Пётр Фарфудинов
РУБЦЫ НА СЕРДЦЕ сборник рассказов

РУБЦЫ НА СЕРДЦЕ…

Тишина в Гавриловой Гуте была не мирной, а мертвой, придавленной сапогом оккупанта. Пётр Фирсович стоял на пороге пустого дома, того самого, что построил своими руками перед коллективизацией. От былой крепкой жизни остались лишь щели в бревнах да горькая память.

Сибирь, Казахстан, Горняк… Цепочка горя тянулась за ним, как каторжный шлейф. Он вспомнил лицо жены, серое от болезни, вспомнил, как увозил младших от надвигающегося голода, бросив старших на произвол судьбы. А потом – страшный, леденящий душу приезд. Встретили его две осиротевшие дочки, Ольга да Пелагея, с испуганными, впавшими глазёнками. И свежая могила на окраине села. Григорий. Старший сын. Его надежда. Зарезали подлым ударом в спину за горсть муки.

«Чтобы выжить, – шептал тогда Пётр Фирсович, глядя на дочерей, – главное – выжить».

Он выживал. Снова строил, стучал молотком, пилил доски, заглушая боль. И вот – тот парень с сибирской стройки, Степан. Суровый, молчаливый, с руками, знающими дело. Попросил в жены Пелагею. Ей семнадцать не было, в глазах – детский испуг. Но в его, взгляде, Пётр Фирсович увидел не пыл любви, а ту же суровую необходимость – выжить вдвоём. Согласился. Без свадьбы, без песен. Просто перевёз дочь в его курень. Ещё один рубец на сердце.

А потом пришли немцы.

Возраст и подорванное здоровье спасли его от мобилизации, но не от ярости. Он смотрел, как по его земле ходят чужие солдаты, как дымят трубы комендатуры, и в груди закипала старая, как мир, ненависть хозяина, у которого отнимают последнее. Снова. Уже в который раз.

Однажды ночью он вышел из дома, взяв старую охотничью куртку, пару сухарей и спрятанный за печкой обрез. На прощание лишь посмотрел на тёмные окна дома, где оставалась Ольга.

Лес принял его, как своего. Партизанский отряд «Смерть оккупантам» состоял из таких же, как он – обиженных, обозлённых, отчаявшихся. Бывшие колхозники, учитель, сбежавший из плена красноармеец. Пётр Фирсович стал своим. Не лихим бойцом, но незаменимым мастеровым. Он чинил винтовки, мастерил растяжки, знал каждую тропку в округе.

Однажды командир, молодой ещё лейтенант, вызвал его.

– Фирсыч, нужно взять «языка». У комендатуры. Ты там каждый камень знаешь.

Он знал. Знавал и другую жизнь этого села. Но кивнул молча.

Ночь была тёмной, безлунной. Они, трое партизан и Пётр Фирсович, подползали к окраине, к тому самому мосту, где когда-то нашли его Григория. Казалось, сама земля шептала ему о старшем сыне, о несостоявшейся жизни.

Задание прошло на удивление гладко. Одинокий фельджандарм, куривший у поста, был оглушён и утянут в кусты. Но тишину ночи разорвал лай овчарки, а следом – ослепляющий луч прожектора с вышки.

– Рассредоточиться! – крикнул лейтенант. – К лесу!

Застрочил пулемёт. Пётр Фирсович бежал, пригнувшись, чувствуя, как свинцовый ветер рвёт полы его куртки. Он видел, как молодой паренёк, Ванька-пулемётчик, споткнулся и упал, больше не поднимаясь.

Леса были уже рукой подать, когда острая горячая боль в ноге заставила его споткнуться и упасть в придорожную канаву. Пуля. Он пополз, цепляясь корявыми пальцами за мёрзлую землю. Предательский лунный свет выхватил его из темноты.

Немцы окружили его. Молодой офицер что-то спросил на ломаном русском. Пётр Фирсович молчал, глядя куда-то поверх их голов, в сторону своего дома. Он думал о Пелагее у сурового Степана, о Ольге, одной в пустом доме. Снова дети. Снова одни.

Его подняли и поволокли к комендатуре. Он не сопротивлялся. В глазах стоял образ одиннадцати детей за большим столом, жены, накрывающей на стол, стука топора и запаха свежей стружки. Ту жизнь, которую у него отняли. Сначала по частям, а теперь – совсем.

У стены сарая, пахнущего навозом и кровью, он стоял прямо, как столетний дуб. Перед строем чужих солдат. Мороз пощипывал щёки.

Пётр Фирсович закрыл глаза. Он не услышал команды, не услышал залпа. Он услышал лишь далёкий, но такой ясный смех своих детей, какими они были когда-то, в той, другой, навсегда утраченной жизни.

Раненого Петра Фирсовича, оставленного у сарая, нашла ночью Акулина, вдова, чей муж пропал без вести в первые недели войны. Рискуя собственной жизнью и жизнями своих детей, она оттащила его в погреб, где в кромешной тьме, под полом, заваленным картофельной ботвой, он провел несколько недель. Она выхаживала его, как зверь своего детеныша, промывая раны травами и выгоняя лихорадку парным молоком. Боль была его постоянной спутницей, напоминая о том залпе, который должен был стать последним. Но он выжил. Снова.

Когда Брянщину освободили, он стоял на костылях, глядя на весеннее небо, и знал – он должен увидеть Пелагею. Он должен знать, что хоть одна ветвь его большого древа пустила корни.

Дорога в Сибирь была долгой, как и его жизнь. А когда он добрался до знакомого села, его ждало новое испытание – пустой дом и чужие люди. «Уехали, на «Зарю», на стройку». Сердце сжалось от страха потерять её снова.

Станция Заря встретила его грохотом и пылью. Это был новый мир, который рождался в муках и тяжком труде. Воздух дрожал от стука молотов и лязга тачек. И среди этого хаоса, на берегу бурного Чумыша, он нашел их. Небольшую избушку, срубленную руками зятя, Степана, который оказался не просто суровым мужем, а настоящим хозяином.

Увидев отца, Пелагея Петровна не закричала от радости. Она долго смотрела на него, стоя на пороге, с младшим сыном на руках, а потом беззвучно заплакала, прижавшись к его груди, как в детстве. В её слезах была вся боль разлуки, гибели брата, голода и страха за свою новую, хрупкую семью.

Пётр Фирсович остался. Он видел, как Пелагея, уже беременная, с двумя малышами, крутится по хозяйству. Он видел, как Степан уходит на рассвете на тот самый «Копай», где тысячи пленных японцев вгрызались в упрямый косогор, и возвращается затемно, уставший до смерти, но не жалующийся. Труд здесь был той же формой выживания, что и в партизанах – суровой, безропотной, необходимой.

Когда родилась Люба, Пётр Фирсович был первым, кто взял на руки крохотную, кричащую девочку. В её лице он увидел обещание будущего. Он мастерил люльку, помогал по дому, нянчил внуков, и по вечерам, когда Степан возвращался, они молча сидели на завалинке, глядя на зарево над «Копаем» – символом новой, насильно строящейся жизни.

Но его Брянщина, его израненная земля, звала его. Он понимал, что его место там, среди пепелищ, которые нужно возрождать. Прощание с Пелагеей было тихим и тяжёлым.

«Выживай, дочка, – сказал он, крепко обнимая её. – Ты крепкая, в меня. Твой дом – твоя крепость».

Она кивнула, не в силах вымолвить слова.

А жизнь Пелагеи Петровны на алтайской земле продолжала свой бег, подобно водам Чумыша – то спокойный, то бурный. Рождались новые дети: Татьяна, Николай, Надежда. С каждым ребёнком её любовь к этому суровому краю росла, пуская корни глубоко, как у кедра. Она научилась понимать язык тайги, уважать её нрав и щедрость.

Но трагедия, тень которой всегда следовала за их родом, не обошла стороной и этот дом. Когда Надежде было всего три года, на стройке моста случилась катастрофа – оползень, вызванный весенними паводками. Степан, пытаясь спасти товарищей, оказался под грудой камней и мёрзлой земли. Его вытащили живого, но со сломанным позвоночником.

Он остался жив, но прикован к постели. Вся тяжесть семьи легла на плечи Пелагеи Петровны и её подрастающих детей. Митрофан, старший, в двенадцать лет пошёл работать на железную дорогу – чистить пути, чтобы получать паёк. Ольга вела хозяйство.

Пелагея не роптала. Она вставала затемно, доить корову, готовить еду, стираеть бинты для мужа, бежит на подённые работы. По ночам, уставшая до изнеможения, она садилась к свече и шила одежду детям из тех самых отрезов, что когда-то привёз её отец. Её руки, покрытые трудовыми мозолями, были такими же твёрдыми и умелыми, как у Петра Фирсовича.

Именно в эти самые тёмные дни она проявила свою настоящую силу. Она не просто выживала – она строила жизнь. Ухаживая за Степаном, она находила в себе силы улыбаться детям, рассказывать им истории о далёкой Брянщине, о дедушке, который был настоящим богатырём. Она учила их не только труду, но и стойкости, и вере в то, что после самой долгой ночи всегда наступает рассвет.

И рассвет наступил. Дети подрастали, становясь её опорой. А когда родился младший, последний сын, она, не раздумывая, назвала его Петром. В этом имени была её клятва жизни, связь с отцом и надежда на то, что род их, пройдя через огонь, голод и войну, не прервётся, а будет продолжаться в новых поколениях, на этой алтайской земле, у реки с именем Чумыш, что течёт так же неукротимо и вечно, как и сама жизнь.

Жили мы все тогда, почитай, одинаково – бедно, но не зная иного. Война отгремела всего несколько лет назад, раны на земле и в людях еще не зажили. В нашей семье я был седьмым по счету, лишний рот, но и лишние руки, что в хозяйстве всегда пригодятся.

Помню то утро, будто вчера это было. А прошло-то уж больше шестидесяти пяти лет. Мне тогда пять лет стукнуло. Проснешься бывало, и первым делом – на крылечко нашего домишка. Стоял он в центре станции Зырянской, прямо-таки у сердца железной дороги. От вокзала рукой подать, метрах в ста. И весь день напролет – музыка: перестук колес по стыкам рельсов, гуделки паровозные, грохот вагонов. Поезда с кузбасским углем сновали без передыху.

Вот и в то утро привычный гул вдруг перекрыл оглушительный гудок. Не обычный, предупреждающий, а дикий, протяжный, крик о помощи. Я присмотрелся: со стороны переезда, изрыгая черный дым, несется паровоз. А в окне кабины – живой факел. Машинист, объятый пламенем, метался, пытаясь сбить огонь с промасленной робы. Его крик, полный такой животной боли и отчаяния, что мороз по коже дерет, долетал до самого крыльца. Сердце у меня в пятки ушло.

Страшное это было зрелище. Видно было, что человек уже на исходе. И он сделал последнее, что мог – выпрыгнул на ходу. А паровоз, как потом узнали, на стрелке завели в тупик депо.

Мы, пацаны, и взрослые мужики, кто был поблизости, бросились туда. Лежал он на шпалах, обгорелый, страшный. От одежды шел дымок, а по телу… по телу вздувались жуткие водяные пузыри, где-то проступала кровь. Сквозняков в те годы не было, не то, что сейчас. Несколько железнодорожников, не сговариваясь, аккуратно подхватили его и бегом, сгоряча, понесли к больнице. Благо, медсанчасть при дороге тут же, у вокзала. Врачи потом его долго выхаживали, ожоги почти всего тела – шутка ли.

Эта картина у меня в памяти навек врезалась. Почему начал с нее? Наверное, потому что с нее для меня многое началось. Понимание, что жизнь – штука внезапная и жестокая.

Школа наша рядом с домом была. Осенью, после каникул, встречались, оглядывали друг друга. Кто-то за лето вымахал, кто-то окреп. А я себе казался все тем же мелким. В классе у нас дружба была, но и свой горький плод имелся – Колька. Парень он был колючий, злой, все норовил себя агрессией выделить. Многим он поперек горла стал.

Как-то раз пришлось его усмирить. Слово за слово, он полез в драку, а я, недолго думая, отвесил ему двойной удар. Разошлись бы мы всерьез, да учительница подоспела. Разняла. Но злоба в нем на меня затаилась глухая, немую. Срывал он ее потом на других ребятах, тех, кто послабее его.

Шли годы. Мы взрослели, жизнь брала свое. А злость в Кольке не уходила, лишь копилась внутри, как нарыв. И прорвалось. Совершил он глупость, за которую его в колонию для малолетних отправили. Казалось бы, все – конец. Сгинет человек, пропадет.

Но нет. Не сломила его эта тяжелая судьба. Не сломила, а закалила, будто сталь в горне. Прошли годы. Вернулся он оттуда другим. Не агрессивным, а собранным. Не злым, а твердым. Жизнь его, конечно, легкой не стала, но он ее выдюжил. Работу нашел, семью создал. Не оправдывал себя, не ныл, а молча делал свое дело, вытаскивая себя из той ямы.

Вот потому я и вспомнил того обгоревшего машиниста и Кольку. Жизнь – она ведь как та железная дорога: то подъем, то спуск, то светлая зеленая улица, то глухой опасный переезд. Бывают черные, обугленные полосы, кажется, конца им нет и уже не выкарабкаться. Но обязательно после них придет белая, светлая. Если руки не опускать.

Если тебе сегодня плохо, больно и кажется, что все кончено – просто верь. Верь, что завтрашний день наступит. И он обязательно будет радостным. Главное – самому не сгореть дотла изнутри. Бороться. За свою жизнь.

Снег той зимы был не белым, а свинцово-серым, колючим, как иглы отчаяния. Пятьдесят пять градусов. Воздух звенел от мороза, становясь хрупким и ядовитым. Каждый вдох обжигал лёгкие, а для Степана, прикованного к постели, он стал смертельным. Пневмония забрала его тихо, почти по-воровски, в одну из тех бесконечных ночей, когда Пелагея, дремала у его изголовья, слышала, как стучат в стены дома ветра со стороны Лютого Чумыша.

Осталась она одна. Одна с младшими детьми в старой, продуваемой всеми ветрами избушке на окраине станции. Старшие, Митрофан и Александр, уже встали на крыло, разъехались по великим стройкам страны, отсылая матери скупые денежные переводы. А с ней оставались Николай, Надежда и самый младший, Пётр, названный в честь деда, чья тень, казалось, навсегда осталась в этих стенах – тень несгибаемой воли.

Годы, последовавшие за смертью мужа, слились для Пелагеи Петровны в одну долгую, изматывающую работу. Руки, помнившие ласку отцовских отрезов на платья, теперь грубели от дерьма и замёрзшей земли. Она бралась за любую работу: мыла полы в конторе, стирала бельё холостякам-строителям, летом ворошила сено на колхозных полях. Голод был уже не тот, довоенный, липкий и смертный, но бедность была их постоянной спутницей. Она была тихой, въедливой, проникающей в каждую щель.

Но в Пелагее Петровне жила не только усталость. В ней жила та же сила, что когда-то заставила её отца подняться после расстрела. По вечерам, когда дети делали уроки при свете керосиновой лампы, она садилась к окну и смотрела на огни станции «Заря». И в её глазах, уставших и глубоких, как осенние озёра, теплилась не покорность судьбе, а ожидание. Ожидание чуда.

И чудо пришло. Не с неба, а с постановления ЦК КПСС.

Вначале пришли геологи со своими странными приборами. Потом – изыскатели. А потом земля задрожала по-настоящему. По дорогам, где когда-то тащились гужевые обозы, пошли бесконечные вереницы грузовиков с кирпичом, лесом и стальными конструкциями. На пустом месте, у реки, начал расти великан – Алтайский Коксохим.

Для Пелагеи Петровны это была не стройка, а второе рождение мира. Грохот бульдозеров и пение циркулярных пил звучали для неё симфонией будущего. Она, как заворожённая, смотрела, как на месте болот и чахлых сосен поднимаются сначала бараки, а потом и первые настоящие дома – не избы, а светлые, панельные хоромы с ванными и балконами.

И вот однажды пришла очередь их семьи. Ордер на квартиру. Не в бараке, а в новом, только что сданном доме на улице, которой ещё не было на карте. Ключи в руке показались невесомыми и горячими, как слёзы.

Когда они переступили порог, Надежда ахнула. Солнце заливало пустую, пахнущую краской комнату. Николай, всегда сдержанный, неловко провёл рукой по гладким обоям. А маленький Пётр, её Пётр, подбежал к окну и, прилипнув носом к стеклу, прошептал: «Мама, мы в городе?»

Город. Заринск. Он рос на их глазах, как диковинный каменный цветок. Скверы, фонтаны, Дворец культуры. Пелагея Петровна, выросшая среди сибирской грязи и разрухи, ходила по асфальтированным тротуарам и не могла надышаться этим воздухом – пахнущим не дымом и потом, а свежей краской и цветущими яблонями.

Её Пётр, повзрослевший, с камерой в руках, унаследовал не только имя деда, но и его пытливый ум и золотые руки. Он видел не просто улицы и дома. Он видел судьбу. Судьбу места, которое из «Копая» и голодного полустанка превратилось в город мечты.

И когда администрация города заказала ему первый фильм о Заринске, он пришёл к жене.

– Павлина, – сказал он, – я хочу, чтобы фильм был не про бетон и станки. Я хочу, чтобы он был про людей. Про душу.

Павлина молча кивнула. Она села за стол, взяла старую, пожелтевшую от времени ручку и вывела на чистом листе: «Город Заринск, молодой и красивый, самый зелёный из всех городов, это конечно частица России у Чумыша, у его берегов, Строили город красиво, умело, с энтузиазмом работали смело, Все кто приехал, въезжали в квартиры, пусть с недоделками, но не большими. Мы любим наш город и, им мы гордимся, он для нас стал, как родной человек, здесь и работаем, здесь и роднимся, мы сами решили прожить здесь свой век. Но почему появился наш город, об этом нам скажет, как стар, так и молод… Коксохим был виновником этим для всех горожан он лучший на свете!, Эти слова, вышедшие из-под пера невестки Павлины, жены Петра, стали сердцем фильма. Но знали ли зрители, сидя в уютном кинозале, что за этими строчками стоит жизнь одной женщины? Жизнь, в которой была война, голод, смерть мужа, отчаяние в старой избушке. И безграничная, стоическая вера в то, что после самой долгой и суровой зимы обязательно наступит весна.

Пелагея Петровна смотрела фильм сына на большом экране. На её глазах блестели слёзы. Это были слёзы не только о прошлом. Это были слёзы о будущем, которое её семья, её Пётр, помогли построить. И в грохоте нового металлургического гиганта ей чудился стук топора её отца, Петра Фирсовича, который когда-то, в далёкой Сибири, учил её самому главному – не просто выживать, а строить жизнь. Дом. Семью. Город.

СИБИРЬ. ВСТРЕЧА

Глава 1.

Лето 1978 года выдалось на редкость тёплым. Стояли такие белые ночи, что даже в полночь на небе виднелась алая полоска заката. Именно в такую пору Артём Орлов, только что получивший диплом токаря-универсала, сошёл с поезда на маленькой станции «Таёжная». В кармане у него отстукивал ритм колес прощальный подарок от ребят из училища – импортный кассетный магнитофон «Весна-202».

Дорога до деревни Зарянье на попутках заняла ещё полдня. Его приезд стал полной неожиданностью для тёти Марины, маминой сестры. Она ахнула, увидев на пороге не мальчика, а высокого, широкоплечего юношу с уверенным взглядом и чемоданом в руках.

– Тёма! Да ты ли это? Мужиком стал!

– Я, тёть Марина, на побывку. Отдохнуть перед заводом.

Стол накрыли мгновенно: солёные грузди, парное молоко, горячие лепёшки и душистый мёд. Вскоре собрались соседи, наслышанные о приезде «городского». Артёма разглядывали с нескрываемым любопытством: вспоминали худощавым и замкнутым пацаненком, который когда-то гостил здесь летом, а теперь перед ними был статный, с волевым подбородком парень, чьи руки уже уверенно держали металл и напильник.

Вечером кузины Катя и Оля, перешёптываясь и хихикая, стали его наряжать.

– Сегодня в клубе танцы! Все девки с ума сойдут от такого кавалера!

Артём отнекивался, но в душе ему было любопытнo....

Глава 2.

В клубе пахло духами, махоркой и свежевыкрашенным полом. В кинозале было темно – шёл фильм. Артём прислонился к косяку и дал глазам привыкнуть. Когда фильм кончился и зажгли свет, он оказался в центре всеобщего внимания. Девичьи взгляды, колкие и оценивающие, скользили по его новой рубашке и начищенным до блеска туфлям.

И вдруг он увидел её. Она сидела на третьем ряду, откинув голову на спинку скамьи и что-то рассказывая подружке. Яркий свет лампы выхватил из полумрака её лицо: высокие скулы, пухлые губы и… невероятные, бездонные голубые глаза. А когда она засмеялась, он разглядел у самого уголка её губ маленькую, точёную родинку, делавшую её образ абсолютно совершенным.

Их взгляды встретились. Девушка смущённо отвела глаза, покраснев до корней волос. Но через мгновение, будто против своей воли, снова посмотрела на него. В её глазах горел не просто интерес, а самое настоящее, жгучее любопытство.

Парни быстро расставили скамейки вдоль стен, и заиграла музыка. Первые аккорды вальса «На сопках Маньчжурии» прозвучали для Артёма как приказ. Он, не раздумывая, прошёл через весь зал, не видя никого, кроме неё. Остановился перед девушкой, склонился в почтительном поклоне и произнёс:

– Разрешите пригласить?

Она молча кивнула, положив свою маленькую ладонь на его натруженную руку. Её звали Лидия. Весь вечер Артём не отходил от неё. Они почти не разговаривали, говорила музыка, их руки и взгляды. Он кружил её в вальсе, и мир перестал существовать. Были только они, да зал, полный зависти и удивления.

А когда прозвучал последний, медленный танец, Артём прошептал:

– Проводить вас?

Лида кивнула. Они шли по деревенской улице, утопая в сумерках белой ночи. О чём говорили? Обо всём и ни о чём. О книгах, о музыке, о том, что звёзды здесь кажутся ближе, чем в городе. Он узнал, что она заканчивает десятилетку и мечтает стать учительницей.

У калитки её дома он не удержался и спросил:

– Можно я… можно я завтра приду?

– Приходите, – прошептала она и скрылась за дверью.

А он шёл назад и понимал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». До Лиды и после.

Глава 3.

Оставшийся месяц отпуска пролетел как один миг. Они проводили вместе каждую свободную минуту: ходили в лес по ягоды, катались на лодке по тихой речке, сидели на брёвнах у реки и мечтали. Артём рассказывал о шумном цехе, о том, как из грубой болванки рождается блестящая деталь. Лида читала ему свои любимые стихи Есенина и Цветаевой.

Они успели полюбить друг друга всей силой своей юной, чистой души. Но впереди была армия. Два долгих года.

В день отъезда он стоял на перроне, сжимая её маленькие, холодные руки.

– Жди меня, Лида. Я обязательно вернусь. Это не просьба, это приказ солдата своей невесте.

– Я буду ждать, Артём. Я буду писать тебе каждый день.

Поезд тронулся. Он долго смотрел в окно на уменьшающуюся фигурку в синем платье, пока она совсем не исчезла из виду. А в кармане у него лежал её платочек с вышитыми инициалами.

АРМИЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Глава 1.

Два года пролетели в бесконечных письмах, тревожном ожидании и тяготах службы. Артём служил в танковых войсках под Читой. Суровая армейская закалка, дисциплина и ответственность сделали из юноши настоящего мужчину. Его уважали сослуживцы, ценило командование. Он вернулся домой не просто солдатом, а сержантом, с аккуратно упакованным в клетчатый чемодан «дембельским» альбомом и медалью «За воинскую доблесть».

Первым делом, даже не заехав домой, он направился в педагогическое училище в соседнем городе, где теперь училась Лида.

Он стоял в холле в своей шинели, с погонами сержанта на плечах, и чувствовал, как дрожат его колени. Зазвенел звонок, по коридору хлынул поток студенток. И среди них он увидел её. Она повзрослела, стала ещё красивее. Она что-то оживлённо обсуждала с подругой и… подняла глаза.

Секунда оцепенения. Потом её портфель с грохотом упал на пол, а сама она, вскрикнув, бросилась к нему на шею. Слезы, смех, восторженные взгляды сокурсниц и крепкое, мужское рукопожатие дежурного администратора.

– Ну что, солдат, вернулся? – сквозь слёзы смеялась Лида.

– Как видишь. Командировка закончилась. Приказ выполнен.

В тот вечер они просидели в маленьком кафе до самого закрытия, не в силах наговориться. Они наверстывали два года разлуки.

Глава 2.

После окончания училища перед ними встал вопрос: что дальше? Работа по распределению в сибирской деревне? Или… Они увидели плакат: «Молодые специалисты! Есть возможность проявить себя на ударных комсомольских стройках Крайнего Севера! Высокие зарплаты, перспективы!»

Они смотрели на карту, на суровый полуостров Таймыр, на посёлок с романтичным названием «Северное Сияние».

– Страшно? – спросил Артём, обнимая её.

– С тобой – нет, – твёрдо ответила Лидия. – Это будет наше приключение.

И они подали заявление.

Глава 3.

Их встретил колючий ветер, бесконечная тундра и ослепительно белый снег. Посёлок оказался скоплением панельных пятиэтажек, укутанных в утеплитель, с заиндевевшими окнами. Но внутри кипела жизнь.

Артёма, как высококлассного специалиста, сразу взяли на механический завод, обслуживавший геологов и буровиков. Лиду определили учительницей младших классов в местную школу-интернат.

Их брак зарегистрировали в скромном поселковом ЗАГСе. Свидетелями были их новые друзья – буровик Владимир и медсестра Татьяна. А через год в их маленькой, но уютной «двушке», пахнущей тайгой и свежей выпечкой, раздался детский крик. На свет появилась их дочь. Они назвали её Люся – светлая, лучезарная, как то северное сияние, что плясало за окном в ночь её рождения.

ТУНДРА. ЛЮБОВЬ.

Глава 1.

Жизнь на Севере была суровой, но полной смысла. Будни Артёма проходили в цехе, где гул станков сливался в симфонию труда. Он точил детали для буровых установок, чувствуя себя причастным к чему-то большому. Лида находила отклик в глазах своих учеников – детей геологов, оленеводов, рабочих. Она учила их не только грамоте, но и доброте, рассказывая о далёком, тёплом материке, где растут яблоки и поют соловьи.

Вечерами они собирались всей семьёй. Люся рисовала каляки-маляки, изображающие оленей и снежинки, а Артём с Лидой пили чай с брусничным вареньем и планировали вылазки в тундру на выходные.

Глава 2.

Однажды в начале зимы они с друзьями – Владимиром и Таней – решили отправиться на стареньком «Буране» к заброшенной метеостанции, километров за сорок от посёлка.

День был ясный, морозный. Снег искрился на солнце миллионами бриллиантов. Они мчались по бескрайнему белому полю, оставляя за собой лишь облако снежной пыли. Люся, завёрнутая в меховой конверт, визжала от восторга.

Но на обратном пути погода испортилась. Неожиданно налетела пурга – знаменитая северная «пурга». Видимость упала до нуля. «Буран» заглох посреди белого безмолвия.

– Ничего, переждём! – крикнул Владимир, но в его голосе сквозила тревога.

Снег забивал все щели, ветер выл, словно голодный зверь. Становилось холодно. Взрослые понимали всю серьёзность положения.

– Разожжем примус, согреемся чаем, – предложила Лида с удивительным спокойствием. Она, как настоящая хозяйка, развернула провизию.

Пока Владимир пытался оживить снегоход, Артём и Лида устроились в санях, укрывшись всем, что было, создав своим телом уютное гнёздышко для Люси. Чтобы девочка не боялась, Лида тихо пела ей песни, а Артём рассказывал сказку о белом медвежонке, который заблудился и нашёл дорогу домой по северному сиянию.

Их выручили лишь через несколько часов. Подоспела поисковая группа из посёлка, высланная по тревоге. Вернулись они уставшие, продрогшие, но бесконечно счастливые. Это приключение не испугало их, а лишь сильнее сплотило. Они поняли, что главное – быть вместе, и тогда любая пурга нипочём.

Глава 3.

Прошли годы. Люся выросла, окончила школу и уехала в Петербург учиться на геолога, чтобы вернуться на Север, который стал для неё родным.

Артём и Лида поседели, но их любовь не потускнела. Они по-прежнему жили в посёлке «Северное Сияние». Артём стал главным инженером на заводе, Лида – заслуженным учителем, вырастившим не одно поколение северян.

В тихие вечера они выходили на балкон, смотрели на бескрайнюю тундру и вспоминали тот самый летний вечер в сибирском клубе, первый вальс, смущённый взгляд девушки с родинкой на щеке и решительного юношу в новеньких туфлях, который не побоялся пройти через весь зал, чтобы обрести своё счастье.

Они прожили долгую жизнь, полную труда, верности и приключений. И каждый раз, глядя на переливающиеся сполохи в ночном небе, они знали – это их северное сияние, символ их любви, которая однажды вспыхнула, как яркая звезда, и уже никогда не гасла.

Конец.

***

Сага о северном ветре и Брянском васильке

Их встреча была делом случая, но судьбой – в этом они оба были уверены до последнего взгляда.

Алексей, молодой геолог из сурового Норильска, приехал в летнюю, утопающую в зелени Брянскую область, к тётке в деревню Ореховка. Его встретили как дорогого гостя – с душистым хлебом, домашним квасом и шумным застольем за длинным столом, ломившимся от пирогов и солений.

Вечером двоюродный брат Николай, хитро подмигнув, сказал: «У нас клуб по субботам – центр вселенной. Пойдём, городской, на наших красавиц посмотришь».

В маленьком деревенском клубе пахло духами, махоркой и свежевымытым полом. После фильма «Весна на Заречной улице» в зале вспыхнул свет, и Алексей почувствовал на себе десятки любопытных взглядов. Деревенские девушки, яркие, как полевые цветы, с интересом разглядывали статного незнакомца с севера. Но его взгляд, скользнув по залу, наткнулся на пару бездонных голубых глаз, в которых словно отразилось всё летнее небо. Девушка, скромно стоявшая у колонны, смущённо опустила ресницы, но было поздно – их взгляды встретились, и в сердце Алексея что-то вспыхнуло и перевернулось с ног на голову.

Зазвучали первые аккорды вальса «На сопках Маньчжурии». Не раздумывая, Алексей, как корабль сквозь шторм, ринулся через всю танцплощадку, не замечая никого вокруг.

– Разрешите пригласить? – выдохнул он, заглядывая в те самые голубые глаза.

– Анна, – так же тихо ответила она, доверчиво положив свою тонкую руку на его плечо.

Их первый танец стал началом всего. Они кружились, почти не касаясь пола, словно во сне. В тот вечер Алексей не подошел больше ни к одной девушке. Они говорили обо всём и ни о чём, и оба поняли: это Судьба.

Год разлуки, наполненный длинными письмами и тревожным ожиданием, пролетел как один миг. Следующим летом Алексей снова стоял на пороге её дома, держа в руках не скромный букет полевых цветов, а обручальное кольцо.

– Анна, выйдешь за меня? – спросил он, не выпуская её рук.

– Да! – ответила она, не раздумывая и не боясь, всем сердцем доверяя этому сильному мужчине с Севера.

Пышной свадьбы не было – жили скромно. Но вечер в родительском доме Анны, залитый светом и наполненный смехом самых близких, был по-настоящему счастливым. Их первая брачная ночь, однако, оказалась испытанием на чувство юмора. В тесной горнице им пришлось делить кровать… с двумя младшими сестрами Анны. Лежа в темноте и глядя в потолок, Алексей и Анна тихо смеялись, сжимая друг другу руки через спящую между ними десятилетнюю Катюшу.

Но наступила и вторая ночь – на душистом сеновале, под аккомпанемент сверчков и шепот летнего ветра. Их страсть, сдерживаемая так долго, была подобна северному сиянию – яркой, бурной и незабываемой. Эта ночь навсегда осталась в их памяти как вихрь счастья и полного единения.

Спустя всего месяц счастливой жизни пришла повестка. Армия на два года разлучила их. Алексей служил в далёком Забайкалье, а Анна поступила в культпросветучилище в Брянске, приносимые письма почтальона были их единственной ниточкой.

И вот, спустя два года, сержант Алексей Орлов, не предупредив, приехал прямо к ступеням училища. Увидев свою Анну в окружении однокурсников, он застыл, а затем громко, на весь двор, крикнул: «Жена! Я дома!»

Анна, покраснев от смущения и залившись счастливой краской, бросилась ему в объятия под одобрительные возгласы и аплодисменты сокурсников.

Их совместная жизнь началась по-настоящему в Норильске, куда Алексей забрал свою жену. Суровый край встретил Анну неласково, но любовь Алексея согревала её лучше любого солнца. Здесь, среди снегов и полярных ночей, родилась их дочь – голубоглазая Людочка, вобравшая в себя красоту матери и стальной характер отца. Алексей, трудясь на горно-обогатительном комбинате, быстро снискал уважение как принципиальный и знающий специалист.

Но судьба готовила им новый поворот – Алтайский край, таёжная станция с новыми вызовами и надеждами. Что ждало семью Орловых среди гор и бескрайних полей? Это уже совсем другая история…

Их жизнь в Норильске была подобна алмазу, рожденному в суровых условиях: чем сильнее был напор внешних обстоятельств, тем ярче и прочнее становилась их связь. Лютые морозы, завывающие вьюги и долгие полярные ночи не охладили их чувств, а лишь сильнее разожгли внутренний огонь. Они были друг для друга единственным солнцем в этом ледяном краю.

Алексей возвращался с комбината усталый, пропахший рудой и холодом. Но едва переступив порог их скромной комнаты в общежитии, где пахло щами и домашним уютом, он преображался. Его усталость таяла под ласковым взглядом Анны и звонким смехом дочки. Он находил в себе силы не просто «отдыхать», а жить полной жизнь. Вместе они ходили в кино на единственной в городе площадке, посещали концерты приезжих артистов в Доме культуры, а по выходным, оставив Людочку с проверенной соседкой, вдвоем отправлялись в геологический музей или на выставки. Для Алексея, выросшего среди техники и суровых мужчин, мир, который открывала ему Анна, был откровением. Он с восторгом первооткрывателя впитывал стихи Есенина, которые она ему читала, и музыку Чайковского, звучавшую с пластинок.

Но их любовь была не только возвышенной, но и страстно-земной. Их влечение друг к другу было таким же естественным и необходимым, как дыхание. После таких вечеров, вернувшись домой, они не могли насмотреться друг на друга. Их ночи были не просто «супружеским долгом», а бесконечным праздником познания, игрой и бурным слиянием, в котором стирались границы между телами и душами. Утром они просыпались переплетенными, уставшие, но бесконечно счастливые, готовые снова покорять этот суровый мир.

Однажды, в канун Нового года, их пригласили в ресторан коллеги Алексея. Это был редкий для них вечер роскоши – Анна в своем самом лучшем синем платье, напоминавшем ему то самое небо над Брянском, Алексей в строгом костюме. Было шумно, весело, они танцевали, смеялись и чувствовали себя королем и королевой бала.

Возвращались поздно, затемненными улицами, держась за руки и обсуждая яркие моменты вечера. И вдруг из подворотни вывалилась пьяная четверка. Один из них, самый крупный, грубо толкнул Алексея в плечо.

– Э, кудрявый, куда путь держишь с такой фартовой? Дай мужикам поздравить с праздничком, – сипло процедил он, бросая похабный взгляд на Анну.

Алексей, мгновенно собравшись, встал между женой и хулиганами. Но прежде, чем он что-то успел сказать или сделать, Анна, вся сжавшись в пружину, выскочила из-за его спины.

– Руки прочь от моего мужа! – крикнула она так громко и властно, что пьяницы на секунду опешили. Она не думала об опасности, она видела лишь угрозу для своего Алексея и действовала на чистом материнском инстинкте защиты своей семьи.

Этой секунды хватило. Алексей, воспользовавшись замешательством, резко оттолкнул ближайшего нападающего, а Анна, с неожиданной силой, швырнула в лицо другому, свою маленькую сумочку, в которой звонко зазвенели ключи. Не ожидая такого яростного отпора от, казалось бы, беззащитной пары, хулиганы, что-то невнятно пробормотав, отступили в темноту.

Отойдя на безопасное расстояние, они остановились, перевели дух и… расхохотались. Смех был нервным, счастливым, очищающим. Они смеялись над нелепостью ситуации, над тем, как Анна, эта хрупкая фарфоровая куколка, пошла в атаку с сумочкой, над своими выпученными от адреналина глазами.

– Ты моя воительница, – выдохнул Алексей, обнимая её всё ещё дрожащие плечи.

– А ты мой щит, – улыбнулась она в ответ, прижимаясь к его груди.

Домой они вернулись на крыльях. Этот всплеск адреналина, эта ярость и это невероятное чувство «мы – одна команда», разожгли в них огонь сильнее, чем любое шампанское. Их комната в общежитии в ту ночь снова превратилась в сеновал, где бушевала страсть. Их любовь в эту ночь была дикой, неистовой, полной благодарности за то, что они есть друг у друга, что они могут защитить и быть защищенными. Это было не просто физическое единение, а мощное, всепоглощающее утверждение жизни вопреки всему.

И засыпая на рассвете в его крепких объятиях, Анна знала – их любовь способна растопить любой северный лёд и отбить любую атаку. Потому что они – одно целое.

***

«Фокус Вселенной»

Есть люди, на которых Вселенная смотрит сквозь особый объектив. Она будто выставляет для них фокус на удачу, на осуществление мечтаний. Таким человеком был Арсений Ветров. Имя ему, словно сошедшее со страниц старого романа о путешественниках, идеально ему подходило – вольный, как ветер, который однажды унесёт его из маленького провинциального городка, где он родился и вырос, в самый центр урагана приключений.

Ещё в школе, глядя на потрёпанный глобус в кабинете географии, он не видел границ. Он видел джунгли Амазонии, пляжи Бали и небоскрёбы Нью-Йорка. А ещё он видел их через видоискатель воображаемой камеры. Учителя лишь качали головами, когда он на уроке физики снимал на самодельный штатив, как за окном ломается луч солнца о стёкла, а на литературе представлял, как описание природы у Тургенева можно превратить в панорамный план.

Но однажды директриса, мудрая Лариса Ивановна, вызвав его родителей, сказала ту самую фразу, что стала пророческой: «Ваш ребёнок очень неординарный. Он мыслит не картинками, а целыми фильмами. Он будет в чём-то гениален. Дайте ему свободу творить». И они дали. Эта поддержка стала для Арсения тем трамплином, с которого он совершил свой главный прыжок.

Армия закалила его характер, но не убила мечту. Наоборот, там, вдали от дома, он научился видеть истории в глазах людей. А после службы случилось то, во что он всегда верил – чудо. Его короткометражный ролик, снятый на простенькую камеру о буднях их городка, заметили. Ему позвонили из Москвы.

Глава 1.

Столица встретила Арсения огнями и суетой. Фирма «Вертикаль Фильм» занималась созданием документальных и приключенческих проектов. Его взяли оператором в команду, снимающую цикл программ «Неизведанная Россия». Сначала были поездки по Золотому Кольцу, Карелия, Кольский полуостров. Его камера ловила то, что ускользало от других: не просто пейзажи, а их душу. Искажённое маревом воздуха плато Мань-Пупу-Нёр, танцующее северное сияние над Хибинами, суровые лица поморов… Его карьера стремительно шла вверх.

Потом были страны ближнего зарубежья— загадочная Камчатка, дикие горы Памира в Таджикистане, бескрайние степи Казахстана. Всё, что он задумывал, сбывалось. Он мысленно представлял кадр «с высоты птичьего полёта», и в их распоряжении вдруг оказывался дрон. Он мечтал снять рассвет в конкретном месте, и тучи, неделями висевшие над ущельем, рассеивались. Коллеги шутили, что Ветров заключил сделку с самой Судьбой.

Но главное приключение ждало его впереди.

Глава 2.

Следующим проектом был фильм о загадках древних цивилизаций. Съёмочная группа высадилась на острове Пасхи. Моаи, каменные исполины, молчаливо взирали на них со своих постаментов. Арсений, заворожённый, снимал закат, когда в кадр его периферийного зрения попала она.

Девушка с мольбертом. Она сидела на склоне холма, пытаясь запечатлеть угасающие краски неба и таинственные силуэты истуканов. Ветер играл её каштановыми волосами. Что-то в её позе, в сосредоточенности, с которой она смешивала краски, заставило сердце Арсения биться чаще. Он медленно перевёл камеру в её сторону, сам не понимая, зачем. Она подняла взгляд, и их глаза встретились. Не через видоискатель, а напрямую. Время остановилось. Грохот океана, свист ветра – всё стихло.

Её звали Ариадна. Она была реставратором из Петербурга, приехавшей на остров по волонтёрской программе. Они разговорились, будто знали друг друга всегда. Она рассказывала ему о тайнах красок, он – о магии света. Он смотрел на неё и понимал, что это та самая «сцена», ради которой стоит переписать весь сценарий жизни.

Глава 3.

Их роман развивался как самый захватывающий приключенческий фильм. После острова их пути не разошлись. Ариадна вернулась в Петербург, Арсений – в Москву. Но теперь все его командировки были окрашены её ожиданием. Он летал к ней между съёмками, они встречались в разных точках мира.

Однажды его отправили в джунгли Камбоджи, снимать Ангкор-Ват. И он уговорил продюсера взять с собой Ариадну как консультанта по историческим артефактам. Те дни стали для них золотыми. Они встречали рассветы на террасах древних храмов, а его камера, наконец, сняла не просто приключение, а историю любви. Он снимал её улыбку, её руки, касающиеся древних камней, её фигуру на фоне исполинских деревьев, поглотивших Та Пром.

Но однажды во время съёмок с квадрокоптера в горах Чили случилась беда. Связь с дроном прервалась, и Арсений, пытаясь его найти, оступился на скользком склоне. Падение могло бы стать роковым, если бы не реакция Ариадны, которая успела схватить его за руку. В тот момент, вися над пропастью и глядя в её полные ужаса и решимости глаза, он понял, что значит «фокус Вселенной». Это не он. Это – они.

Глава 4. Арсений всегда добивался всего, чего хотел. Но теперь его главной мечтой стала Ариадна. Он понял, что его талант, его везение – всё это было лишь подготовкой к их встрече. Чтобы дать ему силы и средства быть рядом с ней, чтобы его мир стал таким же большим и ярким, как её внутренний мир.

Фильм, смонтированный по итогам их путешествий – от Москвы до Владивостока, от Северного полюса до пустыни Атакама, – получил международную премию. На церемонии вручения, стоя на сцене, Арсений взял микрофон.

«Говорят, у меня есть особый дар – видеть мир через объектив так, что мечты сбываются, – сказал он, глядя в зал, где сидела Ариадна. – Но я долго не мог поймать в фокус самое главное. Пока не понял, что главное – это не то, что ты видишь, а то, кто рядом с тобой, когда ты это видишь».

Он спустился со сцены, подошёл к ней и достал из кармана маленькую коробочку. Не было громких слов. Просто вопрос, который она ждала: «Ариадна, наше путешествие только начинается. Стань моей спутницей навсегда?»

Их свадьбу они сыграли в том самом провинциальном городке, где всё началось. Лариса Ивановна, уже на пенсии, сидела в первом ряду и улыбалась, вспоминая того самого неординарного мальчика.

А потом был их совместный проект – полнометражный художественный фильм «Фокус Вселенной», основанный на их истории. Арсений был режиссёром и оператором, Ариадна – художником-постановщиком. Фильм стал хитом, потому что зрители верили каждому кадру. Они верили, потому что видели – это не просто красивая сказка. Это правда. Правда о том, что бывают люди, на которых Вселенная смотрит сквозь особый объектив. И иногда она сводит их вместе, чтобы они стали друг для друга тем самым единственным и верным фокусом.

Глава 5.

Успех их совместного фильма «Фокус Вселенной» был таким оглушительным, что эхо долетело до самых арабских княжеств. В их московскую студию «Вертикаль Фильм» поступило предложение, от которого невозможно было отказать. Департамент культуры и туризма Дубая приглашал power-couple мирового документального кино возглавить масштабный проект – создание цикла фильмов, раскрывающих новое лицо ОАЭ. Это был не просто заказ, это был вызов и признание их уникального стиля.

Дубай встретил их не просто жарой, а сияющим, футуристическим миражом, воплощённым в стекле и стали. Их новый дом с панорамными окнами открывал вид на бесконечную синеву Персидского залива и стройные ряды небоскрёбов, похожих на хрустальные сталагмиты. Здесь, в этом городе-мечте, где будущее уже наступило, они начали новый виток своего творческого пути.

Их первым эмиратским проектом стал фильм о соколиной охоте, где Арсений снял головокружительные полёты ловчих птиц на фоне огненных закатов над пустыней. Ариадна же, с её тонким чутьём художника, создавала визуальные концепции, которые объединяли древние бедуинские традиции и суперсовременную архитектуру. Они были идеальным тандемом: он ловил движение, она – душу.

Именно на съёмках в пустыне, в лагере для соколиной охоты, они познакомились с шейхом Халидом – молодым, прогрессивным меценатом, страстно увлечённым кинематографом. Он не просто финансировал проекты, он понимал язык творчества. Разглядев в наших героях не просто талантливых исполнителей, но и визионеров, он предложил им идею, которая изменила всё.

Глава 6.

«Египетские пирамиды – величайшая загадка, – сказал как-то вечером шейх Халид, угощая их ароматным кофе в своём офисе на последнем этаже башни «Бурдж-Халифа». – Но её разгадывали тысячи раз. Я хочу, чтобы вы показали не то, что было, а то, что есть. Связь тысячелетий. Диалог древнего Египта и современного Дубая. Найдите тайну, которая объединяет пустыни».

Это была блестящая идея. Их новый фильм, получивший рабочее название «Песок Времени», стал их самым амбициозным проектом. Съёмочная группа работала на двух фронтах. В Гизе Арсений снимал величественные пирамиды, используя новейшие технологии светового сканирования, чтобы показать их текстуру, невидимую невооружённым глазом. Он летал на тепловизорах над плато, обнаруживая аномалии в песке, о которых раньше лишь догадывались археологи.

А в Дубае Ариадне пришла гениальная мысль. Она настояла на том, чтобы снять кульминационные сцены в роскошном отеле «Люксор», чья архитектура – гигантская стеклянная пирамида – была прямым диалогом с древними предшественниками. Она создавала декорации, где золотые артефакты из Каирского музея соседствовали с голографическими проекциями, а иероглифы на стенах оживали, превращаясь в цифровые узоры.

Их фильм стал не просто документальным расследованием. Это была поэма о вечности, о человеческом стремлении к бессмертию, выраженному в камне и стекле. Он заканчивался кадром, где солнце садилось за пирамиду Хеопса, и на его фоне, в момент полного совпадения, зажигались огни пирамиды дубайской, создавая мост из света через тысячелетия.

Глава 7.

Премьера «Песка Времени» состоялась на открытии самого престижного кинофестиваля в ОАЭ. Зал взорвался овациями. Фильм был признан шедевром, который не только открывал новые грани истории, но и менял восприятие самого арабского кинематографа, выводя его на космополитичный, философский уровень.

Церемония награждения проходила под открытым небом, в специально возведённом в пустыне роскошном шатре. Когда объявили лауреатов главной премии – «Золотой Сокол» за вклад в развитие кинематографа, на сцену поднялись двое: Арсений и Ариадна.

«Когда-то давно мудрый человек сказал, что мне нужна свобода для творчества, – начал Арсений, держа за руку Ариадну. – И я получил её. Но настоящая свобода – это не отсутствие границ. Это наличие человека, с которым ты можешь бросить вызов любым границам, даже границам времени».

Ариадна, улыбаясь, добавила: «Дубай научил нас, что будущее можно построить даже в пустыне, если верить в чудо. Наше чудо – это наша любовь и наше общее дело. Эта награда принадлежит не только нам, но и этой удивительной стране, которая стала нам вторым домом».

В завершение вечера шейх Халид сделал им особый подарок. В знак высочайшего признания их заслуг Арсению и Ариадне был вручён статус почётных жителей Дубая – редчайшая привилегия для иностранцев, даруемая за исключительный вклад в культуру эмирата.

Глава 8.

Теперь они были не просто успешными кинематографистами, а частью культурного ландшафта этой удивительной страны. Их жизнь в Дубае обрела новый ритм – ритм города, который никогда не спит, но в котором они нашли свой собственный покой.

С балкона их виллы на Пальме Джумейра был виден бескрайний океан. Арсений обнимал Ариадну, а она положила руку на его плечо. В её глазах он видел то же, что и много лет назад на острове Пасхи – доверие, любовь и бесконечную поддержку.

«Знаешь, – тихо сказал он, – я всегда думал, что фокус – это точка. Место, где всё становится ясно. Но сейчас я понимаю, что фокус – это путь. И я счастлив, что наш путь лежит с тобой. Куда дальше? На Северный полюс? Или в глубины океана?»

Ариадна повернулась к нему, и в её улыбке читалась новая, ещё не рассказанная история.

«Неважно, Арсений, – прошептала она. – Главное, что мы будем снимать её вместе».

И под тёплым звездным небом Аравии, в городе, где невозможное стало возможным, они стояли, две половинки одного целого, готовые к своему следующему, самому главному кадру.

***

Вальс надежды

Семидесятые. Эпоха, пахнущая духами «Красная Москва», поношенными джинсами и надеждой. Время, когда чувства изливались в письмах, а свидания назначались под часами на главной площади.

Он – Игорь – впервые увидел её на танцплощадке районного Дома культуры. Зал был набит до отказа, пахло махоркой и дешёвым одеколоном. А она, Света, сидела в окружении подруг, как неприступная королева. Её огромные голубые глаза смеялись, а пухлые губки складывались в озорную улыбку, которая сводила с ума всех местных парней. Она училась в городе, в Торгово-Кулинарном техникуме, и приезжала домой на выходные.

Игорь, отчаянно поборов робость, ринулся сквозь толпу, опередив других ухажеров. «Приглашаю на танец», – выдохнул он. И она, улыбнувшись, положила свою тонкую руку на его ладонь. Зазвучал вальс. Это был не просто танец; это был их полёт. Он шептал ей на ухо заученные из книг красивые слова, а она смеялась, и этот смех был для него музыкой.

После танцев он провожал её до калитки. Сердце колотилось, стуча «выходи». «Давай встретимся в городе?» – предложил он, уже строя планы. Но Света, поиграв глазами, покачала головой. «Нет». Отчаяние, острое и холодное, как осенний ветер, сжало его сердце. Но он нашёл в себе силы сказать: «Я всё равно буду ждать. Завтра. На главной площади, у цветочного ларька».

Он пришёл за час. Каждая минута тянулась мучительно долго. Он боялся, что она не придёт, что её смех был лишь мимолётной игрой. Но ровно в семь, как и договаривались, появилась она – в лёгком платье в горошек, от которого веяло городским шиком. Её «спасибо» за букет скромных астр прозвучало как самое дорогое признание. Они гуляли дотемна, он нес всякую чепуху, а она смеялась его задорным смехом, который стал для него смыслом существования.

Часть вторая:

Так начался их год счастливой дружбы, переходящей в любовь. Письма от Светы, пахнущие её духами и техникумовской жизнью, были для Игоря сокровищем. Он перечитывал их по сто раз, пока бумага не истончалась на сгибах.

А потом ему исполнилось восемнадцать. В дверь постучался почтальон с повесткой. Армия. Дни перед отправкой пролетели в один миг. Прощание на вокзале было горьким. Света плакала, прижавшись к его шинели. «Я буду ждать», – поклялась она.

Служба в далёком гарнизоне была суровой. Единственным светом в солдатских буднях были её письма – тёплые, полные любви и надежды на будущее. Он стал сержантом, вырос, возмужал. И наконец, приказ министра обороны Гречко подарил ему долгожданный дембель.

Он вернулся домой повзрослевшим, сильным, с горящим сердцем. Света вот-вот должна была получить диплом. Казалось, счастье так близко.

Но в их безоблачное небо ворвалась тень. Этой тенью была Лариса – его бывшая одноклассница, которая всегда питала к Игорю нежные чувства. Вернувшегося героя она увидела своим шансом.

Исподтишка, под маской дружеского участия, Лариса начала свою ядовитую работу. «Игорь, я не хочу тебя расстраивать, но… ты же должен знать правду». И пошло-поехало: случайные свидетели, намёки, якобы неопровержимые доказательства. Она рассказывала, что Света, пока он тянул армейскую лямку, часто видели с одним парнем из её техникума, что они вместе ходили в кино и гуляли по вечерам. Она плела паутину лжи так искусно, что самые нелепые домыслы обрастали деталями и казались правдой.

Игорь, измученный ревностью и уязвлённый гордость, поверил. Он не стал слушать оправданий Светы, не захотел видеть слёз в её голубых глазах. Гордость и боль застили ему глаза. «Мы кончили», – холодно бросил он ей при встрече. В его душе рухнул целый мир.

Часть третья

Расставание было тяжёлым ударом для обоих. Игорь ушёл в работу, пытаясь забыться. Света, оглушённая несправедливостью, сначала пыталась бороться, но её слова разбивались о стену его неверия. Она замкнулась в своём горе.

Лариса торжествовала. Она была рядом с Игорём, поддерживала, утешала, надеясь, что его опустошённое сердце заполнится ею.

Но судьба готовила свой поворот. Однажды вечером, когда Игорь возвращался домой, на него напали. Поздний час, тёмная улица… Удар ножом в спину был вероломен и подл. Мир погрузился во тьму.

Очнулся он уже в больничной палате. Врачи боролись за его жизнь. Новость о покушении на Игоря облетела весь посёлок. Дошла она и до Светы. Её сердце, несмотря на всю обиду, сжалось от дикого страха. Все прежние обиды, гордость – всё это показалось ничтожным перед лицом возможной потери.

Она примчалась в больницу. Лариса, дежурившая у его постели, попыталась не пустить её, но Света была непреклонна. «Он мне как никто другой», – отрезала она.

Именно там, в стерильной больничной тишине, где пахло лекарствами и смертью, правда начала всплывать наружу. Один из друзей Игоря, проводивший собственное расследование, выяснил шокирующие детали. Нападение было не случайным. Его организовал тот самый парень, с которым, по слухам, виделась Света. Оказалось, это был младший брат Ларисы, влюблённый в Свету ещё со школы и действовавший по наущению сестры. Вся история с «изменой» была грязным вымыслом, чтобы разлучить их и расчистить путь Ларисе.

Когда Игорю, идущему на поправку, принесли доказательства, его мир рухнул во второй раз. От стыда и раскаяния ему захотелось провалиться сквозь землю. Он увидел в глазах Светы не торжество, а боль и… прощение.

Месяц, который он провёл, залечивая и физические, и душевные раны, стал для них временем возрождения. Они говорили днями напролёт, вспоминая то первое свидание у цветов, её платье в горошек, свои письма. Они заново узнавали друг друга, и их чувства, очищенные страданием, вспыхнули с новой, взрослой силой.

В день его выписки из больницы Игорь на коленях попросил у Светы прощения. А на следующее утро они подали заявление в ЗАГС.

Часть четвертая

Свадьбу сыграли в самом красивом ресторане города с говорящим названием «Эдем». Игорь в новом костюме и Света в белом платье, достойном принцессы, были прекрасны. Их глаза, полные слёз и счастья, говорили обо всём, что они пережили.

За столом сидели их родные, верные друзья. Не было только Ларисы и её брата – справедливость восторжествовала, и им пришлось покинуть город под гнетом общего презрения.

Тост «Горько!» прозвучал особенно сладко. Они знали, что их любовь прошла через огонь предательства и воды испытаний и закалилась, как сталь.

Прошли годы. В их уютном доме, в комнате, полной детского смеха, двое детей – голубоглазая дочка с озорным характером и серьёзный сын с добрым и смелым сердцем – допытывались у бабушки Светы: «А как вы с папой познакомились?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.