Разреши себе деньги
Терапевтическое путешествие
Евгения Ильина

© Евгения Ильина, 2025

ISBN 978-5-0068-5545-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Никто не рождается чистым листом. Каждый появляется в уже начатую историю – с её тяжестью, молчаниями, потерями, любовью и силой. Эта история называется род. И у неё всегда есть своя логика, свои законы и своя цена.

Деньги – лишь одна из форм, в которых проявляется этот родовой след. Можно строить карьеру, копить, инвестировать, обучаться стратегиям. Но если внутри звучит старый запрет – «не высовывайся», «не будь богаче отца», «не забудь, кто страдал», – любые усилия будут упираться в невидимую стену.

Проблема не в цифрах на счету. И не в личной слабости. Истинная причина часто глубже – в тех силах, которые действуют изнутри, пока им не даны имена.

Кто-то тратит больше, чем зарабатывает. Кто-то боится брать. Кто-то живёт так, будто выживание – единственный возможный сценарий, даже при стабильном доходе. Кто-то теряет всё, как только деньги приходят. Кто-то не отпускает взрослого ребёнка или несёт на себе всю семью, даже если сам разрушается. Кто-то добивается многого, но не чувствует радости. Кто-то убеждён, что богатство – это предательство. А для кого-то любовь и деньги не совместимы, и тогда он не позволяет себе ни одного, ни другого.

За этими историями почти всегда стоят другие – старшие. Раненые, забытые, отвергнутые. Или наоборот – вознесённые на пьедестал. Их судьбы продолжают звучать в потомках, даже если сами потомки ничего об этом не знают.

Жизнь меняется тогда, когда человек впервые осознаёт: «Я не только сам по себе. Я часть рода. И многое из того, что казалось „моей проблемой“, на самом деле имеет другую глубину».

Эта книга – не набор лёгких советов и не теория. Она – про настоящую работу: порой болезненную, порой удивительно освобождающую. В ней будут истории, которые непросто читать и ещё труднее примерять на себя. Но в этой честности и заключается возможность перемен.

В каждой главе – судьбы людей, у которых свой узел. Кто-то вырос в тени развода родителей. Кто-то потерял брата. Кто-то несёт долг перед матерью. Кто-то носит в теле невыплаканную боль прабабки. Кто-то повторяет шаги деда, даже не зная его имени. Вместе с ними читатель будет видеть, как эти узлы можно распутывать, признавать, возвращать и отпускать. Каждый шаг – это движение в сторону взрослости, силы и собственной жизни.

Путь к деньгам – это не только про навыки и стратегии. Это путь внутрь, к истоку. Чтобы соединиться с тем, откуда мы вышли, и из этого источника двинуться вперёд.

Если внутри уже есть ощущение, что настало время, – значит, оно действительно пришло. Остальное раскроется в пути.

Глава 1. Живое движение: что такое деньги на самом деле

Алёна вошла в комнату, будто не в кабинет – в пространство воспоминаний. В её походке было что-то нерешительное, словно она не была уверена, можно ли сюда возвращаться и не будет ли это «слишком». Высокая, тонкая, сдержанная. Она села напротив, подворачивая под себя ноги, словно хотела занять как можно меньше места, и отвела глаза: в сторону, к лампе, на стол – куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом.

– Я снова всё потратила, – сказала она с попыткой улыбнуться. Но в этой улыбке слышалась не радость, а тонкая смесь стыда и привычного отчаяния. – Даже не поняла, как это произошло.

Её пальцы то и дело теребили кольцо. Как будто тело само искало точку опоры: на поверхности кожи, в предмете, в ритме повторяющегося движения.

Я немного помолчала, позволяя ей привыкнуть к этому тихому пространству. Не торопиться – значит дать шанс душе догнать тело.

– Алёна, что вы чувствуете, когда в руках у вас оказывается крупная сумма? – спросила я мягко.

Она посмотрела в окно и надолго замолчала. А потом выдохнула:

– Тревогу. Как будто деньги нужно немедленно куда-то деть. Как будто… я не могу их держать. Не имею права. Это не моё.

– А если просто позволить себе подержать их – ничего не делая?

Алена сидела напротив меня, пальцы крепко вцепились в подлокотники кресла. – Когда деньги приходят… у меня сразу ощущение, что что-то случится. Кто-то заберёт. Или я потеряю.

Она сжала руки у груди, как будто защищалась.

Я спросила:

– Что за картинка появляется?

– В детстве у нас всё время всё рушилось. Папу увольняли, у мамы бизнес развалился. Только начали зарабатывать – и всё исчезло. Деньги у нас будто не задерживались. Как вода сквозь пальцы.

Я смотрела на неё и мягко произнесла:

– А если это не только про твою жизнь? Может, в твоём теле звучит чья-то история до тебя?

Алена сначала замерла, потом нахмурилась:

– Бабушка. Её семья жила в Поволжье. Я слышала, что у них всё отняли в тридцатые. Деда тогда объявили врагом народа.

И дальше слова полились, будто срываясь с горным потоком.

В ту эпоху раскулаченных вывозили ночью, молча, без объяснений. У бабушки с дедушкой был дом, своё хозяйство, даже золотые серьги – всё это считалось «излишками». Пришли люди в шинелях, составили опись. Забрали всё – от сундуков до коровы. Деда арестовали, как «подозрительного». Семья осталась на улице. Бабушка с детьми – без дома, без еды. И главное – с ужасом внутри: «Иметь – опасно. Всё равно отнимут. Лучше не высовываться».

Эта фраза будто впиталась в кровь. Бабушка потом жила тихо, старалась не выделяться. Ходила в поношенной одежде, не покупала ничего «лишнего». Даже если денег становилось больше – она откладывала, прятала, но жила бедно. Как будто любая радость могла обернуться наказанием.

Алена никогда не слышала этого впрямую. Но тело знало. Стоило в её жизни появиться деньгам, оно напрягалось: «Скоро придут и заберут».

Я предложила:

– Попробуй сейчас закрыть глаза и представить бабушку той молодой женщиной, у которой всё отняли.

Алена всхлипнула.

– Она стоит у крыльца. Руки пустые. Дети вокруг. Глаза —огромные, как у зверя в клетке. Там только страх.

– Скажи ей, что ты видишь её. Что ты знаешь её историю.

Алена дрожащим голосом повторила мои слова. И вдруг плечи её осели, дыхание стало глубже.

Я добавила:

– А теперь скажи ей, что её судьба – в прошлом. Ты благодаришь её за жизнь, но выбираешь другое.

– Спасибо, что выжила… – шептала Алена, – но я не обязана терять. Я могу сохранять.

Тело откликнулось быстрее, чем разум. Плечи расправились, руки разжались. Она впервые спокойно вдохнула полной грудью.

Иногда мы думаем, что боимся просто потерять деньги. Но в действительности внутри нас живёт память: о раскулаченных, о репрессиях, о голоде, о сломанных жизнях. В нашей стране целые поколения жили с мыслью: «Лучше не иметь. Лучше не выделяться. Лучше быть маленьким». И потомки несут это в своём теле, в своей нервной системе, в своих реакциях.

История Алены – не только о ней. Это история миллионов семей, где богатство ассоциировалось с угрозой, а потери – были частью быта. И потому, когда сегодня человек получает деньги и вдруг ощущает тревогу или стыд, – это не каприз, а эхо прошлого.

Это и был первый шаг. Не к деньгам, не к новой работе, не к успеху. А к праву.

Праву иметь. Праву держать. Праву жить не в режиме выживания, а в состоянии достоинства.

Что мы называем деньгами? Цифры в приложении? Бумагу в кошельке? Или, может быть, ощущения в теле, которые возникают при мысли о богатстве?

Я всё чаще думаю о деньгах как о форме энергии. Поток, который откликается на наше внутреннее состояние. Он никогда не ложится поверх пустоты – он наполняет то, что уже имеет форму. Деньги приходят к тому, кто занимает своё место. Кто себя внутри не обкрадывает, не отказывается, не прячется.

Но если в истории рода была боль, связанная с потерей, с раскулачиванием, с репрессиями, с разорением – потомки часто несут эту боль в себе. Даже не зная фактов. Просто живя в постоянном внутреннем напряжении. «Не слишком ли я высовываюсь? Не отнимут ли? Не повторится ли снова?»

Я работала с женщиной, чей бизнес никак не мог выйти в прибыль. Она пришла ко мне уставшая, но не сломленная. Одетая стильно, с заметным вкусом, но с глазами, в которых угадывалась привычная усталость человека, который тянет и тянет, но так и не получает плодов.

– Я всё время стараюсь, – сказала она, едва присев. – Вкладываюсь, учусь, ищу новые идеи. Но как только начинается прибыль – словно что-то рушится. Партнёры подводят, контракты срываются, клиенты уходят. Я опять остаюсь у разбитого корыта.

Она замолчала, и в этой паузе слышалось: «Я правда не понимаю». Я мягко спросила:

– Что ты чувствуешь в теле, когда вспоминаешь такие моменты?

Она закрыла глаза.

– Тяжесть в груди. Как будто я сделала что-то плохое. Как будто не имею права.

Я наклонилась вперёд:

– Как будто нельзя жить хорошо?

– Да, – её голос дрогнул. – Как будто опасно.

Мы начали идти за этим чувством. Оно оказалось старше её жизни. Сначала всплыли картинки: старый дом с высоким крыльцом, шумная ярмарка, запах хлеба и зерна. Я спросила:

– Что это за образ?

Она удивлённо сказала:

– Мой прадед был торговцем. Торговал зерном, мануфактурой. Семья жила хорошо. Но потом… всё отобрали. Его самого забрали. Больше он не вернулся.

В её словах «прадед был торговцем» было слишком много тишины. Я попросила её задержаться в этом воспоминании – и постепенно стали проступать картины. Деревня, большая изба, шумный двор. Прадед выходит в чистой рубахе, пахнет хлебом и свежим зерном. Дети бегают, жизнь кипит. Магазин на окраине – зерно, масло, ткань. Люди приходят за покупками, он здоровается с каждым по имени. Дом полон достатка, и вместе с ним – уверенности.

А потом – тридцатые годы. Ночью стук в дверь. Люди в шинелях и с папками, в которых уже записано: «кулак». Кулаком в те годы называли не ростовщика, не грабителя. А того, кто умел работать, кто имел больше одной коровы, кто нанимал помощников и торговал. Таких делали врагами народа. Их имущество описывали, дома опечатывали. Их самих – сажали. Или увозили в Сибирь. Чаще всего – без суда, без объяснений.

Я попросила её всмотреться в образ прадеда. Она долго молчала, потом сказала:

– Я вижу, как его ведут. Сзади жена держит детей за руки. Все плачут. Она кричит, но её отталкивают. Дети вцепились в полушубок. И он не оглядывается. Только плечи у него прямые.

Семья осталась ни с чем. Всё, что было построено годами, разрушилось за одну ночь. Женщина с детьми пошла по деревне просить приюта. Те, кто ещё вчера ел за их столом, теперь смотрели косо. Быть в родстве с «кулаками» – значит, самому навлечь беду. Дети носили клеймо «чужие». Их не брали учиться, их сторонились соседи.

Я смотрела на мою клиентку и видела, как это прошлое проступает в её настоящем. Она всхлипывала, но продолжала говорить:

– Теперь я понимаю. Почему у меня в груди – как будто бетонная плита. Потому что в нашей семье «жить хорошо» стало смертельно опасно. Если ты имеешь – у тебя заберут. Лучше сразу потерять самой, чем ждать, пока придут и отнимут.

Я попросила её сказать прадеду:

– Я вижу твою судьбу. Я уважаю твою силу. Но я не обязана повторять.

Сначала голос не слушался. Горло сжималось. Но потом слова прорвались – тихо, сквозь слёзы. И плечи начали опускаться.

– У меня чувство, что я возвращаю себе право, – сказала она, – Право просто жить.

Это было не облегчение в привычном смысле. Это было возвращение дыхания. Она впервые за долгое время вдохнула глубоко.

С того момента в её бизнесе многое изменилось. Не мгновенно. Но он перестал рушиться при первых признаках прибыли. Она перестала сливать деньги в панике, перестала убегать от успеха. Она научилась выдерживать. И каждый раз, когда в груди появлялось знакомое сжатие, она вспоминала: «Это не моё. Это было тогда. Я здесь, я сейчас. Мне можно».

Так работает родовая память. Истории, которые никому не рассказывали, живут в телах потомков. Страх перед достатком может родиться не из личного опыта, а из времени, когда за хлебом стояли очереди, а за «успех» забирали ночью. И пока мы не называем эти истории своими именами, они продолжают жить в нас – как невидимые границы, как внутренние тюрьмы.

Но когда мы их видим и признаём, появляется выбор. Можно перестать жить чужим прошлым. И впервые – позволить себе своё будущее.

Когда мы говорим о деньгах, мы почти всегда говорим не о них. Мы говорим о праве занимать место. О праве быть. О праве отличаться.

Системная психотерапия говорит: у каждого человека в роду есть своё место. Когда кто-то был исключён – физически, эмоционально, символически – его место начинает притягивать потомков. Кто-то из следующих поколений начинает жить не своей судьбой. И если в системе была боль, связанная с деньгами – запрет, стыд, потеря, насилие – потомки нередко воспроизводят это бессознательно. Как будто внутри звучит: «Я не могу быть в изобилии, если они страдали». Или: «Я не лучше, я не имею права».

Это не фразы. Это телесные сигналы. Напряжение в груди при мысли о получении денег. Сжатие в животе, когда приходит зарплата. Зажим в горле, когда нужно назвать цену за свой труд. Лихорадочная радость от трат, за которой приходит вина. Всё это отражение несвободы.

Пока в нас живёт чужая боль, деньги не задерживаются. А когда мы признаём тех, кто был до нас – видим, благодарим, уважаем – поток начинает течь. Сначала робко, как тонкий ручеёк. А потом – всё увереннее.

На одной из групп мы работали с образом денежного потока. Кто-то видел бурную реку. Кто-то – почти высохшее русло. Кто-то – воду, которая сквозь пальцы уходит в песок. Но чаще всего – плотину. Что-то, что перекрывает, но непонятно откуда.

И вот там, за этой плотиной, почти всегда – не личная история. А родовая. История того, кто потерял, кого исключили, кого забыли. И тот, кто живёт сейчас, бессознательно продолжает этот опыт.

Расстановки помогают сделать это видимым. Они возвращают фигурам предков место, боль, признание. И в этом возникает освобождение. Не от рода, а наоборот – в нём. Человек возвращается в поток. И деньги, как вода, начинают наполнять чашу, не вытекая сквозь трещины чужих историй.

Деньги – это не просто про богатство. Это про зрелость. Про способность быть. Не прятаться. Не оправдываться. Не сливать жизнь в бесконечное «не заслужила».

Когда человек занимает своё место в системе, когда его тело отзывается тишиной, а не тревогой – деньги становятся не врагом, не угрозой, не компенсацией. А продолжением. Продолжением любви к себе. К тем, кто был до. И к жизни, которую мы живём сейчас.

Упражнение:
«Мой денежный поток»

Закройте глаза. Сделайте несколько медленных глубоких вдохов. Почувствуйте, как вы сидите, как ваше тело соприкасается с поверхностью.

Представьте, что вы стоите у берега. Перед вами – поток воды. Это ваш денежный поток. Посмотрите на него внимательно. Как он выглядит? Широкий или узкий? Быстрый или медленный? Чистый или мутный? Есть ли рядом кто-то ещё? Какие чувства у вас возникают?

Теперь сделайте шаг навстречу этому потоку. Что происходит? Позволяете ли вы себе подойти ближе? Можете ли войти в воду, окунуться в неё? Или возникает сопротивление, страх?

Позвольте телу откликнуться. Не спешите. Иногда этого шага уже достаточно, чтобы что-то внутри начало двигаться.

В конце упражнения поблагодарите поток и себя. Сделайте глубокий вдох, откройте глаза и запишите всё, что вы увидели и почувствовали.

Это упражнение можно повторять регулярно. Оно помогает отслеживать динамику, чувствовать изменения, распознавать внутренние запреты и возможности.

Глава 2. Родовая система: расти вверх, стоя на плечах

Дмитрий зашёл в кабинет аккуратно и немного напряжённо. Как будто кто-то внутри шептал, что он здесь по ошибке – и он старался не мешать. Высокий, крепкий, с руками, загрубевшими от настоящей работы, в сером, чуть помятом костюме, он сел на край стула и почти сразу опустил глаза. Не потому, что не хотел смотреть, а потому, что как будто не знал, можно ли.

– Вроде всё нормально, – сказал Дмитрий, устроившись в кресле, но так и не расслабившись. Пальцы то сжимались, то разжимались, плечи будто всё время готовились к удару. – Работаю, бизнес идёт. Но всё равно пусто. И как только появляются деньги – жду беды. Болезнь, авария, партнёр подведёт. Словно выше какой-то планки нельзя.

Он говорил спокойно, уверенно, но между словами слышался другой слой – тихая вина или стыд. Дыхание короткое, грудь сжата. Я спросила, где в теле он это чувствует. Дмитрий замер, прикрыл глаза.

– В груди. Давит. Как плита. И рядом пустота, тёмная.

Его взгляд помутнел, словно что-то всплыло из глубины. Он резко встряхнулся, отвернулся.

– Давайте дальше. Мне нужно решить проблему, а не копаться в прошлом.

Через неделю он вернулся с тем же лицом усталости.

– Всё повторяется. Как будто за мной кто-то стоит.

Я попросила представить, что эта пустота в груди – не он сам, а фигура рядом. Он вздрогнул.

– Мужчина. Высокий, но согнутый. Руки за спиной. Его увели.

Он открыл глаза испуганно.

– Простите, не понимаю, откуда это.

Я кивнула.

– Не нужно понимать. Просто дай этому быть.

Тишина повисла надолго. Потом тихо, почти шёпотом:

– Как будто его больше нет.

И перед нами встал образ. Москва. 1937-й. Ночь. В коридоре скрип двери. Тяжёлые сапоги по полу. Сухой голос: «Собирайтесь». Мужчина в домашней рубахе смотрит на жену. У неё на руках ребёнок, рядом босиком старший сын. Лицо женщины окаменело, глаза застекленели. Он бросает последний взгляд. Его выводят во двор. Дети прячутся за подол. Шаги уходят в темноту.

В тот миг в семью входит страх. Он остаётся навсегда. В доме перестают произносить имя. Дети растут с шёпотом: «Молчи. Не спрашивай. Не выделяйся». Жена доживает жизнь с опущенными плечами и каменной тишиной.

Этот страх стал наследством. Он вошёл не в кровь, а в дыхание, в сутулость, в молчание. Передавался, как вирус – в позах, в привычках, в ощущении, что всё хорошее обязательно отнимут. В нём жила вся страна: в очередях у магазинов, в кухонных разговорах вполголоса, в том, что на столе хлеб крошили до последней крошки. Миллионы семей жили с вычеркнутыми именами, миллионы детей не знали, за что так страшно говорить вслух.

Дмитрий сидел, опустив плечи. В глазах стояли слёзы. Он шептал:

– Как будто я всё время за кого-то плачу. И не знаю – за кого.

Это был поворот. В системной терапии мы знаем: восстановление порядка меняет всё.

Когда в роду теряется порядок, человек теряет опору. Он может быть сильным, умным, предприимчивым – но внутри будет чувство, будто он стоит на зыбкой почве. Деньги могут приходить, но не задерживаться. Сила может присутствовать, но не быть доступной.

Потому что порядок – это как фундамент под домом. Незримый, но определяющий.

В иерархии рода каждый имеет своё место. Те, кто пришёл раньше – родители, бабушки и дедушки, пращуры – стоят впереди. Их опыт, их выбор, их боль и сила – как камни в основании. Мы стоим позади – продолжая их, а не заменяя.

Но если ребёнок внутренне становится выше – осуждает, спасает, отвергает – он как будто поворачивается к роду спиной. Связь рвётся. А вместе с ней – и поток силы.

Такой человек живёт будто на передовой. Один. И всё время чувствует, что чего-то не хватает – воздуха, устойчивости, права жить своей жизнью.

На следующую встречу Дмитрий вошёл в кабинет сильно медленнее, чем прежде. Уже не так напряжённо, но с тем же сдержанным видом, словно несёт на плечах чужой груз. Он сел и сказал без прелюдий:

– После прошлого раза всё стало будто острее. Сны снятся. Там всегда какие-то шаги за дверью. И ощущение, что меня ищут. Я просыпаюсь весь в поту.

Я заметила, как его ладони снова сжались в кулаки.

– Давай посмотрим на это внимательнее. Что ты чувствуешь в теле прямо сейчас?

Он прикрыл глаза.

– В груди холод. И… как будто я кого-то жду. Того, кто придёт.

Мы задержались в тишине. Его дыхание стало поверхностным, плечи ещё сильнее поднялись. Я тихо сказала:

– Может быть, это ожидание не твоё.

Его веки дрогнули. Он вздохнул, как будто проваливаясь глубже.

– Я вижу женщину. Она сидит у окна, ждёт. Смотрит во двор. Он не вернулся.

Я спросила:

– Кто она?

– Бабушка, – выдохнул он. – Всю жизнь она… как будто ждала. Никогда не говорила о нём. Имя его не называла.

Это было первое приближение к фигуре прадеда, которого семья «стерла» из памяти. Мы шли маленькими шагами. Не сразу давали ему место, не сразу произносили. Сначала – только женский взгляд в пустоту, тишина на кухне, ощущение запрета.

Через несколько встреч Дмитрий смог выдержать образ самого прадеда. Он говорил тихо, глухо:

– Его уводят. Я стою маленький. Я не могу ничего сделать.

Я мягко напомнила:

– Ты не маленький. Это было тогда. Сейчас ты взрослый. И ты можешь просто быть свидетелем.

Он распрямил плечи, но слёзы пошли сами. Словно тело само знало, что наконец можно.

Мы дали фигуре имя. И в этот момент в пространстве что-то встало на место. Как будто та пустота, что давила Дмитрию на грудь, перестала требовать расплаты.

Он сидел долго, не торопясь. Потом сказал:

– Всю жизнь я будто платил за то, что он исчез. А теперь я вижу его. И я могу жить.

После того, как в терапии появилось имя прадеда и его фигура получила своё место, жизнь Дмитрия начала постепенно меняться. Это было не мгновенное чудо, а скорее процесс, в котором тело и психика перестраивались шаг за шагом.

Сначала он заметил, что исчез постоянный внутренний страх потерять деньги. Раньше любое поступление вызывало тревогу: «Сейчас заберут», «Сейчас всё развалится». Теперь он мог смотреть на банковский счёт без того привычного напряжения в груди. Впервые за долгое время у него появилась возможность не тратить деньги сразу, чтобы «не потерять», а позволить им просто быть.

Телесно это выглядело так: дыхание стало глубже, плечи перестали быть вечно поднятыми, словно он всё время готовился к удару. Даже походка изменилась – вместо осторожной, чуть приглушённой походки появился свободный и уверенный шаг.

В бизнесе тоже начали происходить сдвиги. До этого любые новые проекты будто рушились сами собой: находился партнёр, который обманывал, срывались сделки, неожиданно падал спрос. Как только фигура прадеда была признана, словно исчезла эта невидимая рука, которая обнуляла успех. Дмитрий рассказывал, что новые клиенты стали задерживаться, а не исчезать после первого заказа. Денежный поток перестал прерываться.

Он сам удивлялся:

– Будто раньше я платил какой-то налог судьбе. И всегда оставался с пустыми руками. А теперь деньги могут просто быть.

Этот сдвиг не был только про деньги. Он учился выдерживать радость – раньше любое чувство счастья вызывало у него внутреннюю дрожь, словно предвестие беды. Теперь он замечал, что может смеяться вместе с детьми, отдыхать, позволять себе маленькие удовольствия – и при этом не ждать немедленного «расплаты».

Через несколько месяцев он сказал:

– Впервые в жизни я чувствую, что могу строить. Не латать дыры, не откупаться от невидимых счетов, а строить.

Именно так проявляется работа с родовой травмой: не в красивых словах, а в конкретных телесных изменениях, в новых реакциях на старые ситуации, в свободе, которая постепенно занимает место страха.

Это и есть возвращение на своё место. Не вверх, не в сторону, не в чью-то роль. А туда, где ты действительно стоишь. Рядом с живыми, позади умерших. В потоке, а не против него.

Слово «иерархия» у многих вызывает внутреннее сопротивление. За ним встают образы строгих отцов, учителей, начальников, детских обид. Слово будто несёт в себе угрозу – подчиниться, стать ниже, отказаться от себя. Но в поле рода всё устроено иначе. Здесь иерархия – не про власть и не про контроль. Она как течение реки, как природный порядок, в котором каждый имеет своё место, свою глубину, своё право быть.

Я часто говорю: род – это как живая река. Есть исток – те, кто пришёл раньше. Есть течение – поколения, идущие за ними. Если вода движется свободно, если никто не стоит поперёк русла, если каждый занимает своё место – в реке есть жизнь. Но если кто-то пытается повернуть вспять, обогнать, занять чужую позицию – течение нарушается. Вода либо застаивается, либо расплёскивается.

Именно так происходило с Анной.

Она вошла в кабинет в идеально выглаженной блузке и строгой юбке, будто на собеседование. Взгляд прямой, движения собранные, слова точные. Она старалась держать лицо, но в том, как её пальцы судорожно теребили ремешок сумки, проступало напряжение, которое нельзя было спрятать.

– У меня двое детей, стабильная работа, всё в порядке, – произнесла она с лёгкой улыбкой. – Но у меня панические атаки. И усталость такая, что я иногда думаю: если лягу, то уже не встану.

Я слушала. Под спокойным тоном чувствовалась сталь. Не та, что придаёт силу, а та, что держит человека, как корсет, не позволяя дышать.

– Когда у тебя впервые появилось ощущение, что ты тащишь слишком много? – спросила я.

Анна замерла. В её лице что-то изменилось: улыбка исчезла, губы дрогнули.

– Наверное, в детстве. Мне было лет десять. Мама плакала на кухне, я вставала рядом и говорила: «Я справлюсь. Я всё сделаю». Тогда я решила: если я не возьму на себя – всё рухнет.

Она замолчала. В этом признании не было жалобы. Только усталость.

Каждую сессию мы возвращались к её телу. Когда Анна рассказывала о работе – её плечи напрягались так, будто она держала на них мешки. Когда говорила о матери – её голос становился жёстким, чужим для её возраста. В этих жестах и звуках проступала правда: Анна с детства была «матерью» своей матери.

Мы постепенно спускались глубже. Сначала через воспоминания: как мать жаловалась на жизнь, как отец отстранялся, как она, маленькая девочка, бежала готовить ужин или помогала делать уборку. Потом через телесные ощущения: ком в горле, дрожь в ногах, холод в животе.

Однажды, когда мы коснулись этой роли напрямую, её лицо побледнело.

– Если я отпущу, всё развалится, – прошептала она. – Я боюсь даже подумать об этом.

Я спросила:

– А если за тобой кто-то есть?

Эти слова прозвучали тихо, но будто прорезали воздух. Она смотрела на меня долго, словно впервые пыталась представить: что, если за её спиной есть сила, а не только пустота.

Перед внутренним взором вставали картины. Деревня шестидесятых годов: маленький дом, мать Анны ещё девочка, босая, с косичкой, бежит за водой, потому что старших нет. Мужчины ушли на заработки, женщины тащат хозяйство, дети взрослеют в десять лет. И вот эта линия проходит сквозь поколения: матери, которые не выдерживали, дочери, которые вставали вместо них, семьи, где всё держалось на детских плечах.

Анна впервые позволила себе чуть откинуться назад в кресле. Это было почти незаметно, но тело словно сказало: «Я хочу опоры». В тот момент в её глазах появилась растерянность.

– Мне непривычно, – тихо произнесла она. – Как будто у меня есть спина.

Через месяц она пришла и сказала:

– Я впервые почувствовала, что не обязана тащить всех. Что я могу быть дочерью.

Её осанка изменилась: плечи опустились, дыхание стало глубже. Она всё ещё училась этому новому положению в системе, как человек, который впервые снял тяжёлый рюкзак и не знает, что делать с пустыми руками. Но это было начало.

Потому что иерархия в семье – это не формальность. Это невидимый порядок, который держит нас изнутри. Когда ребёнок становится «родителем» для своего родителя, нарушается не только связь – нарушается сама логика жизни. И человек несёт груз, который ему не принадлежит. Освобождение приходит не тогда, когда он перестаёт любить, а когда возвращается на своё место: быть дочерью для матери, матерью для своих детей, а не для всей семьи разом.

Когда человек возвращается на своё место в системе – младший за старшими, ребёнок за родителями, внук за бабушками и дедушками – в теле появляется вес. Не груз, а ощущение плотности, устойчивости. Пространство внутри разворачивается. Воздуха становится больше. Исчезает привычная тревога. И как будто кто-то невидимый встаёт за спиной.

Это знание – не в голове. Это ощущение, которое живёт в теле. Внутренний ритм, который восстанавливается, когда порядок возвращается. Даже у подростков – я видела, как юноша метался по расстановке, не зная, где ему встать. То к матери, то к отцу, то куда-то вбок. Он никак не мог успокоиться. И только когда фигуры старших чётко встали позади и он занял своё место перед ними – всё внутри встало на свои места. Он выпрямился и просто замер. Без слов, без напряжения. Тело нашло опору.

А ведь именно тело – самое честное. Когда в системе есть нарушенный порядок, оно реагирует первым. Появляется тревога при виде денег. Сжимается живот, когда нужно назвать стоимость своей работы. Возникает неуверенность в самых простых действиях. Или наоборот – необъяснимая эйфория при тратах, за которой неизбежно приходит вина. Все эти телесные сигналы – напоминание: ты не на своём месте, что-то не так в потоке.

Иногда нарушенный порядок связан с тем, кого в роду забыли или исключили. Это может быть умерший ребёнок, аборт, репрессированный родственник, тот, чьё имя было под запретом. Или кто-то, кого осуждали. В таких случаях младшие, сами того не осознавая, встают на место этих забытых. Как будто интуитивно тянутся туда, где образовалась пустота. И начинают жить чужую жизнь. Нести не свою судьбу.

Так жила клиентка, которая приходила ко мне с темой финансов. Деньги к ней приходили, но не оставались. Сразу уходили: на помощь, на подарки, на спасение кого-то. За этим стояло не щедрое сердце, а глубинное чувство вины. В расстановке проявилась история: её тётя, погибшая в молодости, чья жизнь была трагична и незавершённа. О ней почти не говорили, но клиентка будто жила вместо неё. Старалась вернуть то, чего та не успела. Даже своё право на деньги будто отдавала обратно. Только после того, как мы признали эту фигуру, вернули ей место, отдали уважение – поток стал меняться. У клиентки появилось новое чувство: «Мне можно. Просто можно».

Я всё чаще думаю: мы теряем деньги не потому, что плохо работаем. И не потому, что не умеем обращаться с ними. Мы их теряем, когда внутри нет ясности, кто мы и где наше место. Когда идём вперёд, оглядываясь назад. Или стоим как вкопанные, потому что боимся обогнать тех, кто страдал. А порядок – он не унижает, он восстанавливает дыхание. Когда я младший – я могу расти. Когда я не вместо – я могу жить свою жизнь. А когда я на месте – деньги начинают приходить туда, где им рады.

Попробуйте почувствовать это прямо сейчас. Закройте глаза. Представьте, что за вами – ваши родители. А за ними – их родители. И ещё дальше – весь ваш род, строй за строем. Не важно, знаете ли вы их поимённо. Просто допустите: они есть. Скажите им мысленно: «Вы старшие, я младший. Я не иду вместо. Я иду дальше. Благодаря вам». И сделайте один маленький шаг вперёд. Позвольте себе почувствовать, каково это – встать на своё место.

Иногда этого шага достаточно, чтобы внутри стало тише. Чтобы перестать бежать. Чтобы вернуть себе право жить, брать, быть в силе. А деньги… они сами находят путь туда, где всё течёт в своём порядке. Где есть начало, течение и возможность двигаться дальше.

Мы редко задумываемся о том, как много в нашей жизни определяется местом. Кажется, что главное – усилия, знания, цели. Но в глубинной системе рода самое важное – встать туда, где ты по праву должен быть. Не раньше, не выше, не вместо. А именно туда, где твоя сила соединяется с их опытом. Где ты не один. Где за спиной – не пустота, а история, которая тебя держит.

Когда это место найдено, всё начинает течь иначе. Деньги становятся не компенсацией за боль, не способом выживания, не доказательством своей нужности. Они становятся потоком, который поддерживает твою жизнь. Потому что ты на своём месте. А значит, можешь идти вперёд.

И тогда каждый шаг становится легче. Не потому, что стало меньше работы. А потому, что ты больше не идёшь против течения.

Упражнение:
«Моё место в роду»

Найдите тихое место. Встаньте. Почувствуйте стопы на полу. Сделайте несколько глубоких вдохов.

Представьте, что за вашей спиной стоят ваши родители. А за ними – их родители. И дальше – поколение за поколением. Как если бы за вами стояла длинная колонна людей. Молчаливая, сильная, несущая память и силу.

Спросите себя: «Где я сейчас? Я стою как потомок? Или занял место кого-то из них? Пытаюсь быть опорой тем, от кого сам пришёл?»

Сделайте мысленно шаг назад. Или шаг в сторону – туда, где вы чувствуете: «Вот здесь – моё место». Скажите про себя: «Я маленький (ая). А вы большие. Вы даёте. Я беру».

Позвольте себе просто постоять там. Почувствуйте, как меняются ваше дыхание, состояние тела, эмоциональный фон. Возможно, вы ощутите облегчение. Или покой. Или тепло. Это знак, что поток начал восстанавливаться.

Это простое упражнение возвращает нам не просто ощущение порядка. Оно даёт право жить – и получать. А значит, и деньги снова начинают приходить – как вода, вернувшаяся в русло.

Глава 3. Закон принадлежности: у каждого есть право быть

Виктория зашла в комнату с той сдержанностью, в которой всегда угадывается напряжение. На лице – почти безупречное спокойствие, тонкие губы сжаты, глаза устремлены в пол, но видно: в глубине прячется застарелая усталость. Как будто долго-долго она несла в себе что-то, о чём никто не знал. Её тело говорило то, чего не решались сказать слова: внутренняя зажатость, стремление быть правильной, страх позволить себе расслабиться хотя бы на секунду.

– Я всё сделала сама, – сказала она. – Построила клинику, собрала команду, мне доверяют пациенты, у меня запись на месяцы вперёд. Все говорят: «Ты молодец». А я будто снаружи. Будто наблюдаю за своей жизнью, но не живу её. Знаете, как это? Когда ты достигаешь – и в ту же секунду чувствуешь, что это всё не по-настоящему. Как будто… не заслужила. Как будто я не там, где должна быть.

Она говорила спокойно, без надрыва, но от этого в её словах было даже больше боли. Спокойствие, за которым стояла привычка к одиночеству. Так живут те, кто давно научился не надеяться, что кто-то услышит.

Мы стали вспоминать её семью. Она говорила о матери – требовательной, колкой, часто жестокой в словах. О бабушке – строгой и молчаливой. И вдруг, будто между делом, обронила:

– У бабушки была сестра.

Когда я спросила, почему она не вспоминает её, Виктория пожала плечами:

– Говорят, в войну её посадили. Потом она где-то жила, но бабушка говорила: «Для меня её нет».

После этого – тишина. Как будто в комнате стало холоднее. Как будто эта фраза, сказанная десятилетия назад, до сих пор дрожала в воздухе: «Для меня её нет». И что-то в этом «нет» будто передавалось по наследству: ощущение, что и самой Виктории где-то не было.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде впервые появилась уязвимость.

– Я правда не знаю, каково это – быть на своём месте. Иногда мне кажется, что я просто держу чей-то пост. Что если я оступлюсь – всё рухнет. И в то же время – будто я никому не нужна. Будто во мне чего-то не хватает.

Я видела это много раз. Когда из памяти рода вычёркивается кто-то – из-за стыда, боли, страха – в системе остаётся дыра. Невидимая, но ощутимая. В неё уходит чувство ценности, доверие к жизни, ощущение, что можно просто быть. И тогда те, кто приходит позже, пытаются эту дыру закрыть собой.

Они становятся слишком хорошими. Слишком правильными. Или наоборот – теряют себя, словно живут в чьей-то тени. Деньги утекают, отношения не складываются, тело болеет, а внутри – ощущение чужого груза. И никто не говорит прямо, что происходит, но где-то в глубине живёт фраза: «Тебе нельзя быть».

Иногда это «нельзя» звучит в форме постоянного сомнения. Или в том, что человек не решается тратить деньги на себя – как будто не заслуживает. Иногда – в замирании перед успехом, в ощущении, что нечто плохое обязательно должно случиться после хорошего. А иногда – в том, что человек бессознательно избегает радости. Потому что когда-то в семье радость обернулась трагедией.

Мужчина, который пришёл на сессию, выглядел уверенным: крепкое рукопожатие, дорогие часы, чёткие формулировки. Но за этим фасадом чувствовалось что-то иное: руки слегка дрожали, дыхание было неровным. Он признался:

– Каждый раз, когда начинаю зарабатывать больше, словно потолок над головой рушится. Ночью просыпаюсь в холодном поту. Днём будто кто-то сжимает горло. Я не понимаю, чего боюсь.

Мы начали исследовать его историю. Сначала – его собственную жизнь: отец-инженер, мать – учительница, спокойное детство, никаких видимых травм. Но за этим спокойствием всегда чувствовалась тень.

Я спросила:

– Ты помнишь истории про своих дедов?

Он пожал плечами:

– Мало. В семье редко вспоминали. Один дед погиб на войне. Другого… про него не говорили. Только бабушка иногда плакала ночами.

Мы углубились. И постепенно выплыл образ: дед, которого не просто «не вспоминали» – его как будто вычеркнули.

Это был не военный дезертир и не предатель. Он был обычным крестьянином из западной деревни, которую в 41-м быстро заняли немцы. Когда пришли оккупанты, мужчин собрали на площади. Кого-то забрали в полицаи, кого-то угнали на работы, а кого-то – просто увели. Дед моего клиента попал в эту категорию: его обвинили в том, что он «помогал красным». На самом деле он носил еду в лес партизанам. Сосед видел – и донёс.

И вот лето 42-го. Немцы ведут его по деревне. Не как военнопленного, не как солдата, а как «своего же», которого поймали на помощи партизанам. В глазах односельчан это выглядело двусмысленно: одни знали правду и боялись хоть как-то выразить поддержку. Другие, напуганные и озлобленные, шептались: «Сдался… значит, немцам служил». В ту атмосферу никто не вникал в детали: достаточно было факта, что его увели.

Через несколько дней он исчез. Кто-то говорил – расстреляли за деревней. Кто-то – что угнали в концлагерь. Официально же в документах его судьба застыла одной фразой: «пропал без вести». Ни могилы, ни похорон. И никакого признания ни жертвой, ни героем.

Для семьи это было хуже смерти. Если бы он погиб на фронте – его имя осталось бы на мемориале, вдова получила бы статус, дети росли бы «дети героя». А так – тишина и позор. Жена молчала, дети росли без отца и без права спрашивать. Им вбили: «Не говори. Не вспоминай. Это опасно». И тень этой тайны висела над семьёй десятилетиями.

На крыльце стоит его жена. В руках – ребёнок. Второй держится за подол. Она не кричит, не плачет. Только смотрит. Её взгляд – не живой, не мёртвый, а застывший. Как будто в одну секунду её жизнь переломилась, и дальше уже будет только выживание.

И теперь правнук, успешный, образованный, живущий в XXI веке, чувствует это на себе. Каждый раз, когда деньги приходят, когда он становится заметным, – поднимается не его страх, а страх того самого деда: «Лучше исчезнуть. Лучше не выделяться. Лучше быть маленьким».

– Я понял, – тихо сказал он, когда мы дошли до этого. – Я плачу не за свои ошибки. Я как будто всё время искупаю то, что не принадлежит мне.

Он впервые произнёс имя деда. Просто имя. И в тот момент с его плеч будто упала тяжесть.

Эти истории – не редкость. В каждом роду есть те, кого не называли, кого стыдились, кого «забыли». Но закон принадлежности неумолим: те, кого исключили, всё равно остаются частью семьи. И если их не признают, не назовут – потомки будут носить их груз- вину, стыд, бедность, страх.

Принадлежность – это не о том, чтобы оправдывать. Это о том, чтобы признавать. Дед был таким, каким был. Его судьба уже случилась. И, назвав её, мы возвращаем себе право жить свою.

А иногда тело говорит даже раньше, чем голова. Приходит человек с хроническими болями, с бессонницей, с усталостью, которую не объяснить. А за этим – память рода. О детях, о которых не говорили. О женщинах, чья любовь была отвергнута. О людях, которые исчезли из рассказов. И их молчание эхом звучит в дыхании, в походке, в реакции на успех.

Анна, молодая женщина, жаловалась, что ей страшно быть видимой. Она дизайнер, её работы – яркие, живые. Но как только дело доходит до презентации – она прячется.

– Я боюсь, что меня осудят, – говорила она. – Или наоборот – скажут, что я хороша. И это пугает ещё больше.

Мы поговорили. В семье Анны был младенец, брат её матери, умерший вскоре после рождения. О нём говорили: «Не жил – и не надо». Но это «не надо» оставалось жить в поколениях. И Анна, сама того не понимая, словно пыталась доказать: «Я не лишняя». Только через труд, через отказ от себя, через постоянное напряжение.

В таких историях нет плохих или виноватых. Есть просто те, чью боль не выдержали. Кого не смогли принять. И чья судьба – как незапертая дверь – до сих пор сквозит в семейной системе.

Иногда исключённые – это не только те, кого забыли, но и те, кому не дали права быть. Женщины, родившие вне брака. Мужчины, ушедшие от семьи. Бабушки, сошедшие с ума. Дети, родившиеся, но не признанные. Их судьбы – как вырванные страницы. А родовая система – как книга, которую нельзя понять, если в ней не хватает глав.

Когда мы начинаем возвращать им место – что-то меняется. В словах, в дыхании, во взгляде. Вдруг исчезает чувство, будто ты занимаешь чужое место. Появляется ощущение, что можно дышать. Что тебе можно быть. Быть собой, без страха, без долга, без нужды бесконечно доказывать свою нужность.

Одна клиентка как-то сказала:

– Я, кажется, впервые почувствовала, что могу быть просто женщиной. Не врачом, не дочерью, не кем-то ещё. Просто собой.

И в этом был главный поворот. Не в анализе, не в логике, не в «понять и проработать». А в том, что внутри неё стало меньше тишины. Меньше невысказанного. Как будто кто-то, кого давно ждали, наконец вернулся домой. И с этим возвращением пришла сила жить свою жизнь.

Если ты чувствуешь, что тебе трудно дышать полной грудью, что деньги утекают сквозь пальцы, что успех не приносит радости – возможно, дело не в тебе. Возможно, ты просто несёшь на себе чью-то забытость. И тебе можно остановиться. Посмотреть туда, где раньше был только страх. И сказать: «Ты был. Ты есть. Ты часть».

А значит, и ты часть. И тебе можно быть.

Иногда мы строим свою жизнь как дом, по всем правилам: с крепким фундаментом, с правильными углами, в хорошем районе. Но в какой-то момент вдруг чувствуем сквозняк. Ищем щель – и не находим. А всё потому, что не хватает стены. Той самой, которая была снесена когда-то до нас. И даже если мы не знали, что она была, тело помнит. Деньги, успех, партнёрство – всё это как мебель в доме. Но если сам дом непрочный, если в его основании пустота – ничто не будет радовать. Всё будет казаться чужим.

Я всё чаще слышу это: «Я стараюсь, но не чувствую», «Я зарабатываю, но боюсь», «У меня есть, но не могу взять». И за каждым из этих ощущений часто стоит не личная проблема, а чья-то забытая судьба. Кто-то, кого убрали из памяти, как если бы память можно было подчистить ластиком. Но ластик работает только снаружи. А внутри остаётся отпечаток. И он начинает звучать: в голосе, который гаснет, когда речь заходит о деньгах; в теле, которое сжимается, когда нужно назвать цену за свою работу.

Мы можем не знать имени, но чувствуем отсутствие. Иногда оно звучит в вопросах: «Имею ли я право брать за это деньги?», «Неужели это правда может быть моим?», «Не предам ли я кого-то, если выберусь из этой нужды?» Потому что деньги – это не только про доход. Это про достоинство. Про то, чтобы занять своё место, не вытесняя и не вытесняясь. Про то, чтобы стоять в своей судьбе, а не в судьбе кого-то, чью жизнь забыли.

Те, кого забыли, часто не были слабыми. Наоборот – их исключали за силу, за желание свободы, за выбор быть собой. Но тогда это было опасно. И теперь, через поколения, их боль звучит в нас. Мы боимся брать больше, потому что кто-то был наказан за это. Мы боимся выделяться, потому что кто-то за это был изгнан. Мы боимся хотеть, потому что кто-то за своё желание был сломлен. И мы платим не своими деньгами – а своей жизнью. Платим тем, что не позволяем себе быть.

Когда мы возвращаем исключённых – мы не только восстанавливаем род. Мы возвращаем себе то, что было спрятано вместе с ними: силу, право, достоинство. Мы как будто распаковываем наследство, которое всё это время хранилось за закрытой дверью. И там – не только слёзы. Там – решимость. Там – свобода. Там – те слова, которые мы не могли сказать вслух: «Я имею право быть», «Я имею право жить», «Я имею право брать».

Одна женщина сказала мне после работы с родом: «Теперь я могу принимать деньги, не оправдываясь». И это не просто про финансы. Это про то, что в ней исчезла та невидимая фигура, перед которой она всё время чувствовала вину. Как будто теперь она не заняла чужое место, а просто встала на своё.

Сила рода – не в том, чтобы повторять. А в том, чтобы продолжать. И чтобы продолжать, нужно быть целым. Не идеальным, не правильным, не сияющим – а настоящим. С полным составом за спиной. Тогда и жизнь, и любовь, и деньги могут течь свободно. Не как компенсация. А как естественное течение судьбы.

Иногда в расстановке я вижу, как человек вдруг выдыхает. Не просто физически – а всем телом. Как будто впервые перестаёт сдерживать. Это может произойти в тот момент, когда в поле появляется та самая забытая фигура. Не важно, кто она: брат, которого скрывали; бабушка, о которой не говорили; ребёнок, который не выжил. Важно то, что, как только ей дают место, остальное тоже становится на свои места. Деньги, которые не приходили – начинают течь. Голос, который гас – начинает звучать. Глаза, в которых была тень – начинают светиться.

Я много лет работаю с родом. И каждый раз вижу, как возвращение исключённых меняет не только отношения, не только внутреннее состояние, но и внешнюю судьбу. Человек перестаёт терпеть. Перестаёт соглашаться на малое. Начинает уважать свой труд. Ценить своё время. Давать себе право выбирать. Как будто в нём просыпается взрослый, который больше не должен платить чужую цену.

И в этом глубинная связь с деньгами. Потому что деньги всегда идут к тем, кто на своём месте. Кто не унаследовал чужую боль, а принял свою силу. Кто не боится быть частью – и потому может быть целым.

Закрывая эту главу, я хочу, чтобы ты представил: за твоей спиной – целый зал. Полный людей, судьбы которых переплелись с твоей. Кто-то – с опущенными глазами. Кто-то – с вопросом. Кто-то – с надеждой. Просто посмотри туда. Почувствуй: все они здесь. Никто не забыт. Никто не лишний. И среди них – ты. Не самый умный, не самый правильный, не самый святой – просто свой. А значит, тебе можно дышать. Жить. И брать.

Упражнение:
«Возвращение исключённых»

Найдите время, когда вы можете остаться одни. Лучше, если рядом будет тишина, мягкий свет, закрытое пространство, в котором вы чувствуете себя в безопасности. Сядьте удобно. Почувствуйте, как ваши ступни касаются пола. Как опора проходит через ноги, позвоночник, макушку. Сделайте несколько глубоких вдохов и выдохов.

А теперь представьте свой род. Не умом, а образами. Как он приходит к вам – поколение за поколением. Возможно, кто-то появляется ясно, с чертами лица. Кто-то – просто как силуэт, как ощущение. Не спешите. Позвольте каждому занять своё место.

Теперь задайте себе вопрос: «Есть ли в моём роду кто-то, о ком не говорили? Кто был забыт, отвергнут, вычеркнут?» Позвольте этому образу – если он готов – проявиться. Не ищите его нарочно, не давите. Просто позвольте. Это может быть человек, которого вы не знали. Может быть смутный образ. Может быть просто чувство, что кто-то есть.

И когда он появится – внутренне скажите: «Ты принадлежишь. Твоё место в нашем роду есть. Я тебя вижу».

Понаблюдайте, как это ощущается в теле. Где становится легче? Где появляется тепло? Возможно, вы заплачете. Возможно, придёт тишина. А может, просто станет немного просторнее внутри. Не ждите чего-то «правильного» – любое ощущение будет верным.

В конце поблагодарите свой род. И поблагодарите себя – за смелость видеть и признавать. Сделайте вдох – и медленно возвращайтесь в состояние здесь и сейчас. Почувствуйте тело. Движение. Почву под ногами.

Глава 4. Закон баланса: между брать и давать

Ольга сидела в кресле, сгорбившись, поджав под себя ноги, как будто хотела стать меньше, исчезнуть из поля зрения. На ней был простой, аккуратный свитер, но руки всё время дёргали за рукава, словно что-то мешало, зудело под кожей. Лицо – бледное, губы – обветренные, под глазами – следы хронической усталости. Взгляд не задерживался ни на чём, будто ускользал даже от собственного отражения.

– Я помогаю всем: родителям, детям, коллегам, друзьям. Я не умею по-другому. – Голос звучал ровно, но слишком ровно, как бывает, когда человек давно научился не позволять себе чувствовать. – Я всегда в долгах. Всё отдаю. Как будто дышу через отдачу. А как только думаю о себе – становится тошно. Стыдно. И чем больше отдаю, тем хуже. Вроде бы делаю хорошее… а внутри – пусто. Финансово – тоже пусто.

Плечи у неё были приподняты, руки – крепко сжаты, дыхание – поверхностное. Изнутри звучало напряжение, будто в теле был зажат крик, которому так и не позволили выйти наружу. Она смотрела в пространство, не на меня – словно в ожидании: вот сейчас снова скажут, что она делает недостаточно. Или слишком много. Как будто в жизни не осталось ни одного безопасного места, где можно просто быть.

Когда я осторожно спросила, как она себя чувствует, Ольга выдохнула и впервые перевела взгляд на меня:

– Как будто меня всё время нет. Я только фон для чужих жизней.

В этих словах была такая тишина, что она казалась оглушительной. Не обида, не жалоба – просто констатация. Привычная. Как если бы человек десятилетиями жил в чьей-то тени и уже не верил, что можно быть видимым. Я почувствовала в животе стягивание – как будто её тело, замкнутое на служение другим, отказалось от самой идеи получать.

Я не стала сразу говорить о деньгах. Это было бы слишком прямолинейно – и, честно говоря, бесполезно. Деньги в таких историях – только симптом. Если человек не может брать вообще – не важно, в какой форме к нему приходит поток: всё равно не задержится.

Ольга сидела, скрестив руки на груди. Сначала её голос был твёрдым, почти раздражённым:

– Я щедрый человек, это нормально. Ну да, я часто помогаю. Ну и что? Мне приятно.

Я не спорила, только уточняла. Но каждое моё замечание вызывало у неё вспышку:

– Вы думаете, я это делаю, чтобы меня любили? Нет. Я так воспитана. Я сильная. Я всегда справлялась сама.

Сопротивление было густым, ощутимым в воздухе. Она то откидывалась на спинку кресла, то резко меняла тему: рассказывала про детей, про работу, про то, что у соседки рак, и она помогает с лечением. В каждом рассказе был подвиг, но за подвигом – усталость, которую она не признавалась себе.

Я спросила её:

– А если представить, что вы никому не помогаете? Просто живёте для себя. Что вы чувствуете?

Она рассмеялась резко, почти зло:

– Глупости. Так не бывает. Это эгоизм. Никто так не живёт.

И тут же добавила, с вызовом:

– Да и вы тоже наверняка кому-то помогаете.

Это была проекция – она отталкивала собственное напряжение, перекладывая на меня. Я не возражала. Мы сидели в молчании, и в этом молчании её тело вдруг сжалось: пальцы сжали подлокотники, плечи поднялись, дыхание стало поверхностным.

– Мне плохо, – сказала она тихо. – Как будто меня нет. Если я не нужна – меня нет.

Я осторожно спросила:

– Откуда это «меня нет»?

Она замялась. Долго. Смотрела в пол, теребила пальцы.

– У бабушки… – выдохнула она наконец. – Она всегда работала. С утра до ночи. Ухаживала за всеми. Никогда себе ничего. Я помню её руки – всегда мокрые, красные от стирки. А когда дед умер, она сказала: «Теперь я должна всем». Я тогда ещё ребёнком подумала: а если я тоже должна?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.