# Равновесие

Сермар Форестер

Жизнь обычного пятнадцатилетнего подростка Алекса Планка меняется навсегда, когда он обнаруживает, что может видеть и изменять ауры людей.

Помочь уставшей матери или другу перед экзаменом? Легко. Но за каждое чудо надо платить.

Его неуклюжие вмешательства привлекают внимание тех, кто следит за равновесием сил. Теперь Алекс стоит перед невозможным выбором: бездействовать или вмешаться. И то и другое несет последствия.

«Равновесие» – городское фэнтези о том, чем может обернуться особый дар, и как порой непросто сделать выбор.

РАВНОВЕСИЕ

Сермар Форестер


Это художественное произведение. Имена, персонажи, компании, места, события и происшествия являются либо плодом воображения автора, либо используются в вымышленной манере. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, или реальными событиями является чисто случайным.


Равновесие

Copyright © 2025 Сермар Форестер

Все права защищены

## ГЛАВА 1. Мир в цвете

Если бы меня попросили описать ад, я бы, не задумываясь, назвал наш кабинет истории. Конкретно – сорок пять минут урока с Виктором Игнатьевичем по кличке «Мумия». Нет, серьезно, этот человек, казалось, лично присутствовал при раскопках Трои и с тех пор забыл, что мир шагнул немного дальше бронзового века. Его голос, лишенный всяких интонаций, обладал усыпляющим эффектом посильнее любого транквилизатора. Он не рассказывал, он бубнил. Бубнил так, что мухи дохли на лету и падали на подоконник с тихим, сочувствующим стуком.

«…и таким образом, Тридцатилетняя война, которая, как вы понимаете, длилась не двадцать и не сорок лет, а именно тридцать, – Виктор Игнатьевич сделал паузу, обводя класс взглядом, который, вероятно, должен был быть многозначительным, – оказала колоссальное, я бы даже сказал, тектоническое влияние на демографическую ситуацию в Европе. Миллионы погибли. Целые регионы были опустошены. Это была трагедия…»

Я посмотрел на Виктора Игнатьевича, потом на часы, и подумал, что настоящая трагедия происходит прямо здесь и сейчас, в кабинете номер двести семь. Прошло всего десять минут. Десять. А казалось, целая вечность, за которую можно было успеть родиться, выучиться, жениться и умереть от скуки.

Рядом со мной посапывал мой лучший, а по совместительству и единственный, друг Майкл. Мы с ним были неразлучны с того самого дня в детском саду, когда он поделился со мной своим последним печеньем, а я в ответ не сдал его воспитательнице, когда он залил горшок с фикусом клеем ПВА. С тех пор мы так и шли по жизни – идеальный симбиоз разгильдяя и еще большего разгильдяя.

– Майк, – прошептал я, толкнув его локтем, – ты спишь?

– Не-а, – так же шепотом ответил он, не открывая глаз. – я в глубокой медитации. Пытаюсь постичь дзен через призму габсбургской монархии. Почти получилось. Не мешай.

– И как успехи? Дзен постиг?

– Почти. Я на той стадии, когда мое сознание сливается с партой. Еще немного, и я стану деревом. Буду расти, цвести и не сдавать историю. Идеально.

Я хмыкнул и снова уставился на учителя. И вот тут-то все и началось. Сначала я подумал, что это просто игра света или пыль в луче солнца. Но нет. Вокруг головы «Мумии» медленно клубилось… облако. Грязновато-коричневое, плотное, как застарелый табачный дым. Оно висело над ним, как персональная грозовая туча, полная тоски и нафталина.

«Так, Планк, – сказал я себе. – Пора завязывать с газировкой на ночь».

Я моргнул. Раз, другой. Облако не исчезло. Более того, я вдруг заметил, что подобная дрянь окутывает весь класс. Легкая, серая, почти прозрачная дымка. Это была скука. Концентрированная, дистиллированная, почти осязаемая скука. Она имела цвет. Серый.

Стоп. Цвет?

Мой мозг, до этого мирно дремавший, вдруг проснулся и забил тревогу. Я снова посмотрел на Майкла. И точно – от него исходило такое же серое свечение, только чуть более плотное у макушки, где, видимо, концентрировались его мечты о подушке.

– Майк, – снова зашептал я, уже настойчивее, – ты какого цвета?

– Чего? – он наконец открыл один глаз, – Планк, ты перегрелся? Я обычного цвета. В меру бледный, в меру веснушчатый.

– Нет, ты… серый. Словно из тебя выкачали все краски.

– Это называется «не выспался», – проворчал Майкл и снова закрыл глаза. – Дай помедитировать.

Но мне было уже не до медитаций. Я, как завороженный, начал оглядывать класс. И мир сошел с ума. Или я.

Каждый человек в комнате был окутан собственным цветным коконом. Светка Орлова, наша круглая отличница с первой парты, сияла ярко-желтым, напряженным светом, таким едким, что глазам становилось больно. Ее аура была неровной, с острыми краями, словно она вот-вот лопнет от усердия. На «галерке» расположилась наша местная банда «крутых парней» – Колян и его свита. От них исходили всполохи мутного оранжевого цвета, перемешанные с грязными красными пятнами. Их ауры были похожи на плохо смешанный коктейль из дешевого энергетика, подростковой спеси и скрытой агрессии. Они не просто сидели, они кипели, а их ауры хищно подрагивали, словно щупальца, готовые вцепиться в любого, кто проявит слабость. А у окна сидела Лена Тихонова. От нее тянулись тонкие, изящные ленты нежно-голубого цвета. Они сплетались в причудливые узоры, похожие на облака или морские волны. Она смотрела на улицу, и я почти физически видел ее мечты, улетающие сквозь стекло.

Звонок прозвенел так неожиданно, что я подпрыгнул. Весь класс, сорвавшись с мест, ринулся в коридор.

– Ну что, древесный дух, пойдем штурмовать столовку? – спросил я Майкла.

– Только если там есть пицца, – он потянулся, – мои корни требуют калорий.

Мы вышли в коридор, и на меня обрушился настоящий водопад цвета. Голова пошла кругом от этого визуального шума. Вот несется учительница литературы, окутанная облаком праведного фиолетового гнева. А вот ей навстречу движется парочка из десятого класса, их нежно-розовые ауры слились в одно большое сахарное сердце. Внезапно Майкл дернул меня за рукав, утаскивая к стене.

– Осторожно. Хищники на охоте.

Прямо на нас двигался Колян со своими прихвостнями. Я и раньше их не любил, но сейчас, видя их ауры, я почувствовал настоящий, животный страх. Их оранжево-красные облака не просто висели вокруг них, они жили своей жизнью. Они выбрасывали вперед тонкие, липкие щупальца, ощупывая пространство, ища жертву. Одно из таких щупалец метнулось к какому-то семикласснику, и тот испуганно вжался в стену, уронив учебники. Аура Коляна довольно вспыхнула, впитав в себя крошечное облачко чужого страха.

– Ты чего застыл, Планк? Привидение увидел? – голос Коляна был таким же неприятным, как его аура.

– Дорогу уступи, ботаник, – пробасил один из его дружков.

– Мы просто стоим, – спокойно ответил Майкл, хотя я видел, как его собственная аура подернулась тревожной серой дымкой.

Я молчал, не в силах отвести взгляд от их мерзких, хищных аур. Я видел не просто хулиганов. Я видел их гнилую суть: желание унижать, питаться чужим страхом, самоутверждаться за счет слабых. Они прошли мимо, толкнув меня плечом. Я пошатнулся, и на мгновение их липкие ауры коснулись меня. Ощущение было такое, будто меня окунули в помои.

– Уроды, – прошипел я, стряхивая с себя невидимую гадость. – Ты это видел? Вообще видел, что они творят? Они же как пожиратели душ из фильмов ужасов!

– Видел, что они тебя пихнули, – флегматично ответил Майкл. – Они всех пихают. Это у них вместо «здрасьте». Мозгов-то как у хлебушка, вот и общаются на языке тела. Забей.

– Да не в этом прикол! – я вцепился в его толстовку. – Их цвета! Они… они цвета болотной жижи! И эти хреновины… Они хавают чужой страх, Майк! Я своими глазами видел, как Колян сожрал страх того мелкого! Как спагетти всосал!

Майкл недоуменно почесал бровь.

– Чувак, ты чего? – он потрогал мой лоб. – Не горячий. Ты точно сегодня завтракал? Может, у тебя глюки от голода? Или ты опять до трех ночи в компе сидел?

– Да я в норме! – возмутился я. – Говорю тебе, у них были щупальца! Мерзкие, липкие!

– Щупальца. Ясно-понятно, – кивнул Майкл с видом психиатра. – Все, крыша у друга официально протекла. Видит в коридоре кракенов. Нас же в дурку заберут, чувак. Тебя – за галлюцинации, меня – за то, что с тобой дружу. Ты вчера случаем не пересматривал свои сериалы-ужастики?

– Да при чем тут сериалы! – я был в отчаянии. – Я не псих!

– Классика жанра, – вздохнул Майкл. – Все психи так говорят. Ладно, окей, я тебе верю. Чисто гипотетически. У Коляна есть невидимые тентакли, и он ими, значит, закусывает эмоциями. И что? Звоним в какое-нибудь шоу про экстрасенсов? Или сразу в Ватикан, экзорциста вызывать?

Его стеб был 80-го уровня. Я посмотрел на его абсолютно спокойное лицо, на его ауру цвета «пофиг-пляшем», и понял, что это бесполезно.

– Ладно, проехали, – сдался я. – Забудь. Наверное, реально перегрелся.

– Во! Другой коленкор! – обрадовался Майкл. – Хотя походу нам уже не светит пожрать. Полетели обратно в класс.

И мы пошли обратно на уроки словно бедуины, которые видели оазис в пустыне, но так и не смогли попить.

Остаток учебного дня пролетел как в тумане – или, точнее, в цветном калейдоскопе. Я почти не слушал учителей, но увлеченно разглядывал их ауры и ауры одноклассников, пытаясь угадать, что означает тот или иной цвет или оттенок. После уроков мы с Майклом побрели домой. Я изо всех сил старался поддерживать разговор о какой-то ерунде, кивал и что-то отвечал невпопад, но все мое внимание было приковано к прохожим. Их цветные коконы интересовали меня больше всего. Они завораживали, манили, и притягивали мое внимание как ни что на свете.

Попрощавшись с Майклом, который свернул к своему дому, я поплелся дальше в одиночестве. Ну, как в одиночестве… Теперь я был в компании целой толпы цветных призраков. Дорога домой превратилась в настоящий полевой эксперимент. Я больше не был просто Алексом Планком, пятнадцатилетним раздолбаем. Я был шпионом, агентом под прикрытием, получившим доступ к сверхсекретной базе данных человеческих душ.

Вот, например, женщина в строгом деловом костюме. Она почти бежала по тротуару, прижимая телефон к уху, и ее окутывало облако цвета грозовой тучи. Тревожный, темно-серый цвет. Она что-то быстро и нервно говорила в трубку: «Я не могу сейчас! Нет, я сказала, перенесите встречу! Мне плевать на их графики!» И с каждым словом в ее серой ауре вспыхивали короткие, злые молнии багрового раздражения. Она была похожа на маленький персональный вулкан, готовый к извержению.

А через дорогу от нее – полная противоположность. Стайка девчонок-студенток, выпорхнувших из кафе. Они хохотали так заразительно, что, кажется, смеялись даже их сумки. Над ними висело одно общее, огромное облако чистого, солнечного, лимонадного цвета. Оно пульсировало и переливалось, как мыльный пузырь на солнце. Я даже на секунду позавидовал. Наверное, круто быть частью такого вот желтого облака, а не одиноким серым пятном, как я на истории.

Я запрыгнул в полупустой автобус и плюхнулся на сиденье, превратившись в исследователя-натуралиста, наблюдающего за диковинными видами в их естественной среде обитания. Мой мозг, обычно ленивый, как кот после трех мисок сметаны, вдруг заработал с производительностью суперкомпьютера. Я начал сопоставлять, анализировать, каталогизировать.

Субъект номер один: усталый рабочий в заляпанной краской спецовке, сидящий напротив. Его аура была почти такой же серой, как у нас на уроке, только цвет был гуще, тяжелее. Цвет мокрого асфальта с въевшимися прожилками свинцовой усталости. Он смотрел в одну точку, и я почти читал его мысли по этому цвету: восемь часов на стройке, скандал с прорабом, а впереди еще час тряски в автобусе до дома, где ждет остывший ужин и сериал по телеку. Какая тоска.

Субъект номер два: пожилая женщина у окна. От нее исходило мягкое, теплое, сиреневое свечение. Цвет вечернего неба, спокойствия и светлой грусти. Она смотрела на мелькающие дома, но я был уверен, что видит она совсем не их. Она видела свою молодость, какие-то давние, дорогие сердцу картинки. Ее аура была похожа на старую, но любимую шаль, уютную и немного печальную.

Субъект номер три: парень примерно моего возраста в наушниках, из которых орало что-то нечленораздельное. Его аура была просто взрывом! Рваные клочья ядовито-зеленого протеста, колючие вспышки фиолетового эгоизма и мутные разводы подростковой тоски. Все это дергалось и пульсировало в такт музыке, которую слышал только он. Настоящий эмоциональный хаос.

Я вышел на своей остановке, чувствуя себя так, будто посмотрел три фильма одновременно. Голова гудела от впечатлений. И тут, у входа в продуктовый магазин, я увидел его. Точнее, ее. Бездомную собаку, свернувшуюся грязным, свалявшимся калачиком на холодном бетоне. И у нее тоже была аура. Тусклая, серая, почти прозрачная. Но в ней не было безнадежности. В ней была тоска, голод и… капелька оранжевого. Надежда. Она надеялась, что кто-то выйдет и даст ей кусочек колбасы.

У меня так защемило в груди, что я, сам того не ожидая, зашел в магазин. В кармане сиротливо звенела мелочь, которую мама дала на булочку. Булочка подождет. Я подошел к прилавку и купил самую дешевую, но, судя по запаху, вполне аппетитную сосиску.

Выйдя на улицу, я, стараясь не делать резких движений, подошел и положил сосиску на асфальт перед собакой. Она недоверчиво подняла голову, ее уши дернулись. Она посмотрела на меня, потом на сосиску, потом снова на меня, словно не веря своему счастью. А потом ее серая, тусклая аура на одно короткое мгновение вспыхнула! Она взорвалась тем самым оранжевым цветом надежды, который стал ярким, как фейерверк. Я увидел ее радость. Не услышал, не угадал по виляющему хвосту, а именно увидел. Это была чистая, беспримесная, стопроцентная радость, имеющая цвет и форму. Собака осторожно взяла сосиску и отошла в сторону, а я остался стоять, оглушенный этим открытием. Я что-то сделал. И я увидел результат.

Придя домой, я замер на пороге. В нашей маленькой, скромной квартире пахло жареной картошкой и чем-то еще, неуловимо родным. Мама была на кухне. Я всегда знал, что она устает. Знал, что ей тяжело одной тянуть нас с мелким. Но я никогда не представлял, насколько.

Ее аура была почти бесцветной. Бледно-серая, с вкраплениями свинцовой усталости и тревоги. Этот цвет говорил о неоплаченных счетах, о вызове к директору из-за моей очередной двойки, о порванных ботинках младшего брата, о тысяче мелочей, из которых состояла ее жизнь. Она была похожа на выцветшую фотографию.

– Алекс, ты пришел? – она обернулась и улыбнулась. Улыбка была искренней, но я видел, чего ей это стоило. – Мой руки и за стол. Картошка почти готова.

И посреди этого серого, выгоревшего марева я увидел тонкую, почти незаметную ниточку другого цвета. Нежно-сиреневую. Она вилась вокруг ее сердца, хрупкая, уязвимая, но неразрывная. Это была любовь. Любовь к нам.

В этот момент из комнаты вылетел мой младший брат Димка, ходячий вечный двигатель. Его аура была ярким, хаотичным взрывом оранжевого, желтого и зеленого – чистая, незамутненная энергия семилетнего ребенка, который еще не знает, что такое усталость и счета за квартиру. Он врезался в маму, и ее серая аура на миг колыхнулась, а сиреневая ниточка стала чуть ярче.

– Мам, а мы купим мне новую куртку? – выпалил он. – Старая уже вся в заштопках!

Серая аура мамы на мгновение стала плотнее, в ней промелькнули темно-синие иголки беспокойства.

– Посмотрим, котенок. Вот получу зарплату за этот месяц, тогда и решим. Сейчас денег почти не осталось.

– Опять? – надулся Димка, и его яркая аура подернулась мутными пятнами обиды.

Я стоял на пороге кухни и понимал, что моя жизнь больше никогда не будет прежней. Это был не глюк, не болезнь и не побочный эффект от газировки. Это был новый орган чувств. Способность видеть то, что скрыто от всех остальных. Видеть истинные чувства, настоящие эмоции, правду, которую люди так старательно прячут за словами и улыбками.

За ужином я молча ковырялся в картошке, которая казалась мне совершенно безвкусной. Мои новые «глаза» были так перегружены информацией, что обычные чувства, кажется, решили взять отпуск.

– Алекс, – голос мамы вырвал меня из ступора. Я поднял глаза. Ее серая аура усталости была все такой же, но сейчас в ней появились острые, колючие иголки раздражения, направленные прямо на меня. Та самая нежная сиреневая ниточка любви, конечно, никуда не делась, но сейчас она выглядела так, будто ее пытаются задушить. – Ты говорил с Виктором Игнатьевичем насчет своей двойки по истории?

Вот оно. Не «как дела, сынок?», не «что нового?», а прямой заход с козырей. С двойки.

– Э-э-э, еще нет, – промямлил я. – Завтра поговорю.

Колючки в ее ауре стали острее.

– Завтра. Вечно у тебя все завтра. Алекс, я не могу платить репетитору еще и по истории. У тебя совесть есть?

Я посмотрел на ее выцветшую ауру, на эти серые облака тревоги о деньгах, и мне стало тошно. Как я мог ей рассказать? «Мам, извини, я не мог сосредоточиться на Тридцатилетней войне, потому что был слишком занят, наблюдая, как аура учителя напоминает цвет гниющего болота. Но не волнуйся, я обязательно все исправлю, как только разберусь со своими внезапно открывшимися экстрасенсорными способностями». Да она бы мне сама скорую вызвала. С бригадой крепких санитаров.

– Есть у меня совесть, – буркнул я. – Исправлю я все.

После ужина я дождался, пока ритуалы нашего маленького мирка завершатся. Сначала Димка, набегавшись за день, наконец угомонился и отправился в нашу общую с ним комнату, которая была одновременно и детской, и спальней, и даже превращалась когда надо в комнату для переговоров или отбытия наказания, если кто-то из нас провинился. Затем мама, с ее вечной серой аурой усталости, устроилась на старом, продавленном диване в зале. Этот диван ночью превращался в ее кровать. Щелкая пультом, она бездумно листала каналы, пока не наткнулась на какое-то слезливое ток-шоу. Ее аура чуть изменилась: к серому цвету добавились тусклые, сочувствующие всполохи, но это было сочувствие к экранным страстям, а не к собственной жизни.

Вот он, мой шанс. Я на цыпочках, как заправский ниндзя, прокрался мимо зала. Наша с братом комната не предлагала даже иллюзии уединения. От зала, где сейчас сидела мама, ее отделяла тонюсенькая гипсокартонная стена, через которую было слышно не только каждый чих, но и то, как ведущий в телевизоре пафосно объявляет рекламную паузу. Любой разговор там был бы немедленно услышан. Поэтому оставалось только одно убежище, единственное место в нашей квартирке, где можно было запереть дверь и побыть одному дольше трех минут – ванная. Это был мой личный форт, моя цитадель одиночества. Я шмыгнул внутрь и провернул старый, скрипучий шпингалет, отрезая себя от мира.

Я заперся и уставился на свое отражение в старом зеркале с отколотым уголком. Обычный пятнадцатилетний пацан с взъерошенными волосами и растерянным взглядом. Я приказал себе разозлиться, вспомнив мерзкую ухмылку Коляна. Ничего. Попробовал обрадоваться, вспомнив оранжевую вспышку собачьей радости. Тишина. Моя собственная аура для меня была невидимой. Я был прозрачным. Слепым по отношению к самому себе.

«Просто великолепно, – саркастически подумал я, глядя в глаза своему отражению. – Вселенная выдала мне суперсилу. И это не полет, не рентгеновское зрение и даже не способность делать домашку по алгебре силой мысли. Нет. Моя суперсила – это видеть вселенскую тоску, глупость и раздражение в высоком разрешении. Я теперь ходячий детектор чужого вранья и уныния. Спасибо, мироздание, о таком подарке я и не мечтал. Можно мне теперь обратно мой старый, добрый, черно-белый мир, где люди были просто людьми, а не ходячими цветовыми диаграммами своих проблем?»

Вопрос «что со мной происходит?» медленно уступал место другому, куда более важному и пугающему: «И что, черт возьми, мне теперь со всем этим делать?».


## ГЛАВА 2. Первый эксперимент

Будильник на телефоне заорал мерзкой, стандартной трелью, выдергивая меня из сна, как рыбу из воды. Несколько секунд я непонимающе моргал, глядя в потолок с облупившейся по краям штукатуркой. Обычное утро. Слишком обычное. Но что-то было не так. Ах да. Теперь я вижу мир иначе.

Я сполз с кровати и, шаркая ногами, поплелся на кухню, ведомый запахом подгорающих гренок и дешевого растворимого кофе. Картина, открывшаяся мне, была до боли знакомой и оттого еще более тоскливой. Мама, уже одетая для работы в свой серый брючный костюм, металась между плитой и столом. Ее плечи были опущены, а в движениях сквозила усталость, которую не мог скрыть даже яркий кухонный свет.

Но я видел больше. Ее аура, привычная, как старые обои, окутывала ее плотным, вязким коконом. Это был цвет мокрого асфальта после затяжного дождя, цвет свинцовых туч, обещающих не грозу, а бесконечную, нудную морось. Бледно-серый, с редкими, почти черными прожилками – цвет хронической усталости, тревоги о неоплаченных счетах и страха, что завтра будет таким же, как сегодня, если не хуже. В этом сером мареве едва-едва пробивалась тоненькая, почти невидимая сиреневая ниточка – любовь к нам с Димкой. Она была похожа на одинокий полевой цветок, пробившийся сквозь бетонную плиту. Этот цветок был единственным, что не давало бетону окончательно ее поглотить.

Смотреть на это было невыносимо. Раньше я просто чувствовал напряжение в воздухе, а теперь я его видел. Видел, как эта серость буквально пожирает ее изнутри, высасывая все соки. И во мне, вместе с привычным чувством вины за очередную двойку, зародилось нечто новое. Дерзкое, пугающее и до дрожи в коленках соблазнительное.

«А что, если?..»

Мысль была похожа на шаровую молнию. Она влетела в мою голову, ослепила и заставила замереть с куском хлеба на полпути ко рту. Что, если я могу это изменить? Не просто видеть, а действовать? Что, если я могу взять и стереть эту серую тоску, как ластиком стирают неправильно нарисованную линию?

Страх и азарт смешались в гремучий коктейль. Страх, потому что это было за гранью всего, что я знал. Это было неправильно, неестественно. Кто я такой, чтобы вмешиваться в… а во что, собственно? В душу? В настроение? Азарт, потому что передо мной была возможность совершить чудо. Маленькое, незаметное для всех, но огромное для меня и для нее. Возможность подарить маме хотя бы одно утро без этой свинцовой тяжести на плечах.

В этот момент на кухню вбежал Димка, мой семилетний младший брат, и мир взорвался красками. Его аура была похожа на калейдоскоп, в который насыпали горсть солнечных зайчиков и горсть конфет-шипучек. Ярко-желтые, лимонадные брызги беззаботного веселья, оранжевые вспышки предвкушения нового дня, нежно-голубые ленточки каких-то своих детских грез. Все это крутилось, переливалось и искрилось. Он был ходячим праздником.

– Мам, а можно я сегодня в школу не пойду? – выпалил он с самой честной и трагической миной, на какую был способен. – У меня, кажется, начинается редкая болезнь – аллергия на утро.

Его аура при этом ничуть не изменилась, оставшись такой же солнечной. Врать он еще не научился от слова совсем.

Мама обернулась, и ее серая аура на мгновение колыхнулась, пропуская тонкую сиреневую нить любви. Но тут же серость снова сомкнулась.

– Дмитрий, даже не начинай, – устало сказала она. – Ешь кашу и собирайся.

Желтые брызги в ауре Димки на секунду сменились ядовито-зелеными пятнами протеста, но тут же снова растворились в общем веселье. Он понял, что номер не пройдет. Этот контраст между его сияющим коконом и маминой свинцовой тучей стал последней каплей. Я решился.

Отложив хлеб, я сел прямее и глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Как это сделать? Инструкции в голове, разумеется, не было. Придется действовать по наитию. Я закрыл глаза и попытался представить себе что-то абсолютно противоположное серой тоске. Радость. Но не просто радость, а ее квинтэссенцию.

В воображении всплыл кадр из старого пиратского фильма – пещера, доверху набитая золотыми монетами. Яркий, теплый, почти жидкий свет, который они излучали. Я ухватился за этот образ. Золото. Не желтый цвет веселья, а именно густой, сияющий, драгоценный золотой. Цвет богатства, но не денег, а богатства души. Цвет спокойной, уверенной радости. Цвет солнечного света, пробивающегося сквозь листву в жаркий летний полдень. Я впитывал этот цвет, накапливал его в себе, пока не почувствовал, что он буквально переполняет меня, щекочет кончики пальцев.

Открыв глаза, я посмотрел на маму. Она стояла ко мне спиной, перекладывая в контейнер бутерброды. Я медленно, почти незаметно, протянул руку в ее сторону, ладонью вверх. И мысленно «плеснул».

Я представил, как из моей ладони вырывается поток теплого, жидкого золота и устремляется к ее серой ауре. Это было похоже на то, как художник наносит яркий мазок на унылый холст. Я ожидал сопротивления, борьбы, чего угодно, но серость, казалось, сама была рада исчезнуть. Она таяла, истончалась, растворялась под натиском воображаемого золота, как утренний туман под лучами восходящего солнца. Золотой цвет не просто закрашивал – он пропитывал ее ауру насквозь, заполняя каждую трещинку, каждую темную прожилку. Через несколько секунд все ее энергетическое поле сияло ровным, теплым и спокойным светом. Это было невероятно! И круто!

Я почувствовал резкую слабость, словно из меня выкачали воздух. Голова закружилась, и картинка перед глазами на миг поплыла. Я вцепился в край стола, чтобы не упасть. Это было похоже на то, как сдаешь кровь, только забирали не кровь, а что-то другое. Жизненную силу? Энергию? Я не знал, но чувствовал себя выжатым.

Мама вдруг замерла. Потом медленно повернулась, и я увидел ее лицо. Она встряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и моргнула пару раз. А потом… потом она улыбнулась. Не своей обычной, вымученной улыбкой, которая была лишь вежливой маской. Нет, это была легкая, искренняя, почти девчоночья улыбка, от которой в уголках ее глаз собрались морщинки.

– Странно, – сказала она, и ее голос звучал иначе. В нем не было привычных металлических ноток раздражения. – Только что так голова болела, просто раскалывалась. А сейчас будто второе дыхание открылось. Наверное, давление скачет.

Она подошла к окну, распахнула его и сделала глубокий вдох.

– Ой, а воздух-то какой сегодня! Свежий! – она обернулась ко мне. – Алекс, ты чего застыл, как истукан? Бледный какой-то. Не выспался опять? Ешь давай, в школу опоздаешь.

Она налила себе кофе, сделала глоток и даже тихонько хмыкнула какой-то незамысловатой мелодии себе под нос. Я не слышал, чтобы она мурлыкала что-то уже несколько лет. Потом она взяла свой телефон и включила какую-то попсовую мелодию, похожую на те, что, наверное, играли в девяностых. Музыка была, честно говоря, отвратительной, из тех, что вызывают желание заткнуть уши, но, видя, как меняется лицо мамы, я был готов терпеть и не такое. Телефон у нее, кстати, был настолько древний, что иногда мне казалось, будто он сохранился со времен Тридцатилетней войны, про которую гундел вчера весь урок Мумия. Мама, пританцовывая под эти незамысловатые ритмы, сделала пару шагов по кухне.

Димка уставился на нее во все глаза. И я, кажется, тоже.

– Ладно, я побежала, а то на автобус опоздаю, – бросила она уже из коридора. – Присмотри за Димкой, чтобы зубы почистил и шапку надел!

Я слышал, как щелкнул замок. Я остался один на кухне, в оглушительной тишине, нарушаемой лишь чириканием птиц за окном. В ушах до сих пор стучала кровь. Я смотрел на свою руку, на ту самую, из которой несколько минут назад изливалось воображаемое золото. Обычная рука пятнадцатилетнего подростка. Но теперь я знал, что она не так проста.

Меня распирало. Гордость, восторг, чувство собственного всемогущества – все это смешалось в один пьянящий коктейль. Я, Алекс Планк, раздолбай и троечник, только что совершил свое первое маленькое волшебство. Я изменил реальность. Я сделал свою маму счастливой.

В тот момент мне казалось, что я держу в руках ключ от всех дверей. Что этот дар – не проклятие, а величайший подарок. Я думал, что он изменит не только мою жизнь, но и жизнь моих близких, и, конечно же, только к лучшему.

Как же сильно я тогда ошибался.

***

Дорога в школу превратилась в аттракцион. Я шел, не глядя под ноги, а сканируя толпу. Мир больше не был прежним. Раньше я просто видел цвета, а теперь я знал, что могу быть их дирижером. Это меняло все.

На автобусной остановке сидел одинокий старичок в старомодном пальто и вел неравный бой с газетой. Его руки слегка дрожали, и он то и дело подносил мелкий шрифт почти вплотную к лицу, недовольно кряхтя. Его аура была болезненным зрелищем: тускло-серое облако досады и бессилия было пронизано колючими иглами физического дискомфорта. Это была тихая, повседневная, но от этого не менее настоящая мука.

Мое сердце сжалось. Я вспомнил утреннее сияние вокруг мамы, ее искреннюю, почти забытую улыбку. Желание помочь обожгло меня. Я мог бы это исправить. Всего один мысленный толчок, один всплеск чистого, успокаивающего цвета, и раздражение старика утихло бы. Я мог бы подарить ему несколько минут спокойствия и ясного зрения.

Я уже почти решился, представив себя этаким астральным целителем, тайным благодетелем человечества в отдельно взятом спальном районе. Но тут же мой внутренний паникер включил сирену. Утренний «сеанс» с мамой оставил после себя не только эйфорию, но и звенящую пустоту внутри, словно из меня высосали все соки. Я до сих пор чувствовал себя как выжатый лимон. А что, если я не рассчитаю силу? Я ведь полный профан в этом деле, действую по наитию. Что, если вместо того, чтобы помочь ему сфокусироваться, я, наоборот, так шарахну по его ауре, что у него в глазах зарябит еще сильнее? Или голова закружится, и он, чего доброго, свалится прямо под колеса подъезжающего автобуса? Я ведь даже не знаю, есть ли у этого дара «побочки», как у дурацких таблеток от кашля. Одно дело – экспериментировать на собственной маме, которая, в крайнем случае, просто даст подзатыльник. И совсем другое – на незнакомом человеке.

Нет уж, спасибо. Я еще не готов брать на себя ответственность за такие вселенские спецоперации. Я не помог ему не потому, что пожалел сил. Я не помог, потому что до смерти испугался последствий, которые рисовало мое идиотское воображение. Я отвел взгляд и быстро пошел прочь, чувствуя себя предателем и трусом. Из меня супергерой, как из нашего историка – стендап-комик.

***

Я дошел до школы и встретил Майкла у входа. Он, как обычно, поглощал утреннюю шаурму с таким видом, будто совершал священный ритуал. Аура Майкла была под стать ему самому. Спокойная, ровного зеленовато-синего цвета, как поверхность озера в безветренный день. Иногда по ней пробегала легкая рябь сарказма – короткие желтые искорки. Он был моим якорем в мире нормальности.

– Здорово, Планк, – пробубнил он с набитым ртом, едва не поперхнувшись. Я инстинктивно хлопнул его по спине. – Кхм… чего лыбишься, как будто ты выиграл в лотерею? Опять всю ночь в компе просидел? Вид у тебя… просветленный.

И сейчас мне отчаянно хотелось рассказать ему все.

– Майкл, ты не поверишь, – начал я, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Я сегодня… я маме ауру изменил.

Он перестал жевать и уставился на меня.

– Чего-чего? «Ауру изменил»? Это как вообще? Скачал на нее новый скин? Планк, ты опять до утра в свои игры резался или какого-то аниме пересмотрел?

– Да нет же! – зашипел я, оглядываясь по сторонам. – Я серьезно! Она была вся серая, уставшая, а я представил золотой цвет, и… бац! Она стала золотой! И ей сразу полегчало, она улыбаться начала! Она даже музыку включила и танцевала!

Майкл дожевал шаурму, скомкал обертку, прицелился и закинул его точно в урну метрах в десяти от нас.

– Во-первых, меткость – это талант, – констатировал он. – Во-вторых, Планк, давай разберем твой бред по пунктам. Твоя мама устала, потому что она пашет на двух работах, чтобы ты мог покупать всякую дичь. Она выпила утром кофе. Кофеин, знаешь ли, бодрит. Это называется наука. А то, что тебе спросонья привиделось, называется гипнагогия. Погугли. Очень познавательно.

– Но я же видел! – не унимался я. – Это было по-настоящему! Я даже почувствовал слабость потом!

– Конечно, видел. Ты вчера поди до двух ночи монстров в своей игре гонял? Вот тебе и монстры в цвете. А слабость от недосыпа. Пойдем, звонок скоро. Он похлопал меня по плечу и пошел ко входу. Я поплелся за ним, чувствуя, как мое чувство всемогущества дает трещину. Он мне не верил. Конечно, не верил. Кто бы поверил в такой бред? Я и сам бы не поверил, если бы не видел это своими глазами. Я был один на один со своим даром.

***

На уроке физики, который был куда интереснее истории, Павел Андреевич, наш «физик», по прозвищу «Вольт», вызвал к доске Лешу Петрова. Вольт был мужиком энергичным, и его аура обычно переливалась оттенками желтого любопытства, как у ребенка, и сверкала ярко-синими искрами интеллектуального азарта. Но сегодня он был не в духе, и в его ауре потрескивали багровые разряды раздражения. Петров, тихий троечник, чей энергетический кокон состоял в основном из бледно-серой тревоги, поплелся к доске, как на эшафот.

– Итак, Петров, – пробасил Вольт. – Закон Ома для полной цепи. Нарисуй схему и выведи формулу. Прошу.

Аура Петрова затрепетала и сжалась. Он взял маркер и начал рисовать на доске кривые линии, путая обозначения резистора и конденсатора. Его серая аура покрылась темно-синими иголками внезапного беспокойства.

В этот момент с задней парты раздался громкий смешок. Это был Колян Ганин. Он не опоздал, а сидел с самого начала, развалившись на стуле так, будто это его личный трон. Его аура, мутно-оранжевая с грязными красными пятнами скрытой злобы, лениво пульсировала.

– Че он там калякает? – громко спросил Ганин, обращаясь к своему соседу, но так, чтобы слышал весь класс. – У него там что, короткое замыкание в мозгах? Или сопротивление слишком большое?

Класс хихикнул. Аура Петрова у доски стала совсем жалкой, съежившись до размеров теннисного мячика. Багровые разряды в ауре Вольта вспыхнули с новой силой.

– Ганин! А ну-ка встал! – прогремел он.

Колян лениво поднялся. Его аура хищника даже не дрогнула, красные пятна в ней лишь стали чуть ярче. Он наслаждался ситуацией.

– Ты решил сорвать урок? Может, ты хочешь сам нам продемонстрировать закон Джоуля-Ленца на собственном примере? Хочешь, я тебя к клеммам подключу?

– А че сразу к клеммам-то? – нагло ухмыльнулся Ганин. – Я просто помочь хотел. У него там явно с контактами проблемы.

Его мутно-оранжевая аура подростковой спеси смешалась с ядовито-зелеными искрами откровенного бунтарства. Это был энергетический коктейль Молотова, готовый взорваться.

– Вон из класса! – рявкнул Вольт, и его аура запылала чистым гневом. – И чтобы без родителей в школу не возвращался!

– Да пожалуйста, – пожал плечами Ганин и, демонстративно медленно, направился к выходу, по пути задев ногой чей-то рюкзак.

Но дойти он не успел. Дверь открылась, и на пороге возник сам директор, Аркадий Львович. Низкорослый, лысый, но с такой аурой, что все остальные цвета в классе померкли. Это была не просто аура – это был плотный, свинцово-серый купол власти и непробиваемого спокойствия. В нем не было эмоций, только холодный, мертвый порядок.

– Павел Андреевич, что у вас тут происходит? – его голос был тихим, но от него по спинам пробежал холодок. – Я слышу ваши крики в своем кабинете.

Аура Ганина впервые дрогнула. Оранжевая спесь немного поблекла, а красные пятна злобы съежились. Он столкнулся с силой, которую не мог пробить своей наглостью.

– Вот, Аркадий Львович! – тут же сменил тактику учитель, и его аура из гневной стала жалобно-сиреневой. – Ученик Ганин срывает учебный процесс, разговаривает на уроке, хамит, огрызается!

Директор перевел свой безэмоциональный взгляд на Ганина. Его серая аура слегка качнулась, выпустив несколько почти черных щупалец, которые, казалось, ощупали ауру хулигана.

– Ганин. Ко мне в кабинет. Немедленно.

Колян молча, уже без всякой бравады, вышел из класса. Директор проследовал за ним, и его свинцовый купол исчез в коридоре. В классе повисла звенящая тишина. Вольт, все еще трепеща остатками сиреневой ауры, устало махнул рукой Петрову:

– Садись, Петров. Три.

Я сидел, ошарашенный увиденным. Это было лучше любого кино. Я видел не просто ссору, я видел битву энергий. Наглость против праведного гнева, и как обе эти силы оказались бессильны перед холодной, бездушной властью. Мой новый дар открывал мне не просто цвета, он вскрывал истинную суть всего, что происходит вокруг. И это было одновременно и жутко, и невероятно интересно.

Урок истории после этого был не спасением, а контрольным выстрелом в мозг. Если на физике в воздухе трещали разряды и кипели страсти, то здесь, в кабинете Мумии, царила вязкая, кладбищенская тишина. Сам Мумия, казалось, был соткан из пыли веков. Его аура, грязновато-коричневая, цвета старого пергамента, не просто окутывала его – она медленно, как болотная трясина, расползалась по классу, гася любые проблески цвета. Это была аура тотального уныния, застарелой, въевшейся в душу тоски. Я оглядел одноклассников. Кабинет превратился в палитру серого. Над головами висели легкие, почти прозрачные дымки скуки. У некоторых ауры стали плотными, цвета мокрого асфальта – это были те, кто уже провалился в сон. Даже у отличницы Светки Орловой, чья аура обычно полыхала едко-желтым огнем умственного напряжения, сейчас лишь слабо тлел бледно-серый уголек. Весь класс превратился в одно большое серое болото, и только я один, как дурак, сидел посреди этого царства скуки с широко открытыми глазами, видя всю эту энергетическую палитру во всей ее красе.

И в такой вот дремучей серости у меня вдруг возникло искушение повторить утренний трюк. А что, если «подзолотить» и его? Может, он хоть анекдот расскажет? Но я тут же отогнал эту мысль. Одно дело – мама, в спокойной домашней обстановке. Другое – учитель в классе, полном народу. Слишком рискованно. Да и сил после утреннего «сеанса» было не так много. Легкая слабость все еще ощущалась.

После урока, уже выйдя в коридор я вспомнил что обещал маме исправить двойку по истории.

– Ты куда? – спросил Майкл, уже направляясь в сторону столовой. – Нас ждут булочки с корицей!

– Я обратно к «Мумии». Пойду сдаваться.

– Ну ты камикадзе, – сочувственно похлопал он меня по плечу. – Ладно, я тебе булочку оставлю. Если ты, конечно, вернешься живым.

Я подошел к учительскому столу. Виктор Игнатьевич сидел, перебирая бумаги, окутанный своим вечным грязновато-коричневым облаком застарелой тоски.

– Виктор Игнатьевич, – начал я.

Он поднял на меня свои выцветшие глаза.

– Планк? Чем могу быть обязан?

– Я насчет двойки. за прошлый тест. Хочу ее исправить.

Мумия медленно повернул ко мне голову. Его глаза, скрытые за толстыми линзами очков, казались неживыми. В его ауре не дрогнул ни один оттенок.

– Исправить, говоришь? Ну что ж, похвально, – его голос был ровным, как линия на кардиограмме покойника. – У нас через несколько недель будет небольшое мероприятие для младших классов – историческая постановка. Нам катастрофически не хватает центурионов. Роль без слов. Нужно просто стоять в картонных доспехах и с копьем. Справитесь?

Я представил себя в картонных доспехах. Перспектива была так себе, я чуть не застонал. Это же верх унижения. Но потом я вспомнил золотое сияние вокруг мамы.

– Да, – ответил я твердо. – Справлюсь.

– Вот и отлично, – кивнул он. – Репетиция завтра после уроков. В актовом зале. Не опаздывать.

Я нашел Майкла в столовой. Он сидел над двумя булочками.

– О, ты выжил! – обрадовался он. – Я уж думал, мне обе достанутся. Ну что, как прошла аудиенция у фараона?

– Я все уладил, – гордо заявил я. – Я буду центурионом.

Майкл поперхнулся.

– Кем?!

– Центурионом. В картонных доспехах.

Майкл смотрел на меня несколько секунд, а потом его лицо приняло то самое выражение, с которым он смотрел на мои попытки починить его игровую приставку. Смесь жалости, недоумения и восхищения человеческой глупостью.

– Планк, ты гений, – наконец выдавил он. – Ты не просто исправишь двойку. Ты достигнешь нового уровня позора. Тебя же вся школа на смех поднимет. Колян со своей бандой будут до конца года ржать и издеваться.

В этот момент, словно по заказу, мимо нашего столика прошла та самая банда. Видимо директор уже отпустил Коляна, но запряг его чем-то не очень приятным, так как он бросил на нас презрительный взгляд. Его аура была еще более мерзкой, оранжево-красной, хищной. Но впервые я смотрел на нее не со страхом, а с чувством превосходства. Он видит только верхушку айсберга. Он не знает о моих истинных способностях.

– Да пофиг, – почти отрезал я, уводя взгляд от Коляна и его банды, Майкла, мельком представляя в уме что мне предстоит. А перспектива и правда была не очень радостная, но, как говорится – придется…

– Ну да, ну да, – кивнул Майкл, запивая смех компотом. – Ладно, ешь давай, центурион. Тебе понадобятся силы, чтобы нести бремя своей славы.

Я жевал булочку и чувствовал себя непризнанным гением…


## ГЛАВА 3. Цена чуда

Школьный день катился к своему логическому завершению – то есть к полному отупению и желанию сбежать на край света от этих стен, пропитанных запахом хлорки и безнадеги. Мы с Майклом, как два ветерана, переживших очередную газовую атаку на уроке химии, брели по коридору, когда на горизонте нарисовалась знакомая фигура. Колян. Он стоял, прислонившись к стене, в окружении своей верной, но не обремененной интеллектом свиты. Его аура, как всегда, напоминала мутный коктейль из подростковой спеси, грязновато-красных пятен злобы и чего-то еще, похожего на цвет залежалого мяса. Хищник вышел на охоту.

«О, какие люди! Планк и его оруженосец», – протянул он, отлепляясь от стены. Его подпевалы согласно заржали, как табун необъезженных лошадей. Аура Коляна полыхнула довольством – он уже предвкушал, как будет питаться нашим страхом. Майкл рядом со мной напрягся, его собственная аура из флегматично-серой стала покрываться иголками беспокойства. Но я смотрел не на Коляна. Я смотрел на его свиту. У одного из них, верзилы по кличке Кабан, в ауре помимо стандартного набора «крутого парня» пробивался отчетливый, почти панический темно-серый цвет. Я нутром почуял – это была тревога. Но о чем? Я напрягся, вглядываясь в его энергетическое поле, и вдруг увидел тонкую, но яркую нить беспокойства, тянущуюся к… его карману. Сигареты? Шпаргалка? Нет, что-то серьезнее.

«Колян, – сказал я максимально спокойно, глядя ему прямо в глаза. – Ты бы лучше за своими дружками присмотрел. А то у Кабана, кажется, проблемы посерьезнее, чем мы с Майклом. Директор как раз шел в эту сторону, очень интересовался, кто это у нас в туалете курит, причем не только табак». Я блефовал, конечно. Но вид панического ужаса, исказившего лицо Кабана, и вспыхнувшая в его ауре паника были красноречивее любых слов. Колян на секунду опешил, его хищная аура дрогнула, а потом он злобно зыркнул на своего побледневшего дружка и, бросив нам через плечо «Еще увидимся, умник», потащил свою шайку в сторону. Я победил. Не кулаками, а словом, подкрепленным знанием, которое никто не видел. Это было даже изящнее. Информационная война в миниатюре. Домой я шел, чувствуя себя как минимум гибридом гениального сыщика и супершпиона, предотвратившим Третью мировую войну локального масштаба. Оставалось только небрежно сдуть дымок с воображаемого пистолета.

Я влетел в квартиру, все еще упиваясь своей маленькой победой. Настроение было на высоте, и даже привычная серость нашей прихожей не могла его испортить. Димка, мой младший брат, видимо уже вернулся из школы, но ушел гулять, и в квартире стояла та самая тишина, которая обычно бывает предвестником маминого возвращения – уставшего, нервного и почти всегда на час позже, чем хотелось бы. Я уже приготовился к стандартному вечернему ритуалу: разогреть вчерашний ужин на ужин сегодняшний, выслушать порцию упреков за очередную тройку, которую я умудрился схлопотать на химии и постараться не отсвечивать, чтобы не попасть под горячую руку. Но в этот раз все пошло не по сценарию.

Дверь распахнулась часа на два раньше обычного. На пороге стояла мама. Но это была какая-то другая, незнакомая мне мама. Вместо привычной серой ауры усталости, которая обычно окутывала ее, как плотный кокон, я увидел настоящее золотое сияние. Хотя я и ожидал что-то получше обычного, в связи с утренними изменениями, но не настолько. Это сияние переливалось, искрилось и пульсировало такой неподдельной, чистой радостью, что я на мгновение ослеп. Она даже выглядела иначе: плечи расправлены, в глазах блеск, а на губах – улыбка, которую я, кажется, не видел целую вечность. «Алекс! – выдохнула она, бросая сумку на пол. – Ты не поверишь!»

Она подлетела ко мне, схватила за плечи и закружила по коридору. «Мне дали премию! Представляешь? Просто так! За какой-то старый проект, про который все давно забыли. А тут вдруг вспомнили и…». Она назвала сумму. Сумму, от которой у меня перехватило дыхание. Это были не просто деньги – это был спасательный круг. Это означало, что мы можем отдать долг тете Вере, который висел над нами дамокловым мечом. Это означало, что можно будет купить Димке нормальную зимнюю куртку, а не штопать старую. И может быть, даже… даже мне перепадет на новые кроссовки. Я смотрел на ее сияющую ауру, и меня распирало от гордости. Это я. Это все сделал я.

Внутри меня все пело и плясало. Это было покруче, чем сдать контрольную на пятерку, покруче, чем победить в компьютерной игре. Это было чувство абсолютного, неограниченного могущества. Я, Алекс Планк, вчерашний раздолбай, а сегодня – тайный властитель дум и повелитель аур, оказался способен на такое! Одним усилием воли я изменил не просто настроение мамы, я изменил нашу реальность. Серая, унылая действительность, в которой мы барахтались изо дня в день, отступила под натиском моего золотого сияния. Долги, вечная нехватка денег, мамина усталость – все это оказалось лишь временным недоразумением, которое я, как выяснилось, могу исправить легким щелчком ментальных пальцев.

Я чувствовал себя дирижером огромного оркестра, где вместо инструментов были человеческие судьбы. Легкий взмах моей невидимой палочки – и вот уже вместо похоронного марша звучит бравурный гимн победе. Я смотрел на счастливую, смеющуюся маму и ощущал себя тайным благодетелем, волшебником, который прячется за кулисами, но дергает за все нужные ниточки. Это было пьянящее, головокружительное чувство. Я больше не был жертвой обстоятельств, пешкой в чужой игре. Я сам стал игроком, причем таким, который может менять правила по своему усмотрению.

Мысль о том, что это я причина ее счастья, грела душу лучше любого камина. Я не просто помог, я подарил ей чудо. И это чудо было абсолютно реальным, оно шуршало новенькими купюрами в ее кошельке и сияло в ее глазах. В тот момент я был абсолютно уверен, что мой дар – это величайшее благо, которое только могло со мной случиться. Я был слеп и глух ко всему, кроме собственного триумфа. Мне и в голову не приходило, что у этого могущества может быть обратная сторона, что за такой щедрый подарок судьбы, возможно, придется заплатить. Я просто наслаждался моментом, упиваясь своей силой и предвкушая, сколько еще всего я смогу сделать.

Вечер превратился в настоящий праздник, какой у нас не случался, кажется, с доисторических времен. Мама, забыв про усталость, порхала по кухне, и вскоре по квартире поплыл умопомрачительный запах маминого фирменного блюда – запечённой курицы с картошкой и овощами – наше семейное блюдо для особых случаев. Вернувшийся с прогулки Димка тут же заразился всеобщим весельем. Его аура, всегда похожая на взрыв на фабрике фейерверков, сегодня сияла особенно яркими, чистыми цветами – в основном лимонадным, цветом беззаботного детского счастья. Он скакал по квартире на одной ноге, размахивая плюшевым динозавром, и требовал немедленного похода в магазин за самой большой шоколадкой. И, о чудо, ему не отказали!

Мы сидели за столом, и это была совершенно новая для меня картина. Мама не просто улыбалась – она смеялась, рассказывая какие-то забавные истории с работы, которые раньше тонули в ее вечной тревоге. Ее золотистая аура окутывала нас всех теплым, уютным светом, и даже наша скромная кухня казалась пиршественным залом. Мы строили планы. Слово «планы» само по себе было для нашей семьи чем-то экзотическим. Обычно мы планировали только, как дотянуть до зарплаты. А тут… «Димке – куртку и ботинки, это в первую очередь», – командовала мама. «И конструктор!» – вторило ей семилетнее эхо. «Алекс, выбери себе кроссовки, какие хочешь. Только не за миллион, совесть имей», – смеялась она, и я понимал, что это не шутка.

Я сидел, поглощая божественную курицу, и чувствовал себя волшебником, который только что сразился с драконом в другом измерении, а теперь скромно сидит за обеденным столом, притворяясь обычным парнем. «Как прошел твой день, сынок?» – «Да так, ничего особенного. Сделал уроки, спас королевство, обычный день». Никто из них – ни счастливая мама, ни восторженный Димка – не догадывался, кто истинный виновник этого торжества. Я был их тайным ангелом-хранителем, их личным джинном, исполняющим желания. И это было слаще любой похвалы. Я упивался своей ролью, своей тайной, своим могуществом. Я спас их. Я вытащил их из болота серости и уныния. И был абсолютно уверен, что теперь так будет всегда.

Но даже на пике этого триумфа, где-то в самом дальнем уголке сознания, шевельнулся холодный, неприятный червячок сомнения. На одно короткое мгновение, глядя на сияющую золотом маму, я почувствовал не только гордость, но и укол необъяснимой тревоги. Мне показалось, что ее яркая аура на секунду подернулась рябью, как поверхность воды от брошенного камня, и в этом золотом сиянии промелькнула едва заметная тень. Я моргнул, и наваждение исчезло. «Показалось», – решил я, отгоняя непрошеную мысль и возвращаясь к курице. Ведь что может пойти не так?

Я проснулся от странного, непривычного звука. Это был не будильник и не мамин голос, торопящий в школу. Это был тихий, сдавленный плач. Я открыл глаза и несколько секунд лежал, пытаясь понять, не приснилось ли мне. Вчерашняя эйфория еще не до конца выветрилась, и мир казался уютным и безопасным. Но плач повторился, на этот раз громче и жалобнее. Он доносился со стороны кровати Димки. Я сел на свою кровать, и первое, что увидел – ауру, просачивающуюся из-под одеяла Димки. Она была пугающей. Вчерашние яркие, счастливые цвета исчезли без следа. Вместо них пространство заполнял мутный, болотисто-серый цвет, пронизанный тонкими, но острыми, как иглы, всполохами боли багрового цвета.

Я выскочил в коридор позвать маму, и чуть не столкнулся с ней лоб в лоб. Ее собственная аура претерпела чудовищную метаморфозу. От вчерашнего золотого сияния не осталось и следа. Теперь ее окутывало плотное, темно-серое облако панической тревоги, которое, казалось, вот-вот разразится грозой. «Мне кажется что-то с Димкой» – сказал я, хотя уже подозревал что это где-то и моя вина. Она потрогала лоб Димки, быстро сунула ему градусник. Вытащив его через минуту чуть ли не рывком, что я побоялся что вместе с градусником оторвется кусок Димки и ему станет еще хреновее. Мамины губы задрожали. «У него жар». Тут Димка застонал еще раз и схватился за живот и свернулся калачиком. Его лицо было бледным, покрытым испариной, а глаза, обычно такие живые и смешливые, были полны слез и страдания. Его аура была еще хуже, чем я видел издалека. Это было месиво из серого страха, красных иголок боли и какого-то тошнотворного, грязно-зеленого оттенка, который я раньше не видел, но интуитивно понял – это цвет болезни. Он стонал и прижимал руки к правому боку. Мама пыталась его успокоить, прикладывала руку к его горячему лбу, но ее собственная паника только усугубляла ситуацию. Ее тревожная аура смешивалась с его больной, создавая в комнате гнетущую, удушливую атмосферу чистого, концентрированного несчастья. Вчерашний праздник закончился. И закончился он так резко и страшно, что я все еще не мог поверить в реальность происходящего.

Мама, отбросив панику, действовала на удивление четко и быстро. Через пять минут она уже говорила по телефону с диспетчером скорой помощи, чеканя слова, как солдат на плацу. Ее аура все еще была темно-серой, но теперь в ней появились стальные нотки решимости. Я же стоял столбом посреди комнаты, бесполезный и ошарашенный, как пингвин на экваторе. Я смотрел на страдающего Димку, на мечущуюся по квартире маму, и чувствовал, как ледяные пальцы страха сжимают мое сердце. Это было не то могущество, которое я ощущал вчера. Это было бессилие. Полное, абсолютное бессилие перед лицом настоящей беды. Мой дар, который, как мне казалось, мог менять мир, сейчас был бесполезен. Я мог видеть боль во всех ее омерзительных цветах, но унять ее не мог. Отличная суперспособность – видеть, как плохо другим, и ничего с этим не делать. Просто фантастика.

Скорая приехала минут через десять. В квартиру вошли двое: молодая девушка-фельдшер с уставшим лицом и пожилой, грузный врач с таким видом, будто он видел в этой жизни абсолютно все, и ничто уже не способно его удивить. Его аура была почти бесцветной, выгоревшей от профессионального цинизма и усталости, лишь с редкими всполохами бледно-голубого – цвета профессионального долга. Он молча прошел к Димке, ловко, но аккуратно прощупал ему живот. Димка вскрикнул. Врач нахмурился, его бесцветная аура на мгновение окрасилась в цвет сосредоточенной диагностики. Он задал маме несколько коротких, отрывистых вопросов, которые звучали как выстрелы.

Затем он выпрямился и посмотрел на маму. В этот момент его аура стала абсолютно нейтральной, как у судьи, зачитывающего приговор. «Так, мамочка, без паники. Подозрение на острый аппендицит. Собирайтесь, нужна срочная госпитализация, в больнице разберутся». Эти слова, произнесенные будничным, лишенным всяких эмоций тоном, прозвучали как гром среди ясного неба. Госпитализация. Больница. Операция? Вчерашний мир, полный планов на новые куртки и кроссовки, рухнул в одночасье, погребая меня под своими обломками. Мамина аура вспыхнула таким концентрированным ужасом, что, казалось, сама комната потемнела.

Поездка в машине скорой помощи – это то, что никому не пожелаешь. Пронзительный вой сирены, от которого закладывает уши. Резкие толчки на каждой кочке, отзывающиеся стоном Димки, которого везли на носилках. И запах. Смесь медикаментов, антисептика и чужого страдания, которая, казалось, въедается под кожу. Я сидел на жесткой лавке рядом с мамой. Она не рыдала, а просто тихо плакала, глядя в одну точку. Слезы текли по ее щекам, а ее аура была сгусток застывшего пепла – плотная, тяжелая, темно-серая масса горя и страха. Я держал ее за руку, но не чувствовал, что это приносит ей хоть какое-то облегчение. Мое прикосновение было бесполезным.

Я смотрел на Димку. Он лежал под тонким одеялом, бледный, с полузакрытыми глазами. Его болезненная аура стала еще более концентрированной, багровые иголки боли вспыхивали в ней все чаще. И где-то в глубине моего сознания, под слоем страха за брата и сочувствия к маме, начала прорастать страшная, уродливая мысль. Она была слабой, я пытался ее отогнать, но она, как сорняк, пробивалась снова и снова. Премия. Приступ. Радость. Боль. Золотое сияние маминой ауры вчера и эта жуткая, болезненная мешанина в ауре Димки сегодня.

Сначала это казалось бредом. Простое совпадение. Так бывает. Люди получают премии, а дети болеют. Одно не связано с другим. Но чем дольше я об этом думал, тем сильнее становилась эта мысль. Она росла, крепла и, наконец, зазвучала в моей голове набатом, заглушая вой сирены и плач мамы. «Совпадение? Не думаю». Я вспомнил свое чувство всемогущества, свою гордость. Я, дирижер судеб. Я, тайный благодетель. А что, если я не дирижер, а просто идиот, который дернул не за тот рычаг? Что, если, «заливая» мамину ауру золотом, я откуда-то это золото взял? Что, если я не создал его из ничего, а просто… перераспределил? Отнял у одного, чтобы отдать другому? Отнял у Димки его здоровье, чтобы оплатить мамину радость? От этой мысли у меня похолодело все внутри.

Больница встретила нас стерильной белизной, запахом хлорки, который был в сто раз сильнее школьного, и гулкой, звенящей тишиной, которую нарушали лишь далекие покашливания и шарканье тапочек. Димку почти сразу увезли в операционную. Мы с мамой остались в длинном, тускло освещенном коридоре. Она сидела на жесткой пластиковой скамье, вцепившись в свою сумку так, будто это был спасательный круг. Ее аура страха была настолько плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Я сел рядом, но не решался ничего говорить. Любые слова казались глупыми и неуместными. Я просто сидел и смотрел на обшарпанные стены, на которых висели плакаты о вреде курения, пользе мытья рук и график прививок от всего на свете, включая, кажется, сглаз и порчу. Наглядная агитация, призванная, видимо, убедить пациентов, что если они умрут, то точно не от недостатка информации.

Вокруг нас текла своя, больничная жизнь. Прошла медсестра с каталкой, на которой что-то звякнуло. Проковылял старичок в пижаме, опираясь на палочку. Его аура была бледно-серой, почти прозрачной, как у человека, который уже устал жить. Из-за двери кабинета донесся чей-то приглушенный плач. Аура этого места была ужасной – это был концентрат боли, страха и надежды, смешанных в один тошнотворный коктейль. И я, со своим даром, видел это все в мельчайших, отвратительных подробностях. Я видел, как пульсирует страх у женщины, ждущей новостей о муже. Я видел тупую, ноющую боль в ауре мужчины с перевязанной рукой. Я видел все. И ничего не мог, а точнее – боялся сделать.

Именно здесь, в этом холодном, безликом коридоре, под мигающей люминесцентной лампой, до меня наконец дошло. Страх, который зародился в машине скорой, теперь накрыл меня с головой. Это был не просто страх за брата. Это был первобытный, липкий ужас перед самим собой. Перед тем, что я натворил. Мой «дар» – это не волшебная палочка. Это рояль, который настраивает слон. Может быть у него и большие уши, которыми он хорошо слышит, но вот его ноги совершенно не позволяют ему это сделать эффективно. И да – слон это был я в данном случае. Я, возомнивший себя богом, играл с силами, о которых не имел ни малейшего понятия. И вот оно, эхо. Мой крик радости, посланный во вселенную, вернулся грохотом камнепада. Мой младший брат лежит на операционном столе, потому что я захотел почувствовать себя героем. Ледяное, мерзкое чувство вины начало затапливать меня, вытесняя все остальное. Это было прикосновение последствий. И оно было куда страшнее, чем я мог себе представить.

Ожидание было пыткой. Время в больничном коридоре тянулось, как резина, каждая минута казалась часом. Я смотрел на маму. Она сидела неподвижно, как статуя, и только ее аура выдавала бурю, бушующую внутри. Золотое сияние вчерашнего дня казалось теперь далеким, нереальным сном. Где та радость? Где облегчение? Все это испарилось, сгорело дотла в огне сегодняшней тревоги. Премия, которая еще вчера казалась решением всех проблем, сегодня выглядела как проклятые тридцать сребреников. Цена за нее оказалась довольно высока. Я смотрел на мамину серую ауру и понимал, что мое вмешательство не принесло ей счастья. Я просто поменял одну ее тревогу – о деньгах – на другую, в тысячу раз более страшную – о жизни ее ребенка.

Чувство вины было физически ощутимым. Оно давило на плечи, мешало дышать, скреблось где-то внутри, как крыса. Я хотел как лучше. Банальная, идиотская фраза, которой люди вечно оправдывают свои самые глупые поступки. Я действительно хотел как лучше. Я видел ее усталость, ее безнадежность, и мне хотелось подарить ей хотя бы каплю радости. Но я оказался похож на дикаря, который нашел в джунглях пульт от ядерной кнопки и, желая зажечь костер, устроил локальный апокалипсис. Я не просто ошибся. Я совершил преступление из самых добрых побуждений – самое опасное из всех преступлений.

Вся моя гордость, все мое пьянящее чувство могущества скукожились и превратились в маленький, дрожащий комочек стыда. Я больше не был супергероем. Я был вредителем. Опасным идиотом, которому в руки попал инструмент невероятной силы. Я причинил боль самому близкому, самому родному человеку, пытаясь ему помочь. Ирония была настолько жестокой, что хотелось смеяться. Или выть. Я сидел и молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы с Димкой все было в порядке. Потому что если нет, я бы себе этого никогда не простил.

Дверь операционного блока открылась. Вышел хирург – высокий, худой, в зеленом костюме и маске, спущенной на подбородок. Его аура была похожа на ауру того врача из скорой – почти бесцветная, выгоревшая, но с яркими, почти неоновыми синими нитями профессионализма и усталой удовлетворенности. «Операция прошла успешно, – сказал он голосом, в котором не было ни капли эмоций. – Вовремя успели. Еще пара часов, и мог бы быть перитонит. Жить будет ваш мальчик». Мама всхлипнула и закрыла лицо руками. Ее аура, до этого сжатая в тугой серый комок, вдруг взорвалась фонтаном сиреневого облегчения, смешанного с остатками страха.

Я тоже почувствовал облегчение. Огромное, теплое, как волна. Но оно не смыло липкое чувство вины. Наоборот, слова хирурга – «еще пара часов, и…» – только подлили масла в огонь. Я понял, насколько близко я пододвинул своего брата к краю пропасти. Мое желание сделать «хорошо» едва не привело к непоправимой трагедии. Я смотрел на уставшего хирурга, на его профессиональную, лишенную эмоций ауру, и понимал, что вот он – настоящий герой. Не я. Он спасает жизни каждый день, не играя с цветными облачками, а полагаясь на знания, опыт и твердую руку. А я – просто самонадеянный дурак.

Когда мы наконец увидели Димку, сонного и слабого после наркоза, но уже с ровной, хоть и бледной аурой, в которой больше не было красных иголок боли, я окончательно все понял. Мой дар – это не подарок. Это не суперспособность из комиксов. Это не забавная игрушка, с которой можно безнаказанно играть. Это опасная, непредсказуемая сила, у которой есть свои законы и своя цена. И цена эта, как я теперь убедился, может быть чудовищной. Я заплатил за мамину премию здоровьем собственного брата. В тот момент, стоя у больничной койки и глядя на бледное лицо Димки, я дал себе слово. Больше никогда. Никогда больше я не буду вмешиваться. Я не знаю правил этой игры, а значит, играть в нее я не имею права.


## ГЛАВА 4. Медвежья услуга

Прошла неделя. Семь дней, или сто шестьдесят восемь часов, или десять тысяч восемьдесят минут. Я считал. Не потому, что был прилежным учеником, внезапно полюбившим математику, а потому, что пытался забить голову всякой бесполезной ерундой, лишь бы не думать о главном. Димку выписали, и наша квартира превратилась в филиал лазарета для одного очень важного пациента. Вопреки моим ожиданиям, он не носился по квартире с удвоенной энергией. Вместо этого он передвигался с медлительностью и грацией столетней черепахи, держась за живот и издавая трагические стоны при каждом шаге.

«Мам, а Димка опять умирает?» – с неподдельным интересом спросил я за ужином, наблюдая, как брат пытается дотянуться до солонки с видом альпиниста, покоряющего Эверест.

«Алекс!» – шикнула мама, и ее серая аура усталости на мгновение полыхнула праведным фиолетовым негодованием. «Не смей так говорить! Он перенес операцию!»

«Я не умираю, – прокряхтел Димка, наконец-то завладев солонкой. – Я герой. Мне вырезали… эту… штуку». Он с гордостью оттопырил футболку, демонстрируя крошечный, заклеенный пластырем шрам, словно это была медаль за отвагу. «Я теперь как киборг, только лучше».

Мама, пережив стресс, снова погрузилась в свою привычную серо-свинцовую ауру финансовых забот, которая лишь изредка пробивалась сиреневыми искорками нежности, когда она смотрела на своего «героя». Все вернулось в обычное русло. И я отчаянно, до скрипа в зубах, пытался убедить себя, что я здесь совершенно и абсолютно ни при чем.

Я дал себе клятву. Торжественную и нерушимую, как обещание мафиози молчать на допросе. Омерта. Полное и безоговорочное молчание. Больше никаких игр с аурами. Никаких «улучшений» и «помощи». Мой так называемый дар – это не просто токсичный актив, это как домашний ядерный реактор, собранный на коленке из фольги и изоленты. Опасно, непредсказуемо и грозит радиоактивными осадками для всех в радиусе нескольких кварталов. Я мысленно поместил этот реактор в самый дальний чулан своего сознания, запер на амбарный замок, а ключ выбросил в воображаемый океан. Все. Я снова обычный подросток-раздолбай. Моя суперсила – способность доводить учителей до нервного тика, а мать до белого каления. Я вернулся к своим привычным делам: ходил в школу за очередной порцией троек, пререкался с матерью из-за невынесенного мусора, слушал музыку, от которой у соседей вяли цветы, и старательно игнорировал цветной калейдоскоп, пляшущий вокруг людей. Это было нелегко. Все равно что сидеть в кинотеатре и делать вид, что не замечаешь экрана. Но я старался. Я убеждал себя, что болезнь Димки – просто совпадение. Трагическая, неприятная, но случайность. Дети болеют, это факт. А премия у мамы? Ну, звезды так сошлись. Ретроградный Меркурий повернулся к ней правильным местом. Мои манипуляции тут ни при чем. Я просто… удачно пожелал. Да, точно. Просто удачно пожелал. Эта версия меня вполне устраивала, позволяя спать по ночам, не вздрагивая от каждого шороха.

Но, видимо время действительно притупляет чувства (а в моем случае походу и разум), и стена моей решимости дала трещину в тот самый момент, когда к нам в квартиру комнату ворвался Майкл. Ворвался – это еще мягко сказано. Он ввалился, как мешок с картошкой, сброшенный с пятого этажа, и тут же завалился в нашу с Димкой комнату, рухнув на мой диван и сотрясая всю конструкцию. Его аура представляла собой жалкое зрелище. Это было нечто среднее между цветом зацветшего болота и оттенком недельной тоски, густо замешанное на панике. Мелкие, противные искорки болотного цвета дрожали и переливались, создавая вокруг его головы тошнотворный, вибрирующий ореол.

«Все, Планк, это конец, – прохрипел он, драматично раскинув руки. – Мне крышка. Капут. Финита ля комедия».

Я оторвался от созерцания паука в углу потолка, который, судя по его сосредоточенной серой ауре, решал какую-то сложную паучью дилемму. «Что, опять двойка по литературе? Неужели заставили учить стихи? Какой ужас, какая нечеловеческая жестокость».

«Хуже! – простонал Майкл, переворачиваясь на живот и зарываясь лицом в подушку. – Алгебра. Контрольная завтра у нас. За четверть! Мне конец».

А, ну да. Контрольная по алгебре. Для меня это было просто очередной неприятностью, еще одной тройкой в дневнике, о которой можно будет благополучно забыть через час. Но для Майкла это слово было синонимом пыток инквизиции. Его гуманитарный мозг, идеально приспособленный для запоминания дат из истории и написания саркастичных эссе, напрочь отказывался воспринимать синусы и косинусы. Они вызывали у него физическое отторжение, как устрицы или творчество современных рэперов. Его аура подтверждала диагноз: болотный цвет паники стал еще гуще, и в нем появились омерзительные коричневые прожилки – цвет чистого, беспримесного уныния.

Я смотрел на страдающего друга, на его тоскливо-болотную ауру, и чувствовал, как моя железобетонная клятва, моя нерушимая омерта, начинает крошиться, как дешевый пенопласт под гусеницами танка. Внутренний голос, тот самый хитроумный и скользкий тип, которого я с таким трудом запер в чулане сознания, уже вовсю ковырялся в замке. Судя по звукам, он работал не просто отмычкой, а целым ломом. «Ну посмотри на него, – вкрадчиво зашептал он, просунув нос в образовавшуюся щель. – Он же сейчас лужу под собой наделает, в смысле наплачет. Это же Майкл. Твой единственный друг, который терпел твои идиотские шутки с детского сада. Он сейчас в обморок от ужаса упадет, и его мозг окончательно превратится в желе. А ты можешь помочь. Всего делов-то – щелкнуть воображаемыми пальцами».

Голос становился все наглее и громче, проталкиваясь в мой мозг. «Это же не маме премию выписывать, не в лотерею выигрывать. И не провоцировать очередной приступ аппендицита у Димки, вмешиваясь в хрупкие механизмы вселенной. Ты просто дашь ему капельку уверенности. Маленькую-маленькую, гомеопатическую дозу. Что в этом плохого? Это как… как дать другу списать домашку. Даже нет, это как подсказать ему первую букву в слове, чтобы он сам вспомнил остальное. Не более. Никакого криминала. Никаких последствий. Вселенная этого даже не заметит. Это слишком мелко для ее радаров. Пылинка. А для него – спасение. Ты же хочешь ему помочь? Или будешь сидеть и смотреть, как он тонет в болоте собственной паники?»

И я почти поверил. Логика была безупречной в своей иезуитской простоте. Одно дело – глобальные вмешательства в судьбу, другое – микроскопическая психологическая поддержка. Это же даже не допинг. Это, так сказать, витаминка для мозга, БАД для уверенности, энергетический напиток для силы воли. Абсолютно легально и безвредно. Я ведь не буду решать за него задачи, не буду вкладывать ему в голову знания, которых там нет. Я просто помогу ему собраться с мыслями, разогнать туман паники, который мешает ему видеть цифры и формулы. Я просто добавлю в его голову реагент, который заставит всю муть паники осесть на дно, оставив воду чистой и прозрачной. А дальше он сам. Все сам. Честное слово. Моя совесть, убаюканная этими сладкими доводами, начала довольно мурлыкать, клевать носом и в итоге сговорчиво затихла в углу, свернувшись калачиком. Решено. Я помогу. Но только самую малость. Ювелирная работа. Скальпель, а не топор. Даже не скальпель, а иголочка. Иглоукалывание в микроскопическом аурно-психологическом виде.

Я глубоко вздохнул, как хирург перед сложной операцией, и сосредоточился. Майкл все так же лежал на диване, издавая звуки, похожие на предсмертный хрип кита, выброшенного на берег. Я закрыл глаза и представил себе цвет. Не просто синий, а идеальный синий. Цвет полуденного неба в ясный летний день. Цвет спокойного моря где-нибудь на Мальдивах. Глубокий, чистый, уверенный цвет, в котором не было ни капли тревоги. Цвет абсолютного знания и олимпийского спокойствия. Я мысленно набрал полную грудь этого цвета, ощущая, как он заполняет меня самого, прогоняя остатки сомнений. Затем, с выдохом, я направил этот поток на Майкла.

Это было похоже на то, как художник наносит мазок на холст. Синий поток коснулся его тошнотворно-зеленой ауры, и та начала меняться. Болотная муть стала редеть, растворяясь под натиском чистого цвета. Коричневые прожилки уныния исчезли первыми, словно их стерли ластиком. Затем начал отступать и сам панический зеленый. Он съеживался, бледнел, пока от него не осталось лишь несколько тусклых пятен, которые, в конце концов, тоже растворились без следа. На их месте разливался ровный, сияющий, ультрамариновый свет. Аура Майкла теперь напоминала энергетический кокон, идеально гладкий и монолитный. Внутри этого кокона его собственный разум, освобожденный от паники, должен был заработать с эффективностью швейцарских часов. Я почувствовал знакомую легкую слабость, как после сдачи крови, но это была приятная слабость. Слабость хорошо выполненной работы.

Эффект превзошел все мои самые смелые ожидания. Превращение было мгновенным, как в дешевом фильме про супергероев: вот был жалкий нытик, а вот уже титан мысли. Майкл замер на секунду, а потом резко, как робот, сел на диване. Его глаза, до этого мутные от отчаяния, прояснились и сфокусировались с пугающей интенсивностью. Он посмотрел на свои руки, словно видел их впервые, потом перевел взгляд на учебник алгебры, валявшийся на полу. «Так, – сказал он таким деловым, холодным тоном, каким, наверное, говорят генералы, планируя наступление. – Хватит раскисать. Время – ценный ресурс. Его нельзя тратить на непродуктивные эмоции». Он вскочил, подошел к моему столу и сгреб в охапку учебник, задачник, тетрадь и даже циркуль, которым я обычно ковырялся в ухе, с видом хирурга, собирающего инструменты. «Мне нужен кофе, – отчеканил он, не глядя на меня. – Двойной эспрессо. Без сахара. И абсолютная тишина. Я приступаю к учебе».

«Ага, сейчас, бегу и спотыкаюсь», – пробормотал я себе под нос. – «Может, еще булочку с корицей и зажаренных перепелов тебе принести, о великий гений?»

Но он меня уже не слышал. Не дожидаясь кофе и проигнорировав мои саркастические замечания, он погрузился в учебу с головой.

Я смотрел на это преображение, и мой рот медленно открывался, рискуя вывихнуть челюсть. Это был не мой друг Майкл, известный разгильдяй и почетный президент клуба любителей прокрастинации. Это был какой-то гибрид Эйнштейна и киборга, запрограммированный на решение уравнений. Он уселся за стол, открыл учебник, и его синяя аура вспыхнула еще ярче, приобретая почти неоновый, электрический оттенок. Он исписывал страницу за страницей, решал примеры, чертил графики с маниакальной точностью. Его ручка не просто летала по бумаге, она оставляла за собой дымный след, как истребитель на форсаже. Я никогда не видел его таким. За все годы нашей дружбы я никогда не видел, чтобы он просидел за уроками и пятнадцати минут подряд, а тут он сидел уже второй час, не отрываясь, и, судя по его горящим глазам, собирался сидеть до второго пришествия. Я чувствовал себя одновременно и доктором Франкенштейном, создавшим монстра-отличника, и немного мошенником. Но гордость за друга (и за себя, чего уж там, в основном за себя) перевешивала все. Я невольно улыбнулся. Да что там – моя улыбка, наверное, могла бы ослепить все вокруг. Но, вовремя осекшись, я сделал умное и задумчивое лицо и продолжил смотреть на то, что творил Майкл.

На следующий день на уроке алгебры я сидел за своей партой, с тоской глядя на листок с заданиями. Для меня это был просто набор закорючек, решить которые можно было лишь методом научного тыка. Настроение было под стать погоде за окном – уныло-серым, как ноябрьское небо. Но я нервничал не за себя. Я, как шпион, искоса наблюдал за Майклом, сидевшим через проход.

Это было невероятное зрелище. Его сияющая синяя аура была видна даже с закрытыми глазами. Она не просто окружала его, она создавала вокруг него поле абсолютной концентрации, невидимый купол, от которого отскакивали все посторонние звуки и мысли. Он не писал – он творил. Его ручка летала по бумаге с такой скоростью и уверенностью, словно он не решал уравнения, а писал симфонию. Я, кое-как нацарапав ответы на первые три самых легких задания, уже откровенно пялился на него, забыв про свою контрольную. Он решил все. Вообще все. Я видел, как он, не моргнув глазом, перевернул лист и принялся за дополнительную задачу со звездочкой – ту самую, которую наша математичка давала исключительно для того, чтобы доказать нам нашу ничтожность. Он решил и ее. Закончив, он отложил ручку с видом гроссмейстера, поставившего мат в три хода, и до конца урока сидел с абсолютно спокойным, даже немного скучающим лицом, пока я судорожно пытался угадать правильный ответ хотя бы еще в одном задании.

Как только прозвенел звонок, он пулей подлетел ко мне, едва не сбив с ног выходящую из класса учительницу. Его синяя аура в этот момент взорвалась настоящим фейерверком. К спокойному синему добавились яркие оранжевые вспышки чистой, незамутненной радости и золотые искры гордости, которые разлетались во все стороны, как брызги шампанского.

«Ты это видел?! – заорал он мне прямо в ухо, хлопая по плечу с такой силой, что я чуть не выплюнул легкие. – Я сделал это! Я не просто написал контрольную, я ее уничтожил! Растер в порошок! Я ее сделал! Наша математичка, когда забирала у меня листок, смотрела на меня такими глазами, будто я ей не задачу решил, а теорему Ферма на салфетке доказал и предсказал котировки на бирже на ближайшие сто лет!»

Он был абсолютно, беспримесно, до неприличия счастлив. И я, глядя на него и пытаясь восстановить дыхание, тоже был счастлив.

Внутри меня расцветал огромный, просто неприличных размеров букет гордости. Я – гений! Непризнанный, тайный, но гений. Я нашел ключ, нащупал правильный подход. Никаких грубых вмешательств, никакой топорной работы. Только тонкая настройка, только ювелирная коррекция. Я не дал ему рыбу, я дал ему удочку. Ну, или, по крайней мере, починил катушку на его старой. Я победил систему. Я обманул карму, или судьбу, или что там еще отвечает за вселенский баланс. Я помог другу, и мир не рухнул. Никто не заболел, не попал под машину, не сломал ногу. Солнце по-прежнему светило, птички пели, а Димка дома наверняка доламывал очередную игрушку. Все было в полном порядке.

Я чувствовал себя всемогущим. Не как в прошлый раз, когда эйфория была смешана с липкой, подспудной тревогой, а по-настоящему. Спокойно, уверенно, с расправленными плечами. Я был не просто парнем, которому повезло, я был ученым, совершившим прорыв. Я нашел «безопасный», контролируемый способ применения своего дара. Помогать людям концентрироваться, придавать им уверенности – что может быть благороднее? Это же не мешок денег с неба, не внезапная премия. Это как работа репетитора, только в тысячу раз эффективнее. Я не решал за них проблемы, я давал им инструмент для решения. Чистое, беспримесное добро. Я уже мысленно составлял список «клиентов». Вот Ленка Тихонова, которая вечно мямлит у доски, краснея и заикаясь, – пара капель уверенного синего в ее нежно-голубую мечтательную ауру, и она заговорит, как Цицерон. Вот наш физрук, который уже пятый раз заваливает экзамен по вождению, – немного спокойной концентрации в его вечно желто-багровую от натуги ауру, и он будет водить, как профессиональный гонщик. Возможности казались безграничными, и от этого захватывало дух. Я шел рядом с Майклом, слушал его восторженный треп о том, как он теперь станет великим математиком, и расплывался в такой самодовольной улыбке, что, кажется, мог бы выиграть конкурс на самую наглую физиономию года. Наконец-то. Наконец-то я нашел своему странному, пугающему дару достойное, правильное и, главное, безопасное применение.

По дороге домой, упиваясь своим успехом, я мельком заметил какую-то подозрительную возню у дома Майкла. Какой-то тип в надвинутой на глаза кепке озирался по сторонам, делая вид, что ждет кого-то. Его аура была неприятной, хищной, цвета застоявшейся болотной воды с маслянистыми разводами жадности. На секунду я напрягся, но тут же отмахнулся. «Хватит паранойи, – сказал я себе. – Не все в этом мире – предвестники апокалипсиса. Может, парень просто кого-то ждет». Ослепленный собственным триумфом, я прошел мимо, даже не задумавшись, что этот «ожидающий» может оказаться совсем не тем, кем кажется.

Ну конечно. Разумеется. А как же иначе? Мое самодовольство, раздувшееся до размеров дирижабля, не могло просто так мирно приземлиться. Ему требовалось эффектно взорваться, желательно с огнем и спецэффектами. И этот момент настал в тот же вечер. Телефонный звонок разрезал тишину моей комнаты с изяществом хирурга-мясника. Я, великий благодетель и тайный гений, лениво потянулся к трубке, предвкушая очередную порцию восторгов от моего протеже. Может, он уже Нобелевскую премию по математике получил, пока я тут лежу? Но вместо фанфар я услышал звук, который меньше всего ожидал, – всхлипы. Глухие, отчаянные рыдания, от которых мое сердце решило немедленно уйти в пятки.

«Майкл? Что стряслось? Учительница похвалила, а ты не был к этому готов?» – попытался сострить я, но шутка повисла в воздухе, как топор.

«Алекс… – прохрипел он в трубку голосом, который, казалось, пропустили через мясорубку. – Нас… нас ограбили».

Ах, вот оно что. Ограбили. Какая прелесть. Слова упали в тишину комнаты, как кирпичи в колодец. Я даже, кажется, услышал бульканье.

«Что? В смысле, ограбили? Кошелек в автобусе вытащили?» – проблеял я, отчаянно цепляясь за самые безобидные версии.

«Мы в кино были… – он заикался, захлебываясь слезами, и каждое слово было пропитано таким горем, что у меня заныли зубы. – Родители решили отпраздновать… мою пятерку…»

О, да. Его пятерку. МОЮ пятерку. Пятерку, которую я ему состряпал. Отличный повод для праздника, просто замечательный.

«…Приходим… а дверь вскрыта… Все… все вынесли. Мамины драгоценности… деньги, что на отпуск копили… ноутбук… все…»

Я слушал, и перед глазами вставала идиллическая картина: вот счастливая семья идет в кино, чтобы отметить внезапно поумневшего сына, а в это время менее сентиментальные ребята с ломом и мешками «отмечают» их квартиру. Браво, Алекс, просто браво. Твоя гениальная помощь снова сработала как часы. Швейцарские. Только с кукушкой, которая выскакивает и бьет всех по голове молотком. Его сияющая аура, которой я так гордился всего несколько часов назад, схлопнулась. Я это чувствовал даже через телефонную трубку. На ее месте образовалась черная дыра. Пустота, жадно засасывающая свет, радость и веру в человечество. Густая, вязкая, как мазут, смесь горя, отчаяния и шока. Цвет тотального, беспросветного, абсолютного фиаско. Моего фиаско.

Я сидел с трубкой в руке, оглушенный и пустой, и комната медленно плыла у меня перед глазами. Стены то сжимались, угрожая раздавить, то лениво раздвигались, превращая нашу с Димкой комнату в гулкий ангар. Паук в углу, мой единственный молчаливый свидетель, казалось, сочувственно качал головой, мол, ну ты и влип, парень. Я слушал сбивчивый, прерывающийся рыданиями рассказ Майкла, и каждое его слово отдавалось в моей голове похоронным звоном. Ледяные, костлявые пальцы страха сжимали мое сердце, выдавливая из него остатки недавней эйфории. Это не совпадение. Хватит врать самому себе. Это уже никак, ни при каких обстоятельствах не могло быть никаким совпадением. Это была закономерность. Жестокая, уродливая, но неоспоримая, как таблица умножения. Как дважды два – четыре. Как за драку в школе следует вызов родителей. Мое вмешательство, моя «помощь», моя «витаминка для мозга» – вот что привело к этому.

Пятерка по алгебре в обмен на ограбленную квартиру. Отличная сделка, просто бизнес-план года, ничего не скажешь. Я почти физически представил себе невидимые вселенские весы, ржавые и огромные, как в порту. На одну чашу я, сияя от гордости, положил яркую, чистую, синюю ауру Майкла, его щенячью радость и непомерную гордость. А на другую чашу кто-то невидимый, с циничной и откровенно издевательской усмешкой, швырнул увесистый лом, набор отмычек и пару мешков с чужими ценностями. И весы, скрипнув, пришли в равновесие. Идеальный баланс. Равновесие, от которого хотелось не просто выть, а биться головой о стену до потери сознания. Я был не гением, не добрым волшебником, не тайным спасителем. Я был идиотом. Опасным, самонадеянным, космических масштабов идиотом, который пытался прикурить от фитиля динамитной шашки. Моя гордость, такая огромная и блестящая всего час назад, съежилась до размеров сушеной горошины и с жалким писком провалилась куда-то в район пяток, оставив после себя тошнотворную пустоту.

«Я сейчас приду», – пробормотал я в трубку и повесил ее, не дожидаясь ответа. Нужно было что-то делать, как-то поддержать его, хотя я понятия не имел, как. Что я ему скажу? «Прости, чувак, это я виноват, я тебе ауру подправил, а вселенная решила уравновесить чаши весов»? Он бы не просто решил, что я свихнулся. Он бы вызвал мне скорую или сам бы доставил меня в психушку, и был бы совершенно прав. Я натянул первые попавшиеся джинсы и выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что, кажется, посыпалась штукатурка. На улице было темно, сыро и промозгло. Ноябрьский вечер встретил меня липкой, неприятной изморосью. Фонари, словно больные желтухой, отбрасывали на мокрый, блестящий асфальт размытые, дрожащие пятна света. Редкие машины проносились мимо, шурша шинами по лужам и обдавая тротуар грязными брызгами. Их ауры были под стать погоде – устало-серые, безразличные. Изредка попадались прохожие, закутанные в шарфы и поднявшие воротники. Женщина, торопливо семенившая с работы, излучала красное, почти багровое раздражение, смешанное с тревогой. Парочка подростков под козырьком остановки светилась мутным, ленивым розовым. Но мне было плевать на них. Весь мир вокруг казался таким же уродливым, фальшивым и неправильным, как и то, что я натворил.

Мое «добро» снова обернулось бедой. И дело было уже не в сравнении, что хуже – аппендицит или ограбление. Дело было в уродливой, неотвратимой закономерности, от которой по спине бежал холодок. Я снова принес несчастье, и то, что на этот раз оно коснулось семьи лучшего друга, а не моей собственной, делало все только хуже, гаже, невыносимее. Я играл с силами, которых не просто не понимал – я даже не догадывался об их существовании и правилах. Каждое мое вмешательство, продиктованное самыми лучшими намерениями, работало как спусковой крючок, запуская цепную реакцию, которая неизменно приводила к катастрофе. Я был ходячим проклятием, генератором несчастий с коэффициентом полезного действия в сто процентов. И самое ужасное было то, что я не знал, как это остановить. Просто принять обет никогда больше не вмешиваться? А если это не работает? Что, если достаточно случайной мысли, мимолетного сочувствия? Вот пожалел я вчера какую-то девчонку на остановке, у которой в ауре плескалась тоска, – а что, если в этот момент я нечаянно махнул рукой, поправляя рюкзак, и этот жест, это мимолетное желание помочь, уже запустило механизм? Может, где-то уже открыт на мое имя счет, и на него с каждой секундой капают чудовищные проценты чужой бедой? Эта мысль была парализующей. Я шел по темной улице, и впервые в жизни мне было по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно. Страшно не за себя. Страшно за каждого, кто имел несчастье оказаться рядом.


## ГЛАВА 5. Красная лампочка

Далеко от спального района, где проживал Алекс, где главной архитектурной доминантой является вечное противостояние безликих многоэтажек и назойливых вывесок «Кофе с собой», в самом сердце города, затерялось здание, на которое никто и никогда не обращал внимания. Оно было серым, безликим и настолько лишенным индивидуальности, что даже голуби, эти пернатые ценители архитектурных излишеств, облетали его стороной. Ни вывесок, ни табличек, ни даже QR-кода на входе. Идеальное место для организации, чье существование было такой же тайной, как исходный код популярной соцсети. Внутри царила атмосфера, которую можно описать как «стерильность, возведенная в культ». Тишину нарушал лишь монотонный, убаюкивающий гул серверов, похожий на медитативное пение тибетских монахов, если бы те были сделаны из кремния и пластика.

В просторном зале, за огромным столом в форме полумесяца сидел человек. Его можно было бы назвать «человеком в костюме», если бы это не было оскорблением для костюма. Костюм сидел на нем так, словно был частью его экзоскелета. Звали это чудо бюрократического идеала Герман Дропин, и занимал он должность Аналитика Первой Категории. У него было лицо человека, который в последний раз искренне улыбался на выпускном в детском саду, и то по настоянию воспитательницы. Его взгляд, холодный и бесцветный, как прошлогодний лед, был прикован к главному монитору – гигантской карте города, испещренной мириадами тусклых огоньков. Каждый огонек – аура. Трепещущая, меняющаяся, живая. Для Германа это была не симфония душ, а всего лишь биржевая сводка, где вместо акций – человеческие эмоции. Рядом с ним, нарушая всю гармонию стерильности, развалился в кресле его антипод – гений-программист Виктор, по прозвищу «Борода». Огромный, лохматый, в мятой футболке с изображением кота Шредингера (и живого, и мертвого одновременно, как и энтузиазм Виктора к работе), он лениво ковырялся в зубах скрепкой, всем своим видом демонстрируя презрение к уставу и дресс-коду.

«Опять медитируешь над полем, Герман? – лениво протянул Виктор, не вынимая скрепки изо рта. Голос у него был тягучий, как расплавленный сыр. – Смотри, нирваны не достигни. А то кто отчеты за тебя писать будет? Мне, что ли, прикажешь? Я в этих гуманитарных закорючках не силен, я по части единиц и нулей. И то, если хорошо попросят и принесут в жертву пару-тройку энергетиков». Он смачно зевнул, демонстрируя полное пренебрежение ко всему на свете.

Герман даже не удостоил его взглядом. Для него Виктор был чем-то вроде системного сбоя, помехи на карте, которую нельзя было устранить перезагрузкой, или даже переустановкой всей системы. Шумный, непредсказуемый и вечно потребляющий ресурсы в виде кофе и печенья. Герман же был погружен в созерцание. На гигантском экране перед ним колыхалось море огней – энергетическое поле города. Он видел все: вот серая пелена скуки накрыла очередной офис, вот вспыхнула багровая искра раздражения в дорожной пробке, а вот затрепетала нежно-голубая ленточка чьей-то мечты. Его работа была сродни работе садовника в огромном, капризном саду человеческих душ. Главное – вовремя пропалывать сорняки. Стабильно серый фон – это норма, это почва. Небольшие всплески желтого или синего – цветы, тоже хорошо. Главное – никаких аномалий. Никаких ядовито-красных точек, которые, как борщевик, могли разрастись и отравить все вокруг.

Именно в этот момент, когда Герман почти достиг дзена, слившись с энергетическим полем города, идиллию нарушил звук. Это не был просто звук. Это был акустический удар, резкий, неприятный, похожий на предсмертный визг модема из девяностых, скрещенного с бензопилой. Он ворвался в стерильную тишину, как пьяный дебошир на заседание общества трезвости, и расплескал всеобщее спокойствие. Виктор, по прозвищу Борода, аж подпрыгнул в кресле, издав короткий поросячий визг и уронив свою многострадальную скрепку.

«Да чтоб тебя!..» – взвизгнул он, чувствуя, как его сердце, похоже, пыталось пробить грудную клетку и сбежать. – Герман, я же просил, умолял, взывал ко всем святым дата-центрам! Смени этот пыточный рингтон! Поставь что-нибудь гуманное! Шум прибоя, мурлыканье котиков, да хоть гимн Монголии в исполнении индийских йогов! Все что угодно, лишь бы не этот звук, от которого у меня сейчас все нули с единицами в голове в хоровод встали!»

Но Герман уже не слушал. Его холодный, почти арктический взгляд был намертво прикован к карте. Там, в секторе Д-13, одном из тех унылых спальных районов, что архитекторы, видимо, проектировали в понедельник утром с тяжелого похмелья, отчаянно мигала ярко-красная точка. Она не просто мигала – она пульсировала, как больной зуб, как воспаленный нерв, нарушая гармоничное серое спокойствие энергетического поля. Это был не просто сигнал тревоги. Это был набат, исполняемый на расстроенной гитаре пьяным дворником.

«Ого, – присвистнул Виктор, уже оправившись от шока и с любопытством заглядывая Герману через плечо. Он почесал свою густую бороду, из которой, как снег, посыпались крошки вчерашнего печенья. – Кто-то там, похоже, решил устроить себе карнавал. А может это новый штамм вируса? Энергетическая оспа? Давай назовем его… "осчастливис-обыкновенис". Звучит научно, а? Напишем статью, выступим на конференции, может даже какой грант выбьем на это дело?..»

Герман, проигнорировав его тираду, с бесстрастностью патологоанатома приступил к «вскрытию». Его пальцы не летали над клавиатурой, как у пианиста-виртуоза, а двигались с выверенной, экономной точностью хирурга, делающего разрез. Щелк. Щелк. Щелк. На экране послушно сменяли друг друга окна, графики и диаграммы. Красная точка на карте не просто пульсировала, она билась в конвульсиях, словно крича на универсальном языке паники: «Эй, вы там, в своем аквариуме! Да, вы, два офисных планктона! Обратите на меня внимание! Здесь происходит что-то очень, очень неправильное, и я сейчас лопну!»

– Ну-ка, ну-ка, что нам покажет вскрытие? – пробасил Виктор, нависая над плечом Дропина. Он бесцеремонно ткнул пальцем в экран, оставляя на нем жирный отпечаток от еды, которую от только что поглощал. – Ого! Амплитуда скачет, как моя бывшая на распродаже!

Герман, не говоря ни слова, с брезгливым выражением лица взял специальную салфетку из диспенсера и стер жирное пятно. Затем еще одной протер место, где лежала первая салфетка.

– Источник один, координаты стабильны, – продолжил комментировать Виктор, не замечая молчаливого укора. – Гера, это же классика! Это же тот самый случай, когда обезьяна находит гранату и пытается расколоть ею кокос. Или, если угодно, «дар без инструкции по эксплуатации». Знаешь, как купить последнюю модель квантового компьютера и использовать его как подставку для пива с чипсами. Чую, в логах событий нас ждет не просто сериал, а целая мыльная опера с элементами трагикомедии. Открывай, не томи!

Герман с тяжелым вздохом, который мог бы заморозить небольшой пруд, открыл лог событий. На экране появились две строки, которые тут же развернулись в подробные отчеты, похожие на кардиограмму пациента, увидевшего счет за лечение в частной клинике. Два мощных, неестественных всплеска позитивной энергии. Оба – из квартиры в типовой панельке на улице Строителей, дом 15.

– Так, эпизод первый, – Виктор театрально потер руки. – «Финансовая аномалия». Мать семейства, некая гражданка Планк, пашущая на двух работах, внезапно получает премию в размере трех окладов. На графике – золотой, сияющий пик, как купол храма. Красота! Но что мы видим дальше? А дальше, мой дорогой Герман, мы видим то, что на нашем бюрократическом новоязе называется «откат». Система беспристрастна, как гильотина. Сразу за пиком радости – резкий, почти вертикальный обвал. Диагноз: острый аппендицит у младшего сына. Классика жанра! Здоровье в обмен на деньги. Грубо, топорно, почти вульгарно. Автор даже не попытался замаскировать транзакцию.

Он сделал паузу, давая Герману возможность вставить слово. Герман молчал.

– Ладно, эпизод второй! – не унимался Виктор. – «Аномалия когнитивного потенциала». Подросток, судя по характеристикам, не хватавший с неба звезд, вдруг демонстрирует чудеса интеллекта на контрольной по алгебре. Синий, уверенный пик. Мозг заработал, как швейцарские часы! Но Равновесие, как мы знаем, дама злопамятная и с хорошим чувством юмора. Компенсация прилетела незамедлительно: в тот же вечер дом его семьи обчистили до нитки. Знания в обмен на бабушкины серебряные ложки. И снова – никакой фантазии!

– М-да, – хмыкнул Виктор, отступая от стола и задумчиво почесывая бороду. – Наш подопечный работает с изяществом пьяного слона в посудной лавке. Рубит сплеча. Даже не пытается замаскировать следы. Это, как если бы грабитель банка не только оставил отпечатки пальцев, но и сделал селфи с мешком денег на фоне вскрытого сейфа, выложил в соцсеть с хэштегом #успешныйуспех и отметил на фото аккаунт полицейского управления.

– Дилетант, – наконец произнес Герман. Голос у него был ровный и безэмоциональный, как у робота-диктофона. Он не обращался к Виктору, он просто констатировал факт для Вселенной. – Пытается провести операцию на сердце с помощью топора и благих намерений. Результат предсказуем.

– О, наш ходячий устав заговорил метафорами! – всплеснул руками Виктор. – Гера, да ты прогрессируешь! А по-моему, парень просто дорвался до чит-кодов в реальной жизни. Режим бога, бесконечные деньги, все дела. Только он не учел, что у этой игры есть админы. И эти админы – мы. И мы очень, очень не любим, когда ломают баланс и нарушают пользовательское соглашение.

Виктор хищно улыбнулся.

– Может, сразу его в бан? Перманентный. IP-адрес есть, вычислим, придем, отформатируем жесткий диск… в смысле, память. Шучу, шучу! Почти. Или нет, давай пропишем ему небольшой дебафф? Например, пусть у него до конца жизни все наушники работают только с одной стороны. А? Жестоко, но справедливо!

Дропин проигнорировал и эту тираду. Его пальцы вновь заскользили по клавиатуре, открывая стандартную форму «AF-77/b-3: Отчет об аномальной активности».

– Сектор Д-13, – механическим голосом начал он заполнять поля. – Источник: Планк, Алекс, 15 лет. Категория угрозы… – он на мгновение замер, а затем с решимостью человека, выбирающего сорт нежирного молока, нажал несколько клавиш. – Гамма. Рекомендуемые действия: Протокол «Шепот».

Отчет беззвучно улетел в недра системы, в другой отдел, где работали люди еще более серьезные и в еще более строгих костюмах. Через секунду на экране появилась короткая, выведенная строгим шрифтом резолюция: «ОБЪЕKT: "ПЛАНК, АЛЕКС". СТАТУС: ПРИНЯТ В РАЗРАБОТКУ. ПРОТОКОЛ: "ШЕПОТ". ИСПОЛНИТЬ НЕМЕДЛЕННО».

Красная точка на карте продолжала мигать, но теперь вокруг нее появился тонкий синий ободок – знак того, что объект взят под наблюдение.

***

А я? А я в это самое время лежал у себя в комнате, закинув руки за голову, и вел увлекательнейший диалог с трещиной на потолке. Она была похожа на карту какой-то несуществующей страны, и я отчаянно пытался понять, в какой из ее провинций поселилось мое чувство вины. Оно было огромным, тяжелым и совершенно не хотело уходить. Я был ходячей катастрофой, генератором проблем, слоном в посудной лавке Вселенной. Мои «добрые дела» имели побочные эффекты похуже, чем у самых страшных лекарств из телерекламы.

Я даже не подозревал, что прямо сейчас, в нескольких километрах от меня, мое имя впечатали в какой-то сверхсекретный отчет. Что два человека, один из которых пахнет пиццей, а другой – стерильностью, только что решили мою судьбу. Я думал, что я – главный герой своей личной драмы под названием «Как я испортил все, к чему прикоснулся». Оказалось, я всего лишь стал персонажем в чужом, очень серьезном кино, где мне отвели роль нарушителя спокойствия.

Мои неуклюжие, отчаянные попытки сделать мир чуточку лучше были замечены. И за мной уже выслали… «шептунов».


## ГЛАВА 6. Шепот на ветру

Если бы у вселенской справедливости был рейтинг самых бестолковых чудотворцев, я бы, без сомнения, занял в нем первое место с большим отрывом. После ограбления квартиры Майкла я окончательно превратился из потенциального супергероя в ходячую катастрофу, в этакого короля Мидаса наоборот: все, к чему я прикасался с добрыми намерениями, немедленно превращалось в дурно пахнущую кучу проблем. Мир, еще недавно казавшийся мне яркой и увлекательной палитрой, теперь выглядел как минное поле, где каждый цветной всполох ауры мог оказаться детонатором очередной беды. Я стал шарахаться от людей, как от прокаженных, боясь даже случайно подумать о ком-то что-то хорошее.

Моя комната превратилась в берлогу. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и прокручивал в голове свои «подвиги». Вот сияющая от радости мама, а вот – Димка на больничной койке. Вот счастливый Майкл с пятеркой по алгебре, а вот – его родители, растерянно бредущие по разгромленному дому. Словно я наткнулся на какую-то безжалостную космическую бухгалтерию, где за каждый грамм счастья, выданного мной авансом, кто-то платил килограммом горя. Я чувствовал себя не просто виноватым, а каким-то космическим мошенником, укравшим у мира кусок удачи и подсунувшим ему фальшивку.

Я дал себе клятву. Торжественную, как в дурацких фильмах, только без возложения руки на Библию, а просто вбив подушку кулаком. «Никогда. Больше. Не вмешиваться.» Пусть мир катится в тартарары, пусть у всех будут ауры цвета дохлой мыши – это не мое дело. Мой дар – это не подарок, а проклятие, дефектная версия суперсилы, которую по ошибке доставили не тому адресату. Я решил запереть эту способность на самый ржавый замок в глубине своего сознания и выбросить ключ. Отныне я снова стану обычным Алексом Планком, раздолбаем и троечником, у которого из всех сверхспособностей – только умение виртуозно врать маме про сделанные уроки. Так будет безопаснее. Для всех.

Разумеется, вселенная, обладающая чувством юмора пьяного клоуна, решила немедленно протестировать мой свежеиспеченный обет невмешательства. По дороге в школу я стал свидетелем классической сцены из социальной рекламы «не будь идиотом». Маленький камикадзе лет четырех, видимо, решив, что законы физики на него не распространяются, с радостным гиканьем вылетел на дорогу за своим мячиком. Прямо под колеса машины. Мой внутренний супергерой, которого я вроде бы уволил без выходного пособия, инстинктивно дернулся. Я уже видел, как напрягаю мысль, воздействую на ауру водителя, придавая этому, казалось бы, кроту зоркость орла и реакцию пантеры, и… мой мозг, теперь работающий как калькулятор апокалипсисов, выдал возможные варианты. Спасаю пацана – и что взамен? На соседний дом падает метеорит? В городе самовозгорается весь запас туалетной бумаги? У Майкла отрастает хвост? Ставки были слишком высоки. Пока я лихорадочно взвешивал, что хуже – сбитый ребенок или хвостатый Майкл, – мамаша пацана, проявив чудеса реакции, достойные ниндзя, выхватила свое чадо буквально из-под бампера. Водитель что-то орал, ребенок ревел, а я стоял и понимал: мир прекрасно справляется и без моих медвежьих услуг. Оказалось, я не тайный спаситель, а просто парень с билетом в первом ряду на чужие неприятности, которому, к счастью, хватает ума не лезть на сцену.

Моя вселенская скорбь и экзистенциальный кризис, однако, мало волновали школьную систему. У меня по-прежнему висела двойка по истории, и единственным способом ее закрыть было участие в том самом идиотском спектакле для младших классов. Перспектива напялить на себя картонные доспехи и изображать римского центуриона перед толпой семилеток радовала меня примерно так же, как перспектива провести каникулы в обществе нашего историка, Мумии. Но выбора не было. Мама, несмотря на свою недавнюю эйфорию, и так была на взводе из-за болезни Димки, и новость о моей двойке за четверть могла стать той соломинкой, что ломает спину верблюду. Пришлось тащиться на репетиции.

И вот настал день «премьеры». За кулисами царил ад, но ад специфический, детский. Мелкие «варвары» носились повсюду, размахивая деревянными мечами и вопя так, что закладывало уши. Их ауры представляли собой безумный калейдоскоп чистых, ярких цветов – настоящий взрыв на фабрике красок. На их фоне аура Виктора Игнатьевича, нашей Мумии, выглядела как черная дыра. Он стоял, сложив руки на груди, и его грязновато-коричневое поле тоски и нафталина, казалось, поглощало весь этот детский восторг. Я стоял в своих дурацких доспехах, чувствуя себя экспонатом музея восковых фигур, и старался смотреть в пол. Но тут я увидел, как у пацана, игравшего вождя варваров, аура начала мелко-мелко дрожать серыми иголками страха и паники. Он забыл свой и без того короткий текст. Прямо перед выходом на сцену.

Искушение было почти невыносимым. Всего одно маленькое, крошечное усилие. Вдохнуть в его ауру капельку уверенности, того самого синего цвета, который так «помог» Майклу. Секундное дело! Никто не заметит, а спектакль будет спасен, и Мумия не съест этого бедолагу живьем. Я уже почти поддался, пальцы сами собой сжались в кулаки, я сосредоточился… и в этот момент перед глазами встал разгромленный дом друга. Я резко выдохнул и отвернулся. «Нет. Хватит». Пацан действительно запнулся, что-то пролепетал не по тексту, но малышня в зале этого даже не заметила, приняв все за чистую монету. А я стоял за кулисами, обливаясь холодным потом и чувствуя себя так, будто только что обезвредил бомбу. Бомбу, которой был я сам.

Казалось бы, после такого подвига самоконтроля вселенная должна была выдать мне медаль «За стойкость» или хотя бы купон на бесплатную шаурму. Но у вселенной, очевидно, был абонемент в кружок садистов-любителей. На следующий день, когда мы с Майклом, обсуждая всю глубину моего сценического позора, шли домой, из-за угла материализовалась наша любимая троица во главе с Коляном. Их ауры, как всегда, напоминали суп дня в привокзальной столовой – мутное варево из грязно-оранжевой спеси и грязных ошметков злорадства. «О, смотрите-ка, гладиатор! – мерзко заржал один из подпевал, явно путая римлян с кем-то еще. – Че, Планк, понравилось в юбке перед сопляками маршировать? Говорят, тебе к лицу, прям вылитая королева варваров».

Майкл, как верный оруженосец, встал рядом, и его аура окрасилась в решительный синий цвет, правда, с паническими красноватыми искрами. А вот во мне что-то начало медленно закипать, как забытый на плите чайник. Я видел их гнилые ауры, чувствовал их липкое, как пролитый кисель, желание самоутвердиться за наш счет, и кровь застучала в висках. Ярость была настолько сильной, что мне показалось, будто мир вокруг окрасился в багровые тона. Я уже начал в красках представлять, как одним легким ментальным щелчком превращаю их грозные ауры в жалкие, скулящие комочки серого цвета. Как их языки заплетаются, а колени начинают выбивать чечетку. Я мог это сделать. Прямо сейчас. Рука уже сама собой начала подниматься, в глазах потемнело от нахлынувшей силы.

И тут, в самый кинематографичный момент, когда до магического возмездия оставались доли секунды, небеса разверзлись. Точнее, разверзлось окно второго этажа прямо над нами. В оконном проеме на секунду мелькнула разъяренная женская фигура, окутанная аурой цвета перегретого утюга с фиолетовыми искрами праведного гнева. Оттуда донесся зычный женский вопль, достойный фурии: «Ах ты, паразит! Опять всю зарплату на игровых автоматах спустил?!» И вслед за этим на голову Коляну приземлился… тазик. Алюминиевый, полный замоченного белья. Эффект был потрясающий. Мокрые простыни, семейные трусы в горошек и пара носков неопределенного цвета живописно облепили его, как саван. Его свита на секунду застыла в немом изумлении, а потом рухнула, корчась от хохота. Колян, побагровев так, что его аура стала просто бледной копией его лица, выпутался из этого текстильного позора и, издав звук раненого моржа, бросился наутек. Мы с Майклом просто выли от смеха. Кажется, у вселенной есть свои, куда более изящные способы борьбы со злом. И они гораздо лучше смешнее моих.

Именно после этого случая с летающим тазиком, который Майкл тут же внес в свой личный топ-10 «самых тупых поражений школьных хулиганов», я начал замечать странности. Нет, не такие, где с неба падает мокрое белье, а куда более тонкие и оттого более жуткие. В мою жизнь начали вторгаться загадочные незнакомцы с философскими замашками. Они возникали из ниоткуда, говорили одну-две фразы, глядя куда-то в астрал, и так же незаметно исчезали. А фразы эти, бессмысленные для любого другого, для меня звучали как гром среди ясного неба. И самое паршивое, что свидетелем этого театра абсурда неизменно был Майкл, который умудрялся находить всему самые идиотские и до тошноты логичные объяснения.