# Мистика степи 2

Леля Немичева

Мистика не ушла в прошлое вместе с бабушкиными сундуками. Она жива. Она прячется в стенах панельных домов, шумит в вентиляции и приходит в гости к нашим детям. Этот сборник – полная коллекция. С одной стороны – голоса из архивов: ведьмы, вурдалаки, проклятия. С другой – наши современные страхи: бани с незваными гостями, здания, которые помнят слишком многое, и дети, которые видят то, чего не можем мы. Откройте. И услышите, как эхо прошлого отвечает на шёпот настоящего.

Продолжаю рассказы мистики степи. Семь новых рассказов из моей тетради, куда я записываю самое сокровенное.Истории, основанных на реальных рассказах и том шепоте, что долго летит по ковылю, прежде чем дойти донас. Садитесь поудобнее, приглушите свет… Приготовьтесь снова окунуться в мир, где граница между реальностью и легендой почти не видна.


ИСТОРИЯ 1


Иногда мне кажется, что люди, выросшие в степях, по-другому смотрят на необъяснимое. Не то чтобы не боятся – боятся, но как-то устало, будто это просто ещё одна деталь пейзажа, вроде сусликов или перекати-поля. А может, когда чудеса и ужасы становятся частью быта, мозг просто перестаёт подавать импульсы страха – ему это уже неинтересно.

Как иначе объяснить историю моей кумы Алёны? Она рано вышла замуж – в шестнадцать, жениху было семнадцать. Помню, в школе по этому поводу скандал был знатный. Но свадьбу сыграли весёлую, родители мужа забрали невестку в свой дом. Родила она им сперва красавицу внучку, потом умницу-внука. Работы никакой не боялась, за всё хваталась – золотая женщина. В общем, всё как у людей положено.

Когда она переехала к свекрам в частный дом, туалет у них, как и у всех тогда в Элисте, был на улице. Если у тебя четыре сотки – выскочил и уже на месте. А если больше? У её свекрови участок был маленький, и она строго-настрого наказывала всем ходить во двор даже ночью.

Впервые Алёна увидела это через месяц после свадьбы. Вышла ночью – а на крыше дома сидит нечто. Ростом с четырёхлетнего ребёнка, на корточках, ухмыляется во всю свою беззубую морду. А плоским, как лопата, хвостом по шиферу шлёпает – тук-тук-тук…

Наутро спросила у свекрови, что это за напасть. Та лишь рукой махнула:

– Черт это. Мы уж привыкли. И ты привыкнешь.Алёна в дом влетела белая как мел. Пришлось привыкать. Деваться-то некуда. Сначала муж провожал, потом с маленькими детьми в обнимку ходили – так спокойнее. А черт тем временем как дежурный по смене: то сидит, то стоит, усмехается да хвостом по крыше похлопывает. Словно часовой какой-то.

Но самое страшное случилось, когда у Алёны первые роды начались. Она, совсем ещё девочка, не знала, что воды могут отходить по-разному, и постоянно бегала во двор. Мужа будить не стала – жалко парня. Выскочила, а назад на крыльцо подняться не может. Ноги будто свинцовые.

Смотрит – а черт сполз с крыши и висит над ней, в упор глядит своими горящими глазёшками. И тут же завязки на ночной рубашке вокруг шеи стали затягиваться, будто сами собой. Алёна пытается руками ослабить – пальцы не слушаются, каменные. Уже синеть начала, в глазах темно… И тут свекровь вышла. Увидела – и без лишних слов схватила её за руку, потащила к калитке. Распахнула настежь:

– Ступай на перекресток! Сейчас же! Я скорую вызову.

Перекрёсток был рядом. И стоило Алёне выйти за ворота – рубаха сразу ослабла, воздух хлынул в лёгкие. Роды прошли легко, родилась здоровая девочка.

Спустя десять лет, переехав в дом к деду мужа, Алёна рассказала эту историю старику Феде. Тот выслушал, тяжело вздохнул:

– Это я его притащил… За мной уцепился, степной черт. Шел я молодой из Троицкого в Элисту пешком. По работе надо было – тогда и автобусы-то не ходили. К Элисте уже подходил , а он сбоку пристроился. Я быстрее – и он тоже, я бежать – и он бежит, я стою – и он замер. Плюнул в конце концов и пошел ,как шел. Только вот… пока петухи не пропели, я на одном месте маршировал, хоть и ноги двигал. Устал тогда жутко. Он замолчал, глядя в окно на степь.

– После этого его и стали мы его дома видеть. Но тебе-то он зачем так часто являлся?.. Теперь-то мы понимаем – зачем. Даже черт пытался её предупредить: «Алёна, беги от мужа! Собирай манатки!» Она собрала. Правда, только через 28 долгих лет.

И ведь самое удивительное – никто не считал это одержимостью или проклятием. Черт был как вредный сосед: неприятный, но привычный. Такая уж тут жизнь – где боги и черти живут через дорогу, и всем есть дело до людских судеб.


История 2


Я иногда думаю: у кого корни из калмыцких степей, у того мистика уже в крови. Она не приходит извне – она прорастает из глубины родовой памяти, как полынь сквозь каменистую почву. Ты можешь строить обычную жизнь в панельной многоэтажке, работать в офисе и пить кофе из автомата, но рано или поздно необъяснимое постучится в твою дверь. Или, как в нашем случае, притаится в полуразрушенной солдатской казарме под Москвой – месте, где время споткнулось и расползлось швами призрачной реальности.

Вот и мой сын вырос и ушёл в армию. Служил в дальнем Подмосковье, в части-монстре советской эпохи – когда-то здесь жили и тренировались две тысячи солдат, а теперь от былого величия остались лишь разваливающиеся корпуса-призраки. Рядом с ними, будто насмехаясь над тленом, стоял один последний, идеально законсервированный корпус на шестьсот человек – полный, укомплектованный, но мёртвый, застывший во времени, как насекомое в янтаре. А тридцать шесть последних солдат, включая моего сына, ютились в переоборудованной под жильё медчасти, чувствуя себя невольными сторожами при гигантской гробнице.

Когда мы приехали его навещать, он впервые рассказал про этот корпус. Тот стоял напротив плаца, где их гоняли на муштру, и смотрел на них пустыми тёмными окнами – слепыми глазами, видевшими больше, чем могли бы вынести живые.

«Нам, новеньким, деды сразу рассказали, – голос сына стал тише, доверительным, – что там нечисто. Не в смысле грязи, а в смысле… присутствия. Говорили, чтоб по одному не совались. Офицеры могли послать днём, скажем, лампочку перегоревшую выкрутить. Но никогда – одного. Всегда втроём. Никто ничего не объяснял, просто смотрели пристально. Теперь-то я понимаю: они всё знали, но говорить было нельзя – нарушишь хрупкую грань».

Я слушала, и по коже бежали мурашки – те самые, что бегут не от страха, а от узнавания. От понимания, что мир тоньше, чем кажется.

«И вот, поздняя осень, – продолжал сын, – мы выбегаем в шесть утра на построение, темно ещё. А в том корпусе, в окне, где была сушка… силуэты стоят. Неясные, тёмные, как выцветшие фотографии. И смотрят на нас. Каждое утро».

«Почему в сушке?» – вырвалось у меня, хотя ответ уже висел в воздухе.

«Мам, потому что там бельё солдатское сушили. А ещё… – он замялся, подбирая слова, – ну, самоубийства среди солдат в основном в сушке и случались. Теперь они стоят, смотрят. Может, завидуют, что мы живые. А может… и жалеют нас. Как будто хотят предупредить о чём-то».

После этого разговора я долго не могла отделаться от тяжёлых мыслей. Правда ведь, души, решившиеся на такое, остаются неприкаянными – не из-за греха, а из-за незавершённости. Они застревают между мирами в месте своей последней, отчаянной боли, становясь частью ландшафта, как деревья или камни.

Мы приехали к нему снова, когда до дембеля оставалось полгода. Сын уже был дежурным по штабу, чувствовал себя повзрослевшим и более уверенным. И вот, сидя у него в дежурке, он рассказал историю, от которой у меня кровь застыла в жилах.

«На прошлой неделе занятный случай был, – начал он, понизив голос, хотя вокруг никого не было. – В обед старший приказал сходить в ту самую казарму и выкрутить предохранитель на щитке».

Дежурка находилась прямо напротив зловещего здания. Была тёплая весенняя погода, кругом царила почти идиллическая тишина, нарушаемая лишь пением птиц – обычный мир, который внезапно обрывался у порога той двери.

«Чего, думаю, пацанов напрягать? – рассуждал сын. – Щиток с предохранителями прямо за дверью, на взлётке. Пять минут дела». Он взял единственный ключ, расписался в журнале и пошёл, чувствуя себя храбрым.

«Открыл я эту железную дверь, – его голос стал напряжённым, – и шагнул внутрь. Дверь оставалась открытой настежь, снаружи доносилось щебетание птиц, голоса из соседних корпусов. А тут… звуки как ножом отрезало. Стояла абсолютная, гробовая тишина – та, что не бывает в природе. И холод… Холод волной покатился по спине, хотя на улице было плюс пятнадцать. Я вырвал этот предохранитель, почти выскочил на улицу, обернулся – пустой, безжизненный коридор уходит в темноту. Захлопнул дверь и долго ещё ругал себя за трусость. Мол, показалось».

Но на этом история не закончилась. Вечером, уже часов в десять, когда смеркалось, пришёл новый приказ – отодрать плинтус из той же казармы и приделать его в медчасти.

«Тут я уже без разговоров взял двоих пацанов, – признался сын, – потому что плинтуса остались на самом дальнем конце коридора».