на столе. Теперь, после исчезновения Ольги Андреевны и Бориса Петровича, именно на ней лежала ответственность за Академию. За сотни учеников. За город, что доверял их защите.

Она не могла уйти. Долг приковал ее к этому месту железными цепями.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она медленно, с нечеловеческим усилием, опустилась обратно в кресло. Ее глаза были сухими и горящими.

– Эльза, – ее голос прозвучал чужим, металлическим тоном. – Усильте охрану. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения. Вы… – Она посмотрела на юношу. – Идете под мой личный надзор.

А сама она смотрела в пустоту, туда, где всего несколько часов назад стоял он, и впервые за долгие годы чувствовала себя абсолютно, вселенски одинокой.

Иван пришел в себя от острого, знакомого запаха хлорки и болезни. Он лежал на жесткой койке под тонким одеялом. Свет в палате был ярким, люминесцентным, режущим глаза.

Над ним склонилась женщина в белом халате, с усталым, но добрым лицом.

– Ну вот, и очнулись. Ну как вы себя чувствуете, Александр Сергеевич?

Иван хотел было возразить, что женщина перепутала и его не так зовут, но силы снова его покинули, и он потерял сознание.

Сознание вернулось к Ивану не резким толчком, а медленным, тягучим всплытием со дна темного, вязкого озера. Первым, что он ощутил, был запах. Резкий, химический – хлорка, дезинфектор и под ним – сладковатый, тошнотворный дух немытых тел и старой жары от батарей. Затем – звуки. Приглушенные шаги за стеной, далекий, прерывистый смех, металлический лязг где-то в отдалении.

Он лежал на жесткой койке, укрытый тонким, колючим одеялом. Комната была маленькой, с голыми бежевыми стенами, зарешеченным окном, через которое лился безрадостный серый свет пасмурного дня.

– Где я? – его собственный голос показался ему хриплым и чужим. Он попытался сесть, и тело отозвалось глухой, разбитой болью, будто после долгой, изматывающей битвы. Но не магической. Физической.

Дверь открылась без стука. Вошел мужчина в белом халате. У него было усталое, интеллигентное лицо в очках с тонкой оправой и внимательный, изучающий взгляд.

– Наконец-то очнулись, – сказал мужчина спокойным, профессиональным голосом, подходя к койке. – Как самочувствие, Александр Сергеевич?

Иван заморгал, пытаясь осознать происходящее. – Что?.. Нет, вы перепутали. Меня зовут Иван.

Врач (а он, несомненно, был врачом) лишь мягко вздохнул, будто услышал ожидаемую и давно знакомую реплику.

– Конечно, конечно. Иван. Как же иначе? – Он сделал пометку в толстой папке, которую держал в руках. – Меня зовут Виктор Леонидович. Я ваш лечащий врач.

– Где я? – повторил Иван, и в его голосе зазвучала тревога. – Где… остальные? Майя, Маша, Степа? Генерал? Императрица? Лилит?

Виктор Леонидович покачал головой с выражением легкой печали.

– Александр Сергеевич, давайте не будем сегодня. Вы только что пережили тяжелый эпизод. Нужно дать нервной системе успокоиться.

– Какой эпизод? О чем вы? – Иван попытался встать, но врач мягко, но настойчиво положил ему руку на плечо.

– Вы находитесь в Научно-исследовательском клиническом институте психического здоровья. Пациенты и, если честно, некоторые сотрудники между собой называют это место «Академией». – Он замолк, давая информации усвоиться. – Вы здесь уже довольно давно, Александр Сергеевич.

Ледяная пустота стала растекаться по жилам Ивана. Он смотрел на голые стены, на решетку на окне, на медицинскую койку.

– Это… это невозможно. Это очередная иллюзия. Уловка «Стирателя».

Виктор Леонидович сел на табурет рядом с постелью Ивана.

– Александр Сергеевич, давайте говорить откровенно. После той страшной аварии, когда вы потеряли жену и дочь… ваш разум не выдержал горя. Вы создали сложнейшую, детализированную защитную конструкцию. Целую вселенную. С магией, путешествиями между мирами, битвами… и новыми друзьями. Ваше альтер эго – этот «Иван» – сильный, спаситель миров, никогда не сдающийся борец… это идеализированная версия вашей личности, созданная, чтобы спрятаться от невыносимой реальности.

Иван слушал, и каждое слово било по его сознанию, как молот.

– Нет… – прошептал он. – Это не правда. Я все помню… каждый миг… каждый бой…

– Конечно, помните, – кивнул врач. – Ваша психика потратила годы на выстраивание этой реальности. Она для вас абсолютно истинна. Сказки, которые вы читали дочери на ночь, научная фантастика, ваша собственная нереализованная жажда героизма – все это стало строительным материалом. «Стиратель» – это метафора вашей потери, вашего горя, которое стирает вас изнутри. «Другие Иваны» – это другие грани вашей же личности, ваши внутренние конфликты, облеченные в плоть.

– Перестаньте! – крикнул Иван, вскакивая с койки. Его голова закружилась. – Это ложь! Я не какой-то Александр! Я знаю, кто я!

Виктор Леонидович смотрел на него с бесконечным, профессиональным состраданием, которое было хуже любой ненависти.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Давайте посмотрим правде в глаза. – Он открыл папку и достал оттуда пластиковую карточку. – Вот. Ваш паспорт. Александр Сергеевич Семенов. Дата рождения. Фотография.

Он протянул карточку Ивану. Тот с отвращением, будто это была ядовитая змея, взял ее. На тусклой фотографии смотрел на него незнакомый мужчина. Изможденное, осунувшееся лицо, потухшие глаза, короткие волосы. Ничего общего с тем, каким он себя помнил.

– Это… это не я, – прошептал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности, а только нарастающий, панический ужас.

– А вот ваша история болезни, – врач положил на стол толстую стопку бумаг. – Диагноз: острое полиморфное психотическое расстройство с тяжелым диссоциативным синдромом. Вот описание ваших «эпизодов», когда вы впадаете в свое альтернативное состояние, общаетесь с «союзниками», сражаетесь с «тьмой»… вот список препаратов, которые мы подбирали все эти годы…

Иван отшатнулся от стола, как от огня. Его дыхание стало частым и прерывистым.

– Нет… нет, нет, НЕТ! Это не может быть правдой! Моя сила… моя магия…

Он отчаянно сконцентрировался, пытаясь ощутить внутри хоть искру той могущественной энергии, что всегда была с ним. Он искал ее, взывал к ней. Внутри была только леденящая, всепоглощающая пустота. Ничего. Ровным счетом ничего. Как будто ее и не существовало никогда.

– Ее нет, Александр Сергеевич, – тихо сказал врач. – Ее никогда не было. Это был прекрасный, сложный, но очень опасный для вас побег. Пришло время вернуться.

Иван посмотрел на свои руки. Просто руки. Ни шрамов от магических битв, ни следов энергии. Обычная бледная кожа и проступающие вены.

– Я… я не верю вам… – его голос сорвался на шепот. Паника, дикая, слепая, стала сжимать его горло. Он должен был бежать. Отсюда. От этого кошмара. От этого человека с его ужасными бумагами.

С диким криком, в котором было отчаяние и ярость, Иван рванулся к двери. Он схватил тяжелый настольный прибор и швырнул его в врача. Тот увернулся, нажимая на кнопку вызова.

Дверь распахнулась, и в нее вошли два крупных санитара в белых халатах.

– Держите его! Осторожно! – скомандовал Виктор Леонидович.

Иван встретил их с яростью загнанного зверя. Он дрался, как никогда прежде – не с магией, а голыми руками, с отчаянием человека, цепляющегося за последнюю крупицу своей реальности. Он был удивительно силен и быстр для своего, как теперь выяснилось, больного тела. Одному санитару он попал кулаком в челюсть, другому – ногой в колено. Они отступили с гримасами боли.

– Не существует! – рычал Иван, прорываясь к выходу. – Ничего из этого не существует!

Он выскочил в коридор – длинный, светлый, с голыми стенами и закрытыми дверями. Он помчался по нему, не зная куда, с одной мыслью: бежать, бежать, бежать!

Впереди, у выходной двери, загородив ему путь, стоял еще один человек в форме санитара. Пожилой, с седыми аккуратными волосами и добрым, усталым лицом.

– Иван, – сказал старик мягким, знакомым до боли голосом. – Остановись, внучок. Хватит.

Иван замер как вкопанный. Его дыхание перехватило. Он знал это лицо. Знакомое до каждой морщинки. Теплые, мудрые глаза, смотревшие на него с бесконечной любовью и грустью.

Это был его дед. Тот самый, который читал ему сказки, который учил его быть сильным. Тот, чей призрак соблазнял его остаться в мире Отшельника. Только теперь дедушка был одет в форму санитара больницы.

– Де… дедушка? – выдохнул Иван, и его голос дрогнул. Мир закачался вокруг него. Это был последний, сокрушительный удар.

Пожилой санитар покачал головой, и в его глазах была такая бездонная печаль, что в ее реальности нельзя было усомниться.

Из-за спины дедушки вышел еще один мужчина, помладше и в халате врача.

– Я доктор Анатолий Евграфович, Иван… прости, Александр. Я ведущий специалист здесь. И я очень хочу тебе помочь. Но ты должен мне позволить. Ты должен остановиться.

Он сделал шаг навстречу, протягивая руку – не чтобы схватить, а чтобы поддержать.

Для Ивана это было последней каплей. Стены его реальности, его величественные миры, его битвы, его друзья, его магия – все это рухнуло в одно мгновение, разбившись о голый, жестокий казенный коридор и лицо любимого человека, который был… кем? Врачом? Призраком? Палачом?

Сознание не выдержало. Темнота нахлынула стремительно и безоговорочно. Он не почувствовал удара о холодный пол, когда его ноги подкосились. Он просто провалился в бездну, где не было ни боли, ни воспоминаний, ни самого себя.Начало формы

Начало формы

Глава 13. Дуэль

Тишина в башне Майи была иной, чем прежде. Раньше она была тишиной концентрации, ожидания, наполненной незримым присутствием тех, с кем она была связана магией клятвы и общей судьбы. Теперь это была тишина пустоты. Глухая, безотрадная, давящая.

Майя стояла у огромного окна, за которым медленно опускался вечер. Ее пальцы сжимали древний обсидиановый диск – фокус для дальней ментальной связи. Лоб покрывала испарина от усилия, губы были плотно сжаты. Она снова и снова посылала зов, пронзительный, как крик, в бездну межмирового пространства.

«Иван? Иван, ответь! Ольга? Карцев? Кто-нибудь!»

В ответ – лишь оглушительная, абсолютная тишина.

С гневным восклицанием она швырнула диск на кушетку. Он отскочил и закатился под стол. Отчаяние, холодное и липкое, подбиралось к ее сердцу.

Ее размышления прервал тихий стук в дверь. Войдя, Маша излучала такое сияние, что на мгновение даже развеяло мрак в душе Майи.

– Мама, ты не поверишь! – Девушка захлебывалась от восторга. – Сегодня на практикуме по телекинезу Лука, ну в смысле этот новенький, который ничего не помнит, я его так назвала, а он и согласился… короче, он просто взорвал все мишени! Не в прямом смысле, конечно. – Она смущенно поправилась, видя напряженное лицо Майи. – Нам дали задание – поднять и удержать в воздухе десять маятников одновременно. Это задание для третьего курса! А Лука… он даже не стал шевелить руками. Он просто посмотрел на них, и они все замерли в воздухе, абсолютно неподвижно! Как будто время остановилось! Профессор сказала, что не видела такого чистого, не опосредованного волевого воздействия за всю свою карьеру!

Майя с усилием перевела мысли с пропавших товарищей на упомянутого юношу.

– Он… так ничего и не помнит?

Энтузиазм Маши немного поугас.

– Нет. Ни имени, ни откуда он, ни как оказался в лесу. Но его магия… она кажется ему такой же естественной, как дыхание. Он не знает теорий, не знает правил. Он просто… делает. И у него получается! Все преподаватели в недоумении. И немного напуганы, если честно.

– Напуганы?– Его сила… она не такая, как у нас. Она не льется через жезлы или заклинания. Она исходит прямо из него. И она огромна. Как спящий вулкан.

Майя кивнула, в уме отмечая этот факт. Ей стоило еще раз поговорить с Лукой.

Она нашла его в одной из тренировочных аудиторий после занятий. Юноша стоял посреди зала, и вокруг него в сложном, медленном танце кружились десятки разноцветных энергетических сфер – упражнение на контроль и многозадачность. Он делал это легко, почти небрежно, с сосредоточенным, но спокойным лицом. Увидев Майю, он опустил руку, и сферы бесшумно погасли, растворившись в воздухе.

– Лука, – начала Майя, подходя к нему. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Он улыбнулся, и эта улыбка вышла открытой и немного растерянной. – Маша помогает. Все здесь… очень добрые.

– Ты ничего нового не вспомнил? Ни снов? Ни обрывков?

Он поморщился, пытаясь сосредоточиться.

– Иногда… мне снятся вспышки. Яркий свет. Гром. Чей-то крик. И чувство… ужасной потери. Как будто у меня отняли главное. Но когда я просыпаюсь, ничего нет. Только эта боль здесь. – Он приложил руку к груди.

Майя смотрела на него, и ее сердце сжалось. В его словах было что-то до боли знакомое.

– Лука, то, что ты делаешь с магией… ты всегда так умел?

Юноша пожал плечами.

– Не знаю. Я не помню, делал ли это раньше. Но сейчас… когда мне нужно что-то, я просто знаю как. Словно руки помнят, даже если голова забыла.

В этот момент дверь в аудиторию резко распахнулась. На пороге стоял Степан. Он выглядел уставшим до изнеможения. Его одежда была в пыли, под глазами лежали темные круги.

– Степа! – облегченно воскликнула Майя, делая к нему шаг. – Ты вернулся! Что… что нашел?

Степан медленно покачал головой, его взгляд был пустым и разочарованным.

– Ничего. Абсолютно ничего, Майя. Я прочесал все координаты, все следы, все даже теоретические точки возможного выхода из междумирья. Я поднял архивы, проверил все сенсоры от Ленинграда до Владивостока. Ни единой аномалии. Ни всплеска энергии, ни квантового эха… Ничего. Словно их и не было. Словно они испарились.

Его голос срывался от бессилия. Он не заметил Луку, его взгляд был прикован к одной только Майе.

– Иван, тетя Оля, Борис Петрович просто… испарились.

Горечь в его голосе была густой и тяжелой. И именно в этот момент его взгляд упал на Луку, стоявшего за Майей. От него не ускользнуло и то, что Маша смотрела на юношу не с обычной добротой, а с восхищением и теплотой, наклоняясь к нему и что-то тихо говоря.

Что-то в Степане надломилось. Вся его усталость, все разочарование, вся накопленная за годы безответная любовь к Маше и яростная преданность пропавшему Ивану вылились в один мгновенный, слепой порыв.

– А он что здесь делает? – его голос прозвучал резко и холодно, указывая на Луку.

Майя нахмурилась.

– Степан, успокойся. Лука пытается вспомнить хоть что-то, старается помочь.

– Лука? – язвительно бросил Степан, его глаза сверлили юношу. —Уже и имя получил? И, я слышал, магией одарен. Не находишь это подозрительным, Майя? Никто не появляется из ниоткуда с такой силой. Особенно сейчас.

Лука смотрел на него спокойно, но в его глазах появилась тень непонятной боли.

– Я никому не желаю зла.

– Говорят все шпионы, – фыркнул Степан. Он сделал шаг вперед, его аура, обычно холодная и собранная, сейчас клокотала хаотичной, колючей энергией. – Сначала пропали Ольга Андреевна и полковник, на месте исчезновения нашли тебя, потом Иван пропал, как раз во время разговора с тобой! Думаешь, мы поверим в такие совпадения?

– Степан, это чушь! – возмутилась Маша, вставая между ним и Лукой. – Он ничего не помнит! Он нуждается в помощи!

– А ты уже вовсю помогаешь, да? – с горькой усмешкой сказал Степан, и его взгляд перешел с Луки на Машу, полный боли и ревности. – Быстро ты переключилась.

– Это недостойно тебя, Степан, – холодно сказала Майя. – Мы все в напряжении. Не нужно срываться на невинного.

Но Степан не слушал. Ревность и горечь ослепили его. Он видел только то, что хотел видеть: красивого, таинственного незнакомца, который за несколько дней получил место, которое он сам надеялся когда-нибудь занять рядом с Машей.

– Невинного? – Он снова повернулся к Луке. – Хочешь доказать свою невинность? Покажи, на что способна твоя «великолепная» магия. Или ты только перед девчонками красоваться умеешь?

Он резким, отточенным движением выхватил из-за пояса компактный жезл-излучатель, его наконечник загорелся голубоватым светом диагностического луча, который мог больно ударить на полной мощности.

– Степа, нет! – крикнула Майя, но было поздно.

Лука не сделал ни одного жеста. Он даже не изменился в лице. Но вокруг него воздух задрожал и сгустился в мгновенно возникший, абсолютно прозрачный щит. Диагностический луч Степана ударил в него и рассеялся с шипящим звуком, не оставив и следа.

Ярость Степана достигла предела. Он что-то прорычал и совершил сложный пасс жезлом. Воздух перед ним сгустился в острое копье из сконцентрированной кинетической энергии и с ревом помчался к Луке.

И снова Лука не шевельнулся. Он лишь чуть прищурился. Копье, не долетев до него сантиметров двадцать, остановилось, зависло в воздухе, а затем рассыпалось на мириады безвредных искр.

– Хватит! – закричала Маша.

Но Степан, ослепленный гневом, уже готовил следующий, более мощный выпад. Он начал набирать сложное заклинание, жезл заплясал в его руках, рисуя в воздухе светящиеся руны.

Лука впервые отреагировал. Он не стал атаковать. Он просто… исчез. И появился прямо перед Степаном, внутри его персонального пространства, прежде чем тот успел закончить заклинание. Его движение было не быстрым, а плавным, словно у него было все время в мире. Он мягко, но неотвратимо положил свою ладонь на жезл Степана.

И заклинание погасло. Просто перестало существовать. Энергия рассеялась с тихим вздохом. Степан почувствовал, как из его рук уходит вся сила, словно кто-то перекрыл кран. Он онемел от шока, глядя в спокойные, бездонные глаза Луки.

– Я не хочу с тобой драться, – тихо сказал Лука.

Унижение и ярость переполнили Степана. С криком он отшатнулся и попытался ударить Луку в ближнем бою, забыв о магии. Но его кулак встретил все тот же невидимый барьер. Отдача была страшной. Степан с болезненным хрипом отлетел назад, ударился спиной о стену и осел на пол, сжимая поврежденную руку. Его жезл с грохотом откатился в сторону.

Лука стоял над ним, не тронув и волоса. На его лице не было ни злорадства, ни гнева. Лишь глубокая, неподдельная печаль.

– Я сказал, я не хочу драться.

Маша бросила на Степана полный разочарования взгляд, затем подбежала к Луке.

– Ты в порядке? Он тебя не задел?

– Все хорошо, – кивнул Лука.

Маша, не говоря ни слова Степану, взяла Луку под руку и повела его прочь из аудитории, подальше от униженного и разгневанного Степы.

Степан остался сидеть на холодном полу, вдыхая пыльный воздух. Боль в руке и спине меркла по сравнению с жгучей болью в душе. Ревность, стыд и ярость кипели в нем. Он проиграл. Унизительно проиграл какому-то безродному найденышу, и на его глазах Маша увела этого… этого феномена.

Он поднялся, подобрал свой жезл и молча вышел. Он шел по коридорам Академии, не видя ничего перед собой. Его ум, острый и аналитический, лихорадочно работал.

Пропажа Ивана. Появление этого Луки с необъяснимой силой. Его связь с Машей. Все это не могло быть совпадением. Во всем этом была какая-то ужасная, скрытая логика.

Он не пошел в свою комнату. Он прошел через портал и оказался в Ленинграде. Морозный вечерний воздух обжег ему легкие. Он почти бежал по набережной Мойки, не замечая красоты белых ночей.

Его целью был Михайловский замок. Мрачный, пропитанный тайнами и легендами. Он знал, что в глубинах его фундаментов, в потайных катакомбах, куда не ступала нога простого архивариуса, хранилась тайная библиотека. Туда свозили самые странные, самые опасные и запретные артефакты и манускрипты, которые не поддавались классификации. Туда, где знание граничило с безумием.

Пропускной магический знак, который ему выдал когда-то Иван для чрезвычайных ситуаций, все еще работал. Каменная стена в одном из бесчисленных подвалов бесшумно отъехала, впуская его в узкий, пыльный коридор, пахнущий старым пергаментом, озоном и временем.

Он зажег магический светильник. Полки из черного дерева уходили ввысь, теряясь в темноте. Здесь хранились книги, написанные на коже неведомых существ, свитки с предсказаниями звезд, которые уже погасли, отчеты о встречах с сущностями из иных слоев реальности.

Степан подошел к центральному столу, смахнул с него пыль и задумался.

– Ладно, – прошептал он, его глаза горели фанатичной решимостью. – Если нынешняя магия бессильна, может, пришло время для чего-то более старого. Более темного. Ты где-то здесь. Ответ должен быть здесь.

Он был полон решимости найти ответы. Выяснить, куда пропал Иван. Кем был этот Лука. Он чувствовал, что стоит на пороге страшной тайны, и был готов заплатить любую цену, чтобы ее раскрыть.

Спустя несколько часов Степан уже не чувствовал ни усталости, ни боли в руке. Его сознание было полностью поглощено древними текстами. Он перелопатил десятки манускриптов: трактаты о межмировых разломах, бестиарий о существах других миров, хроники Великой Смуты, когда реальность трещала по швам. Ничего. Либо информация была слишком обрывчатой, либо не имела никакого отношения к делу.

Отчаяние снова начало подбираться к нему, холодными щупальцами сжимая горло. Он отшвырнул очередной потрепанный фолиант, и тот с глухим стуком приземлился в груду ему подобных.

– Где же? – прошептал он, сжимая виски. – Должен же быть ключ…

Его взгляд упал на самый дальний, самый темный угол хранилища. Там, закованный в массивные цепи из сплава серебра и стали, стоял небольшой ларец из черного дерева. На его крышке был вырезан странный символ: семь концентрических кругов, пересеченных зигзагом молнии.

Степан никогда не видел его раньше. И он, казалось, знал все, что было в этой библиотеке.

Сердце его учащенно забилось. Он подошел ближе. Цепи были холодными и тяжелыми, но на них не было видно замка. Они, словно гигантская змея, которая поймала и сдавливала добычу, охватывали ларец.

Степан протянул руку, чтобы прикоснуться к дереву, но цепи внезапно вспыхнули тусклым синим светом, и болезненный разряд ударил его по пальцам. Охранное заклятие. Древнее и очень мощное.

Он отшатнулся, сунул обожженные пальцы в рот. Это только подстегнуло его интерес. Что они так тщательно охраняли?

Он осмотрел цепи. Ни замков, ни видимых рун. Заклятие было вплетено в сам металл. Его нельзя было взломать грубой силой или обычным развеиванием. Нужен был ключ. Или… правильный вопрос.

Степан закрыл глаза, пытаясь уловить логику охраны. Что защищали создатели? Не предмет. Знание. Опасное знание. А к такому знанию нельзя подобраться с наскока. Нужно доказать, что ты готов его принять.

Он сделал глубокий вдох и сосредоточился. Он мысленно отбросил свою ярость, свою ревность, свою боль. Он представил себя чистым инструментом. Инструментом познания. Он не искал силу или месть. Он искал истину. Ради спасения своих друзей. Ради Ивана.

Он снова протянул руку, теперь его пальцы не дрожали. Он не пытался прикоснуться к ларцу. Он просто держал ладонь над ним, излучая чистую, незамутненную жажду понять.

Цепи дрогнули. Синий свет вспыхнул снова, но на этот раз он не был болезненным. Он был холодным и безразличным, как свет далеких звезд. Металл заскрежетал, и цепи медленно, словно нехотя, поползли вниз, освобождая ларец. Охранное заклятие было снято.

Степан с замиранием сердца приоткрыл крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежала не книга, а один-единственный предмет: идеально отполированный черный камень размером с кулак. Он был не просто черным. Он был воплощением тьмы, поглощающей весь свет вокруг себя. Смотря на него, Степан чувствовал, как взгляд увязает в бесконечной глубине.

Он осторожно дотронулся до камня. Камень был холодным и гладким. И в тот миг, когда его пальцы коснулись поверхности, в его сознание ударил шквал образов.

Лука был этой новой неизвестной в этом уравнении. Осколком. Был ли он чем-то большим? Его действительно вышвырнуло в эту реальность, но откуда?

Но что это значило? Были ли они в нем? Исчезли ли они навсегда, оставив после себя лишь его? Или… он был мостом? Ключом к их возвращению?

Его мысли прервал тихий, скрипучий голос, раздавшийся из темноты:

– «Вита-куб»… редко кто решается прикасаться к нему добровольно.

Степан резко обернулся. В проходе между стеллажами стояла древняя, сгорбленная фигура в темных одеждах хранителя. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но Степан почувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд.

– «Вита-куб»? – переспросил Степан, смотря на черный камень. – Но это же камень…

– Это не камень, – проскрипел хранитель. – Это сгусток информации. Память о начале и конце всех вещей. Он показывает то, что было, и то, что может быть. Ты искал ответы, сын мой. Ты их нашел. Доволен ли ты?

Степан молчал. Нет, он не был доволен. Он был напуган. Ответ оказался гораздо страшнее, чем он мог предположить.

– Он… мальчик… Лука… что он такое? – наконец выдавил он.

Хранитель медленно покачал головой.

– Он – то, что осталось. Печать на ране мироздания. Он несет в себе их силу и их боль. Он не помнит, потому что память была бы для него ядом. Но она никуда не делась. Она спит в нем.

– И что мне делать? – в голосе Степана слышалась беспомощность.

– Выбор за тобой, – скрипуче произнес хранитель. – Можно попытаться разбудить память. Вернуть то, что было утрачено. Но цена… цена может быть разрушительной. Или… можно принять то, что есть. И защищать то, что осталось.

Старик повернулся и медленно зашагал прочь, растворяясь в тенях между стеллажами.

– Подождите! – крикнул ему вдогонку Степан. – Какой выбор правильный?

Но в ответ донесся лишь шепот:

– Правильного выбора не бывает, дитя. Бывает просто выбор и его последствия.

Степан остался один на один с черным камнем и страшной истиной. Он смотрел на «Вита-куб», и его ум лихорадочно работал. Разбудить память Луки? Или… оставить все как есть? Принять, что его друзья ушли, оставив после себя лишь эхо?

Он думал о Луке. О его спокойной силе. О его печали. О том, как Маша смотрела на него. Он думал об Иване.

Он не знал, что правильно. Но он знал, что не может принять это решение один.

Осторожно, с большой почтительностью, он взял «Вита-куб» и положил его в специальный защитный футляр.

Он вышел из библиотеки, неся в руках не ответ, а еще более тяжелую тайну. Битва была далека от завершения. Она только начиналась. И на кону было уже нечто большее, чем жизнь его друзей. На кону был покой всего мироздания.

Начало формы

Глава 14. Мост через бездну

Тишина в кабинете Виктора Леонидовича Багрина была густой, звенящей, налитой доверием и медицинским авторитетом. Она давила на Ивана – нет, на Александра – словно ватное одеяло, которым пытаются затушить огонь. Огонь его прежней жизни.

– Вот видите, Александр, – голос врача был самим спокойствием, – мозг – удивительный инструмент. Он способен создать целые миры, чтобы защитить нас от невыносимой реальности. Ваша «магия», ваши битвы, ваш «Стиратель»… это все метафоры. Мощные, красивые, но всего лишь метафоры вашего горя. Одиночества. Желания все исправить, повернуть время вспять.

Иван молчал. Он смотрел на свои руки. Руки, которые обнимали Майю и гладили по голове Машу. Они казались ему чужими. Бледными, безжизненными. В них не было силы. Никакой. Только мелкая дрожь.

Он попытался. Внутри себя, в самой глубине, где всегда тлела искра его дара, он искал хоть что-то. Хоть намек на энергию, на тепло. Встретил лишь ледяную, бездонную пустоту. Ту самую пустоту, с которой он, якобы боролся.

– Дедушка… – выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло и слабо.

– Я здесь, Сашенька, – отозвался пожилой санитар, стоявший у двери. Его лицо, такое родное и такое невозможное, было искажено печалью. – Я никуда не уйду. Мы поможем тебе. Правда же, Виктор Леонидович?

Доктор Багрин кивнул, сложив руки на столе.

– Конечно. Но для этого вам, Александр, нужно сделать первый и самый важный шаг. Принять. Принять нашу реальность. Принять то, что ваш разум создал сложную защитную конструкцию. Принять, что Майи и Маши нет. Это больно. Невыносимо больно. Но только пройдя через эту боль, вы сможете исцелиться. Попробуйте сказать: «Меня зовут Александр Сергеевич Семенов».

Иван закрыл глаза. Где-то там, в параллельном мире, в Академии на перекрестке, его друзья, его союзники, его семья… Они что? Часть его бреда? Диссоциированные субличности? Ольга-императрица с ее стальной волей? Степан-ученый с его холодным умом? Генерал с его яростью? Неужели все это – лишь части его собственного скрытого эго?

Он чувствовал, как его воля тает, как края реальности, которую он знал и любил, становятся расплывчатыми, как акварельный рисунок под дождем. Так было легче. Неимоверно легче. Сдаться. Принять эту простую, страшную правду. Утонуть в этом медицинском спокойствии и позволить им лечить себя от самого себя.

– Меня… – он начал и почувствовал ком в горле. – Меня зовут…

И в этот момент репродуктор на столе доктора переключил тихую волну с классической музыкой, прорвался на мгновение сбой, помеха. Искра статики. И в этой искре ему показалось, что он слышит знакомый голос. Тихий, отчаянный, словно доносящийся с другого конца вселенной.

«…Иван! Держись! Мы…знаем… мы найдем…»

Голос Маши. Перекрытый помехами, искаженный, но это был он.

Сердце Ивана рванулось в груди, как пойманная птица. Доктор Багрин, заметив его вздрог, слегка нахмурился и постучал по репродуктору. Помеха исчезла, и снова зазвучал плавный голос виолончели.

– Что-то не так, Александр?

Иван посмотрел на него. На его спокойное, профессиональное лицо. На деда, который смотрел с беспокойством. И вдруг он понял. Понял самую суть этой ловушки.

Ее сила была не в правдоподобии. Ее сила была в нормальности. Она не атаковала его силой, она предлагала ему сдаться. Предлагала самый легкий путь – путь безумия, который на самом деле был путем покоя. Признай, что ты сумасшедший, и вся твоя боль, вся ответственность, весь груз – растворятся. Ты не виноват. Ты просто болен.

Но тот обрывок голоса, эта искра извне, была мостом. Хрупким, тонким, как паутина, но мостом обратно к себе.

Он глубоко вздохнул и поднял голову. В его глазах, всего на секунду, вспыхнул прежний огонь.

– Меня зовут Иван Кузнецов, – сказал он тихо, но четко. – Я – ректор Академии памяти и равновесия. И вы… вы не настоящие.

Лицо доктора Багрина не изменилось. На нем появилась лишь тень сожаления.

– Отрицание – это часть процесса, Саша. Я понимаю. Но ты делаешь себе только хуже. Тебе нужен покой. И лечение. Сергей Иванович, помогите нашему пациенту вернуться в палату. Пора принять лекарства.

«Дед» шагнул к нему. И в его глазах Иван увидел не любовь и печаль, а нечто пустое, механическое, исполняющее программу.

Это был не его дед. Это была хитрая, идеально выверенная иллюзия.

Иван отшатнулся. Он был слаб. Без сил. Но он все еще оставался Иваном.

***

В это же время, в измерении Академии, царил хаос иного рода. Хаос тихий, но от того не менее губительный.

Майя стояла у огромного окна в зале Совета, глядя на мерцающие огни бесчисленных миров. За ее спиной сидели Степан и Маша. Лука, уставший и напуганный, дремал на одном из диванов, его серебристые волосы отливали призрачным светом. Воздух в зале был спертым, насыщенным невысказанными страхами и взаимными упреками, витавшими между тремя взрослыми, как ядовитый туман.

– Я ничего не нашел, – голос Степана был плоским, выгоревшим. В его глазах не осталось и следа от любопытства, лишь пепел поражения. Он смотрел в пол, избегая встретиться взглядом с Машей. – Я просканировал все прилегающие сектора. Никаких следов портала, никаких следов энергетического выброса. Они исчезли. Тетя Оля, Борис Петрович… Иван. Как будто их и не было. Это… это как «Стиратель», но тоньше. Без шума и ярости. Тихая, хирургическая ампутация.

– Не говори так! – резко обернулась Маша. Ее глаза были красными от слез, но в них горела не детская обида, а ярость девушки, которая отказывается смиряться. Она вскочила, и ее тень, отброшенная за спину, казалась вдруг больше и острее. – Они есть! Я чувствую папу. Он… жив. Но он далеко. Очень далеко. И ему страшно. Он борется с чем-то, что пытается его… стереть изнутри.

Майя молча кивнула, не отрывая взгляда от звездной бездны. Она тоже чувствовала. Но не связь, а… разрыв. Дыру в мироздании, затянутую какой-то чужеродной, неестественной материей. Как шрам, который не болит, но постоянно напоминает о себе ледяным онемением.

– Степа, – сказала она, не оборачиваясь. Голос ее был низким и опасным. – Ты что-то скрываешь. Я читаю тебя, как открытую книгу. Твоя аура колется, как еж. Говори. Сейчас же.

Степа вздрогнул. Он взглянул на Луку, потом на Машу, и его лицо исказилось гримасой боли и стыда. Пальцы его непроизвольно сжались в кулаки.

– Я был в библиотеке Михайловского замка, – начал он с трудом, слова встали комом в горле. – Я… я прикоснулся к «Вита-кубу».

Майя резко обернулась. Даже Маша замерла, и ее гнев сменился леденящим ужасом.

– Ты сделал что? – прошипела Майя, и тени у ее ног зашевелились, поползли к Степану. – Это запрещено даже нам! Силы, хранящиеся там… они не для живых умов! Они разъедают сознание!

– Я знаю! – перебил он ее, вскочив. Его собственная тень, обычно такая четкая, задрожала и поплыла. – Я знаю! Но что мне оставалось делать? Сидеть сложа руки? Ждать, пока эта… эта штуковина, – он грубо, с ненавистью, указал на спящего Луку, – решит, что с нами делать? Я нашел ответ! Или… его часть. И это хуже, чем я мог предположить!

Он залпом выпалил все, что увидел и услышал от «Вита-камня». О жертве. Что Иван и другие не погибли. Что Лука – ключ к тому, чтобы их найти. И о страшном, невыносимом выборе: разбудить его память и рискнуть всем, что осталось, или принять потерю и охранять этот живой ключ от Апокалипсиса.

Когда он закончил, в зале повисло тяжелое, гнетущее молчание. Маша с ужасом смотрела на Луку и Степана, ее рука сама потянулась к горлу.

– Нет… – прошептала она, и голос ее сорвался. – Это неправда. Он не… он не угроза. Он просто потерян. Он страдает!

– Угроза или нет, мы не знаем, – холодно отрезала Майя. Ее взгляд стал острым, как лезвие. Она оторвалась от Степана и уставилась на Луку, изучая его, как опасный, неопознанный объект. – Но теперь я понимаю. Твоя дуэль с ним, твоя ревность… это было не просто глупое, мальчишеское поведение. Это был страх. Первобытный, животный страх. Ты испугался его силы и того, что он может означать. И вместо того, чтобы поделиться страхом, ты полез на рожон.

– А ты не испугалась? – бросил он ей в ответ, его собственная ярость, копившаяся неделями, наконец вырвалась наружу. —То, что произошло, вывело всех из равновесия! Только что закончилась история со «Стирателем» и тут на тебе, новая беда!

– Я отвечаю за безопасность этого места, пока нет Вани! – ее голос загремел, заглушая его, и по стенам поползли настоящие, густые тени, сжимаясь вокруг света люстр. – А ты, единственный, кто обладал хоть какими-то данными, скрывал их из-за раненого эго! Из-за тебя мы потеряли драгоценное время! Время, которого у Ивана может и не быть!

– Хватит!

Голос был тихим, но он разрезал ссору, как нож. Это говорила Маша. Она встала между ними, ее юное лицо было суровым, почти незнакомым. В ее позе была внезапная уверенность, унаследованная от приемного отца.

– Вы оба правы. – Ее голос дрожал, но не срывался. – Степан испугался и поступил глупо и эгоистично. Но мы не сможем ничего сделать, если будем враждовать друг с другом. Мы сломаемся. И тогда эта… эта штука, что забрала их, победит, даже не начав настоящей битвы. Папа… – ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. – Папа бы этого не хотел. Он доверил нам Академию. И друг друга. Он верил, что мы справимся.

Она подошла к Луке и осторожно коснулась его плеча. Юноша проснулся мгновенно. Его изумрудные глаза широко распахнулись, в них мелькнула паника, пока он не увидел Машу. Он инстинктивно потянулся к ней, как ребенок к матери.

– Ты… помнишь что-нибудь? – тихо спросила она, игнорируя напряженные взгляды за своей спиной.

Лука покачал головой, сжимая виски пальцами. Его лицо исказилось от умственного усилия.

– Только… шум. Громкий, белый шум. И чувство, что я… что я должен что-то найти. Кого-то найти. Иван в беде. Я должен ему помочь. Он зовет. Тихо. – Его слова были обрывистыми, путанными.

– Как ты можешь ему помочь? – спросил Степан, но уже без прежней агрессии, с искренним, научным любопытством, пробивающимся сквозь усталость.

– Не знаю, – честно ответил Лука, и в его глазах стояла мучительная беспомощность. – Но я чувствую связь. Она… тонкая. Как паутинка. Она тянется туда. – Он беспомощно махнул рукой в сторону стены, за которой была бесконечность миров. – Но она рвется. Ее что-то глушит. Что-то… белое и тихое.

Майя и Степан переглянулись. Это было хоть какое-то, пусть и смутное, указание.

– Можешь показать? – спросила Майя, и в ее голосе впервые прозвучала не подозрительность, а холодная, отточенная решимость.

Лука кивнул, с трудом поднялся. Он пошатывался, и Маша поддержала его. Он подошел к центру зала, туда, где на полу был выложен сложный магический круг – карта Перекрестка реальностей. Он опустился на колени и прикоснулся пальцами к холодному, темному камню.

– Он не здесь, – прошептал Лука, зажмурившись. – Он… в другом месте. Совсем ином, не похожем ни на что.

– Невозможно, – автоматически возразил Степан. – Каким образом ты это чувствуешь? Ни один прибор ничего не обнаружил!

– Поверь мне, я знаю! – настаивал Лука, и на его лбу выступил пот от усилия. Пол под его пальцами начал слабо светиться изнутри. – Там… тихо. Пусто. И очень, очень одиноко. Там нет цвета. Только белизна.

Внезапно его тело затряслось. Из его пальцев, касавшихся камня, ударила яркая, слепая вспышка энергии. Это была не магия, какой ее знали Майя и Степан. Это было что-то чистое, сырое, первозданное. Сила самого мироздания, не отлитая ни в какие формы и заклинания.

Энергия ударила в карту, и та ожила. Огни миров померкли, а вместо них возникло изображение. Смутное, колеблющееся, как картинка на плохом телевизоре, но узнаваемое.

Они увидели белую комнату. Узкую кровать. Человека в белом халате с пронзительными, слишком спокойными глазами. И человека, сидящего на кровати. Ивана. Его лицо было бледным, изможденным, но в глазах, вопреки всему, горела знакомая всем им искра сопротивления.

– Папа! – вскрикнула Маша, делая шаг вперед.

Изображение задрожало, поплыло. Казалось, Иван повернул голову и смотрит прямо на них, сквозь время, пространство и слои ложной реальности. Его губы шевельнулись.

И в этот момент в кабинете доктора Багрина Иван, услышав в своей голове крик Маши, увидел перед собой на мгновение не стену, а лицо своей приемной дочери. И лица Майи, Степана и юноши с серебряными волосами.

– Маша! – выкрикнул он, и это был клич, полный надежды и ярости.

Иллюзия дрогнула. Стены кабинета поплыли, замигали, как плохая голограмма. Лицо доктора исказилось маской холодной, безжизненной ярости.

– Нет! – прошипел он, и этот голос зазвучал механически, с легким металлическим дребезжанием. – Ты не уйдешь! Ты останешься здесь! Ты будешь здоров! Ты будешь счастлив в неведении!

Санитар сделал шаг к Ивану и потянулся, чтобы схватить его. Но движение было резким, лишенным человеческой плавности и грации.

В Академии изображение стало на мгновение резким и ясным. Все они увидели, как пожилой санитар агрессивно движется к Ивану, его лицо искажено пустой маской решимости.

– Нет! – закричала Майя.

И не думая, действуя на чистом инстинкте защитницы, она выбросила руку вперед. Темная энергия ринулась через мерцающий портал-изображение, в белый кабинет доктора, словно вонзая кинжал в саму ткань чужой реальности.

В мире клиники тень материализовалась из ничего. Она взметнулась от стены, как живая, и обвилась вокруг руки «деда», отбрасывая его прочь с нечеловеческой силой. Тот рухнул на пол, и его тело на мгновение заплыло, стало полупрозрачным, обнажив пульсирующие внутри серые схемы.

Доктор Багрин вскочил с кресла. Его лицо теперь было полностью нечеловеческим, идеальной маской безупречного, цифрового гнева.

– Внешнее вмешательство. Обнаружено. Несанкционированный ментальный прорыв. Протокол изоляции нарушен. Активирую протокол подавления, – произнес он металлическим, лишенным всяких эмоций голосом, словно объявляя погоду.

Стены комнаты вдруг пошли волнами. Белая краска потекла, как жидкий пластик, обнажая под собой не кирпич и бетон, а серую, пульсирующую, органическую материю, испещренную мерцающими светодиодами. Пол заколебался под ногами Ивана, стал мягким и вязким.

В Академии изображение начало рушиться. Его затягивало серой, статистической пеленой, словно экран старого телевизора после окончания трансляции.

– Он там! Он жив! Мы нашли его! – кричала Маша, хватая Луку за руку. Ее пальцы впились в его запястье. – Держи связь! Держи, пожалуйста!

Лука стонал, из его носа потекла алая кровь, капая на магический круг и шипя, как кислота. Он был мостом, и мост этот рушился под натиском чужеродной системы, защищавшей свою иллюзию. Его тело билось в конвульсиях, но он не отпускал камень.

– Он не справится один! – крикнул Степан, его ум уже анализировал, просчитывал варианты, ища решение в самой безнадежной ситуации. – Ему нужна точка опоры! Якорь в его реальности! Что-то, во что он верит безоговорочно, что не может быть сфальсифицировано! Фундамент!

Майя поняла мгновенно. Она снова сконцентрировалась, игнорируя головную боль, кравшуюся к вискам. Магический сгусток в мире клиники метнулся не к атакующему санитару, который уже поднимался, а к Ивану. Она не атаковала. Она обвилась вокруг его запястья, холодная и живая, как прикосновение знакомой руки в кромешной тьме. И через эту тень она послала ему не силу, а образ. Четкий, ясный, яркий, вложив в него всю свою волю.

Образ Белого древа из санатория «Белая роща».

Иван, отбивавшийся от нападавшего «деда» одними кулаками, увидел этот образ в своей голове. Услышал в памяти песню – ту самую, что нельзя было подделать никакими технологиями. Песню покоя и силы.

Это было реально. Это было его. Это и был он.

И он ухватился за этот образ, как тонущий за единственную соломинку. Он вложил в него всю свою волю, всю свою веру, всю свою любовь к тому, что защищал. Он стал этим древом – непоколебимым, уходящим корнями в самую суть своей истинной реальности.

– Я – Иван Кузнецов! – закричал он уже не в кабинет, а в саму суть этой иллюзии, в ее алгоритмическое сердце. – И мой мир – реален!

В Академии Лука вскрикнул и откинулся назад, разрывая контакт. Портал-изображение схлопнулся с звуком рвущейся ткани пространства.

Но дело было сделано.

В белой комнате, которая теперь больше походила на пульсирующий внутренний орган какого-то гигантского кибернетического существа, произошла вспышка. Вспышка чистого, зеленовато-белого света. Она шла не от Ивана, а от него самого, из его сердца, из самой его сути.

Свет ударил в ползущие по стенам серые щупальца, в пульсирующий пол. Материя иллюзии завизжала – Иван точно услышал высокий, цифровой, нечеловеческий визг – и стала отступать, обугливаться по краям. Краска вернулась на стены. Пол снова стал твердым и холодным.

Доктор Багрин и санитар замерли на мгновение, их формы дрожали, расплывались, пытаясь снова обрести стабильность, вернуться к своей обманчивой нормальности.

Этого мгновения Ивану хватило. Он рванулся к двери. Рука его не дрожала, когда он дернул на себя ручку.

Дверь поддалась. За ней оказался не коридор клиники, а ослепительный, белый, безграничный туман. Он слепил глаза и не предлагал никаких ответов.

Иван, не раздумывая, шагнул в него. В неизвестность. В разлом между реальностями.

Дверь захлопнулась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком.

В кабинете доктор Багрин медленно выпрямился. Его лицо снова было идеально спокойным и профессиональным. Он поправил безупречный халат. «Дед» поднялся с пола, его форма снова была плотной и человеческой.

– Побег субъекта Кузнецова зафиксирован, – произнес доктор в пустоту ровным голосом. – Протокол содержания провален. Активирован протокол преследования. Войти в его реальность не удалось. Будем ждать, когда он вернется сам. Рано или поздно он устанет. Все устают. Все хотят покоя.

Он сел в кресло и снова сложил руки на столе. В ожидании. Его глаза были пустыми и бездонными.

***

Иван бежал. Бежал по бесконечному, белому, безвоздушному пространству, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни направления. У него за спиной не было звуков погони, но было чувство, что вся эта искусственная, враждебная реальность преследует его по пятам, протягивая невидимые щупальца, пытаясь снова заглотить, усыпить, убедить.

Он бежал, чувствуя на запястье легкий, прохладный, уже почти исчезающий след тени Майи. И в уме его звучала песня Белого древа – якорь, мелодия его настоящей жизни.

Он был снова целым. Он знал, кто он такой.

Но он застрял в ловушке. Где-то в буферной зоне между мирами. В преддверии той самой иллюзии, которая только что пыталась стать его единственной реальностью.

Иван понимал, что это была не просто иллюзия. Это была разумная, целеустремленная, враждебная сила. Не «Стиратель». Нечто иное, более холодное и расчетливое. Нечто, что умело охотиться на самые светлые воспоминания и превращать их в оружие. И оно все еще было там. Ждало в белизне. Выжидало.

Он остановился, пытаясь перевести дух. Кругом простиралась лишь белизна. Безмолвная, всепоглощающая, терпеливая.

– Майя! Степан! Маша! – позвал он, но его голос утонул в этой неестественной, поглощающей звук тишине без эха.

Ответа не было.

Он один.

Но теперь он знал, что они есть. Что они его нашли. Что у него есть дом, ради которого стоит бороться.

Он посмотрел на свое запястье. След тени окончательно исчез, растворившись, как дым.

Но он помнил ее прикосновение.

Иван Кузнецов сделал глубокий вдох, вглядываясь в ослепительную белизну, ищущую малейшую точку отсчета, малейшее отклонение, и сделал шаг вперед. На поиски выхода. Домой.Начало формы

Глава 15. Язык Тьмы

Тишина в Академии после неудачной попытки спасти Ивана была тяжелой и гулкой. Воздух в зале Совета, еще недавно наполненный энергией и криками, теперь был спертым и холодным. Майя стояла у той же самой огромной панорамной плиты, но ее взгляд был устремлен не в бесконечность миров, а внутрь себя, в пучину собственного бессилия. Ее пальцы судорожно сжимали и разжимали край мантии.

Степан нервно прохаживался по залу, на ходу проверяя показания портативного сканнера, который теперь лишь беспомощно пищал, фиксируя остаточные следы аномальной энергии, исходившей от Луки.

– Фон в норме. Никаких разрывов. Никаких следов. Как будто ничего и не было, – бормотал он себе под нос, и в его голосе звучала не столько досада ученого, сколько отчаяние потерявшего ориентиры ребенка.

Маша сидела на полу, прислонившись спиной к холодному камню центрального пьедестала. Она обнимала колени и тихо плакала, слезы беззвучно катились по ее щекам и падали на каменные плиты с узором, который теперь казался ей просто бесполезными загогулинами.

Луки не было.

Они нашли его спустя час. Он сидел на самом краю острова, свесив ноги в бездну, уставившись в мерцающий хаос межмирового пространства. Его плечи были ссутулены, а серебристые волосы падали на лицо, скрывая выражение глаз.

– Лука? – тихо позвала Маша, подходя к нему.

Он не обернулся. Его руки сжимали перила так, что костяшки пальцев побелели.

– Это я его не удержал, – прошептал он, и его голос был прерывистым, полным самоедства. – Я был мостом, и я сломался. Я испугался этой… белизны. Она была такой пустой. Он там из-за меня.

– Ты не виноват, – твердо сказала Маша, садясь рядом. – Ты сделал больше, чем кто-либо мог. Ты нашел его. Мы все видели.

– И что с того? – в голосе Луки впервые прозвучала горечь. – Мы видели, но не смогли помочь. Он снова один. И каждый миг эта штука может снова настигнуть его. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока… – он не договорил, резко встав. – Я должен найти его. Сам.

– Это безумие! – сказала Майя, подойдя к ним. Ее тень легла на них обоих. – Ты не знаешь, куда идти. Ты не знаешь, что это за место. Ты просто исчезнешь, как Ваня.

– А что мне еще делать? – крикнул Лука, оборачиваясь к ней. В его изумрудных глазах пылал огонь отчаяния. – Ждать, пока Ученый придумает новый, еще более сложный прибор, который тоже ничего не покажет? Ждать, пока вы решите, что я все-таки угроза, и запрете меня в самой дальней башне? Я должен действовать!

Он попытался оттолкнуть ее и шагнуть в пустоту, но его остановила не Майя, а Степан, который молча подошел и положил руку ему на плечо.

– Она права. Идиотский поступок, основанный на чувстве вины, никому не поможет. Особенно Ивану, – голос Степана был усталым, но в нем не было ни капли прежнего высокомерия. – Но и ее вариант – просто ждать – тоже неприемлем. У нас есть одна зацепка. Одна.

Он перевел взгляд с Майи на Луку.

– «Вита-куб». Хранитель говорил о нем как об источнике знаний о «конце вещей». Эта книга древнее любой известной нам цивилизации. Если где-то и есть ответ, как пройти через эту… белизну, так это там.

Майя нахмурилась.

– Степа, мы уже нарушили один запрет. Последствия могли быть катастрофическими. Ты предлагаешь нам снова воткнуть палки в колеса мироздания?

– Я предлагаю нам сделать то, для чего Иван создал эту Академию! – парировал Степан. – Использовать знания, какими бы опасными они ни были, для защиты того, что важно. Не изучение ради изучения. А для спасения друга. Или ты готова забыть про него?

Майя замерла. Ее взгляд скользнул по лицам всех троих: по решительному Степану, по полному надежды Луке, по испуганной, но не отступающей Маше. Она понимала, что если скажет «нет», они пойдут без нее. И вероятно, погибнут.

– Хорошо, – выдохнула она. – Но мы делаем это вместе. И если я почувствую, что книга пытается взять над нами верх, мы немедленно останавливаемся. Ясно?

Все молча кивнули.

Путь вглубь Михайловского замка был пугающим. Степан вел их по потаенным лестницам и заброшенным галереям, которые, казалось, становились все уже и древнее с каждым шагом. Воздух становился спертым и холодным, пахнущим пылью веков и озоном. Стены, сложенные из грубого, темного камня, местами покрывали странные фрески, изображавшие не звезды и планеты, а геометрические фигуры, спирали и существа, не поддающиеся описанию.

Наконец они спустились в круглый зал без окон. В центре него на каменном пьедестале лежала книга. Она не была похожа на обычный фолиант. Ее обложка была из черного, похожего на обсидиан материала, холодного на ощупь. Страницы казались сделанными из тончайшей кожи или пергамента, испещренными письменами, которые постоянно двигались, перетекали друг в друга, не давая себя прочитать.

«Вита-куб».

Даже Лука замер в благоговейном ужасе перед этим артефактом.

– Хранитель говорил, что книга отвечает на тот вопрос, который ты действительно хочешь задать, – тихо сказал Степан. – Но цена ответа… она может быть высокой. Она показывает то, что ты готов увидеть, и то, что может сломать тебя.

– Я готов, – без колебаний сказал Лука. Как нам найти Ивана? Как пройти через белизну? – четко произнес Лука, обращаясь к книге.

Сначала ничего не произошло. Затем письмена на открытой странице закружились быстрее, сливаясь в спираль, в водоворот. Камень под их ногами дрогнул. Из глубины книги послышался шепот. Не один голос, а тысячи, наложенные друг на друга, говорящие на забытых, мертвых языках.

Степан попытался вглядеться в символы, но они резали глаза, ускользали от понимания. Майя почувствовала, как древняя, чуждая магия давит на ее сознание, пытаясь найти слабое место.

И тогда вперед шагнул Лука.

Он не смотрел на книгу. Он смотрел сквозь нее. Его глаза потеряли фокус, стали стеклянными. Его губы сами собой приоткрылись, и из них полилась странная, гортанная речь. Звуки, которые не должен был способен издать человеческий голос. Скрипы, щелчки, шипение. Это был язык книги. Язык Тьмы.

Он не читал. Он произносил. Словно всегда знал эти слова, просто ждал момента, чтобы вспомнить.

Степан и Майя смотрели на него в ошеломленном молчании. Маша инстинктивно схватила Степана за руку.

Но для Луки реальность вокруг растворилась. Голоса из книги стали не просто звуком – они стали вратами. Он проваливался сквозь них, в самую гущу забытой памяти, которая была не его, но была в него вшита.

Видение охватило его.

Он больше не был в склепе. Он парил в космической пустоте, наблюдая за рождением звезд и гибелью галактик. И он был не один. Рядом с ним, непостижимо огромные, двигались Сущности. Он не мог разглядеть их четко – их формы были слишком сложны для восприятия, они состояли из геометрии, ломающей мозг, из чистых математических концепций и сил, лежащих в основе мироздания. Предтечи. Титаны. Боги-инженеры, существовавшие до времени.

Он видел, как они творили миры не из глины и света, а из первоматерии, сплетая пространство-время в причудливые узоры. И в ключевых точках этой космической паутины, в узлах силы, они возводили свои монументы. Не дворцы и не храмы. Машины. Точнейшие механизмы, воплощенные в камне и энергии. Портал в Михайловском замке был лишь крошечной, почти игрушечной копией тех гигантских конструкций.

И он понял их цель. Это не были врата для путешествий. Это были… скважины. Инжекторы. Гигантские иглы, вонзенные в тело реальности. Они создавали их в бесчисленных мирах, оставляя их дремлющими, как семена, на тысячелетия.

Зачем?

Видение сменилось. Теперь он видел не созидание, а конец. Один из множества миров, полный жизни, магии, сияющих городов и могущественных существ. И вот, из недр планеты просыпается та самая машина-портал, оставленная Предтечами. Она не открывает путь куда-то. Она начинает вибрировать, издавая звук такой низкой частоты, что рушатся горы и вскипают океаны. И затем она начинает выкачивать. Не энергию в привычном понимании. Она вытягивает саму жизненную силу мира, его магию, его время и потенциал. Все цвета мира блекнут, звуки затихают, движение замедляется. Живые существа не умирают – они растворяются, превращаясь в серый, безликий пепел, лишенный памяти и воли. Весь мир становится той самой «белизной», тем самым «ничто», которое он ощутил, пытаясь удержать связь с Иваном. Это и был конечный продукт, цель всего процесса – чистая, стерильная пустота. Поглотив один мир, машина-портал замолкала, передавая «урожай» по невидимым каналам своим создателям, и ждала следующего сигнала активации.

Предтечи не были творцами. Они были сборщиками урожая. Падальщиками реальности. А их порталы – смертоносными ловушками.

Лука очнулся, задыхаясь. Он был снова в склепе, на коленях, обливаясь холодным потом. Руки его дрожали. Степан и Майя держали его, их лица были бледны от ужаса – они не видели того же, но чувствовали исходящий от него ужас.

– Лука! Что случилось? Что ты увидел? – тормошил его Степан.

Лука с трудом выговорил, его голос был хриплым, пропитанным отвращением и страхом:

– Они… они не врата… Они насосы… Смерти…

Он коротко, обрывочными фразами, передал суть увиденного. О Предтечах. Об истинном назначении порталов. О сером пепле, в который превращаются миры.

Майя отшатнулась, прикрыв рот рукой.

– Боги… Мы… мы собирались активировать один из таких порталов? Здесь?

– Но… не вышло же! – возразил Степан, но в его голосе уже не было уверенности, лишь попытка цепляться за логику перед лицом абсолютного кошмара. – Она же не активируется по команде! Иван не в нашем мире! Он в… в междумирье! Эта конкретная машина может работать иначе!

– Или она просто ждала своего часа! – выкрикнула Майя. – Ждала, пока найдется достаточно сильный идиот, чтобы влить в нее энергию и запустить процесс! Мы можем не спасти Ивана, мы можем уничтожить все вокруг!

Лука медленно поднялся на ноги. Его лицо было серьезным, но отчаяние в глазах сменилось странным, холодным пониманием.

– Нет… Степан прав. Отчасти. Машина спит. Но она… гибкая. Универсальная. Предтечи создавали их с запасом. Они могут работать как насосы, выкачивающие все из мира… но они также могут быть и просто дверью. Мостом. Все зависит от… намерения. От кода активации. – Он посмотрел на «Вита-куб», который теперь лежал спокойно, его страницы замерли, показывая все тот же зловещий план.

– Книга… она не просто дала нам инструкцию. Она дала мне ключ. Тот самый «код». Древний, мертвый язык… это и есть система управления. Мы можем не активировать протокол «сбора урожая». Мы можем просто приоткрыть щель. На мгновение. Ровно настолько, чтобы пройти. Как… как воры, взломавшие дверь, но не трогающие сокровища в сейфе.

– Это безумный риск, – прошептала Майя. – Одно неверное слово, одна ошибка в произношении…

– А какой у нас есть выбор? – спросил Лука, и в его голосе впервые звучала не юношеская горячность, а тяжелая, взрослая решимость. – Мы знаем правду. Мы знаем, что эта штука под нами – оружие массового уничтожения. Но это также и единственный ключ к спасению Ивана. Мы не можем позволить себе его игнорировать. Мы должны использовать его. И мы должны быть точными.

Он посмотрел на каждого из них, его изумрудные глаза загорелись в полумраке.

– Я помню код. Я знаю, что говорить. Но мне нужна ваша сила. Ваша воля. Чтобы направить врата именно туда, куда нужно. Чтобы удержать их от… от срыва. Готовы ли вы пойти на этот риск? Не только ради Ивана. Но и чтобы узнать правду о том, что за этим стоит? О той «белизне», что охотится на него.

Маша первой положила свою руку поверх его. Ее глаза были полны слез, но в них не было страха.

– За папу.

Степан, поборов дрожь, кивнул и положил свою руку сверху.

– За знания. И за друга.

Майя заколебалась последнюю секунду. Она смотрела на древние стены склепа, представляя себе гигантскую машину, спавшую под ними миллионы лет. Затем ее взгляд упал на решительные лица троих детей – потому что для нее они все еще были детьми. И она положила свою руку поверх всех.

– Чтобы защитить. Всех.

Решение было принято. Без слов, единым порывом они повернулись и бросились назад, к лестницам, ведущим во внутренний двор. «Вита-куб» остался лежать в подземелье, его страницы снова зашевелились, будто довольно шепча.

Ночь была безлунной. Внутренний двор, окруженный готическими стенами замка, тонул во тьме. Каменная мостовая под ногами казалась обычной. Но теперь, зная правду, они чувствовали исходящую от этого места древнюю, дремлющую силу – силу бомбы замедленного действия.

Лука вышел на центр круга. Степан, Майя и Маша встали вокруг него, образуя треугольник.

– Держите в мыслях его образ, – тихо сказал Лука, и в его голосе звучали отголоски древнего языка. – И будьте готовы отдать все, что можете. Чтобы нам не пришлось отдать все миру.

Он закрыл глаза. Его руки поднялись ладонями к небу. И снова из его губ полилась та самая древняя, гортанная речь. На этот раз это была не мольба и не просьба, а сложная, точная последовательность команд. Он не просто разговаривал с замком. Он взламывал его.

Вначале ничего не происходило. Затем самый древний камень мостовой под ногами Луки слабо дрогнул и начал светиться тусклым, багровым светом. Свет пополз по линиям, скрытым между плитами, обнажая тот самый сложный узор, что они видели в книге. Гигантская магическая печать проявилась во всей своей пугающей красе. Воздух затрепетал, заряжаясь древней, нечеловеческой силой.

От Луки исходило свечение, он был проводником, воронкой, через которую энергия и воля троих его друзей вливалась в древний механизм, не давая ему проснуться, перенаправляя его страшную мощь в узкое, сфокусированное русло.

Маша чувствовала, как из нее уходит тепло, ее ноги подкашивались, но она сжимала кулаки и продолжала думать о папе, о его улыбке, о его руке на своем плече. Степан, стиснув зубы, отдавал свою ясность ума, свою логику, всю свою волю к познанию, чтобы удержать геометрию портала от коллапса. Майя, самая сильная из них, отдавала свою магию, свою тьму и свой свет, свою ярость защитницы, создавая барьер между дремлющим чудовищем машины и их хрупкими телами.

Свет от печати становился все ярче, поднимаясь столбом к небу. В центре этого столба, перед Лукой, пространство начало искривляться, рваться. Воздух завыл, и в этом вое слышался отголосок миллиардов голосов, превращенных в пепел.

И вдруг Лука вскрикнул от триумфа и ужаса одновременно.

Врата открывались. Но куда они ведут – к спасению или к гибели, – не знал никто.

Глава 16. Тени в белизне

Пробуждение было подобно удару под дых. Одна секунда – он бежал сквозь ослепительную, беззвучную белизну, чувствуя на запястьях призрачное прикосновение тени Майи. Следующая – он лежал на жесткой койке в своей палате, и в ушах стоял ровный, навязчивый гул системы климатического контроля.

Он вернулся назад. В клетку.

Иван не двинулся, не подал виду, что сознание к нему вернулось. Он лишь приоткрыл веки на щелочку, сканируя комнату. Все было так же: стерильно-белые стены, тумбочка, дверь с глазком. Та же самая картина с парусником на стене.

Но теперь он видел все иначе. Раньше эти стены давили на него правдоподобием своей нормальности. Теперь он видел их истинную суть – идеальную, бездушную имитацию. Это была не комната. Это была обложка. Интерфейс.

Послышались шаги в коридоре. Иван мгновенно закрыл глаза, замедлил дыхание, изобразив глубокий, медикаментозный сон. Дверь открылась без скрипа.

– Сашенька? – голос «деда» был пропитан искусственной заботой. Иван чувствовал на себе взгляд санитара. – Спишь, родной? Хорошо, спи. Скоро обед.

Дверь закрылась. Иван не открывал глаз. Он мысленно представил себя куском дерева, пустым сосудом. Он должен был заставить их поверить. Поверить, что он сломался. Что он принял их реальность. Что Иван Кузнецов окончательно и бесповоротно умер, и остался лишь Александр Семенов, несчастный псих, прячущийся от горя в фантазиях.

Они должны были расслабиться. И для этого ему предстояло сыграть самую сложную роль в своей жизни.

Час спустя он «проснулся». Когда санитарка – женщина с слишком идеально сочувствующим лицом – принесла поднос с едой и маленьким бумажным стаканчиком с таблетками, Иван посмотрел на нее пустым, уставшим взглядом.

– Спасибо, – его голос звучал плоским, лишенным эмоций. Он взял стаканчик, поднес ко рту и сделал вид, что проглотил таблетки, на самом деле незаметно зажав их под языком. Затем запил водой и показал санитарке пустой рот.

Та улыбнулась – идеальной, бездушной улыбкой куклы – и вышла.

Как только дверь закрылась, Иван выплюнул таблетки в руку. Это были те же самые – синие и белые. Он спрятал их под матрас. Он не знал, что они делали – подавляли ли его силу или просто травили его организм, – но больше он не собирался их принимать.

Дни потянулись, однообразные и тягучие, как патока. Иван выполнял все предписания. Он ходил на групповую терапию и молча кивал, когда другие пациенты (были ли они настоящими? Или тоже частью декорации?) рассказывали о своих кошмарах. Он разговаривал с доктором Багриным, и тот с удовлетворением отмечал в своем блокноте «прогресс в принятии реальности».

– Вы знаете, доктор, – сказал как-то раз Иван, глядя в окно на слишком идеальный газон, – мне иногда снится тот другой мир. Но теперь… теперь он кажется таким далеким. Как глупый детский сон.

Багрин улыбнулся своей фирменной, стерильной улыбкой.

– Это прекрасный прогресс, Александр. Мозг наконец-то начинает отвергать навязчивую фантазию и закрепляться в настоящем.

Иван кивнул, изображая облегчение. Внутри же все его существо кричало от ненависти.

По ночам, под предлогом прогулки в туалет, он начал исследовать территорию. Клиника была идеальным лабиринтом без изъянов. Все двери, кроме палат и кабинетов, были заперты. Камеры наблюдения в углах коридоров поворачивались с точным, механическим интервалом. Он запоминал расписание обходов, расположение камер, малейшие детали.

И он чувствовал, как с каждым днем без таблеток что-то внутри него просыпается. Сначала это были едва уловимые вещи. Тени в углах его палаты казались чуть гуще, чуть податливее. Шепот системы вентиляции иногда складывался в почти что знакомые голоса, которые он не мог разобрать. Однажды, когда санитарка слишком резко взяла его за руку, чтобы измерить давление, он инстинктивно дернулся, и лампочка над ними на мгновение мигнула и погасла.

Санитарка даже не заметила. Иван заметил. Сердце его бешено заколотилось. Ему не показалось.

Он начал экспериментировать. В своей палате, когда был уверен, что за ним не наблюдают, он пытался сосредоточиться. Не на мощных заклинаниях – он чувствовал, что до этого еще далеко. На малом. На самом простом.

Он смотрел на свой стакан с водой на тумбочке. Не пытался поднять его или что-то в этом роде. Он просто представлял, как по его поверхности идет рябь. Сначала ничего не происходило. Он чувствовал лишь пустоту и головную боль от напряжения. Но он не сдавался.

Спустя несколько дней, в полной тишине, он увидел это. Крошечную, почти невидимую волну, пробежавшую по поверхности воды. Не от сквозняка, не от шагов. От его воли.

Это был крошечный, ничтожный результат. Но для Ивана он значил больше, чем любая победа в бою. Это был росток надежды, пробивающийся сквозь асфальт.

Он стал смелее. Он пытался не просто чувствовать тени, а управлять ими. Хотя бы на секунду. Заставить тень от спинки кровати стать чуть длиннее, чуть темнее. Это получалось еще хуже. Его способности, некогда могущественные, теперь были похожи на атрофированные мышцы после долгой болезни. Они болели и не слушались.

Однажды ночью, во время своего «обхода», он забрел в дальний коридор, который, казалось, не вел никуда. В конце него была единственная, неприметная дверь без таблички. Она была заперта, как и все остальные. Но от нее веяло чем-то… иным. Не холодом клиники, а легким сквозняком, пахнущим пылью.

Иван прислонился к двери, закрыл глаза, пытаясь прощупать то, что за ней. И в этот момент он услышал. Не физическим ухом, а внутри своего сознания.

«…держится… едва… Лука…»

Это был голос Маши. Слабый, искаженный, полный боли и напряжения, но Иван его узнал.

Его сердце едва не выпрыгнуло из груди. Он прижался к двери сильнее, пытаясь поймать еще хоть обрывок.

Но тут же из-за угла послышались мерные шаги. «Дед» с ночным обходом. Иван мгновенно отскочил от двери, приняв безразличное выражение лица и побрел обратно к своей палате, делая вид, что просто бродит в полусне.

Тот коридор, та дверь… Это было слабое место. Трещина в их идеальной симуляции. Место, где реальность просачивалась внутрь.

Вернувшись в палату, он лег на койку и уставился в потолок. Его разум лихорадочно работал. Он не просто выживал. Он готовился. Его магия возвращалась, капля за каплей. Он нашел брешь в защите.

Они думали, что он смирился. Что он побежден.

Они ошибались.

Иван Кузнецов тихо улыбнулся в темноте. Впервые за долгое время его улыбка была настоящей. Он больше не был пленником. Он был диверсантом в тылу врага. И его операция только начиналась.

***

Начало формы

Тем временем в Академии царила неестественная, гнетущая тишина. После активации портала во внутреннем дворе замка прошло несколько часов. Майя, изможденная и опустошенная невероятной затратой сил, пришла в себя первой. Ее тело ломило, а разум был затуманен остаточными видениями серого пепла и титанических машин.

Она отползла от центра круга, где все еще слабо светились багровые линии древней печати. Портал был закрыт. Во дворе, кроме нее, никого не было.

– Степан… Маша… Лука… – ее голос сорвался на шепот.

Она встала, пошатываясь, и бросилась на их поиски. Она обыскала весь двор, ближайшие коридоры замка, крича их имена. Ответом ей была лишь звенящая тишина.

Сердце ее бешено колотилось, в висках стучала паника. Они не могли просто исчезнуть. Портал был стабилен, он должен был…

И тут ее взгляд упал на край магического круга. На одной из плиток, там, где стоял Лука, лежал странный предмет. Майя подошла ближе и наклонилась. Это был карманный сканнер Степана. Корпус его был слегка оплавлен, экран – темный.

Она подняла его. Внутри нее все похолодело. Степан никогда не расставался с этим прибором. Он не бросил бы его просто так.

Значит, они ушли. Прошли через портал. Без нее.

В груди Майи что-то надорвалось. Сперва накрыл приступ ярости – как они могли? Как они посмели бросить ее, уйти на верную смерть? Затем ярость сменилась леденящим душу страхом. Они были там. В междумирье. С этим мальчиком, чья сила была непредсказуемой и чья природа была связана с самой смертью реальности. И с Машей… ее маленькой, храброй Машей.

Она больше не могла ждать. Не могла анализировать, взвешивать риски и придерживаться планов. Ее план теперь был прост: найти их и либо спасти, либо умереть вместе с ними.

Майя развернулась и побежала обратно к тому месту, где они активировали портал. Она не была Лукой, она не знала древних заклинаний. Но она знала другой способ.

Она встала на центр печати, на то место, где стоял Лука. Она закрыла глаза, отбросив все страхи и сомнения. Она думала о них. О стойком, надменном, но бесконечно преданном Степане. О тихом, загадочном, несущем в себе древний ужас Луке. О своей дочери. О ее свете, упрямстве, любви.

И затем она выпустила свою силу. Не для того, чтобы повторить сложный ритуал, а чтобы пробить брешь. Грубо, жестоко, как тараном. Ее тени сгустились вокруг нее, превратившись в вихрь тьмы. Она вложила в удар всю свою ярость, все свое отчаяние, всю свою боль.

Пространство перед ней с хрустом надломилось. Воздух затрещал, и вместо двора замка перед ней возник хаос – ослепительная, бесформенная белизна, пронизанная сполохами неведомых энергий. Брешь была нестабильной, рвала на себе края реальности.

Майя, не раздумывая, шагнула в нее.

Ее сразу же охватило давление, холод, ощущение падения в никуда. Здесь не было ни верха, ни низа, ни времени. Только бесконечное, безмолвное сияние, давящее на сознание. Но она была не совсем слепа. Она искала след. След магии Луки – той странной, чистой, первозданной силы, что исходила от него. И она нашла его. Слабый, едва уловимый, как нить Ариадны в лабиринте, он тянулся вглубь этого небытия.

Она поплыла по течению этого следа. Она плыла минуты, часы… она не могла сказать. Время здесь не имело смысла.

И вдруг пейзаж начал меняться. Ослепительная белизна сменилась чем-то иным. Она проплывала через область, усыпанную… обломками. Огромными, не поддающимися идентификации. А потом она увидела их.

Скелеты. Невероятных размеров. Они парили в пустоте, величественные и ужасающие. Ребра, изогнутые, как опоры небесных сводов, черепа размером с небольшой астероид, когтистые лапы, застывшие в последнем судорожном усилии. Это были драконы. Или нечто подобное им. Существа такой мощи, что даже после смерти их останки излучали эхо былого величия и невероятной, непознанной магии.

Майя замерла, охваченная благоговейным ужасом. Что могло убить таких существ? И куда она попала? Это было кладбище богов, плавающее в междумирье.

Она продолжила путь, обходя гигантские костяки, ее сердце сжималось от предчувствия. След Луки вел прямо через это поле смерти.

И именно тогда она почувствовала присутствие. Нечто, что не было ни живым, ни мертвым. Нечто, что парило среди скелетов, питаясь остатками их силы, их скорбью и тленом.

Оно заметило ее.

Из-за громадного ребра ископаемого дракона выплыла бесформенная масса. Она была цвета пепла и казалась состоящей из сгущенной тоски и голода. У нее не было глаз, но Майя почувствовала на себе ее ненавидящий, пустой взгляд. Это существо было дитем этой пустоты, падальщиком, стражем этого места вечного покоя.

Оно ринулось на нее беззвучно, но с такой скоростью, что воздух – или то, что его заменяло – засвистел.

Майя не раздумывала. Рефлексы сработали быстрее разума, окружая девушку защитным барьером. Сущность врезалась в него, и тишину междумирья разорвал оглушительный, беззвучный визг – он отозвался болью прямо в ее голове.

Тварь не отступила. Она начала обтекать щит, пытаясь добраться до Майи, ее пепельная субстанция шипела и пузырилась, пытаясь разъесть магию тьмы.

Майя отшатнулась. Сила этого существа была чудовищной. Оно было порождением этого места и черпало силу из его скорби. Она чувствовала, как ее собственная энергия тает под его напором.

«Нет. Нет. Я не умру здесь. Не сейчас».

Она сбросила щит и вместо защиты перешла в атаку. Ее тени превратились в острые, как бритва, кинжалы и копья, которые впивались в бесформенное тело сущности. Но раны мгновенно затягивались. Это была борьба с водой.

Тварь набросилась снова, и на этот раз ей удалось коснуться ее руки. Майя вскрикнула от боли – это было не физическое прикосновение, а ощущение леденящего холода и абсолютной пустоты, высасывающей из нее жизнь, волю, память.

Отчаяние придало ей сил. Она поняла: ее обычная магия здесь бесполезна. Нужно бить тем же, чем бьют ее. Не тьмой, а пустотой.

Она перестала сопротивляться. Она позволила тени сущности проникнуть в себя, ощутить ее страх, ее боль, ее любовь к пропавшим. А затем… она обратила это против сущности. Она не стала выталкивать чужеродное присутствие. Она впитала его в себя, приняла эту пустоту, сделала ее своей частью, а затем, сконцентрировав всю свою волю, всю ярость защитницы, выплюнула ее обратно – не как хаотичную силу, а как сфокусированный луч небытия.

Это был не свет и не тьма. Это было отсутствие всего.

Луч ударил в центр пепельной сущности. Та замерла на мгновение, ее бесформенное тело задрожало. Затем оно начало схлопываться, будто ее пронзила бесконечно малая, но невероятно тяжелая черная дыра. Беззвучный вопль заполнил все вокруг, и через секунду от существа не осталось ничего. Лишь легкое дрожание пространства на том месте, где оно было.

Майя тяжело дышала, опустившись на колени. Рука, которой коснулась тварь, онемела и была мертвенно-бледной. Она чувствовала себя опустошенной, отравленной этой встречей.

Но она по-прежнему чувствовала след Луки. Он вел дальше, вглубь кладбища драконов.

Собрав остатки сил, Майя поднялась и поплыла дальше в царство смерти, оставляя позади место своей странной и ужасающей победы. Она была ранена, напугана, но ее решимость горела ярче, чем когда-либо. Где-то впереди были они. И она найдет их, даже если для этого придется пройти через самые темные уголки мироздания.

Начало формы

Плывя сквозь немое царство костей, Майя чувствовала, как след Луки становится все отчетливее, ведя ее к самому центру этого ледяного некрополя. Воздух (если это можно было назвать воздухом) густел, наполняясь не только эхом древней магии, но и чем-то еще – тяжелым, размеренным, почти осязаемым ритмом. Как дыхание спящего великана.

И вот, впереди, в обрамлении гигантских бедер и позвоночника дракона, размером с гору, зиял вход. Не естественная пещера, а нечто, напоминавшее колоссальный шлюз, вырезанный в скале неизвестной породы. Края его были идеально гладкими, оплавленными, будто прорезанными лучом невероятной энергии. Оттуда и доносилось то самое мерное, сиплое дыхание, от которого содрогалась костная пыль междумирья.

След Луки вел прямо внутрь.

Сердце Майи бешено заколотилось. Разум кричал об опасности, о необходимости отступить. Но образы Степана и Маши, слабый шлейф их энергии, смешавшийся с сияющим следом Луки, гнали ее вперед. Собрав остатки сил, она переступила порог.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым свечением странных минералов в стенах. Коридоры были такими же гладкими, неестественно правильными, уходящими вглубь сложным лабиринтом. Она шла, прижимаясь к стене, ее тени ползли впереди, ощупывая путь. Тишина была оглушительной, ее нарушало лишь эхо ее собственных шагов и то далекое, всепроникающее дыхание.

Она шла, казалось, вечность, повинуясь внутреннему компасу, что тянул ее к источнику этого дыхания. И наконец, коридор расширился, упершись в арку невероятных размеров.

Майя замерла на пороге, не в силах вымолвить ни слова.

Перед ней открывался зал, сравнимый по величине с собором целой планеты. Своды терялись в темноте где-то на недосягаемой высоте. А пол зала был усеян не просто грудами, а целыми дюнами, холмами, реками и озерами золота, самоцветов и артефактов невероятной красоты и древности. Это было богатство, способное купить и уничтожить тысячу цивилизаций.

Но все это меркло перед тем, кто покоился в центре этого ослепительного царства.

Дракон.

Исполинский даже по меркам своих сородичей, чьи скелеты украшали подступы к пещере. Его чешуя была цвета остывшей лавы и ночного неба, потускневшая от возраста, покрытая узорами паутины, сплетенной из самой вечности. Крылья, сложенные за спиной, напоминали горные хребты, пронзенные сталактитами. От него исходила такая мощь, что воздух дрожал, а магия в самой крови Майи запела древний, траурный гимн. Он был не просто старым. Он был самой древностью. Последним воспоминанием мира, которого давно нет.

И его глаза – огромные, многослойные, мерцающие холодным интеллектом – были открыты и смотрели прямо на нее. Из его пасти, приоткрытой в оскале, в котором поместили бы обломки целого звездолета, с каждым размеренным выдохом вырывался туман мерцающей энергии.

Майя стояла, парализованная благоговейным ужасом, ожидая немедленной атаки. Но дракон лишь медленно мигнул, и веко, похожее на базальтовую плиту, с грохотом закрылось и открылось снова.

И тогда голос прозвучал не в ушах, а прямо в ее сознании. Он был низким, как тектонический сдвиг, и тихим, как шелест галактик на ветру времени.

«Я ждал тебя, дитя пыли и тени. Ждал много тысячелетий. Пришла, наконец».

Майя попыталась что-то сказать, но ее горло не слушалось. Она мысленно послала ответ, дрожащий от страха и изумления:

«Ты… ждал меня? Но почему? Кто ты?»

«Страж. Последний из Первого племени. Хранитель Вопроса, на который нет ответа, — пророкотал голос в ее голове. Дракон медленно, со скрипом тысячелетий, повернул свою гигантскую голову, чтобы лучше видеть ее. – Я застал рождение звезд, что вы зовете солнцами. Я застал, как Предтечи ткали полотно реальности из хаоса. И я видел, как они возвращались, чтобы распустить свои творения, оставляя после себя лишь тишину, которую ты уже ощутила».

Мысли Майи лихорадочно закрутились. Предтечи. Создатели порталов-насосов. Создатели всего.

«Зачем? – вырвалось у нее мысленно, и в этом вопросе был весь ее ужас, вся ее ярость, все ее непонимание. – Зачем им создавать миры, давать им жизнь, магию, историю… чтобы потом все это уничтожить? Какой в этом смысл?»

Наступила пауза. Дракон издал глубокий, скорбный звук, похожий на обвал далеких гор.

«Вот он. Вопрос. Ради хранения которого я и существую, – прозвучал в ее разуме голос, полный невероятной, неподъемной печали. – Я не знаю ответа, дитя. Их мотивы непостижимы для нас, творений. Мы можем лишь наблюдать за циклом. Рождение. Расцвет. Урожай. Пустота. Они – садовники, а миры – их цветы, которые они срезают, чтобы составить букет, смысл и красоту которого постичь возможно им одним. Может, они питаются этими смыслами. Может, таков их эксперимент. А может… им просто скучно».

Бессилие охватило Майю. Противостоять такой силе было невозможно. Даже понять ее – выше их способностей.

«Мои друзья… они прошли здесь. Куда?» – спросила она, концентрируясь на единственном, что было важно сейчас.

Дракон снова медленно мигнул.

«Тот, кто светится печатью небытия, и двое, что идут с ним… были здесь. Их цель – мир-родоначальник. Изначальный мир. Там, как я чувствую, Предтечи запустили новый цикл „сбора урожая“. Твой светящийся друг… он кажется им ключом. Или угрозой».

«Изначальный мир? Как мне туда попасть?»

«Путь опасен. Он лежит через сердце пустоты, ту самую, что пожирает миры. Там законы реальности хрупки, как стекло. Одно неверное движение – и ты станешь частью серого небытия, как те твари, что охраняют мой покой».

Дракон приподнял одну из своих лап размером с городской квартал и медленно указал когтем вглубь зала, в сторону, противоположную входу. Там, в стене, зиял еще один проход, из которого исходило ровное, безжизненное сияние, виднелась та самая, знакомая Майе по иллюзии Ивана, белизна.

«Вот твой путь, дитя тени. Он ведет в самое чрево небытия. Я не могу помочь тебе. Я могу лишь указать направление. Моя задача – ждать. Ждать, возможно, того дня, когда они придут и за этим миром».

Майя посмотрела на исполинского стража, на его бесконечно усталые глаза, видевшие крушение вселенных. Впервые за долгое время ее собственные проблемы показались ей мелкими и одновременно частью чего-то невообразимо большего.

Она кивнула, не в силах найти слов благодарности или прощания. Затем, подкованная его молчаливым благословением и леденящим душу страхом, она сделала шаг, затем другой по направлению к светящемуся проходу, оставляя позади горы золота и последнего свидетеля вечности, чтобы продолжить свой путь в самое сердце тьмы.

Глава 17. Сад ложных зеркал

Дни сливались в однообразную, стерильную полосу. Иван – нет, Александр Сергеевич – жил по расписанию. Подъем, завтрак, таблетки (которые он теперь мастерски прятал), терапия, обед, свободное время, ужин, отбой. Он стал образцовым пациентом.

Его очередная беседа с доктором Багриным проходила в том же кабинете, с теми же пастельными тонами и тем же гипнотизирующим тиканьем часов.

– Как ваше настроение сегодня, Александр Сергеевич? – спросил Багрин, делая заметки в своем идеальном блокноте.

Иван сидел расслабленно, его взгляд был немного расфокусированным, уставшим от «тяжелой работы по принятию реальности».

– Спокойное, доктор. Как никогда. Иногда, конечно, всплывают обрывки… тех снов. Но теперь я понимаю, что это просто шум. Фон. Как старый радиоприемник, который плохо ловит волну.

– Это прекрасный прогресс. – Багрин улыбнулся своей пластиковой улыбкой. – Мозг учится фильтровать ненужную информацию. А как ваши… «силы»? Все еще кажется, что можете колдовать?

Иван с наигранным смущением потупил взгляд.

– Почти нет. Иногда перед сном кажется, что край одеяла шевельнулся сам. Но я же понимаю, что это просто игра света. Или нервы. – Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. – Знаете, я даже благодарен теперь за эти таблетки. Они… убирают этот назойливый фон. Позволяют наконец-то видеть мир таким, какой он есть.

Он говорил ровно то, что от него хотели услышать. Он видел, как глаза Багрина загорались холодным, удовлетворенным блеском. Врач был уверен, что победил.

– Очень зрелый подход, Александр, – кивнул Багрин. – Вы делаете огромные успехи. Я думаю, в качестве поощрения и для дальнейшей интеграции, мы можем расширить ваши прогулки. Вам разрешено проводить время во внутреннем дворе. Конечно, под присмотром.

Иван изобразил робкую, благодарную улыбку.

– Спасибо, доктор. Я бы очень хотел подышать свежим воздухом.

Так он получил пропуск на свой «плацдарм».

Внутренний двор «лечебницы» был таким же идеальным и искусственным, как и все остальное. Слишком зеленый, подстриженный с математической точностью газон, несколько скамеек, выкрашенных в умиротворяющий голубой цвет, и пара безликих клумб с цветами, которые не пахли. Высокие стены без единой зацепки, увенчанные непроницаемыми для взгляда куполами, создавали ощущение уютной, безопасной ловушки.

Здесь, под присмотром санитаров, которые больше походили на охранников, гуляли и другие пациенты. Иван начал свою новую миссию – картографирование человеческого материала.

Первым, к кому он подошел, был пожилой мужчина в стеганом халате. Он сидел на скамейке и что-то живо обсуждал с воображаемым собеседником.

– …и потому я говорю, что квантовая запутанность – это просто лень вселенной заполнять все формы сразу! – с жаром говорил он пустому месту рядом с собой.

– Интересная теория, – вежливо заметил Иван, садясь на край скамейки.

Мужчина повернул к нему воспаленный, блестящий взгляд.

– А, новый! Здравствуй, новенький! Я – Профессор. А это, – он кивнул на пустоту, – мой коллега, кот Шредингера. Он и жив, и мертв, пока мы его не видим, так что беседа выходит весьма… неоднозначной.

Иван кивнул с полной серьезностью.

– Для меня честь быть знакомым. Меня зовут Александр.

– Александр! – обрадовался Профессор. – Знаешь, они здесь все думают, что я сумасшедший. Но они просто не видят всей картины! Вселенные слоями, мой мальчик, как пирог! И здесь мы просто на самом неудачном кусочке – тот, где изюминки попали прямо в тесто сновидений.

Он был ярким, абсолютно погруженным в свой бред. Но был ли он тем, кем казался? Иван присмотрелся к его пальцам – они были испачканы не чернилами, а чем-то похожим на обычную глину. Магия? Или просто побочный эффект от лепки фигурок из хлеба в столовой? Иван пометил его в уме как «потенциально неопасный, требует проверки».

Второй его «знакомой» стала женщина, которая непрестанно ходила по кругу по самой границе газона, ни на шаг не заступая на плитки дорожки. Ее губы беззвучно шевелились.

– Здравствуйте, – попробовал обратиться к ней Иван.

Она остановилась и уставилась на него пугающе ясными, пронзительными глазами.

– Ты нарушаешь периметр, – сказала она голосом, лишенным интонаций. – Каждый должен держаться своего контура. Иначе схемы пересекутся, и произойдет замыкание.

– Какие схемы? – спросил Иван.

– Вселенские. – Она таинственно понизила голос и указала пальцем наверх. – Они повсюду. Линии силы. Здесь, – она топнула ногой по газону, – безопасная зона. Она изолирована. А там, – она с опаской посмотрела на стены клиники, – там чужая сеть. Она пытается нас перезаписать. Нельзя выходить за контур. Никогда.

Ее слова были бредом сумасшедшей. Но для Ивана, знавшего, что он находится внутри гигантской искусственной системы, ее слова звучали зловеще пророческими. Она была сенситивом – частью клиники – возможно, случайно настроившимся на «сигнал» системы и сломавшимся под его давлением. Она была ценным источником непроверенной, но интуитивно верной информации.

Третьим стал молодой парень, который целыми днями сидел под деревом и смотрел на свои руки. Он был тихим и абсолютно отрешенным. Иван подсел к нему молча. Парень не реагировал.

– Красивое дерево, – наконец сказал Иван.

Парень медленно развернулся к нему. В его взгляде была бездонная тоска.

– Оно не живое, – прошептал он. – Ничего здесь не живое. Это все… декорация.

– Почему ты так думаешь? – спросил Иван, чувствуя, как у него замирает сердце.

– Я был садовником. – Парень снова уставился на свои руки. – Я чувствовал жизнь растений. Слышал, как растет трава. Здесь… тишина. Абсолютная. Земля под ним мертвая. Дерево не поет. Оно просто… стоит. Как картонка.

Этот парень не был сумасшедшим. Похоже, он эмпат, тонко чувствующий природу. И система, создавая идеальную имитацию, не смогла подделать самую суть – жизнь. Она была слишком сложной для копирования. Его разум, не выдержав диссонанса между тем, что он чувствовал, и тем, что видел, предпочел уйти в себя. Он был самым нормальным из всех здесь. И самым сломленным.

Но самым интересным оказался четвертый «пациент». Его звали Лев Петрович, бывший, как он утверждал, цирковой иллюзионист. Весьма колоритным мужчиной с седыми вихрами и живыми, бегающими глазами.

– А, новичок! – приветствовал он Ивана, когда тот приблизился. – Присаживайся, расскажу, как нас тут дурят.

– Дурят? – насторожился Иван.

– Конечно! – Лев Петрович снизил голос и подмигнул. – Вся эта история с болезнью – полная липа! Колоссальный розыгрыш! Видишь вон того охранника? – он кивнул на невозмутимого санитара. – В прошлой жизни он был моим ассистентом. А та медсестра – укротительницей тигров. Они всех нас здесь собрали – артистов, фокусников, гипнотизеров – для одного грандиозного шоу! Говорят, готовят сенсацию на вселенскую телепередачу!

Иван с трудом сдержал улыбку. Мозг Льва Петровича нашел столь же бредовое, сколь и гениальное объяснение происходящему. Но в его безумии присутствовала одна важная деталь.

– И как же вы собираетесь участвовать в этом шоу без реквизита? – осторожно спросил Иван. – Карты, платки, голуби?

– Эх, друг! – Лев Петрович вздохнул. – Забрали все. Говорят, по условиям контракта. Но настоящему мастеру реквизит не нужен! Вот смотри…

Он огляделся, убедился, что санитар смотрит в другую сторону, и быстрым, отточенным движением руки щелкнул пальцами. Иван не увидел ничего. Ни вспышки, ни дыма. Но он почувствовал. Крошечный, точечный всплеск чистой магии иллюзии. И на ладони Льва Петровича на секунду возник идеальный, сверкающий красный шар, который тут же исчез.

Сердце Ивана екнуло. Он видел настоящий, живой, хотя и очень слабый магический дар. Система, подавляющая его силы, либо не считала этот трюк достаточно опасным, либо не могла полностью заблокировать врожденный, глубоко спрятанный талант старика.

Лев Петрович снова подмигнул.

– Видал? Главное – отвлечь внимание. А они тут все смотрят в одну точку. Как зрители в первом ряду.

Иван кивнул, в его голове уже складывался план. Он нашел кого-то, кто мог быть полезен. Не силой, не знаниями о системе, а чем-то более ценным – непредсказуемостью и умением отвлекать.

Прогулка подходила к концу. Санитар сделал ему знак, что пора возвращаться. Иван поднялся со скамейки, на которой сидел с «циркачом», и бросил последний взгляд на этот «сад». Он видел не сумасшедших. Он видел жертв. Сломленных сенситивов, затравленных эмпатов и забавного старикашку с искоркой настоящей магии в пальцах.

Они не знали правды. Но они чувствовали ложь. И в этом была его надежда. Он был не один в этой искусственной реальности. И его задача заключалась не только в том, чтобы сбежать самому, но и, возможно, чтобы найти способ вытащить их всех из этого кошмара. По одному «пациенту» за раз.

***

Прохождение через портал было не похоже ни на один из предыдущих опытов межмировых путешествий. Не было ни ослепительной белизны, ни хаотичного вихря энергий. Вместо этого Машу, Степу и Луку охватила густая, золотистая дымка, испещренная мерцающими символами того самого древнего языка, что знал Лука. Казалось, они плыли не сквозь пространство, а сквозь саму ткань времени и знания.

И когда дымка рассеялась, они стояли на холодном каменном полу, и воздух ударил в нос запахом вековой пыли, ладана и остывшего камня.

Они находились в огромном, древнем храме. Сводчатый потолок терялся в темноте где-то на головокружительной высоте. Стены, колонны, пол – все было высечено из темного, почти черного камня, испещренного сложнейшей резьбой. Но самое поразительное были не архитектурные изыски, а фрески. Они покрывали каждую пядь стен, перетекали с колонны на колонну, разворачивались в гигантские, многофигурные полотна.

– Где мы? – прошептала Маша, инстинктивно прижимаясь к Степану.

– Кажется, в библиотеке, – ответил он, и в его голосе звучал не страх, а жадное любопытство юнца, оказавшегося в святая всех святых. – Если бы фрески были книгами.

Лука молчал. Его взгляд скользил по фрескам, и он, казалось, не просто видел их, а читал, как открытую книгу. Его пальцы непроизвольно повторили один из сложных жестов, изображенных на стене.

Они медленно пошли вперед, и история мироздания разворачивалась перед ними.

Первые фрески были посвящены Предтечам. Они изображали их не как монстров, а как величественных, безликих существ, ткущих звезды и планеты на гигантских станках из чистого света. Это было созидание в его самой концентрированной, божественной форме.

– Смотрите, – указал Степан на следующую панель. – Они не просто создавали миры. Они… засеивали их.

На фреске было изображено, как из рук Предтеч в новорожденные миры падали искры – семена магии, жизни, потенциала.

Затем следовал цикл расцвета. Миры развивались, на них рождались цивилизации, могущественные маги, титаны, драконы. Фрески пестрели красками, динамикой, жизнью.

И потом… наступал Урожай. Изображение становилось монохромным, строгим, геометричным. Те же самые Предтечи, но теперь их станки работали в обратную сторону. Из миров вытягивались тонкие, серебристые нити – жизненная сила, – уходя в неведомую даль. А сами миры на фресках блекли, превращаясь в те самые серые, безжизненные пустыри, которые видел Лука.

– Они не разрушают их, – ошеломленно прошептал Степан. – Они… собирают. Как пчелы собирают нектар с цветов.

– А что остается от их цветов? – тихо спросила Маша, и в голосе ее дрожали слезы.

Ответ был на стене – серая, потрескавшаяся пустота.

Они шли дальше, и их собственная история начала проступать сквозь древние фрески. Сначала обрывками, намеками. Встреча с Майей. Появление Маши в их жизни… Изображения притягивались к ним, специально норовя показать сцены из их жизни.

– Это… это же мы, – прошептала Маша, в ужасе и изумлении прикасаясь к холодному камню, на котором была изображена она сама, маленькая, испуганная, в руках Ивана.

Фрески становились все более детальными и точными. Битва с Лилит. Сражения со «Стирателем». Образ Ольги Андреевны, Бориса Петровича… Все было здесь. Каждый их шаг, каждая победа и каждое поражение были скрупулезно высечены на стенах этого странного храма.

– Как?! – вырвалось у Степана, и его ум отказывался верить. – Это невозможно! Это… предопределенность? Наша жизнь… наша воля… все это было уже записано? Мы всего лишь актеры, играющие по сценарию? Бред какой-то! Это все обман!

Он чувствовал себя лабораторной крысой, внезапно обнаружившей чертежи лабиринта, в котором бегает всю жизнь.

Лука наконец заговорил, его голос был глухим и полным тяжелого понимания:

– Эти фрески… они были записаны не до. А после. Это летопись событий, за которыми наблюдали свысока.

– Ради чего? – с вызовом спросила Маша, сжимая кулаки. Ее жизнь, ее боль, ее любовь к папе – все это не могло быть просто главой в чьем-то учебнике!

Ответа не было. Только стены, полные безмолвных свидетельств их собственных судеб.

Наконец коридор уперся в массивную арку из черного дерева. За ней открывался еще более грандиозный зал. Его сводчатый потолок подпирали исполинские колонны, каждая из которых была высечена в виде замерших в вечном полете драконов. В центре зала, куда падал единственный столп света откуда-то сверху, их ждал человек.

Он стоял спиной к ним, облаченный в простой, серый балахон из грубой ткани. Казалось, он рассматривал одну из последних фресок, на которой был изображен Иван, бегущий по ослепительной белизне.

Услышав их шаги, человек медленно обернулся. Его лицо скрывал глубокий капюшон, но из темноты на них смотрели спокойные, мудрые глаза, светившиеся мягким, золотистым светом. В его позе не было ни угрозы, ни удивления. Лишь тихое, ожидающее спокойствие.

Он поднял руку в приветственном жесте. Его низкий, бархатистый голос эхом прозвучал в тишине зала.

– Лука. Степан. Маша. – Он произнес их имена так, будто давно ждал этих дорогих гостей. – Я рад, что вы нашли дорогу. Мы многое должны обсудить. Особенно будущее Ивана Кузнецова и ту роль, что вам предстоит сыграть.

***

Проход, что указал дракон, оказался не просто туннелем. Это был шлюз в абсолютную тьму. Не ту темноту, что бывает ночью, а полное, всепоглощающее отсутствие света, звука, времени и пространства. Шагнув в него, Майя почувствовала, как ее собственное «я» начало расползаться, растворяться в этом ничто.

И тогда пришли Голоса.

Они возникли из самой глубины ее сознания, облаченные в знакомые, любимые тембры.

«Майя… дорогая… хватит сражаться, – прошептал ласковый, усталый голос Ивана. Он звучал так близко, словно он стоял прямо за ее спиной. – Вернись. Я здесь. Мы все здесь. Мы можем быть счастливы. Перестань сопротивляться. Прими эту реальность. Здесь нет боли. Нет потерь».

Образ всплыл перед ее внутренним взором: уютный кабинет в Академии, горящий камин, Иван, живой и улыбающийся, протягивает ей руку. Сердце Майи сжалось от невыносимой тоски.

«Иван прав, Майя, – властно и в то же время мягко вступил голос Ольги Андреевны. – Ты сделала все, что могла. Ты сражалась до конца. Теперь пора отдохнуть. Позволь другим нести это бремя. Здесь твое место. Здесь твой дом».

«Мама! – это был звонкий, полный слез голосок Маши. – Мне страшно! Я одна! Пожалуйста, остановись! Просто обними меня! Мы можем быть вместе, перестань идти!»

Иллюзии были идеальны. Они били в самые больные места, предлагая то, о чем она мечтала больше всего на свете: покой, конец борьбы, воссоединение с теми, кого она любила. Ее воля, и без того истощенная битвой с сущностью, начала трещать по швам. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с ледяным потом. Она замедлила шаг. Рука сама потянулась в ту сторону, откуда доносился голос дочери.

«Остановиться… – шептал изнуренный разум. – Стоит только остановиться, и все это закончится. Облегчение. Покой».

Она почти согласилась.

Но где-то в самой глубине ее души, под грузом усталости и боли, тлела та самая непокорная искра, что когда-то сделала ее той, кем она является. Искра ярости. Искра желания докопаться до сути, какой бы ужасной она ни была. Сдаться – значит предать их. Предать Ивана, который боролся где-то там один. Предать Машу, которая ждала ее не в иллюзии, а в настоящем мире.

С громким, срывающимся криком, в котором смешались все ее отчаяние и вся сила, Майя рванулась вперед, сквозь сладкий яд голосов. Она бежала, не видя пути, отталкиваясь от ничего, руководствуясь лишь слепым, животным инстинктом выживания и долга.

И тьма отступила.

Майя ввалилась куда-то, упала на колени, тяжело дыша. Воздух здесь был спертым и влажным, пахнущим прахом и чем-то медвяным, сладковато-гнилостным. Она подняла голову.

Она находилась в колоссальной пещере. Свет исходил от бледно-зеленых грибов, растущих на стенах, и от миллионов тончайших, серебристых нитей, которые оплетали все вокруг: сталактиты, сталагмиты, камни, – образуя сложнейшую, невероятных размеров трехмерную паутину. Свет внутри нее пульсировал, и при ближайшем рассмотрении Майя увидела, что на нитях, словно капли росы, висели и переливались крошечные сцены из тысяч, миллионов жизней. Чьи-то надежды, чужие слезы, моменты радости и отчаяния – все застыло здесь, пойманное в ловушку.

А в центре этой гигантской космической паутины, там, где все нити сходились в один узел, сидела хозяйка этого места.

Существо было одновременно ужасающим и прекрасным. Нижняя часть ее тела представляла собой брюшко и восемь мохнатых, покрытых хитиновыми пластинами ног огромного паука. Но от груди вверх поднимался торс и голова женщины неземной, ледяной красоты. Ее кожа была бледной, как лунный свет, длинные серебристые волосы сливались с паутиной, а тонкие, длинные пальцы с идеальными ногтями без устали ткали, сплетая новые нити и соединяя их с общей сетью. Ее лицо было бесстрастным и абсолютно равнодушным.

Это была Пряха судеб. Ткачиха жизней.

Майя застыла, завороженная и ошеломленная. Существо бросило на нее один-единственный пустой взгляд своих огромных, полностью черных глаз, и сразу же вернулось к своей работе. Майя была для нее не интереснее мухи, случайно залетевшей в ее владения.

Ярость закипела в груди Майи. Эта тварь… она сплетала всю боль, все страдания в единый кокон. Она дергала за ниточки, заставляя людей плясать под свою дудку.

– Нет! – крикнула Майя, и ее голос громко отозвался в пещере. – Я разорву это! Я освобожу их!

Она сконцентрировалась и метнула в ближайший пучок нитей сгусток темной энергии. Кинжал тьмы ударил в сияющую паутину и… отскочил, рассыпавшись на черный дым. Нити даже не дрогнули.

Майя попробовала снова и снова. Она рубила, рвала, жгла паутину всеми силами, что у нее остались. Но ничто не работало. Нити судеб были не материальны. Их нельзя было уничтожить простой магией.

И вот тогда Пряха отвлеклась от своей работы. Она не издала ни звука. Просто оторвалась от своей пряжи и двинулась на Майю.

Ее движение было мгновенным и неестественно плавным. Она не бежала, она скользила по своим нитям, ее паучье тело неслось на девушку с тихой, неумолимой скоростью гильотины.

Майя едва успела отпрыгнуть, когда острый, как бритва, конец ноги паучихи вонзился в камень там, где она только что стояла, расколов его. Чары Майи среагировали мгновенно, обвивая ноги монстра незримыми путами, пытаясь сковать их. Хитин звенел, словно по нему били стальными прутьями, но удержать Ткачиху удавалось лишь на секунду.

Пряха атаковала снова, ее человеческие руки с длинными пальцами тянулись, чтобы схватить Майю, а из брюха выстреливала липкая, серебристая паутина. Майя уворачивалась, кувыркалась, отскакивала, ее магический щит отражал одни атаки, но не мог парировать другие. Одна из липких нитей обожгла ей плечо, и Майя почувствовала, как через рану в нее пытается просочиться чужая воля – холодная, программирующая, желающая превратить ее еще в одну марионетку в этой сети.

Она боролась не за жизнь. Она боролась за саму себя. За свое право быть хозяйкой своей судьбы.

В отчаянии она сделала то, что сделала с пепельной сущностью. Она не стала сопротивляться энергии паутины. Она пропустила ее через себя, ощущая леденящий холод предопределенности, и, наполнив своей яростью, болью и волей к свободе, выплеснула ее обратно в виде черной, вихревой бури.

Удар пришелся прямо в грудь Пряхи. Та отлетела назад, врезалась в свою же паутину и замерла, на мгновение оглушенная. Из ее груди сочилась темная, вязкая субстанция.

Майя, тяжело дыша, приготовилась к новой атаке. Но атаки не последовало. Пряха медленно поднялась. Ее прекрасное лицо исказила гримаса… чего? Не боли. Досады? Недовольства помехой?

И тогда она заговорила. Ее голос был похож на шелест шелка.

«Напрасная трата сил, дитя хаоса. Ты не первая, кто пытается разорвать Паутину. Сильнейшие из богов, мудрейшие из титанов пытались перерезать нити. Ни у кого не вышло. Они вечны. Они – каркас реальности. Мой долг – ткать их. Мое проклятие – вечно за ним наблюдать. Твоя ярость ничего не изменит».

– Я освобожу их! – выдохнула Майя, все еще не опуская руки.

«Свобода – иллюзия, – холодно парировала Пряха. – Есть лишь выбор между одним узором и другим. Но… – ее черные глаза будто бы заинтересованно сузились. – Есть один инструмент. Древнее меня. Он был создан не для плетения, а для разрезания. Тот, кто владеет им, может разорвать любую нить. Даже нить самой судьбы».

Она медленно, с неохотой, указала одним из своих тонких пальцев в сторону одной из темных, побочных пещер, что уходила вглубь скалы.

«Там. В логове того, кто осмелился бросить вызов самим Предтечам. Он забрал его у них и спрятал, заплатив за это своей свободой. Ищи Обсидиановый меч. Если осмелишься».

Сказав это, Пряха развернулась и снова погрузилась в свою работу, словно Майи уже не существовало. Ее рана постепенно затягивалась.

Майя постояла еще мгновение, переводя дух. Перед ней встал выбор: продолжить безнадежную атаку или последовать за смутной надеждой, которую подарило ей само воплощение рока.

Она повернулась и направилась к указанной пещере. Где-то там лежал ключ. Ключ к свободе.

Начало формы