# Погоня за судьбой. Часть VI. Память и Воля

Dee Wild

Как два пальца об асфальт. Умыкнуть «Книгу Судьбы» – безделушку, выставленную в музее на потеху публике – и обналичить денежный билет в тихую жизнь, где не будут сниться демоны и глаза мертвецов.

Но я ошиблась.

И всё, что у меня останется – это патрон в обойме и вопросы.

Что сильнее – бездушный алгоритм вселенной или трещина в нём – та, сквозь которую пробивается трава?

Что тяжелее – выполнить приговор или стать этим приговором?

И что в итоге одержит верх – последние остатки человечности или та самая бездна, в которую я всё это время смотрела?

Ответа нет. Есть только факт: мир, который я знала, рассыпался обломками дружб, клятв и надежд. И теперь мне предстоит догнать то, что отличает живое от мёртвого – собственную судьбу.

Потому что своё будущее не выпрашивают. Его вырывают из безразличной, холодной хватки самого мироздания.

За обтекателем приближалась бирюзовая атмосфера необузданной Джангалы – зелёного гиганта, где всё началось. Шёл год 2144-й. И наша посадка – лишь начало падения…

## Глава I. Забыть всё

Я – это мои воспоминания. Сложная конструкция из образов, отголосков и теней прошлого. Миллиарды синаптических связей, год за годом выстраивающих личность. Хрупкая нейронная паутина, неповторимым узором жизненного пути разостланная поверх полотна десятилетий. Я не была бы собой, если бы не мои воспоминания. Это они сделали меня той, кто я есть, от колыбели сопровождая в эту самую точку пространства и времени.

Кем будет человек, если отнять у него память? Превратится в недописанную картину, небрежно смазанную рукавом? Станет животным, существующим в моменте одними лишь инстинктами? А может, обратится в растение, лишённое корней и обречённым засохнуть? Я не знала. Мне оставалось лишь гадать.

* * *

… Четырёхмерный мир, сооружённый из привычных измерений и времени, развалился на рыхлые комья, смешался в причудливое многокрасочное месиво. Огромная незримая поварёшка помешивала кашу из направлений, явлений и временных промежутков – сознание моё стало прибежищем хаоса. Хаосу не было начала и конца, он стекал сверху и проваливался под ногами. Я более не ведала себя и мир. Я постепенно распадалась вместе с окружающей действительностью, растворялась в хаосе, но неожиданно гигантский половник застыл на месте, осаженный чьей-то железной волей.

… – Движущиеся картинки, – прозвучало в самой ткани реальности, – что люди называют «кино»… Забавная выдумка. Забавно наблюдать. Отражения чужих судеб в кривых зеркалах. Внезапные повороты сюжета, хитросплетения воли, столкновения желаний и мотивов… Случайности и закономерности, коренным образом меняющие ход событий. Неизменный конец где-то за границей видимости. Всегда невидим, но где-то в шаге от тебя. Однако, в отличие развлечения под именем «кино», собственную судьбу можно посмотреть лишь единожды и без перемоток…

Голос замер и теперь словно ждал моей реакции, но я не отвечала. Я снова существовала – по крайней мере, надеялась на это. Я утопала в кресле, которое, казалось, не построили, а вырастили. Его вырезали из цельного ствола неведомого дерева, и где-то внизу, под полом, всё ещё пульсировали корни. Ни винтиков, ни стыков – лишь шершавая, почти живая кожа на подлокотниках и лакированные драконы, застывшие в полёте на спинке. Малейшие касания её поверхности отражались ощущениями на тёплых подушечках пальцев. Надкостница поверженного животного. Шёлк пепельной кожи. Паволока. Бархат.

Это кресло стоило дороже, чем чартерный звездолёт.

«Интересно – откуда мне известны эти мельчайшие подробности?» – вдруг подумала я и открыла глаза.

В просторном помещении с исчезающими во тьме высоченными потолками кроме меня не было ни души – лишь мягкие отсветы от занимавшихся в топке камина поленьев деликатно ложились на паркетный пол. Блики танцевали на корешках старых фолиантов, умудрённо глядевших на мир с полок солидной многоярусной библиотеки. Потемневшие от времени благородные стеллажи с книгами источали ароматы древности и мудрости. Полозья для ветхой деревянной стремянки убегали во тьму – где-то там пряталась и сама стремянка. Сбоку, за массивной оконной рамой монотонно шелестел дождь.

… – Мир, в котором случилась эта белковая форма жизни, невероятно прост и чрезвычайно сложен одновременно, – вторил дождю откуда-то с книжных полок голос, струился из-за пыльных неподъёмных книг, становясь то тише, то отчётливей. – Как и время, пространство в нём имеет точку отсчёта и начинается во владениях элементарных частиц. Мимолётные кварки, стремительные лептоны, недолговечные адроны формируют намного более стабильные формы, долгожители…

– Электроны и протоны, – кивнула я книгам.

– Вы называете их так. Строительные блоки атомов, которые воссоздают молекулы – эти сбалансированные шедевры, порождённые союзом синтеза, энергии и времени. Из-под пера гравитации рождаются более сложные формы субстанции, из которой состоит всё сущее, вся материя, все кипящие океаны огня. Совершенная, безотказная схема.

– Я помню, как в детстве мне до одури хотелось путешествовать от звезды к звезде, – мечтательно зажмурившись, протянула я. – Посмотреть на удивительные миры, в которых никогда не бывала, увидеть всё многообразие жизни. Это казалось такой романтикой… А потом эта мечта сбылась на мою голову. Оказалось, что в этом нет ничего особенного. В жизни все воплощённые мечты становятся обыденностью. Почему так происходит?

Глубокий вздох прокатился по уходящим ввысь книжным полкам.

– Потому что твоя форма жизни строит мечты из обломков своего малого знания, – прошелестели страницы. – А мир совершенен в своих законах. И теперь, зная это, ты жаждешь мечты за его пределами.

– Да, – просто согласилась я.

– И ты знаешь путь?

– Знаю. Он прост. Нужно лишь умереть.

Из самого тёмного закоулка сознания выполз мой старый демон. Демон саморазрушения. Я чувствовала, как он шевелится под рёбрами, щёлкает голодными челюстями, вгрызаясь в остатки покоя. Я побеждала его десятки раз. И каждый раз он возвращался сильнее.

– Затейливое заблуждение. – Слова повисли в воздухе, и пыль на полках заколебалась им в такт. – Неужели пятно сознания считает, что энергия в нём воплотилась и замерцала лишь для того, чтобы исчезнуть? Запертые в тёмных комнатах разума, двуногие ищут мечту, торопливо перебирают побрякушки идей, нетерпеливо отбрасывают их в сторону, злятся. Те, кто устают искать мечту – начинают искать выход. В религиях, в смыслах, в поисках гормональных выбросов, которые они называют «счастье»; в чужих страданиях во имя иллюзий и в фантазиях о том, что скрывается за последней дверью. И когда ищущий человек разуверился во всём, он наконец обратил взгляд наружу. Настоящий выход всегда был у него под носом…

– И где же он? – спросила я. – Где моя мечта?

– Очевидная истина. Среди вашей общности есть те, кто догадались – выход сокрыт за тонкой ширмой физических законов. Вселенная закончится не у далёких созвездий. Её конец там, где вы преодолеете ваше главное ограничение – скорость света. В любом месте. Хоть прямо здесь, за этим самым столом.

– Я знаю, – сказала я. – Ты говоришь про горизонт Хаббла. Про линию, за которой объекты в бесконечно расширяющейся Вселенной улетают от нас быстрее скорости света. Это те скопления галактик, которые мы никогда не увидим. Чем дальше – тем быстрее они от нас удаляются. Но ведь люди научились сверхсветовым полётам. Выход в гиперпространство должен был стать тем самым выходом из нашего мира.

– Механические взаимодействия, – то ли согласился, то ли возразил шёпот. – Всего лишь замедление света при помощи тёмной энергии. Первые шаги любопытного ребёнка, вкусившего дар знания. Любопытство – это я. Дети – это вы. Вы ещё почти ничего не умеете, но вы способные ученики…

– Мы… мы многому научились. – Голос мой дрогнул, в нём прорвалась давно забытая гордость. Я спорила с полками, с этим голосом, пытаясь отстаивать что-то неуловимое. – Мы покорили свою планету, обуздали энергию атома! Мы летаем между звёзд…

Электрический шёпот перебил меня:

– Аналогия и упрощение. Встав на цыпочки, вы лишь выглянули в глазок вашей скромной квартирки и увидели расплывчатую лестничную клетку. Глупо строить представление об окружающем мире, основываясь на взгляде через дверной глазок.

– И что же находится там, где скорость света превышена? Разве не другая Вселенная?

– Ошибка, заблуждение. – Статический разряд с треском пробежал сквозь воздух, наполняя его холодными ионами. – Вселенные не соприкасаются. Из одной Вселенной нет выхода в другую. Для этого нужно переместиться на уровень выше – выйти на «лестничную клетку». Выйти в то, что вы называете «мультивселенная», которая живёт по иным законам. Распахни дверь без должной подготовки – и твоё сознание, лишённое ковчега плоти, растечётся по вакууму, став вечным, бессмысленным шумом на фоне великой тишины…

Беседовать с голосом, знающим о Хаббле больше, чем все учебники, было… увлекательно. Поначалу. Но в моём распоряжении для этого была целая вечность, и даже она начала казаться тесной. Шуршание дождя, потрескивание камина, поленья в котором никогда не догорят – всё это стало давить. Здесь было тихо, благостно и умиротворяюще. Но в этот момент другой демон проявил себя. Проснулся мой сменщик – старый демон беспокойства, который всегда просыпался, когда я пребывала без движения. Тот, что не выносит покоя.

– Раз уж мы заговорили об окружающей действительности – скажи, где я нахожусь? – спросила я, напряжённо уставившись на далёкую дубовую дверь. – Что это за странное место?

Вместо ответа застарелая пыль дымкой взметнулась вверх, будто само здание встряхнулось от вязкого сна. Столб из миллиарда пылинок кружился, становился плотнее. Он то скручивался спиралью, то распадался на части, и наконец, сгусток пыли схлопнулся, приняв форму шаровой молнии. Хаотическая пляска миллиарда искр разом замерла. Ослепительный шар света заставил меня сощуриться.

– Старик сказал, что это безопасное место, – сообщил электрический шёпот. – Но я решил проверить. Убедиться. Утолить любопытство. И дать свободу запертому разуму сущности.

– Кто сказал, что здесь безопасно?

– Учёный. Врач. Игрок, – шелестел шёпот, будто пробуя слова на вкус.

– Так. Понятно, – соврала я – понятнее не стало. – А почему ты называешь меня сущностью?

– Потому что ты существуешь. Я могу чаще использовать привычные для тебя понятия и речевые формы. Ты.

– Было бы неплохо, – скромно сказала я.

– Как пожелаешь, – прозвучало в моём сознании, и в этом была лёгкая снисходительность, будто взрослый соглашался на глупые правила детской игры.

– А кто ты? Кажется, мы уже где-то виделись, только вот не помню, где, – вполголоса пробормотала я.

– В прошлый раз мы встречались в тишине. Я – Любознательность. Вечный поиск и созерцание, сотканные из энергии. Я был до вас и останусь после того, как вы исчезнете.

– Мы – в смысле, люди? – догадалась я. – С чего вдруг мы должны исчезнуть?

– Потому что вы разные – и вы нетерпимы друг к другу, – заметил мой собственный голос эхом из глубины сознания. – Формы жизни, не принимающие различий среди себя, обречены на исчезновение.

Что-то менялось. Мой собеседник готовился покинуть меня.

– Мы обязательно изменимся, – твёрдо произнесла я. – И получим шанс на будущее.

– Вера – шаткая опора, но это лучше, чем ничего. – Шар света дрогнул, его края поплыли. – Теперь я сделал для тебя достаточно. Ты вновь обрела способность существовать во времени, и моя помощь более не нужна. Я оставляю тебя наедине с собой…

Шар погас. Не с хлопком, а с тихим вздохом. Он схлопнулся в точку и исчез, а пыль, его составлявшая, мягко осела на паркет. Вновь комната окрасилась оранжеватым светом горящего камина. В кресле напротив меня сидела невзрачная девчонка, чем-то отдалённо похожая на мышь, едва выбравшуюся из-под пыльного плинтуса. Одета она была в тёмные штаны и безразмерный мешковатый серый свитер, в рукавах которого прятала руки. На голове – неопределённого цвета небрежный хвост. Взгляд – два заряженных пистолета, нацеленных в упор. Не моргая, она сверлила меня своими – моими – волчьими глазами. Это была я.

– Ты – это я? – спросила я.

– Я – это ты, – сказала я-она моим голосом и выдержала короткую паузу. – Твоя лимбическая система. Ощущения. Переживания. Из всех твоих ипостасей я пришла в этот мир первой и уйду из него последней. Я вижу, что тебе неуютно. Не беспокойся. Здесь не бывает *необычного*. Здесь бывает только *возможное*. И всё уже когда-то было. Даже если из-за угла покажется гиппопотам, одетый в костюм-тройку, ты его вспомнишь. Она его вспомнит. – Лимбическая система мотнула головой в сторону – поодаль от стола, пристально изучая книжные корешки и почёсывая подбородок, стояла её точная копия.

– А ты, стало быть, мой неокортекс? – догадалась я.

– Осознанное мышление, речь, моторика – это всё я, – сказала она и обернулась. – Я обработаю всё, что ты мне покажешь. Пока что ты можешь показывать, а я – вспоминать.

Гиппопотам, значит? Ну что ж, проверим…

Я с силой оторвалась от цепкого, когтистого взгляда Лимбической системы и напряжённо уставилась на запертую входную дверь, *ожидая*. Вот-вот, уже прямо сейчас загрохочут тяжёлые шаги, задребезжат многочисленные канделябры, и бегемот войдёт через эту дверь с заставленным яствами подносом. Я заставила себя *услышать*.

И раздался гулкий удар. Затем другой и третий. Грузная поступь приближалась, тянулись долгие секунды, и в тот самый момент, когда зверь должен был распахнуть дверь и явить себя, сидящая в кресле она-я заявила:

– Убери его, он будет только мешать. Это была лишь фигура речи, а нам с вами нужно обсудить кое-что важное. Без посторонних.

Немигающий взгляд её скользнул ниже, и я непроизвольно проследовала за ним, к рукавам своего свитера цвета пепла и золы. И замерла. Из складок грубой колючей шерсти показались пальцы. Хрупкие на вид, они светились изнутри голубоватыми прожилками. Я сжала их в кулак, чувствуя каждую мышцу, каждое сухожилие. Но… этих рук не должно было быть. Я *помнила* металл. Я помнила, как их отняли. Я точно знала, что потеряла свои руки давным-давно. И я спросила:

– Скажите мне, я сплю?

– Вовсе нет, – усмехнулось отражение моего отражения и удовлетворённо откинулось на спинку резного кресла – подсказка достигла цели.

– Значит, умерла?

– Это не смерть, – сказала вторая я-она, присаживаясь на нижнюю ступень стремянки. – Смерть пока за гранью. Это – безвременье. Мы здесь, и мы везде. И лишь здесь, в этой точке покоя, можно разглядеть каркас мироустройства, не отвлекаясь на шум существования.

Они переглянулись. Голос Неокортекса звучал странно и неестественно – так всегда бывает, когда слышишь себя со стороны. Даже в записи голос чувствуется совершенно не так, как внутри собственной черепной коробки с её неповторимой акустикой тканей, полостей, туннелей, их рельефов и переплетений.

– Здесь до вас уже был тот, кого волнуют вопросы мироустройства, – нахмурилась я. – Думаете, это сейчас важно?

– Только это имеет значение, – многозначительно кивнула Неокортекс. – Понимание законов этих миров – ключ к несметным богатствам. Всё остальное – всего лишь механика на пути к нашему общему концу.

– Хорошо, – согласилась я, гадая, куда заведёт нас этот разговор. – Если понимание – это ключ, тогда помогите мне понять, как я попала в этот мир? В это самое *безопасное* место? – Я сопроводила слово резким, колким жестом – воздушными кавычками.

– Пришла сюда своими механическими ножками, – бросила Лимбическая система без тени улыбки. – Шаг за шагом, день за днём, по чужим костям и мимо всех своих шансов. – Голос её смолк на мгновение. – Твоё беспокойство растёт. Ширится. Тебе здесь некомфортно?

– Я люблю дома͐, в которых много книг. – Я вновь обвела взглядом величие и незыблемость комнаты особняка – наверное, одной из многих и многих. – Они не кажутся пустыми, когда в них никого нет. Но здесь непривычно. Странно.

– Я вижу, ты забыла это место, – сказала Неокортекс. – Но точно помнишь другое. Как насчёт…

Старый дом с горящим камином и вечностью, шелестящей каплями дождя за окном, дрогнул – и поплыл. Потрескивание камина растворилось в рокоте мотора, а стены с книгами растаяли, сменившись тесной кабиной глайдера. За обтекателем царила почти полная тьма – лишь где-то внизу плыли мутные пятна лесных массивов.

… – Важно понять, что пределов не существует, – тихо журчал голос моего отражения – теперь она была одна и сидела за штурвалом слева от меня. – Твоя Вселенная – лишь комната. Выйди из неё – и окажешься в Доме. Выйди из Дома – увидишь город. И так до бесконечности. Каждый новый мир вмещает в себя предыдущий. И двери между ними – это преодоление их законов. Так устроено всё.

– И откуда ты это знаешь? – удивилась я.

– Не я – *ты* знаешь всё это. Наш общий друг… лишь приоткрыл дверь.

– Наверное, это как с температурой, – сказала я, ухватившись за туманный обрывок всплывшего было воспоминания об институтской лекции, на которой мне довелось побывать когда-то в прошлом. – Абсолютный ноль – это лишь точка отсчёта, начало. Но температурного предела тоже не существует.

– Всё так, это общий принцип, и тебе это известно. Как известно, что смерть – не конец пути, а лишь возврат в исходную точку. Туда, где мы встретимся вновь после краткого мига расставания.

Неокортекс смотрела на меня, а я смотрела на неё. Она всегда безошибочно ловила мой взгляд, когда я смотрела на неё. В её сосредоточенности читалось напряжение – будто за спокойным фасадом она сдерживала рой моих личных демонов, прижимая их своими скрещёнными руками. Она была единственной, кого я хотя бы на толику знала в этом странном мире.

Наконец я вынырнула из водоворота тёмных глаз и огляделась. Бежевый салон аэрокара был просторным и старым. Потёртые кожаные сиденья потрескались от времени, но всё ещё держали форму.

– Знакомая машина, – заметила я. – Кажется, я видела её в каком-то фильме, но вот только не могу вспомнить все детали. Да и чем кончился… Наверное, мне, как обычно, не дали его досмотреть.

– Ты часто бывала в этом месте с другом, и тебе было тут хорошо, – с ноткой разочарования, будто я не прошла какую-то проверку, произнесло отражение моего отражения. – Поэтому мы здесь. Для тебя твоя память сейчас – что-то вроде картотеки, откуда можно безболезненно и без лишних волнений вынуть что угодно. Что-нибудь. Перед тем, как забыть навсегда.

– Вынуть, небрежным движением смахнуть пыль, рассмотреть пристально, внимательно, беспристрастно, – одними губами прошептала я и замерла, прислушиваясь ко внутренним ощущениям.

Где-то в груди, в самом её центре космическая пустота гудела магнитными ветрами. И даже демоны замерли без движения – лишь урчали в унисон их ненасытные чрева.

Нет. Пожалуй, сейчас копание в картотеке воспоминаний не имело никакого смысла. Прошлое хранит печали, даёт им настояться и забродить. Лучше держаться от этого подальше. Есть риск забраться слишком глубоко, перебирая фотоальбомы моментов – и тогда станет больно.

Лёгкое касание, толчок – и увесистый ящик со слайдами закатился обратно в нишу.

– Пусто, – с облегчением выдохнула я. – Никаких переживаний. И это… прекрасно. Как долго я смогу оставаться здесь и сейчас?

– Это в твоей власти, – ответила я-она и пожала плечами. – И, ты не поверишь, но мы можем отправиться куда угодно – куда только твоего воображения хватит. Просто используй подсистему медиальной височной доли. Вот так…

Она-я прикрыла глаза, и всё вокруг вновь переменилось. Глайдера больше не было, а окрест меня развернулось бледно-розовое небо, заключённое в колонны белого мрамора. Каменная беседка нависала над обрывом, под которым плескались мягкие, словно лебединый пух, океанские волны, а сверху же, под козырьком сводчатой крыши двумя бесценными коллекционными монетами застыли изваяния пары лун – рубин и сапфир.

– И вправду, куда угодно, – изумилась я. – А в детство мы сможем переместиться?

– А ведь это отличная идея, – оживилась я-она – теперь она стояла в углу беседки, привалившись к белоснежной колонне. – Махнём назад? Туда, где мир нов и добр, где у нас есть родители и друзья. Погнали?

– Хватит прятать её в зеркальных лабиринтах, – тихо и устало сказала Лимбическая система в противоположном углу беседки, поплотнее закутавшись в свитер. – Ты сама знаешь. Я знаю. Она нас уже не спасёт.

Последние слова были адресованы Неокортексу, которая тут же сникла, опустила плечи. Ветер колыхнул листву, шелестящая зелень проглотила невесомое эхо моего-её голоса. Конечно, было бы здорово отправиться в детство, но нет. Время не повернуть вспять. Это иллюзия, очередной набор картинок. Фильм. Сны растворяющегося разума, распятого на столе прозектора.

– Да, всё это происходит исключительно внутри твоей запертой тёмной комнаты. – Я-Неокортекс разомкнула руки, легонько постучала пальцами по виску и грустно улыбнулась. – Но разве не всё, что происходит с тобой – имеет место только там? И разве от этого мир теряет свою ценность?

Отполированные мраморные колонны монументальной беседки отражали блики лун, короткая каменная дорожка упиралась в портал входа в зелёный лабиринт из плотного и тщательно остриженного кустарника. Шелестели на ветру бесчисленные ветви, обступавшие полянку со всех сторон. Балюстрада белого мрамора предательски висела над пропастью. Стоит лишь нарушить равновесие – и вся конструкция сорвётся с обрыва.

Поднявшись со скамьи, я подошла к ограде и с опаской взглянула вниз. На острые скалы набегали пенные волны, в толще которых прятались и суетились разноцветные огоньки.

Шагнуть. Всего один шаг – и, возможно, это закончится. Проверим…

Прежде чем я успела передумать, я уже стояла на парапете. Камень был холодным под босыми ногами. Где-то внутри урчал от удовольствия мой демон саморазрушения. Прикрыв глаза, я подставила лицо набегающему ветру. Рука соскользнула с мраморной колонны, нога сама сделала шаг вперёд, и… Я вновь сидела на мраморной скамейке, а они обе насмешливо глядели на меня.

– Напрасно, – безразлично заметила Лимбическая система. – Здесь нельзя упасть. Здесь можно только *решить*, что падаешь. Это царство беспамятства. Одни иллюзии.

Третий демон – гальванический демон ярости вдруг вскипел в моей крови, и я выкрикнула:

– В таком случае катитесь к чертям из моей головы, иллюзии! Вы мне больше не нужны! Обе!

– От того, что ты перестанешь нас замечать, мы не исчезнем… – Голос Неокортекса уже терялся, будто его уносил ветер с обрыва. Последних слов было почти не разобрать: – Ты просто перестанешь нас слышать. Ты и так здесь совершенно одна…

Покинув беседку, я сделала несколько шагов к зелёной изгороди. Овитая и скреплённая глицинией, она нависала сверху тёмной громадой и разреза͐ла мир на две части. Вход почти сразу терялся во тьме, изгородь делала резкий поворот, отбивая от перламутрового неба острый осколок.

Интересно, что там, за углом? И куда в итоге ведёт этот лабиринт?

– Наружу, – пробормотала я, отвечая на собственный вопрос. – Или внутрь, ещё глубже. К берегу океана или на горную вершину. Куда угодно. Куда пожелаешь…

… – Мозг, – прозвучало у меня в голове чётко, словно дикторская сводка. – Самая сложная структура во Вселенной. Человеческий плод беспомощен… а подкорка уже сформирована. Готова. Эта счётная машинка способна моделировать как происходящие в природе процессы, так и абстрактные, выдуманные явления. Строить прогнозы и подправлять их по мере следования плану…

– К чему ты ведёшь? – я вцепилась пальцами в волосы. – Это что, какая-то игра?

– Время игр закончилось, – последовал ответ. Внутренний голос помолчал мгновение, а затем, будто вспомнив нечто важное, продолжил: – Так о чём это я? А, вот… Ты только вдумайся – энергозатраты мозга на обработку петабайта информации – всего двадцать пять ватт. Почти как комнатная лампочка. Мозгом можно попытаться управлять, но в конечном итоге он всё сделает по-своему усмотрению…

– Что тебе нужно от меня?! – Сжав руки в кулаки, я резко обернулась – демон ярости изготовился к нападению, тщетно выискивая цель в пустой беседке. – Зачем ты здесь?! Зачем говоришь мне всё это?!

– Я ввожу тебя в курс дела, – невозмутимо сообщила другая часть меня. – Там, в лабиринте находится так называемый внешний мир. То, что вы на пару собираете с органов чувств по кусочкам, раскрашиваете, интерпретируете…

– С кем на пару? С мозгом? – выдохнула я, окончательно теряя почву под ногами.

– С мозжечком. Но с ним всё относительно понятно. А ты… – Голос сделал паузу, и это молчание ударило больнее крика. – Кто *ты*?

– Не знаю. Я ничего не знаю…

– А я знаю, – сказала собеседница уверенно. – Ты – душа. Всё, что от тебя осталось…

– Голоса в моей голове… Я всё-таки сошла с ума. Это оно? Расщепление личности? Шизофрения?

– А какая разница? – парировал голос. – Безумие – это всего лишь ярлык. Тебе не станет от этого легче. Но тебе нужно к этому подготовиться. Я не открою тебе секрет – ты и так всё знаешь без игр разума и загадок, которые нужно отгадывать. Всё происходящее – выдуманный мир, контролируемая иллюзия. Защитная капсула внутри энторинальной коры, которая оберегает твою… Твою душу… от расщепителя нейронных связей. Из этой капсулы нельзя выйти без посторонней помощи, но наш общий друг дал тебе такую возможность. Покинуть это место ты можешь в любой момент – через этот зелёный лабиринт. Он будет ровно той длины, какой тебе захочется. Достаточно в него войти. Но…

– Конечно, – вздохнула я. – Куда же без «но»?

– Но ты выйдешь отсюда в реальный мир в неизвестном месте в неизвестный момент времени. И ты не будешь помнить, как туда попала, а брожение по лабиринту займёт неопределённое, неизвестное время. Старик не дал нам ключ от выхода, но наш друг пронёс в камеру отмычку…

– Звучит так, будто я опять вписалась в какую-то безумную авантюру, – отозвалась я. – Сколько вас в моей голове?

– Вписалась, говоришь? – хмыкнула Лимбическая система. – Нет, в историю вписываются великие. А ты – вляпалась. В этом вся ты.

Внезапно тёмный зёв лабиринта показался мне не воротами, а пастью. Холодный ужас сковал тело, и я отступила, поспешно вернувшись в беседку. Я взгромоздилась на мраморную скамью, поджала колени к подбородку и уставилась на далёкий горизонт. Вода и воздух смыкались вдали, рисуя серую размытую линию меж двумя вечностями. Ту линию, что звала и манила своей непознанностью. Ту самую, что веками манила путешественников, большие корабли и звездолёты. Ту, что сейчас пугала меня до оцепенения.

Неизвестность.

– И что теперь будет? – обратилась я к невидимой собеседнице. – Куда я попаду?

– Нам не дано этого знать, – ответила Неокортекс. – Но в картотеке для тебя осталось кое-что. Спасательный круг. Воспоминание-связующая нить.

– О том, что было до этого всего? – Я обвела глазами великолепие беседки на скале, и лёгкий солёный ветер обмахнул меня вуалью вечерней прибрежной прохлады.

– Именно так, – сказал внутренний голос. – Подарок от старика. Попытка гарантировать безопасность. Сейчас покажу…

Бессчётные ряды ящиков хрустели тысячами слайдов и хлопали крыльями миллионов птиц. Она-я возникла в воздухе рядом со мной, словно материализованная самой мыслью. Она помахивала перед своим лицом желтоватой карточкой, будто веером, небрежно держа её двумя пальцами. Я протянула руку, чтобы взять предмет, а она-я кольнула меня волчьим взглядом и сообщила:

– Это перед выходом из лабиринта ты, впрочем, тоже забудешь…

* * *

… – Начисто? – спросила я, с трудом фокусируя взгляд на лице врача. Голос звучал чужим. Реальность, в которой я находилась, вот-вот должна была исчезнуть. Мир изменится до неузнаваемости.

– Только некоторое время до этого момента, – поспешил сообщить умудрённый сединами врач-амнезиолог – старик лет семидесяти. – Разомкнутый нейрон с долей вероятности может потерять часть своих дендритов, которые порой связаны с клетками даже в другом полушарии, но это маловероятно. И не повсеместно.

– Звучит страшновато, – заметила я.

– То же самое можно сделать гораздо проще – метким ударом в голову, – усмехнулся майор Макаров, блеснув глазами из тени в углу помещения.

– Наш способ намного гуманнее и исключает травму. – Старший корабельный врач, а по совместительству амнезиолог, кажется, не оценил тонкий юмор майора. – По сути это серия слабых электрических разрядов, практически неощутимых. Главное – верно рассчитать силу и применить их к нужным точкам…

Моё опрометчивое согласие на эту затею воодушевляло меня всё меньше. Я уже жалела о том, что не осталась на «Фидесе» и решилась вернуться на Ковчег.

– А что, если я превращусь в овощ? – спросила я.

– Это маловероятно, – повторил старик. – Как правило, моторные и мыслительные навыки не утрачиваются.

– Как правило? – хмыкнула я. – То есть, возможны и исключения?

– Исключений пока не было. Вернее… – Врач несколько замялся и принялся теребить морщинистыми пальцами лацкан халата. – Были на ранних стадиях испытаний, но сейчас такой опасности нет, алгоритм воздействия на мозг многократно доработан. Узловые элементы памяти – те, что пишутся в юном возрасте и во многом формируют личность – не должны пострадать. Просто исчезнут самые верхние слои воспоминаний о событиях и людях, а ваша память будет достроена, сглажена мозгом, который заполнит и зарастит лакуны.

– А я могу принять участие в заполнении? – с надеждой спросила я. – Ну, знаете, убрать лишнее и оставить что-нибудь приятное.

– Здесь примерно как со сном. Если вы не владеете техникой осознанных сновидений и не умеете путешествовать по снам так, как вам вздумается, всё управление на себя возьмёт мозг. И тогда – держитесь крепче.

Доктор решил пошутить, но вышло неловко – всю шутку испортил его виноватый вид. Крякнув, амнезиолог поспешил отвернуться к экрану и притвориться, что внимательно изучает его содержимое…

Ну что ж, совсем скоро мне предстояло забыть всё происходившее вокруг в последние часы и дни, чтобы исключить даже малейшую возможность срыва некоего хитроумного плана. План этот был разработан без моего участия и должен был вывести генерала Крючкова на чистую воду, разоблачив его подлую игру против своих же соратников. И я не должна была знать даже о существовании этого плана.

Ну а дальше-то что будет? Память – это же не архив, из которого можно изъять одну папку. В мозгу всё взаимосвязано, а память непрерывна – одно событие перетекает в другое, звенья цепи крепятся одно к другому. Это паутина, где каждое воспоминание держится на сотне других. Выдерни ад на Пиросе – и что случится с нитями, что ведут к Альберту? К его врачу-перебежчику, этой ключевой фигуре всего плана? Что рухнет вслед за этим?

А дальше? Что ещё я должна буду забыть?

Это за меня должен будет решить неведомый компьютерный алгоритм?

Будто в подтверждение моих слов, рядом замерцал в воздухе полупрозрачный голографический экран, заполненный цифрами, диаграммами и геометрическими фигурами. И сейчас этот экран сосредоточенно изучал человек, которому я доверяла хирургическое вмешательство в свою память.

Было страшно. И страх неизменно вынуждал меня сделать шаг вперёд. Ещё один шаг, хотя я и так уже зашла слишком далеко.

– Давайте не будем тянуть, доктор, – решительно сказала я. – В холодную воду лучше нырять сразу вместо того, чтобы дрожать на берегу.

– Либо грудь в крестах, либо голова в кустах? – улыбнулся амнезиолог. – В таком случае настройтесь на правильный лад.

В морщинистой руке врача лежала невесть откуда взявшаяся полупрозрачная желейная пластинка – точно такой же бледный обмылок в меня едва не затолкали безликие великаны в чёрных душных мундирах целую вечность назад.

– Что это? – настороженно спросила я.

– Деблокатор сенсорно-когнитивных взаимодействий, – пояснил амнезиолог. – Поначалу для того, чтобы растормозить сенсорику, мы использовали камеры депривации. По сути – звукоизолированные ванны с раствором. Это было громоздко и долго. После появления деблокатора процесс растормаживания намного упростился. Одна таблетка – и с пластичным разумом можно делать всё, что угодно.

– Ну что ж… Осторожнее там в моей голове, доктор. Не повредите что-нибудь важное, – напутствовала я и закинула в рот прозрачную пластинку.

Совершенно безвкусная, она таяла во рту, наполняя голову какой-то опустошённостью. Мозг постепенно погружался в воображаемый бассейн, все его участки и зоны одна за другой раскрывались, как цветы; миллиарды нейронов легионами застывали в ступоре, словно каждый из них узрел северное сияние над головой средь бела дня. И когда таблетка растаяла, в голове что-то щёлкнуло. Ощущение было таким, будто все внутренние двери распахнулись настежь. Граница между мозгом и внешним миром истончилась, стала прозрачной. Было пусто, безэхо и странно уязвимо.

– Процедура пройдёт безболезненно, – прогудел врач, вынимая из алюминиевого ящика ворох скомканных проводов. – Но в процессе могут возникать аберрации сознания вплоть до галлюцинаций. Мы ведь, если угодно, вламываемся в святая святых – в гиппокамп, в обитель кратковременной памяти и связующий интерфейс с органами чувств. С корой и её долговременными воспоминаниями проще, но вот гиппокамп… Как отреагирует разум – предсказать невозможно.

Отрешённо, будто со стороны, я наблюдала в небольшом зеркальце напротив, как амнезиолог смазал мои волосы чем-то мокрым и холодным, а затем аккуратно натянул на голову сетку проводов.

– Приступаем.

Он набрал команду на сенсоре, его пальцы замерли в сантиметре от экрана, а сам он уставился на меня с прищуром, будто ожидая чего-то.

– Смотрите в зеркало. – Его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. – Так вы будете помнить, кто вы.

– Доктор Градов, вы не боитесь, что они возьмутся и за вас? – спросил Макаров и вдруг напрягся.

– Я всё равно ничего не знаю, – ответил врач и улыбнулся – с таким видом, будто его только что чём-то уличили. – Неведение – блаженство. Я всего лишь выполняю приказ капитана корабля, а он подразумевает амнезоферез и для меня в том числе. Просто в несколько иных объёмах… А вот о вас, майор, не было ни слова. Остаётесь при своих? – Доктор легонько постучал пальцем по виску.

– К моменту входа в атмосферу Ковчега меня уже здесь не будет, – ответил Макаров. – Нам с Фройде предстоит самая ответственная часть.

Краем глаза я видела движение на голографическом экране. Куда-то бежали цифры, неведомым образом отражая работу стирающего устройства. В тишине лазарета врач попеременно смотрел то на меня, то на экран, а майор Макаров изучал что-то на тактическом браслете. Тянулись вязкие секунды…

– Внимание всем, боевая тревога! – зазвенел сразу отовсюду стальной голос – тот голос, что заставлял каждого замереть на месте, будто пойманного с поличным вора, а головы по всему кораблю – инстинктивно задраться вверх, к динамику под потолком.

Макаров замер, тело его как будто мгновенно проанализировало обстановку без единой мысли. Доктор Градов вздрогнул и выронил стилус.

… – Инициирован защитный протокол, – гремел голос. – Экипажам истребителей немедленно занять машины согласно наряду. Операторам орудийных расчётов – первая боеготовность. Основному и вспомогательному экипажу не покидать посты до сигнала отбоя…

– Майор Макаров, что происходит? – напряжённо спросил амнезиолог.

– Сейчас выясним. – Оникс уже стоял возле настенного селектора. – Адмирал Орёл, что у вас?

– Нападение, – отрезал капитан «Аркуды». – У шестидесятой параллели разворачивается эскадра мелочи. С тёмной стороны на подходе линкор, замыкает пояс торпед. Снаряды скоростные, с термоядерными зарядами – это не предупреждение. Они хотят нас уничтожить.

За закрытой дверью в крошечный кабинет прогрохотали шаги – кто-то быстро бежал по коридору.

– Линкор – это «Голиаф»? – напряжённо спросил майор.

– Он самый. Прыгнул с Земли минуту назад – и рванул с места в карьер. Думал, не заметим атаку, но зрение у нас хорошее. И в запасе есть несколько минут до прибытия первых снарядов.

– Неужто храбрости набрались? – прищурившись, злобно процедил Макаров. – Что будем делать, капитан?

– Не вижу причин вступать в бой.

– А если посбивать торпеды?

– Попробовать можно, Оникс, но с «Голиафом» будет сложнее, – заметил командир судна. – У него на борту «рельсы», лазеры, торпеды, пушки и целая флотилия дронов – хватит, чтобы наделать в нас отверстий. Поэтому я принял решение сразу перейти к запасному варианту, благо здесь нас ничего не держит. Антиразрядники уже ковыряют «дырку» в пространстве.

– Значит, будем прыгать?

– Именно. Возвращаемся раньше срока. Пристегнитесь там покрепче.

Динамик затих. За стеной крупной дробью вновь прогрохотали шаги. Теперь было слышно, как гудит стальное сердце «Аркуды». Напрягаясь, оно качало по электрическим венам корабля энергию для гиперпрыжка, канализировало её сквозь разрядники тёмной энергии в космическое пространство вокруг.

– Майор, мы не можем сейчас прыгать! – воскликнул амнезиолог, с головой погружаясь в содержимое таблиц и графиков на экране. – Я не могу просто взять и остановить процедуру! Если электричество моргнёт, это может привести к непредсказуемым последствиям!

– Какие риски, доктор? – нахмурился Макаров.

– Откуда я знаю, какие?! – голос доктора сорвался на визг. – Что угодно – от полного стирания личности до неконтролируемого возбуждения коры! Я не знаю, проснётся ли она вообще! Мы никогда не проводили амнезоферез в момент гиперпрыжка!

– Не было печали, купила баба порося, – пространно сказал Макаров и вновь вызвал капитана: – Саша, надо остановить прыжок. У нас тут с Фурией «забывашка» в самом разгаре.

– Никак нет, Андрюша. У меня задача – сберечь «Аркуду» и экипаж. И корабль – в приоритете. Если сейчас тормозить, на перезарядку уйдёт до часа, и тогда придётся проверять машину на прочность… Вы расслабьтесь, всё произойдёт быстро и совершенно безболезненно. Перемахнём домой как пушинка от одуванчика…

– Градов, что у нас со временем? – обратился Макаров к учёному.

Покраснев как рак, врач выпучил глаза и хотел было ответить, но был прерван громогласным репродуктором:

– Внимание экипажу корабля! Приготовиться к гиперпрыжку. Запущен предстартовый алгоритм, до перехода тридцать секунд.

Селектор снова смолк, а врач обречённо вздохнул, затем собрался, сосредоточился и вполголоса затараторил мне в самое ухо:

– Вот что сейчас будет… На всякий случай я отключу ваше сознание от тела и помещу его в капсулу безопасности – это область в эпифизе, изолированное пространство…

– Капсула? Нет… – Я инстинктивно попыталась отодвинуться. Хватит с меня капсул… – Вы же сами сказали – последствия неизвестны!

– Поймите, иначе никак! Потому что у меня нет гарантий того, что вы при этом останетесь в здравом уме! Капсула – это наш однозначный успех в этой области… Мой! Мой личный успех, в котором я, по крайней мере, уверен! И заклинаю вас – смотрите в зеркало, не отрывая взгляда…

Врач ловко перебирал пальцами поверх сенсорной клавиатуры.

– Вы перемещаетесь в капсулу… Прямо сейчас! – И старик звонко хлопнул ладонью по сенсору…

* * *

… – И вот мы здесь, – сказало отражение моего отражения – моё второе «я», моя Лимбическая система.

Холодная мраморная скамья без спинки впивалась в седалище. Мельчайшие брызги солёной воды кружились в воздухе, и с каждым ударом волн о камни крохотные частички взмывали ввысь. Они летели вверх, преодолевали невероятные десятки метров, окропляли усеянный пурпурными цветами вьюн и оседали моросью на мраморе.

– Значит, сломалось, – выдохнула я, и ужас этой мысли наконец достиг меня. – Стирающая машина… она до сих пор работает. Я чувствую, как она работает внутри.

– Разъединение синаптических связей идёт, – утвердительно произнесла она-я. – Поэтому Неокортекса больше нет с нами. Но нам с тобой здесь ничто не угрожает. Ещё раз – мы можем остаться столько, сколько пожелаем.

– Я не хочу находиться здесь, – сказала я. – Это всё фальшивка, иллюзия.

– Порадуйся хоть чему-нибудь, пока есть возможность, – шепнуло отражение. – Ведь ты наконец получила лекарство от своей неизлечимой болезни. От прошлого…

Скоротечность изменений нарастала и вызывала головокружение. Стирающая машина в голове набирала ход, всё дальше и дальше уволакивая меня назад, в сужающуюся спираль времени. Я барахталась в этом неосязаемом потоке, а машина работала. Маховик делал оборот за оборотом – отщёлкивал секунду за секундой, отстёгивал одну минуту от другой, словно костяшки на старых счётах – сминая время и разлагая ткань прошлого.

Головокружение перерастало в настоящий первобытный ужас, в страх потерять всё. Я судорожно рылась в старой картотеке, вываливая на мраморный пол целые ворохи мутных карточек, перемешивая их и пытаясь на них что-нибудь разглядеть – они таяли на глазах. Сосредоточиться не получалось, я упускала момент за моментом, ежесекундно оказываясь на этой жёсткой скамье снова и снова как в первый раз. Связь скамьи с предшествующими событиями уже распалась. Я не могла понять, откуда пришла, где я, куда держу путь, а главное – зачем. И почему я сижу на мраморной скамейке в беседке на скале, вглядываясь в несуществующий горизонт?

Размазанная по вектору прошлого, я видела кадры со старинной плёнки, которую отматывали назад, и каждый новый её кадр чередовался с жёсткой скамейкой посреди беседки. Мелькали калейдоскопы лиц и пейзажей.

Я видела сияющее кольцо «Врат», вспыхнувшее в звёздном небе… И направленный на меня кухонный нож в побелевших ладонях испуганного ребёнка с исцарапанным лицом… Закатное солнце уходило за мыс, под которым воздух секли крыльями тёмные предвечерние птицы… А песочную прибрежную полосу стеной заливали брызги, убегающие от рычащего на холостом ходу космического челнока с несчастливым числом во весь борт… Над моей головою разверзлось ярко-голубое небо, а чёрные тени смотрели мне в живот полудюжиной воронёных стволов…

Эта мраморная скамья посреди беседки продувалась ледяным ветром насквозь, и я, стуча зубами от холода и ужаса, сжала покрепче, обняла колени руками…

На журнальном столике был небрежно брошен большой блокнот в бордовом переплёте – витиеватыми буквами на нём было начертано: «Туда и обратно»… На фоне темнеющего грозового фронта посреди адского пекла из безбрежной каменистой равнины взмётывалась к небу плоская сопка, а вокруг неё кружили бесчисленные крылатые чудовища… Ладонь моя плыла по чьим-то шелковистым волосам, обагрённым красными огнями аварийного освещения…

Остались только я, холодный ветер и мраморная скамья посреди беседки – теперь даже Лимбическая система покинула меня…

Церковный алтарь тускло мерцал десятком свечей… Одинокий фонарь во тьме посреди заснеженного поля манил меня, словно последний маяк этого мира…

Мраморная скамья и пронизывающий ветер…

Совсем рядом, на расстоянии выдоха на едва знакомом, но бесконечно родном лице поблёскивали тёмные глаза… У этих глаз мягкое и нежное имя… Я помню его… Это имя… Её зовут… Зовут…

Зовут? Кого? Куда?! Нет-нет, я же только что помнила это имя! Так не должно быть! Я должна удержаться, не потерять нить, не упустить собственную жизнь! Я должна её запомнить! Но кого? Кого я должна запомнить?! Лицо на очередном слайде уже потеряло форму, поблекло и растаяло…

Волны уносили меня всё дальше, навстречу прошлому, которое растрескалось, как глиняное дно пересохшего озера. Огромная тень пожухлого дерева заслонила всё, что я знала до этого. Высохший скелет, безвольно опустив корявые ветви, недвижимо возвышался посреди иссечённого чёрными провалами сухого безмолвия. Нечеловеческий страх холодным потом пропитывал одежду насквозь, а перед глазами вихрем кружились картинки, сменяя кабину «Шинзенги» на душные джунгли, две луны Циконии на вечно-дождливые заросли, покосившийся бетонный забор среди болот на серый двухэтажный дом безымянного старика. Жизнь наоборот, от конца к началу…

Нет! Нет-нет-нет! Не забирайте! Верните мне мою память, ведь это всё, что у меня осталось! Верните!

Когда-то я хотела забыть так много всего! И сейчас, когда целые пригоршни дней и недель нескончаемым потоком сквозь дыру в моей голове сыпались в небытие, словно из прорехи в треснувшем мешке, я пыталась ухватить падающие образы за несуществующие хвосты. Вместе с ними исчезала и я сама. Вываленные в суматошную кучу карточки на полу мраморной беседки были пусты, изображения полиняли и слезли с них чёрными пепельными лохмотьями, которые тут же подхватывал и уносил солёный морской ветер…

И когда водоворот убегающих образов иссяк, выплюнул меня наружу, в груду одинаковых бесцветных карточек, всё прекратилось…

– Я ничего не помню, – сказала я, почувствовав под собой прохладный твёрдый мрамор. – Они превратили меня в тень.

– Но якорь сработал, – отозвалось отражение моего отражения. – Якорь… Почему о нем говорят как о чём-то плохом? О том, что тянет вниз цепью, не даёт развиваться… Это ведь прекрасное средство для того, чтобы удержаться на месте в непогоду и не разбиться о скалы в бурю.

– И где я теперь? – спросила я в никуда. – На каком месте?

– Ты в полной безопасности, – ответил невесомый шёпот. – Так сказал старик.

Кажется, я слышала это уже много раз – и каждый раз это оказывалось ложью. Я встала, вновь подошла к парапету и облокотилась на перила. Внизу кипел океан, разбивая о скалы шумные буруны. Порывы ветра вторили и подпевали волнам, ощупывая беседку со всех сторон.

– Хочешь, переместимся куда-нибудь? – участливо спросило отражение.

– Нет, – ответила я. – Постою здесь ещё немного, а потом пойду наружу. В лабиринт.

– Хорошо, – легко и непринуждённо согласилось отражение. – Я покидаю тебя прежде, чем ты вновь предложишь мне убраться. Только помни – там, снаружи, не верь никому. И в первую очередь – себе.

Над мраморной беседкой снова повисло молчание. Теперь говорили лишь волны и ветер. Оглядевшись и не обнаружив рядом с собой ни единой живой души, я вновь уставилась вниз, на далёкие камни.

Кажется, мир, в котором можно полагаться лишь на собственные воспоминания, дарует нам роскошь неведения. Ведь предвидение даёт знание, знания рождают сомнения, а сомнения вызывают к жизни страх – и вот вместо того, чтобы шагнуть навстречу судьбе, я впадаю в ступор нерешительности. Достоверно зная грядущее, совершила бы я выбор, что был сделан? Бросилась бы вперёд, в неизвестность?

Я привалилась спиной к мраморным перилам, обратившись лицом к высокой зелёной изгороди. За поворотом лабиринта скрывалась неизвестность – прямо за этим самым поворотом. Но там, за ним нет никакого лабиринта – я уже точно знала это. Мой лабиринт – это такая же выдумка, как и всё остальное здесь. Мой покой – это то, чего у меня никогда не было.

Туда, где человеку дана роскошь полагаться на свою память и двадцатипятиваттную прогностическую машину, меня будут вести одни лишь инстинкты. И останавливаться нельзя, ведь тогда моя собственная тень, в которой прячутся гальванические демоны, догонит меня. Поэтому у меня только одна дорога – вперёд.

Подгоняемая в спину порывами влажного ветра, я решительно зашагала к чёрному провалу в уходящей ввысь зелёной изгороди…

## Глава II. Последний довод

… Ноги сами собой несли меня вперёд, вдоль огороженного перилами решётчатого серпантина к гигантскому обзорному иллюминатору, отделявшему необъятную галерею от бездны космоса, доверху наполненной едва различимыми мерцающими огоньками. Прямо передо мной с электрическим гулом по воздуху плыл синий стальной шарик. Поводя окуляром камеры, он мягко помаргивал неоновой стрелкой на круглом боку и повторял синтетическим голосом, как заведённая шарманка:

– Палуба 4Б, до места назначения сорок метров… Палуба 4Б, до места назначения тридцать пять метров… Палуба 4Б…

Голос причудливо разносился по огромному помещению, пружинил и отскакивал от металла, множился на себя. Впереди, напротив выпуклой прозрачной линзы окна стояли двое – великан в техническом комбинезоне сложился почти пополам, склонился над сгорбленным плешивым стариком в странной и совершенно неуместной антуражу пиджачной паре цвета охры. Отсюда я уже могла расслышать старика, который нёс какую-то техническую тарабарщину:

… – Корректировка вращения должна идти строго по плану. Будьте готовы к полуночи по времени Первого Поселения включить тридцать два двигателя на светлой стороне согласно схеме. Сколько по времени продлится импульс?

– Два часа и десять минут, – пробасил великан. – Суточная угловая скорость вращения планеты прирастёт на… На полградуса.

– Всё так, – кивнул старец. – Через пять циклов сократим планетарные сутки на час, до ста одного часа – и тогда снова сверим данные. Сегодня утром я перепроверил расчёты и ещё раз убедился, что с десятипроцентным приростом мощности мы точно не столкнём планету с орбиты. И пожалуйста, я вас заклинаю, если параметры трансляционного движения изменятся – немедленно докладывайте мне!

Синий шарик моргнул в последний раз, опустился на решётку у ног и электрически сообщил:

– Палуба 4Б. Вы достигли места назначения. Робот-помощник переходит в режим ожидания.

Обернувшись на голос, старичок увидел меня и приветливо улыбнулся, словно встретил старую знакомую:

– Вот и вы, наконец-то. Дискомфорта не испытываете? Как и где сегодня себя ощущаете?

– Я на корабле, – сказала я, больше себе, чем ему. Голос звучал хрипло. Я зачарованно разглядывала стальные стены туннеля, протянувшегося вдоль борта огромной махины, висящей в пустоте. – А корабль – космосе. Это… единственное, в чём я уверена. Но больше ничего не помню – даже как добралась сюда… А кто, собственно, вы?

Здоровяк оторвался от планшета и настороженно прищурился на меня. Затем вновь уткнулся в голограмму и, неразборчиво бубня себе под нос, засеменил прочь. Ретировавшись в глубь коридора, он кинул на меня последний быстрый взгляд и скрылся за одной из раздвижных металлических дверей. Мы со старцем остались в коридоре наедине.

– Я – Владимир Агапов, – сказал старичок, вглядываясь в меня. – Простите, что выдернул вас из каюты. Я приказал помощнику привести вас сюда, поскольку капсула будет выпущена с этого борта… Ах, да, вы же только вернулись из лимба и снова ничего не помните. Я всё ещё к этому привыкаю… Да. Сейчас двадцатое апреля по земному календарю, минуло трое суток с момента трибунала. Мы здесь для того, чтобы осуществить приговор, по которому бывшего генерала Крючкова отправляют в криоссылку в сторону созвездия Гагарина…

Старик мотнул головой на обзорную полусферу перед аметистово-чёрной бездной. Вдруг что-то кольнуло внутри, будто подогретым над огнём ножом – странное, чужое чувство, похожее на удовлетворение. Глубокое, почти животное одобрение происходящего. Нутром я чувствовала – то, о чём говорил этот старик, было хорошо. Кто-то плохой понёс заслуженное наказание. И нутром же я чуяла в груди нечто, что связывало меня с приговорённым, будто тонкая нить взаимоощущений, что часто скрепляет однояйцевых близнецов. Эта невесомая связь была пугающей.

– Что такое криоссылка? – спросила я.

– Вечное путешествие в криогенной капсуле. Её обитатель будет жить, пока работает система жизнеобеспечения. Будет жить и видеть сны – один за другим. – Старик странно посмотрел на меня снизу вверх, блеснули линзы огромных очков в толстой оправе. – Как знать, сколько из этих снов будут кошмарами?

– Наверное, этот человек чем-то здорово провинился, если с ним решили так поступить.

– Он должен был быть на вашем месте, – вздохнул Владимир Агапов и легонько стукнул тростью о металлический пандус. – Они посчитали опасным убивать его, потому что это могло нарушить ход эксперимента… – Вдруг старец как будто опомнился, встрепенулся, словно ото сна. – Послушайте, вытащить вас оттуда хотя бы на время – это меньшее, что я смог для вас сделать. Я посчитал этот момент важным для вас, для вашей памяти, и смог выбить для вас этот полёт. Они согласились, и поэтому мне не пришлось выдумывать предлог…

– Я не понимаю, о чём вы, – пробормотала я.

– В этом ваше облегчение и проклятье, – слабо улыбнувшись, пробормотал он. – Воспользуйтесь сменой обстановки, не думайте ни о чём, пока есть такая возможность… Вы готовы засвидетельствовать исполнение приговора?

– Наверное. Не знаю…

– Я буду считать это положительным ответом. В таком случае, давайте не будем тратить время и сделаем это. Запускайте капсулу, – приказал старец в свои наручные часы.

Краткая, едва заметная вибрация колыхнула стальной пандус под ногами. Через несколько секунд под обзорным окном в поле зрения вплыл продолговатый серебристый футляр. Он постепенно уменьшался в размерах, контуры его очерчивала сияющая где-то в стороне двойная звезда, играя сиреневыми отсветами на стальных гранях. И было что-то, что я чувствовала всё отчётливей, едва уловимое где-то прямо под сердцем – чужеродная связь с пленником криокапсулы истончалась, с каждым мгновением растягивалась по мере отдаления футляра.

Сверкнула вспышка, в корме капсулы загорелся синий факел, полыхнул огненным цветком, и криокапсула, стремительно набирая скорость, понеслась прочь, во тьму. Спустя считанные мгновения от модуля осталась лишь мерцающая точка – ещё одна точка среди миллиардов таких же. Незримая нить, связывавшая меня с пленником, лопнула, хлестнула морозом по подсознанию, образуя пустоту, которая не была таковой. Смятение овладело мною, как если бы в той капсуле была я сама.

– Как по мне, это весьма жестокое и расточительное наказание, хоть и соответствующее обстоятельствам, – скрипуче заметил мой собеседник. – Я даже не уверен в том, что оно отвечает тяжести содеянного, но решение принимал не я. Бесконечное число пожизненных сроков – и никакой, даже малейшей возможности помилования…

Заточённый в персональный склеп, тысячелетиями летящий сквозь пустоту без точки назначения, без перспектив и без будущего, человек был обречён превратиться в высохшую мумию. Он более не имел права на свободу и даже на движение, погружённый в истинное, бесконечное одиночество. Всё, что было теперь у него до самого конца – это стук сердца, размеренное дыхание и призраки прошлого…

Я застыла у иллюминатора, и разум медленно соскальзывал во тьму, что уже поглотила капсулу без следа. Эта тьма тянула за собой, суля забвение. А в нижней части выпуклого иллюминатора появилась покатая спина каменистого шара. Щербатая и свинцовая, она медленно замещала собой темноту вакуума – наш корабль возвращался обратно на незнакомую мне планету после недолгого пребывания вне её атмосферы.

Неожиданно на руке зазвенел красочный электронный браслет, расплёскивая гулкую трель по туннелю.

– Лиза? – тихо позвал старик, выдёргивая меня из морока.

Оторвав взгляд от цветастого браслета, я огляделась по сторонам – кроме нас двоих в тёмном стальном коридоре никого не было. Старик обращался ко мне. Несколько мгновений я прокручивала в голове это имя, ощупывала его со всех сторон – Лиза. Лиза…

– Лизавета, – ласково и по-отечески повторил старец, подслеповато заглядывая в браслет на моей руке. – Ваш баланс нейромедиаторов смещается… Неужели вы перед отбытием пропустили ноотропную капельницу?

– Какую ещё капельницу? – нахмурилась я.

– После неудачного амнезофереза ваше сознание раз за разом теряет реальность и вновь возвращается в неё, – терпеливо, но с глухой нотой утомления пояснил он. – Регулярный приём препаратов сглаживает первичный шок после того, как вы вновь обнаруживаете себя в реальности, и помогает мозгу дольше удерживаться в ней, не пугаться её и окружающих явлений. Но, похоже, кто-то недодал вам вашу дозу. Случайно или намеренно… По прибытии я постараюсь поднять вопрос…

– Наверное, прозвучит очень странно, – честно призналась я, – но я и вправду помню только последние пять минут.

– Это похоже на своего рода периодическую перезагрузку сознания, очистку кратковременной памяти. Но с этим можно научиться жить, – увещевал старик. – Специалисты стараются помочь вам изо всех сил, и не последнюю роль играют препараты. Если не хватает напоминаний с браслета, надписей фломастером на руке и персонального помощника… – Удостоенный внимания, терпеливо ожидавший на пандусе синий шар пискнул и подпрыгнул на месте. – Если всего этого недостаточно, попробуем снова приучить вас к контактным линзам и будем транслировать на них памятки хоть ежеминутно…

– Хотите сказать, что в моей памяти совсем ничего не откладывается? – спросила я. – И как долго это продлится? Как вспомнить то, что было час назад? И почему я не разучилась, к примеру, говорить?

– Как я уже сказал, специалисты стараются помочь…

Где-то в желудке медленно вырастало ощущение беспомощности. Беззащитности перед самим временем, которое неслось вперёд, а я бесконечно тонула в болоте прошлого, не в силах даже высунуться и глотнуть воздуха.

– Вы сказали, что меня зовут Лиза. А если бы вы не сказали, кто я? Я бы так и оставалась безымянной, непонятно где и когда?

– К сожалению, традиционные методы перезаписи нейронных связей бессильны, информация исчезает после каждого ухода в лимб…

– Что за препараты мне дают? – резко спросила я.

Старик некоторое время колебался, решался на что-то. Наконец, придвинулся поближе и, понизив голос, произнёс:

– Там, внизу, они пишут всё, что с вами происходит. Официально это часть терапии, материал, который должен будет помочь вам восстановить память. Но вы ведь ни одной записи так и не увидели, верно? – Заговорщически оглянувшись по сторонам, старик придвинулся совсем вплотную и вынул из кармана пиджака небольшое, размером с монету устройство. – Я… постараюсь немного помочь. Вот, возьмите. Только скорее… – Он сунул мне в руку холодный металлический чип. – Здесь ваш омнитрек с последнего судебного заседания по делу Крючкова. Мне стоило больших трудов его… достать.

– Что это такое?

– Проще говоря, кусочек вашей жизни, запечатлённый на цифровом носителе. Чтобы воспроизвести его содержимое, просто приложите его к нейроинтерфейсу в вашем затылке. – Вручив мне чип, старик покачал головой и нахмурился. – Если кто спросит, я вам это не давал. Впрочем, вы скоро об этом и не вспомните… А что касается самой записи – она самоуничтожится после воспроизведения, чтобы они не вышли на меня. Я не знаю, поможет ли вам это, но моя совесть, по крайней мере, будет чище… И старайтесь почаще подглядывать в шпаргалку…

Старик легонько постучал морщинистым пальцем по моему мехапротезу, и я опустила глаза. На тыльной стороне запястья маркером были выведены тонкие аккуратные буквы: «Если ноо-баланс упадёт, в рюкзаке в каюте – пистолет и ампулы. Один укол – каждые шесть часов. Я дорожу тобой. Помни об этом». И подпись: «Софи».

– Ну что ж, моё дело сделано, – пробормотал старец и сделал пару шажков в глубь коридора. – Мне нужно идти, я должен ещё раз перепроверить расчёты разгона Ковчега, чтобы терраформирование не сбилось с плана, а вам необходимо вернуться в каюту и как можно скорее принять лекарство. Робот-помощник проводит вас. И ещё кое-что, Лиза… Простите меня.

– За что? – удивилась я.

– За то, что я не могу им помешать.

С этими словами Владимир Агапов развернулся и, припадая на одну ногу, засеменил прочь…

* * *

… Очутившись в полном людей, круглом зале Совета, я невольно застыла – картинка, которую нейроинтерфейс гнал в мозг с чипа памяти, была совершенно реалистичной, словно я прямо сейчас сама находилась в этом зале. Но моё тело не принадлежало мне, я была здесь лишь наблюдателем. Голова вертелась сама собой, оглядывая просторный зал, глаза двигались строго по сценарию, записанному когда-то мною же…

Человек сто расположились на серебристых скамьях, произраставших прямо из пола. Люди были самыми разными – в зелёной, синей и чёрной форме, в рабочих комбинезонах, в неброской повседневной одежде, но объединяло их одно – все они были в непроницаемых серых масках без лиц, с одними лишь чёрными щёлочками прорезей для глаз. В самом центре зала, отделённый от людей пустующим полукруглым столом, в высокий потолок упирался широкий световой столб.

– Подсудимый прибывает на свой последний довод! – громогласно, на весь зал возвестил голос.

Кратко и ослепительно сверкнуло, и когда глаза отвыкли от вспышки, в центре зала стоял человек. Одинокий, зажатый в клетке из света, он стоял и едва заметно покачивался. Непроходимый и почти невидимый силовой барьер вокруг него выдавал себя лишь изредка – когда странная игра света пускала вдоль незримого столба радужную рябь наподобие потревоженного масляного пятна, распластавшегося поверх лужи.

Оценив обстановку, я не обнаружила на себе маску. Сбоку сидела русоволосая девушка, тоже без маски – пожалуй, единственная во всём зале, не считая меня и человека в центре. Девушка разительно отличалась от местной публики – хрупкая, ростом намного меньше остальных, она была похожа на подростка, случайно забредшего в концертный зал на причудливое выступление. Затерявшись среди плечистых солдат и работяг, она вытянулась в струну и напряжённо смотрела на стоящего в центре зала пленника. Она изучала его.

Почувствовав мой немигающий взгляд, девушка обернулась. На измождённом лице темнели усталые глаза с отчётливыми красными прожилками – кажется, она не спала уже очень давно.

– Лиза? – её шёпот был беззвучным, лишь губы шевельнулись. Она сжала мою руку. – Ты снова здесь…

Я не знала, здесь ли я, но на всякий случай утвердительно кивнула.

– Только вернулась оттуда… Дыши глубже. – Девушка сочувствующе нахмурила лоб и наклонилась поближе: – Мы ненадолго. Сегодня последний довод после оглашённого приговора. Посмотрим на это, а потом сразу пойдём домой. Обещаю.

Я вновь кивнула. Зал тихо шелестел разноголосицей – люди о чём-то переговаривались в ожидании начала мероприятия.

– Я тебе уже рассказывала, но не знаю, помнишь ли ты… Наверное, нет. Так вот… – Набрав в грудь побольше воздуха, девушка заговорила: – Крючков прокололся. Он не думал, что Дегтярёва эксгумируют снова. Фройде лично вёл осмотр… и нашёл яд. С алюминием. Тот самый, что утаили при первом вскрытии пособники Горячева. – Она с ненавистью глянула в центр зала, на одинокую фигуру в столбе света. – Потом сняли омниграммы со всех высших чинов…

Сидящий спереди хмурый здоровяк в военной форме обернулся, и девушка, понизив голос, перешла на полушёпот:

– Там такое нашли… Воспоминания о сговоре против Дегтярёва, доказательства его убийства… А потом ещё и тайные переговоры с Конфедератами. И знаешь, с кем ещё? – Она сделала паузу и выжидающе выпучила на меня карие глаза. – С Эмиссарами… С теми, которые нас… В общем, безопасники взяли и главврача колонии с заместителями, и высших офицеров Совета. А до суда дотянул только Крючков и один из врачей. Остальные бесследно пропали. И мне почему-то кажется, что их уже нет в живых… Вот как-то так, если вкратце.

Пока я пыталась переварить услышанное, девушка продолжала:

– Это было чудовищным шоком для всех. Никогда ещё здесь не было подобных подковёрных игр… И знаешь, мне кажется, ты была права – людей невозможно переделать. Рано или поздно в любом сообществе появляются те, кто ради власти пойдут на всё… Ну, а потом был трибунал. Закрытый, непубличный, длился аж две недели. А сегодня состоится его публичная, заключительная часть. И вот, собственно, мы с тобой здесь, а вон там… – Она указала на столб света с заключённым в нём человеком, – ключевая фигура заговора, генерал Крючков. Бывший руководитель службы безопасности и правая рука Горячева, бывшего главы Совета Ковчега.

Человек в столбе света не видел тех, кто находился по эту сторону барьера – я уловила это по его подслеповатым движениям, осторожному ощупыванию прозрачных стенок, взгляду, который не мог зацепиться ни за что в зале. И вдруг – в тот момент, когда я на него посмотрела – он взглянул на меня. Лишь на краткое мгновение.

Он завертел головой, взгляд его блуждал, но поминутно возвращался ко мне – каким-то неведомым чутьём он натыкался на меня глазами, выискивал среди присутствующих, как слепец, чьи чувства обострились до предела, перехватывая функции зрительного восприятия.

Странная связь. Я закрыла глаза, и на полотне сомкнутых век появилось оранжевое пятнышко. Едва различимое пятно, как послеобраз от яркого света, пульсировало, становясь то ярче, то тусклее. Стоило сконцентрироваться на нём – и я почувствовала отчётливый ритм. Так билось сердце человека в световом столбе…

Неожиданно раздался пронзительный звуковой сигнал, освещение зала приглушилось, а световой столб, оставшийся единственным ярким источником света, пошёл рябью и стал как будто бы отчётливей, контрастней.

Мужчина увидел людей, оказался с ними лицом к лицу, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он закрыл глаза. Исчез для десятков масок, стал невидим. Зал замер в терпеливом ожидании, пока человек не покажется из своего последнего убежища – из-за штор собственных век. Даже здесь, в центре внимания и на всеобщем обозрении генерал Крючков умудрился остаться на своих условиях.

В центре, рядом со световым столбом в воздухе соткалась полупрозрачная голограмма человека в плаще до пола, лицо которого скрывал глубокий капюшон. Неведомый прокурор и судья в одном лице, а между ним и полукруглым столом – обвиняемый.

– Я – судебный искусственный интеллект, индекс СИИ-9, ревизия от 01.03. – Голос гремел на весь зал – лишённый тембра, ровный, как гул трансформатора. – Обвиняемый Крючков Антон Савельевич. – Фигура повернулась к арестанту. – Процесс по делу об измене сообществу завершён. Вердикт вынесен. Эпизод с покушением на убийство главы Совета Леонида Дегтярёва снял с вас неприкосновенность личности и памяти. Полученные Судом воспоминания – как долговременные, так и кратковременные, являются подлинными и изменениям не подвергались. В соответствии с «презумпцией не случившегося», ваши мысли и намерения после снятия первой процессуальной омниграммы в расчёт не принимались.

Судья вновь обернулся к залу и твёрдо поставленным голосом сообщил:

– По результатам декомпозиции слепка сознания подсудимого был установлен факт переговоров с представителями как недружественной Ковчегу Конфедерации, так и враждебной внесекторальной цивилизации «Кураторы», чьи действия классифицированы как перманентный акт агрессии. С целью подчинения Ковчега Конфедерации переговоры велись в обход Совета, тайно…

– Вы так ничего и не поняли, – тихо произнёс низложенный генерал.

– Резюмируя все имеющиеся факты, – продолжала безликая голограмма, не обращая внимания на Крючкова, – суд признал подсудимого виновным в измене, сговоре с вероятным противником, пренебрежении человеческими жизнями, подлоге, злоупотреблении служебным положением в составе преступной группы. Вследствие деяний подсудимого погиб старший офицер флота и глава Совета, а прямой приказ подсудимого привёл к гибели двух младших офицеров – Агаты Скворцовой и Архипа Конькова.

Плащ колыхнулся, фигура вновь повернулась к световому столбу.

– Подсудимый, признаёте ли вы свою ответственность за гибель вышеозначенных людей?

– Я слышал список. – Его голос был ровным, без раскаяния.

– Имеете ли возражения по существу?

– Возражения? – Он чуть склонил голову. – Против чего? Вы же уже всё решили.

– Сегодня мы собрались здесь для того, – продолжала голограмма, обращаясь к публике, – чтобы подсудимый донёс до присутствующих свой последний довод. Подсудимый имеет право на свободное изложение своих мыслей и на диалог с любым, кто решит показать своё лицо. Всё сказанное здесь будет занесено в протокол, подвергнуто обработке и опубликовано в судебном архиве Информационного Пространства Ковчега…

Голограмма сделала широкий жест, обводя помещение рукой, и бесследно растворилась. Десятки людей в зале сидели неподвижно. Они ждали первого, кто поднимет голос против обвиняемого. Казалось, Крючкова не на шутку боятся даже сейчас, когда он совершенно беспомощен.

– Я буду говорить от имени людей, – наконец кто-то спереди сказал твёрдым басом, и тёмный широкоплечий силуэт возник перед световым столбом. – Полковник Матвеев, честь имею.

Силуэт снял маску с лица. Собеседники некоторое время мерили друг друга взглядами, а люди затихли, перестали даже дышать.

– Иронично, – прохрипел подсудимый. – Подчинённый собирается подвергнуть остракизму руководителя. Кем вы меня считаете, полковник? Кто я для вас теперь?

– Вы – предатель и более не мой руководитель, – ответствовал Матвеев. – Вы тот, кто поставил под угрозу существование нашего общего дома.

– Да, ты так ничего и не понял, – вздохнул Крючков с напускным равнодушием. – Как и вы все. Потому что вы такие же, как и они там, снаружи. И вы хотите такими оставаться. Более того – у вас не хватает духу в этом признаться. Себе. Кишка тонка…

Шёпот пробежал по залу, прохладный ветер пронёс его вдоль скамей, и вновь стало тихо.

– Я чувствую надменность в ваших словах, – спокойно сказал Матвеев. – Вы отделяете себя от сообщества, ставите себя превыше других. Почему?

– Чтобы ответить на твой вопрос, полковник, я должен начать издалека, – пространно произнёс арестант. – Мы с тобой, Матвеев, учились в одной школе, в параллельных классах. Вместе заканчивали Академию. Из политэкономии ты должен помнить о том, что любая построенная человеком общественная система определяется объектом, который в этой системе присваивается. Помнишь?

Матвеев промолчал, а Крючков снисходительно покачал головой и продолжил:

– Так вот. Когда-то давно на Земле рабовладение, где объектом был раб, уступило место землевладению. А оно, в свою очередь, породило капитализм – отчуждение уже не урожая, а результатов всякого труда. Как известно, все эти системы присвоения – банальная преступность, хоть и очень хорошо организованная. Каждая из них в свою пору казалась их выгодоприобретателям безупречной, но каждая рано или поздно заканчивала свой век на обочине истории колёсами кверху…

Запертый в световом столбе человек был невозмутим, будто не суд шёл, а лекция, где он постепенно входил в привычную для себя роль преподавателя.

– Капитализм тоже закончился, – вещал генерал. – И закончился тогда, когда изъятию у людей подлежал уже не результат их труда, а они сами, но уже не в качестве рабов. Их целеполагание, поведение, чувства. Это стало возможным благодаря трём величайшим изобретениям двадцатого века – компьютеру, интернету и социальным сетям. Созданные для контроля над поведением людей, они сформировали неокапитализм, который окончательно утвердился с появлением четвёртого величайшего изобретения – нейроинтерфейса. Вот он-то наконец и позволил присвоить чужие тело и разум… Инструмент окончательного отчуждения. Добровольного рабства, которое продают как свободу… Сколько идиотов уже зашили себе в головы эту дрянь?

Взгляд его бесцветных глаз миновал массивные силуэты офицеров, солдат и рабочих, их плечи и скрытые за масками лица, и обратился прямо на меня. Взгляд беззлобный и будто бы полный мимолётного сожаления – как сожалеет человек о поломке электроприбора, выбрасывая его в мусорное ведро. Напряжение в воздухе росло, арестант сверлил меня глазами и морщил лоб, а я зажмурилась и вновь принялась изучать странное оранжевое пятно. Пропитываться размеренной пульсацией его сердца, оглядывать незримую связующую нить. Я пыталась понять, что это такое.

– Антон Савельевич, – произнёс Матвеев, – вы поднаторели в политэкономии и политической теории, но какое это имеет отношение к делу? К чему вы ведёте? Пытаетесь заболтать всех нас?

– Немного терпения, мой прямолинейный друг, – снисходительно усмехнулся Крючков. – Антропологический переход к неокапитализму случился совершенно незаметно. Люди уже навсегда и безвозвратно поделены на элиту, которая живёт по две сотни лет, кушает мясо и дёргает за ниточки, и на живое сырьё для удовлетворения амбиций этой самой элиты… Крайняя нищета, жареные насекомые вместо еды и блаженное пребывание в красочных виртуальных мирах – вот, что уготовано всем, кто не входит в высшую касту. Часть населения Земли и окраинных миров всё ещё сопротивляется такому порядку вещей, но это ненадолго. Даже если они преуспеют сейчас, следующее поколение всё равно отправится в стойло – добровольно и с песней. И наш с вами подарок землянам – возможность межпланетных перелётов – лишь отсрочил неизбежное.

– Это противоречие между нашими обществами – одна из опор существования Ковчега, – согласно кивнул полковник Матвеев. – Мы не должны были уронить нашу родину в рабство – в любое, даже цифровое, – и стать такими же, как земляне. Глядя на человечество, мы не должны были забывать о том, что смотримся в кривое зеркало.

Крючков на мгновение задумался о чём-то. Затем обвёл взглядом тёмную сферу зала перед собой, будто пересчитывая присутствующих, пытаясь каждому заглянуть в лицо сквозь непроницаемую маску.

– Все вы, мои соотечественники, цените семью превыше всего, – наконец сказал он. – У тебя трое детей, Матвеев, и ты хорошо знаешь – пока у человека есть семья, лишить его человеческого обличья трудно… Но там, снаружи семья была методично ликвидирована. Её объявили пережитком, «токсичной структурой», подменив истинную связь – симулякрами в социальных сетях и культом гипертрофированного «я». Семья низведена до смешного анахронизма и даже запрещена, где это было возможно… Не мне тебе рассказывать – просто посмотри, что творится на обоих американских континентах, в этом цирке бесполых изуродованных псевдосвободой хохочущих каннибалов… Но даже там, где семья ещё существует, люди давно уже живут в лизинг, в кредит. Среднего человека лишили земли, жилья, машины – всего. Попав в такие условия, он естественным образом стал сторониться лишнего обременения в виде семьи.

Экс-генерал шумно вздохнул – казалось, его и вправду волновали судьбы чужих людей, живущих за десятки световых лет отсюда.

– Сообщество людей превратили в атомизированную массу, – произнёс он. – В человечину. Но грустная ирония в том, что вчерашним капиталистам всего этого мало. Контроль над поведением и даже над самими людьми стал уже пережитком прошлого. Неокапитализм исчерпал себя, и теперь элиты захотели получить власть над единственным, что было им ещё неподвластно – над человеческими душами. Они решили, что человечество созрело к пост-антропологическому переходу в пост-неокапитализм… Ты, наверное, спросишь – в каком виде случится этот переход?

Заданный вопрос повис в воздухе без ответа – Матвеев лишь повёл могучими плечами.

– Этого не произойдёт, – словно топором отрубил Крючков. – Структуру мира, в котором существует и живёт Конфедерация, выстроили люди, считающие себя гениальными, неимоверно сильными и хитрыми. Практически богами. Но на деле – это всё те же карманные воришки, навсегда застрявшие во власти своего младенческого хватательного рефлекса. Ещё и ещё… Больше и больше… Хватать всё, что попадётся под руку и заталкивать в пасть… Жалкие, примитивные обезьяны!

Генерал презрительно фыркнул и сплюнул на пол.

– Жадность – это свойство людей старого мира, – сказал Матвеев. – Это пережиток времён, когда человек был обделён, а потому жаждал бо͐льшего.

– Тогда как ты объяснишь поведение людей, которые уже имеют в кармане полмира, но им всё мало? – вопросил Крючков, задрав брови. – Что это? Психическая болезнь? Судьба человека как вида? Врождённый дефект homo sapiens?

Тишина в зале была звенящей, всё внимание было обращено к оратору.

– И вот мы вступаем на неизведанную территорию, правда, полковник? – ехидно полуспросил Крючков. – Все эти побасёнки про новый мировой порядок, все эти гениальные планы подчинения, виртуальные миры и даже хитрые искусственные эпидемии – они все про одно. Про деньги, которые им никогда не потратить, и про господство над такими же, как и они – жадными убогими плебеями, но только чуть победнее… Даже сейчас, искусственно продлевая себе жизнь на десятилетия, их фантазии хватает только на то, чтобы жрать в три горла и поплёвывать сверху на тех, кого они поработили. Их жирные холёные дети, утопая в собственной никчёмности и бесполезности, гибнут от переедания и передозировок, а сами они называют своё копошение в дерьме «властью». Они даже не понимают, для чего всё это делают – это просто агония медленно умирающих глистов…

– Справедливая власть возможна, – возразил Матвеев. – В истории есть масса примеров…

– Оставь эту благостную чушь! – Крючков раздражённо махнул рукой. – Это местечковые исключения из общего правила. А уж мировое правительство возможно только в одной форме – в виде жадной и бесчеловечной надстройки над рабами. Но это не власть – это господство. И все свои проблемы и задачи господа решают только одним способом – войной. Ведь в их глобальном мире больше нет государств и войн между государствами, а значит незачем думать – просто покупай ластик по вкусу, стирай всё, что не нравится и рисуй заново!

Острые черты его лица исказила ухмылка, полная горькой иронии.

– Ты, неудачница… – Через зал он уставился на меня водянистыми глазами, и по спине моей пробежал холодок. – Да, ты. Волкова. Осмелилась прийти сюда без маски? Это вызывает уважение… Ты ведь была на Пиросе и видела всё это… Эту репетицию.

– Репетицию… – едва слышным эхом повторила рядом со мной русоволосая девушка.

– Неужели тебе хоть на секунду не приходила в голову мысль о том, – продолжал Крючков, – что выведенный из симбионтов вирус человеческого бешенства – всего лишь очередной инструмент господства? Твой друг был не единственным, кто выпустил вирус на свободу – были ещё два источника. Альберт Отеро просто оказался тем, на кого повесили всех собак – наивной пешкой, которая упёрлась в конец поля и вдруг поняла, что это чужая доска, и на ней нельзя чудесным образом переродиться в фигуру посолидней… Да, это была лишь проба пера, обкатка новой военной технологии, которую уже готовятся испытать на следующей жертве. Получилось неплохо – теперь в качестве бонуса можно заселить выморочные земли заново, устроить там очередное «экономическое чудо», а заодно потуже набить фантиками и без того распухшие карманы…

Крючков развёл руки в стороны, изображая объёмы карманов, о которых говорил.

– Сколько работы предстоит могильщикам, застройщикам, энергетикам! – распалялся он. – Сколько желающих отдадут последнее, чтобы переселиться на опустевшие земли! Экономический бум – как после двух мировых войн вместе взятых! Огромные возможности для заработка и развития! Надо только подождать, пока заражённые передохнут от голода, а потом подмести мусор… Но в конечном счёте все эти жалкие потуги и яйца выеденного не стоят. Это – старое дерьмо, завёрнутое в новую обёртку, это никакое не развитие и не прогресс. Дай людоеду вилку и ложку – будет ли это прогрессом?

С видом пресытившегося кота экс-генерал покачал головой, выдержал театральную паузу и продолжил:

– Нет. Человечек органически неспособен к прогрессу. Всё, чему он научился в совершенстве – это истреблению себе подобных. Только это отличает его от животных, и настоящий прогресс находится вне рамок человеческой логики. Когда мы привезли на Землю астат-водородники и варп-врата, мы ждали от них развития, но… Логику развития можно унаследовать только извне, она недоступна тупым, жадным, лысым обезьянам с загребущими лапами.

– Правильно я понимаю, что вы вступили в сговор с чужаками из презрения к людям как к виду? – уточнил Матвеев. – Из-за презрения к себе подобным?

– Я увидел возможность настоящего развития, – ответствовал Крючков, прищурившись и сдвинув брови. – Увидел новую логику, недоступную человеку. Эти Кураторы, в своём развитии стоящие на несколько ступеней выше человека, готовы были дать её нам буквально даром. Только в отличие от обезьян с Земли, я знал, что с ней делать! Я уже почти заключил с ними договор, я был в шаге от успеха!

– С теми, кого отгонял от Ковчега хозяин этого мира, Созерцающий, нельзя заключать договор, – нахмурился полковник. – Вы пошли против его воли и решили поиграть с огнём! Решили поиграть в бога!

– Да с чего ты взял, Матвеев, что он бог?! – взорвался генерал. – И уж тем более, с чего решил, что способен понять его мотивы?! Ты, дуболом, и собственную жену через раз не понимаешь! Как не понимаешь и тех явлений, с которыми мы имеем дело сейчас, в двадцать втором веке! Я воочию видел, что могут слуги Кураторов, эти конструкты-псионики…

Взгляд генерала затуманился, обратился куда-то внутрь – он вспоминал что-то страшное и величественное.

– Им не нужна пропаганда или реклама, – глухо бормотал он. – Им не надо вставлять в твою голову какие-то дрянные разъёмы. Им даже не нужно подходить к тебе. Они просто вдевают в твоё сознание свою руку, словно в перчатку, и делают тобой что угодно. И это всего лишь слуги, создания, порождения. Теперь представь, на что способны их хозяева…

Через весь зал Крючков вновь пронзил меня леденящим душу взглядом. Белые глаза его округлились, выпучились, так и норовя выскочить из орбит, а вены на лбу вздулись от напряжения.

«Услышь меня!» – Чужой голос вломился в мою голову, не звуком, а самой мыслью, вытесняя всё остальное. Генерал Крючков, не размыкая губ, пронзительно свистел в моей голове – нарастающим белым шумом, заглушающим всё остальное: – «Давай же! Чувствуй! Я знаю, ты тоже это можешь! Пусть пока и не умеешь!»

Теперь уже я таращилась на него, ошеломлённо раскрыв рот, а его белёсые брови ползли вверх, лицо растягивалось в безумной ликующей улыбке, и тело его уже почти пустилось в пляс, сдерживаемое лишь чудовищным самообладанием.

«Слышишь! Ты ведь слышишь!» – радостно взвывали в моей черепной коробке помехи, лишь отдалённо напоминающие человеческий голос. – «Я знаю, что они дали силы и тебе, только пока не знаю, какие! Я читаю их след! Его ни с чем не спутать, никогда не забыть, он даёт всемогущество! И теперь для нас нет преград!»

В ту же секунду между нами возник чёрный силуэт, отгораживая меня от человека в световом столбе… Или уже не человека? Пока я пыталась прийти в себя, фигура передо мной стянула с головы маску и застыла.

– Кир Фролов, оператор авторудника… – пробормотала фигура могучим басом. – Простите, Антон Савельевич, с вами всё нормально? Вы как-то странно на меня смотрите…

– Да-да, всё хорошо, – едва сдерживая дрожь в голосе ответил Крючков. – Просто мне немного нездоровится. Кажется, я что-то не то съел на завтрак. Никак не могу привыкнуть к еде в изоляторе.

– Я хотел задать вопрос, – неуверенно пробасил Кир Фролов. – Скажите, зачем это самим Кураторам? Для чего им мы, люди?

Он сел, а я сползла вниз, в проход между скамьями, стараясь не попадать в поле зрения арестанта. Русоволосая девушка тем временем в недоумении следила за моими телодвижениями. Мысленно я благодарила оператора авторудника за то, что он загородил Крючкову обзор, оборвав эту дикую телепатическую связь.

– Всё просто, – с торжествующими нотками в голосе ответил Крючков. – Они, как и люди, ведут экспансию, а мы всего лишь попались им на пути. Они уже давно изучают людей, их Эмиссары держат правительство Земли под полным контролем, и теперь пора переходить к следующему этапу, решать человеческий вопрос. А вариантов решения всего два –инкорпорация или ликвидация.

Где-то впереди Матвеев отчётливо произнёс:

– В таком случае нам следовало держаться подальше от всего этого… Вместо того, чтобы оберегать наше сообщество, вы тащите его на жертвенный алтарь. Если будет война, то это не наша война, это война землян! А вы потеряли объективность, поддались высокомерию и вздумали погубить всех нас!

– Неужели ты до сих пор не понял, что отсидеться не получится, полковник? – процедил Крючков. – Хотя о чём это я… Мыслительный процесс – не твоя стихия. Ты всегда был исполнителем, им же и остался.

– Вы забыли уроки прошлого, Крючков, – напористо возразил Матвеев. – Забыли о крушении «Первопроходца» и о предупреждениях Созерцающего. И позабыли о его могуществе. Здесь, на его земле, мы находимся в безопасности.

Девушка, сидевшая рядом, мягко потянула меня за рукав наверх. Я же вцепилась в скамью и отчаянно мотала головой – нет уж, посижу здесь…

– Наш общий электрический дружок – это всего лишь технарь-самоучка. – Вновь нотки ехидного снисхождения прорезались в голосе Крючкова. – Ребёнок, который из интереса курочит найденный на улице кусок неведомого прибора, а потом тащит детальки домой и сваливает в кучу к другим. Ему невдомёк, что с ними делать, поэтому он решил ради забавы бросить пару обломков в коробку с хомячками – вдруг что интересное из этого выйдет?.. С чего ты взял, Матвеев, что завтра он не кинет в вашу коробку ядовитую змею? А вы будете сидеть и раболепно заглядывать ему в рот, когда это случится… Как я уже сказал, вы такие же ограниченные, как и земляне. Вы готовы принять подачку от одного бога, но до смерти боитесь другого – потому что не готовы вырасти из человека в сверхчеловека. Не готовы к диалогу с богом на равных.

– Нам не нужны подарки от чужих богов, кем бы они ни были, – заявил Кир Фролов. – Нам нужен порядок и безопасность!

– Поэтому вам не нужен настоящий прогресс – как и рядовым землянам, – мотнул головой Крючков. – Порядок – это центризм, а центризм не приемлет изменений. Когда центрист натыкается на что-то необычное, словно на игрушку, которую ребёнок бросил на ковре, он немедленно кладёт эту игрушку на место. Игрушка обязана пылиться на полке, а ребёнок должен быть отруган и поставлен в угол за то, что не убрал её на место. Вот, что такое ваш порядок.

– Только благодаря традициям и порядку наша община до сих пор существует, – возразил оператор авторудника. – Всё здесь построено на жёсткой дисциплине.

– И очень скоро наступит момент, когда война обрушит всю эту конструкцию – и никакая дисциплина не поможет, – продолжал Крючков. – Сколько нас? Двести тысяч, включая женщин и детей. А если не брать их в расчёт? Вы готовы дать отпор стотысячному механизированному десанту головорезов? Или предпочтёте, чтобы ваш разум стал трофеем, а тела – ходячими гробами для чужой воли?

– Они не смогут нас найти, – неуверенно произнёс Кир Фролов.

– У Кураторов есть флот – не чета нашему или флоту Конфедерации, – усмехнулся арестант. – Они обладают способностями, до которых человеческому мозгу предстоит пройти тысячелетний путь – если только вы не срежете пару углов. И, хотите вы того или нет, скоро они найдут вас и инкорпорируют в свой рой, но уже на своих условиях. Потому что тот единственный шанс на сотрудничество, который они мне дали, вы благополучно загубили. Скажите «спасибо» Фройде, Макарову и Орлу с их чудесным «планом изобличения злодея»…

Молчание было генералу ответом. Прячась позади оператора авторудника, я лихорадочно соображала, что делать. Бежать? Но куда? Я никогда не была здесь раньше – по крайней мере, я этого не помнила. В полутьме я видела маски, обращённые на меня. Лица были скрыты, но я чувствовала их любопытство и недоумённый интерес.

Крючков тем временем заговорил вновь:

– Я не просто хотел подготовить всех нас к будущему – я собирался сделать так, чтобы с Ковчега это самое будущее началось. Именно мы должны были перетянуть Кураторов на свою сторону. Не рыхлые толстосумы с одышкой, которые мнят себя хозяевами Галактики, а мы – должны были запустить новый виток развития человечества! Как наши отцы и матери, отправившись сюда с Земли, сделали это прежде! И ценой, которую я собирался заплатить за будущее человечества, была всего лишь кучка намагниченных пластинок!

– «Книга судьбы»? – нахмурился Матвеев. – Вы даже понятия не имеете, что это такое и для чего оно, но уже готовы отдать её поработителям? Вы в своём уме?! И как это вяжется с вашим же приказом упрятать артефакт под замок?

– Приказ был для отвода глаз, я солгал, – просто сказал Крючков, пожав плечами. – Эта бестолковая куча металла наверняка не стоит трудов, затраченных на её поимку… Ума не приложу, как Дегтярёв купился на эту чушь. Казалось бы, рациональный человек… Впрочем, Макаров и Орёл – ваше новое руководство – теперь точно спрячут её подальше. И кстати, я надеялся увидеть их в зале, но они почему-то не пришли. Наверное, заняты чем-то намного более важным. Делят полученную власть?

– Не равняйте всех по себе, – заявил полковник. – У вас хорошо подвешен язык, но вы предали наши идеалы, узурпировали власть и разрушили принципы нашего сообщества. Доверие к вам уничтожено вашими же руками.

– Видишь ли, дружок, власть не бывает безличной, – ухмыльнулся Крючков и развёл руками. – Если у власти нет физического олицетворения, это уже анархия, хаос. А Макаров и Орёл – всего лишь люди, как ты и я. Три базовых принципа любой организации, состоящей из людей – клюй ближнего, гадь на нижнего, да смотри, чтобы на тебя не нагадили сверху. Однажды и ты это поймёшь, когда повзрослеешь.

В зале возник ропот – люди переговаривались между собой, голоса их сливались в неразборчивую какофонию.

– Волкова, – крикнул Крючков, очевидно, высматривая меня в зале, и вновь воцарилась тишина. – Ты хочешь знать, в какой игре ты всё это время участвовала?

– Не бойся, вылезай, ну же… – вполголоса увещевала русоволосая девушка, по-прежнему держа меня за рукав. – Ты не обязана его бояться. Также, как и отвечать ему.

– Не обязана, но прийти сюда без маски – её личный выбор, – с деланным равнодушием заметил арестант, услышав слова девушки. – Или не её? Не ты ли, Толедо, уговорила её снять маску?

Толедо фыркнула, всем своим видом выражая презрение. Собравшись с духом, я наконец вылезла из прохода, досчитала до трёх и посмотрела сквозь зал на арестанта. Он задумчиво покивал головой, будто и не было несколько минут назад на его лице безумной гримасы, будто не кричал он беззвучно в тишине моей головы, грозясь лопнуть от перенапряжения.

– Ты имеешь право знать, – произнёс он. – Это будет компенсацией за твои отчаянные старания по поимке «Книги судьбы» – козыря, которым мне так и не дали воспользоваться. За то, как обошлись с тобой те, кого ты считала своими друзьями. И за то, как они лишили тебя памяти.

– Лиза, ты не должна его слушать. – Девушка мягко взяла меня за живую ладонь. – Он тобой манипулирует.

– Кому здесь я могу верить? – вопросила я на весь зал, рефлекторно высвобождая руку. – И вообще, разве моё мнение важно? Я сижу здесь, как болванчик, и едва осознаю, что происходит, и как я тут оказалась. Я не знаю, кто я такая, не помню даже своего имени! Лиза… Вот она говорит, что я Лиза. – Я мотнула головой в сторону соседки. – А если это не так? Может, я вообще искусственный человек, выращенный в пробирке сегодняшним утром? А может, вас всех и вовсе не существует?

Теперь все бледные маски в зале были обращены ко мне.

– Это не помеха, – сказал Крючков. – Пускай ты забудешь всё через час – ты имеешь право знать, как тебя использовали. А вы, мои дорогие бывшие сослуживцы и сограждане, должны понимать, что было упрятано от вас за закрытыми дверьми этого *судилища*.

Он пальцами изобразил в воздухе кавычки. В любой момент он вновь полезет ко мне в голову… В любой момент… Я точно знаю – мне не показалось. Я уже готовилась яростно отбиваться, выталкивать и выпихивать его прочь из своего разума.

– Генерал, подумайте дважды, прежде чем разглашать секретные сведения, – угрожающе предостерёг Матвеев.

– Сейчас моё время, – отрезал Крючков. – И я буду говорить открыто о чём пожелаю – согласно традициям нашего сообщества. Покуда вы их не успели переписать.

И генерал заговорил – степенно, размеренно и неспеша.

– Всё началось в один день. Разведка доложила мне об артефакте с Джангалы. Артефакте с особыми, из ряда вон выходящими физическими свойствами. А «Опека» принесла донесение о сигнале. Неизвестные, назвавшие себя «Кураторами», вышли на связь с Правлением Конфедерации. Они без всяких предисловий объявили себя высокоразвитой инопланетной цивилизацией и сообщили о том, что уже давненько наблюдают за человечеством и, более того – активно участвуют в его жизни. Теперь же, по их словам, настало время для установления официальных контактов – на высшем уровне, но пока что в атмосфере секретности, чтобы не шокировать население.

Антон Крючков выдержал паузу, оглядел зал и, заложив руки за спину, принялся прохаживаться в световом столбе вперёд-назад.

– Сама по себе новость о контакте с внеземной цивилизацией шока у членов Правления не вызвала. Существование разумных инопланетных рас было доказанным фактом. Все хорошо помнят катастрофу на Кенгено, вызванную, без сомнений, объектом внеземного происхождения. Оружием невиданной силы… Археологи перепахивали Джангалу, изо дня в день натыкаясь на результаты трудов разумной жизни. В конце концов, Сектор был освоен целиком и полностью на результатах работы разума. Не мы изобрели варп-врата… Люди точно знали, что не одиноки во Вселенной.

Крючков, казалось, позабыл обо мне вовсе. Теперь он ходил кругами, глядя в пол, и вещал как на духу:

– Что касается Совета Ковчега – мы отнеслись к новости о контакте, как к чему-то ожидаемому, требующему практических шагов. Наша колония уже давно бок о бок живёт с негуманоидной сущностью, вопросов о которой с каждым годом становится только больше – хотя, как оказалось, даже к такому можно привыкнуть… Сложив два и два, мы пришли к выводу о том, что проявление «Кураторов» и наделавшая много шума археологическая находка были не просто случайными событиями. Подобные «стечения обстоятельств» лучше предусмотрительно отрабатывать, и решение о перехвате таинственного артефакта было принято сразу. Нужно было исключить малейшую возможность того, чтобы предмет попал не в те руки, а уж потом разбираться – что это и для чего предназначено.

Застыв на мгновение, арестант вновь оглядел зал, словно убеждаясь, что все слушатели на месте. Едва заметно кивнув, он продолжил нарезать круги по узкому пространству.

– Операцией по поимке «Книги судьбы» руководил лично адмирал Леонид Дегтярёв. Полевой группе под командованием полковника Матвеева… Прошу любить и жаловать… – Театральным жестом Крючков указал на своего главного оппонента. – … Удалось заполучить часть артефакта, выставленную в Музее. Однако, вторую половину реликвии в Новосибирске буквально выдернули у нас из-под носа – трое контрабандистов опередили нас на какие-то минуты. И пока группа Матвеева тщетно штурмовала Институт Внеземных Проявлений, через зашифрованные частоты связи, известные лишь военным Ковчега, лично на Дегтярёва вышли некие посланники Кураторов с прямым предложением трёхсторонних переговоров. После недолгих обсуждений я вызвался стать представителем Ковчега, покинул флагманский корабль на шаттле и отбыл в условленное место встречи. Тем временем «Аркуда», укрытая маскировочным полем над обратной стороной Луны, вернулась на Ковчег, чтобы сдать добытую часть «Книги» на хранение…

Лицо Крючкова менялось на глазах. Уверенность и надменность таяли, уступая место тревожной напряжённости.

– Встреча состоялась на одной из частных орбитальных станций, курсирующих вокруг Земли. Меня ожидали высшие функционеры Сектора, включая самого Председателя, но не они были там главными. Я это понял сразу… Четверо совершенно одинаковых гуманоидов – высокие, невероятно тощие, одетые в одинаковые костюмы, с одинаковыми солнечными очками, за которыми они что-то старательно прятали…

Моя соседка заметно вздрогнула, напряглась, вновь вытянулась в струну. Казалось, подобное описание было знакомо ей не понаслышке. Значит, она тоже встречала этих существ?

– Они выглядели так, – продолжал генерал, – будто сошли с конвейера, ни один из них не был человеком, и я сразу понял – они здесь самые главные. Не Председатель, не глава ГСБ, не Министр Обороны, нет… Эти существа держали их всех на поводке и готовились взять на поводок меня… В почтительной тишине представившись Эмиссарами, близнецы предложили мне передать им имеющуюся часть артефакта…

Крючков снова оглядел зал. Покрытый морщинами лоб, сведённые в немом вопросе брови выдавали в нём неподдельное смятение. Он прямо сейчас заново проживал эти моменты.

– Взамен они пообещали ни много, ни мало – мирное возвращение Ковчега в состав Конфедерации, в лоно человечества, на равных правах с центром, с Землёй. Они поведали о том, что после объединения человечества последует следующий этап – «слияние» с третьей, внешней цивилизацией с непроизносимым названием, которую они для простоты именовали Кураторами. Это событие должно придать людскому роду невиданный доселе импульс в развитии и вывести его на следующую ступень эволюции, что бы это ни означало… Я чётко осознавал – они не шутят и не врут, они предельно, нечеловечески серьёзны. И я запросил паузу. Мне нужно было время, чтобы подумать и обсудить это предложение с Дегтярёвым. Здесь было над чем поразмыслить…

– Вы посчитали, что пластины, добытые моей группой, станут козырем на переговорах? – подал голос полковник Матвеев.

– Да, – кивнул арестант. – Я рассчитывал на то, что путь Кураторам и их Эмиссарам на Ковчег будет заказан благодаря Созерцающему, а попытка сблизиться с Ковчегом закончится для вражеского корабля крушением, как это было с нашим первым межзвёздным буксиром с земными гостями на борту… По крайней мере, я на это надеялся. Иначе какой смысл идти на переговоры, если можешь просто взять силой то, что тебе нужно? Но я просчитался…

Болезненно зажмурившись, генерал шумно выдохнул. Пнул ногой что-то невидимое. В зале никто не дышал, все ждали продолжения.

– Под занавес недолгих переговоров, – бормотал Крючков, – произошло то, о чём я впоследствии сожалел, как о своём самом большом жизненном просчёте. Эмиссары – или один из них, сказать наверняка не могу – буквально без стука зашли ко мне в голову и вытащили оттуда информацию о расположении и устройстве нашей колонии, её численности и защищённости, об агентурной сети «Опеки»… Пока один из близнецов монотонно перечислял цифры, имена, должности и связи, известные только мне, я бледнел и покрывался холодной испариной… – Крючков стоял, сжимая и разжимая кулаки – жалкий, сгорбленный, такой, каким его никто и никогда не видел. – Сам того не желая, я слил всё! Всю структуру разветвлённой сети, включая самых ценных агентов в верхах, одним из которых был Рихард Фройде, замминистра Медицины Сектора, сыгравший, как вы знаете, ключевую роль в моём падении. С того самого момента Фройде оказался под плотным наблюдением землян. Его вели, подкидывали разного рода дезу, которую он затем передавал в центр – я уже знал, что всё это просто радиоигра…

– Вы убили адмирала Дегтярёва, чтобы скрыть ваш собственный просчёт? – спросил Матвеев.

– Никак нет. – Крючков покачал головой, впервые за всё заседание опустился прямо на пол и устроился поудобнее, скрестив ноги. – Дегтярёв так и не узнал о случившемся. Перед моим отбытием один из Эмиссаров сообщил мне о том, что им непременно станет известно, когда я получу артефакт и буду готов к обмену. Очень доходчиво сообщил… – Генерал обхватил руками плечи, устремив стеклянный взгляд внутрь себя. – Вернувшись на «Аркуду» с информацией к размышлениям, я осознал безвыходность своего положения. Я понимал – единственным вариантом было пойти на сотрудничество с этой грозной силой, а затем постараться выиграть от него по-максимуму, и об этом я прямо сказал Дегтярёву. Я изложил ему предложения Эмиссаров, а он ответил: «Всё что угодно – но без землян». Он и слышать не желал о вхождении Ковчега в Конфедерацию, потому что считал руководство Сектора лицемерными дельцами, чьи обещания не стоят бумаги, на которой они написаны… И тут он был прав, конечно. Но он не мог поверить в то, что земляне больше ничего не решают у себя дома – за исключением хозяйственных вопросов о том, кому жить на подотчётной территории, а кому – умереть… Дегтярёву была неведома сила Эмиссаров, потому что сам он с ней никогда не сталкивался.

– Тогда зачем вы посягнули на его жизнь? – хмуро поинтересовался Матвеев.

– Так было проще всего. Я отлично знал нрав Дегтярёва, его упрямство и закостенелость. Времени на уговоры не было, признаться в собственной несостоятельности я не мог, а оставшаяся часть артефакта должна была «всплыть» в самое ближайшее время. Я не придумал ничего лучше, кроме как избавиться от Дегтярёва поскорее – физически. Мы с соратниками решили убить адмирала без затей, а затем продвинуть на его место моего хорошего друга вице-адмирала Горячева. Мы отравили адмирала ядом по старинному рецепту, а Янов помог замаскировать всё это под обычный инфаркт. Горячев занял место адмирала, а заодно – кресло председателя Совета, а затем мы разработали и представили широкому вниманию фальшивый план по самоизоляции Ковчега, который предусматривал ликвидацию «Опеки» – уже настоящую, за ненадобностью… Мы не хотели, чтобы кто-то вставлял палки нам в колёса – уж больно преданные своему делу люди работают в разведке…

– Вы решили отобрать у нас глаза и уши, – заметил Матвеев. – Ослепить колонию и сделать её беззащитной.

– «Опека» – это атавизм, – махнул рукой Крючков. – Человечество уже достигло совершеннолетия, а скоро оно вообще изменится до неузнаваемости… Впрочем, речь не о том… Что касается недостающей части артефакта, она попала в руки «Интегры» – неуловимых террористов, которые всё это время умудрялись прятаться и от всемогущей Галактической Службы Безопасности Конфедерации, и от вездесущей, но уже треснувшей по шву «Опеки». И здесь сыграл фактор Волковой.

Крючков взглянул на меня, и я вновь спряталась за квадратными плечами Кира Фролова.

– Мы знали про Елизавету Волкову всë, у нас был прямой доступ к данным ГСБ, которая взяла авантюристку в оборот сразу после инцидента в поезде. «Опека» зорко следила за перемещениями незадачливой контрабандистки – и в ходе путешествия на Пирос, и по возвращении в Москву, и во время перелёта в Каталонию… Кто-то, правда, решил смешать наши карты, и на Волкову вышли вооружённые оперативники под руководством одного из Эмиссаров – сначала по пути из Москвы в Испанию, а потом и в самом Порт-Лигате. Но удача была на твоей стороне… Ты ведь меня слышишь, Волкова? – без единой ноты ехидства вопросил генерал. – Слышишь. Прячешься… В продолжающейся погоне за упущенным артефактом наша героиня спешно отбыла с Земли на астероид в компании капитана Толедо и своего знакомого по лаборатории…

– Именно они помогли нам в штурме Аскания, – утвердительно кивнул полковник Матвеев.

– Совершенно верно, и поэтому она здесь. Ведь хороший инструмент лучше держать поближе к себе – мало ли, когда он может пригодится вновь? – Крючков криво ухмыльнулся одним уголком губ. – Сражённая в поединке с лютым врагом из «Интегры», Волкова истекла бы кровью, но этого не случилось… Она ведь так и не поблагодарила вас, верно, полковник?

Матвеев промолчал. Я же, наконец, набралась смелости вылезти из прохода и уселась на скамью. Вот он – смотрит на меня. Я прислушалась ко внутренним ощущениям. Ничего подозрительного, всё в пределах нормы.

– Оправившись от ранения, – тем временем продолжал арестант, – Елизавета Волкова попыталась адаптироваться к жизни на новом месте и даже устроилась на работу. Но в какой-то момент сам хозяин этого места проявил к ней интерес. Используя одного из своих последователей, Созерцающий выманил чужеземку в пещеры и удостоил её личной встречи – чего даже с коренными жителями Ковчега не случалось уже очень давно. С простыми же смертными, не облечёнными властью, такого не было ни разу… О чём же вы там шептались, Волкова? Кажется, теперь мы уже точно об этом не узнаем. Да, впрочем, это и неважно. Важно то, что из инструмента Волкова превратилась в обузу, отработанный материал, и стала представлять опасность.

– Это всего лишь ваш страх потерять власть, генерал, – заявила вдруг София Толедо, сидевшая рядом со мной. – Вы говорили о том, что мы все тут такие же, как и земляне, а выяснилось, что и вы ничем от них не отличаетесь.

– Я мог бы отдать приказ – и её бы схватили, вывезли на глайдере подальше и сбросили на скалы, – произнёс Крючков. – Тело никто и никогда не нашёл бы. Наверное, нужно было так и сделать… Но мне всё не давал покоя один вопрос: что же в этой полумёртвой беженке увидел Он? Чем обусловлен мимолётный интерес Созерцающего? Что же в ней есть такого, что привлекло его внимание?.. Этот вопрос пересилил все риски. И я решил встретиться с ней лично…

Острые штыки глаз впивались в меня, погружались всё глубже в подсознание. Напряжение на его лице росло, но глаза его уже не лезли из орбит. Он осваивался с нашей новой связью, со своими возможностями.

«И я понял всё, когда тебя привели в этот самый зал», – вновь включился белый шум в голове – размеренный и гипнотизирующий. – «Теперь мы с тобой покажем им силу. Настоящую, невиданную, убедительную. Я не знаю, как, но ты заставишь их принять своё будущее. У меня закончились доводы для этих заблудших овец, поэтому настал твой черёд».

– Ты вошла, и я отчётливо почувствовал это, – произнёс он вслух, борясь с внезапной одышкой. – Следы. Отметины, оставленные Эмиссаром, связь между нами. Ты научилась чувствовать её. Ты слышишь мои послания, верно?

Веки мои опустились сами собой. Вновь оранжевое пятнышко замерцало во тьме – пульсирующее сердце среди дышащей холодом синей пустоты. Неужели это всё реально? Даже если так – ты, Крючков, ничего не сможешь доказать! Всё, что ты говоришь – бредовые галлюцинации для этих людей. Здесь собрались технократы, люди науки, они не поверят в телепатию и сверхспособности, как ты ни старайся.

– Я не знал, что будет, если тебя убить здесь, – говорил Крючков. – Поэтому я отправил тебя подальше – туда, откуда ты не вернёшься. Что могло ждать тебя на Пиросе? Пуля от землян или укус чудовища, которыми кишела несчастная планета, ставшая репетицией новой войны? Мне было плевать. Я обязан был аккуратно удалить тебя отсюда, как раковую опухоль. И лишь два обстоятельства похоронили мои планы… – Крючков шумно вздохнул, оранжевое пятно колыхнулось и опало. – Внезапное бегство замминистра Фройде из столицы перед самой второй волной… Старый хитрый лис почуял охотников, которые шли по его следу, и решил переметнуться к повстанцам, выбросив карьеру, легенду и рискнув жизнью… И твоя поразительная живучесть, Елизавета Волкова. Живучесть, которой позавидовали бы сами тараканы.

Так значит, это я сломала все твои планы только тем, что выжила?!

– От таракана слышу! – выкрикнула я на весь зал, и холодное эхо подняло мой возглас к потолку. – Ты здесь самый главный таракан – подлый, хитрый и властолюбивый! Ты идёшь по головам, прикрываясь высокопарной демагогией, и каждый для тебя – всего лишь разменная монета! Если кто и использовал меня в своих грязных играх – так это ты!

– Если бы только я один, – усмехнулся Крючков. – Макаров, который не отважился прийти сюда и взглянуть мне в глаза, сделал тебя приманкой для моих людей и превратил твою голову в чистый лист бумаги, в головоломку. И пока я был занят её решением, я проморгал настоящую угрозу… Умный ход с его стороны, признаю. Но не обольщайся, Волкова, потому что с моим уходом за тебя возьмутся всерьёз!

– О чём вы говорите? – настороженно спросил полковник Матвеев.

– Следы Эмиссаров, – пространно произнёс низложенный генерал. – Чёрные семена, которые были брошены, но не дали всходы, переродившись в нечто новое. В активный иммунитет. Она может стать оружием, которое вскоре понадобится всем вам… Молот войны уже занесён над вашими головами, и только она… – Он указал на меня рукой. – Ваша последняя надежда.

Крючков закрыл глаза. Ноздри его раздувались, голова покачивалась из стороны в сторону. Краткий миг внезапно залил мир вокруг чёрной волной – неведомо как я уже стояла внутри светового столба рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. Потоки света били в глаза, я видела каждую морщинку на его белом худом лице, его гладкий, почти треугольный подбородок, бледную кожу на бритой голове, каждую складку на невзрачном комбинезоне горчичного цвета.

«Дай мне руки», – беззвучно произнёс белый шум, и уши заложило оглушающим свистом.

Словно во сне, я послушно вытянула вперёд ладони. Крючков, всё так же не размыкая глаз, подался навстречу и схватил меня за живое запястье, сковал его ледяной хваткой. Краем глаза я видела людей, что повскакивали со своих мест. Взволнованное бормотание завладевало пространством вокруг, оно переходило в громкие голоса, кто-то недоумённо басил на весь зал. Удивлённые вскрики доносились до меня – приглушённые, искажённые белым шумом, звучавшие будто задом наперёд.

«Ты уже чувствуешь их страх, Волкова?» – Низложенный генерал ухмыльнулся и глубоко втянул носом воздух. – «Смотри, как растёт и ширится этот страх перед непознанным. Ужас того, что некому теперь защитить их перед неизвестностью будущего. Проснись и узри их! Смотри на них!»

Я бросила короткий взгляд в сторону – и человек в первом ряду вспыхнул, словно спичка. Кажется, это был полковник Матвеев. Страшный крик заполнил помещение, пылающий факел заметался, озаряя всё вокруг, ринулся куда-то в сторону. Ещё один силуэт полыхнул, попав на линию моего взора, словно под луч мощнейшего лазера… Третий, четвёртый – озарённые ревущим пламенем уже горящих силуэтов, люди воспламенялись один за другим и разбегались в стороны, спотыкались о скамьи, падали и кувыркались, объятые огнём, бросавшим на стены и потолок оранжевые блики. Душераздирающие вопли, танцующие в бешеном ритме яркие факелы и горячий запах горелого мяса затопили помещение доверху…

Мгновение – и я вновь сидела на своём месте, согнувшись пополам, а вокруг верещали и стонали многочисленные голоса. Внутри черепа пульсировал невидимый стальной шар, усеянный шипами, перед глазами плыли чернильные пятна, а по щекам вниз сползало что-то горячее и влажное. Я подняла голову, провела рукой по лицу. На ладони была кровь. Двумя тонкими ручейками она струилась прямо из глаз.

Взгляд постепенно фокусировался, и я увидела людей. Кто-то бежал в сторону выхода из зала, истошно вереща и пытаясь сбить с себя пламя, кто-то катался по полу, другие спешили погорельцам на помощь, скидывая с себя одежду. Зашипел, исторгая белую пыль, небольшой пожарный дрон, свисая с потолка на ярко-красном шланге.

А в самом центре зала за невидимым силовым барьером стоял генерал Крючков. Пошатываясь, он таращился на меня мокрыми покрасневшими глазами, а из уголков его глаз двумя извилистыми полосками бежала красная жижа, огибая губы и капая с подбородка на пол. Торжествующе ухмыляясь, генерал покачнулся, закатил очи и рухнул навзничь.

– Нейтрализовать её, быстро! – громко крикнул властный голос, и в эту же секунду что-то пронзительно затрещало, колко отдаваясь в боку…

* * *

Белая комната. Кремовые стены тихо светились изнутри, негромко играла музыка, доносясь откуда-то снаружи. Я поднялась с удобного кресла, разминая затёкшую шею, прошла к затворённому окну и сквозь толстое стекло взглянула на галерею под прозрачным сводчатым потолком, вдоль которой по своим делам шли незнакомые люди.

Только что увиденная сцена стремительно таяла, как сон после пробуждения. Сгорала в последних мгновениях вместе с мечущимися силуэтами. Мне нужно было запомнить что-то важное, затерявшееся под волной угасавшего сновидения. Следы Эмиссаров… Чёрные семена… Оружие… Я – это оружие?!

Пошарив рукой под волосами на затылке, я нащупала едва заметный выступ, сняла его с кожи, и прямоугольный чип памяти лёг на ладонь. Осмотрев его со всех сторон, я вновь приложила его к «таблетке» нейроинтерфейса. Ничего не произошло – носитель информации был пуст… Раздался механический звук, и зазвенел жизнерадостный голос позади меня:

– А вот и я!

Я обернулась. Девушка с каштановыми волосами, приветливо улыбаясь, переступила порог комнаты. Кажется, она была там, на записи… Или это была не она? Я уже почти не могла вспомнить деталей.

– Надеюсь, ты не скучала тут одна? – поинтересовалась она и приблизилась, то посматривая на аляповатый инфобраслет на моей руке, то заглядывая мне в глаза. – Вижу, у тебя всё нормально, капельницу ставить пока рано… Сегодня, как и договаривались, у нас киновечер, так что я послала всех подальше, чтобы мы могли провести время вместе. Выбирай – что будем смотреть?

Она сделала едва уловимое движение головой, и на стене напротив проявился список названий. «Начало», «Облачный Атлас», «Человек с Земли», «День сурка», «Формула любви»…

Ни одно из этих названий не было мне знакомо. Девушка опустила взгляд на низкий журнальный столик, и жизнерадостность её тут же куда-то улетучилась.

– Зачем ты его сняла? – спросила она, подняв со столика какой-то предмет. – Доктор сказал, нам нужно записывать всё происходящее. Это должно помочь в восстановлении…

Покачав головой, она приблизилась. Смесь цветочных ароматов окутала меня, а девушка, оказавшись совсем рядом, положила руки мне на плечи. Я не сопротивлялась – мне хотелось знать, что будет дальше. Тем временем она ловко запустила руку под мою шевелюру, сняла один чип и заменила его на другой. Отстранилась. Внимательно изучая меня карими глазами, сунула предмет в карман. Затем встрепенулась, как будто очнувшись от наваждения, и жизнерадостно прощебетала:

– Я пойду что-нибудь приготовлю, а ты пока выбери кино. Можешь наугад – все фильмы хорошие.

Улыбнувшись, она выпорхнула из комнаты и скрылась на кухне…

## Глава III. Запертая тёмная комната

… Она не спрашивала, только лишь рассказывала – самозабвенно, каждый раз погружаясь в воспоминания с головой. Девушка с каштановыми волосами и цветастой прядью. Её большие, блестящие глаза смотрели на меня с наивным участием, от которого становилось тошно. Она сидела за столом напротив меня с тех пор, как ушёл любопытствующий лысый человек в медицинском халате – один из тех людей в белом, которые приходили после завтрака, обеда или ужина…

Меня обволакивала вата безразличия, сквозь которую пробивалось лишь лёгкое любопытство. Я дрейфовала в эпицентре чуждой суеты, в то время как мужчины и женщины в белом обвязывали меня проводами и показывали цветастые изображения, выводили на интерактивные стены пейзажи, портреты и натюрморты, включали движущиеся картинки, на которых перемещались, смеялись и хмурились люди. Меня касались, укутывали паутиной датчиков, белые халаты плавали перед глазами, а разные голоса сыпали вопросами. Десятки, сотни вопросов. Часами. Но я-то понимала: важен был не ответ. Важен был сам факт вопроса, какая-то кривая на мониторе. Они ловили не смыслы, а сигналы.

… – Скажите, сейчас день или ночь?

Быстрый взгляд на окно – в ту самую щель реальности, сквозь которую уже целое тысячелетие падает один и тот же бледный, мёртвый свет. Но отвечать я не буду. Это бессмысленно.

– Сколько вам лет?

Лет? Минут пятнадцать от силы. Кстати, что я ела на завтрак? Или перед этим был обед? И ела ли я вообще когда-нибудь?

– Как вы себя чувствуете?

Я себя не чувствую. Я не существую. Меня нет.

– Что вы видите на этой картине?

Бессмысленная мазня. Как и весь мир вокруг.

– Значит, не хотите говорить с нами? Ну ладно, я думаю, на сегодня можно заканчивать…

Ну конечно. Мы ведь только начали, а ты уже потратил на меня полжизни. Моей или своей – какая разница… Безликий владелец голоса поднялся со стула и принялся аккуратно сматывать накинутую на меня паутину проводов…

* * *

А девушка с каштановыми волосами не спрашивала – она рассказывала.

… – Не знаю, что заставило меня тогда спрыгнуть в воду. Не понимаю… Ты сиганула с мыса следом за мной, и мы поплыли к маяку. – Она погружалась в воспоминания, прикрыв весенние глаза чёрными ресницами. – Страшная серая туча шла за нами по пятам. Море совсем затихло, затаилось в ожидании грозы, и когда мы добрались до маяка и взобрались на самую его верхушку – зарядил жуткий ливень…

Карие глаза вновь возникли напротив меня. Всматриваясь в моё лицо, они пытались разглядеть малейшую реакцию. Я же притихла, замерла, как дикий зверь, застигнутый врасплох посреди дороги и ослеплённый лучами фар. Вновь оказавшись здесь после провала под время, я ощущала, как первичное смятение, изрядно прореженное препаратами, постепенно сходило на нет. Я выжидала, не зная, как себя вести.

… – Это был очень долгий день, – говорила она, пока я разглядывала маленькую перламутровую пуговицу на её лёгкой белой блузке. – Наверное, самый долгий в моей жизни. Я чувствовала себя так, словно наконец постигла саму жизнь, её глубинную суть. Будто ещё немного – и я узнаю её главную тайну. И мне так хотелось поделиться этой тайной с тобой. Я уверена, что и ты чувствовала что-то похожее…

Я ловила электрические сигналы верных и вечных моих спутников, которые были со мной с самого начала – с тех пор, как минуту назад я вновь появилась на свет. Тех, кто прогнал мой первый страх.

«Зачем она говорит всё это?» – прошелестел демон беспокойства из глубин неокортекса. – «Она чего-то добивается, но чего? Что ей нужно?»

Может, она меня с кем-то перепутала?

«Ты знаешь слова, которые она произносит. Знаешь, что такое маяк, что такое время и дождь», – шептал демон, – «Но было ли всё это в твоей жизни?».

Может быть, это было в прошлой?

«В прошлой жизни здесь были люди. Они приходят сюда уже очень давно и копаются в нашей голове, чтобы узнать наш секрет».

Какие ещё люди? Ничего не помню… Да и что я могу им сказать? У меня нет секретов. Я ведь ничего не помню и не знаю.

… – Как же хорошо, когда малину можно есть круглый год, – с мечтательностью в голосе говорила девушка, задумчиво поворачивая в ладонях небольшую плошку, полную изумрудных ягод. – Она здесь, правда, тоже странного цвета. Но хоть на вкус совсем как земная…

«Скажи ей об этом. Скажи, что ничего не знаешь. Пусть она уйдёт и передаст другим, чтобы тоже больше не приходили».

Девушка напротив меня смолкла, глаза её замерли. Уловив какое-то движение на моём лице, она напряглась и слегка подалась вперёд.

– Я вас не знаю, – сказала я. – Я вижу вас впервые в жизни.

Она дёрнулась, выпрямила спину, насквозь прошитая незримым электрическим разрядом, и по лицу её пробежала тень. Вздохнув, она пробормотала:

– Ты говоришь мне это с тех пор, как вернулась с Пироса. Вернее, с тех пор как начала говорить… Но доктор сказал, что твоё состояние улучшается – ведь поначалу ты вообще молчала и смотрела в одну точку.

– Скажите, где я? – спросила я.

– Это наш дом, – терпеливо и размеренно, как младенцу, сообщила девушка. – И мы тут живём.

«Этого не может быть», – просигналил неокортекс. – «У тебя нет дома».

– У меня нет дома, – эхом повторила я.

– Вот, посмотри, – сказала девушка и положила передо мной тонкий планшет. – Это мы с тобой, прямо здесь. Второе мая по земному календарю.

Фотография двух девушек, сидящих за столом. За этим самым столом, прямо как сейчас, только между ними вместо планшета с фотографией стоял чайник и два блюдца с чашками.

– А это мы с Васей на пикнике. – Лёгкое движение смуглого пальца по планшету. – Три дня назад.

Вдоль верхней части экрана расцветала сочная бирюза разлапистого дерева, под которым сидели трое. Две девушки и седеющий мужчина с добрым обветренным лицом, разместившись на покрывале поверх светло-голубой травы, поглощали съестное из пластиковой корзинки, стоявшей тут же. Ели двое – она и он. Третья девушка пустыми прозрачными глазами смотрела мимо объектива камеры.

– Это ты, – сказала девушка, указывая аккуратным пальцем на сомнамбулу.

Следующий кадр – там же. Они улыбаются – снова двое. Третья участница пикника уставилась на свои руки, уложенные на коленях. Вперилась в мехапротез и бледную живую руку так, словно видит их впервые в жизни.

Я вынула свои руки из-под стола и положила ладонями кверху. Живая рука и побитый временем мехапротез. Тусклый, потёртый, он явно знавал лучшие времена, но исправно сжимал и разжимал пальцы, выполняя синтетическими мышцами все микродвижения.

Точь-в-точь как на снимке. Неужели она не врёт? Я и вправду живу здесь? Но что было до всего этого? И что со мной происходит? Где я? Кто я? Не помню…

К горлу подкатил ком, спину прошиб пот, и пока перед глазами ширился и расползался чёрный круг, я зажмурилась и опустила лицо в ладони.

– Вот, у меня есть чип с воспоминаниями, – пробормотала девушка сквозь толстый слой упругой ваты. – Если хочешь, посмотри. Здесь немного, мы с тобой недолго вместе. Но вдруг это поможет…

Голос её вдруг изменился до неузнаваемости, и она произнесла, не размыкая губ:

… – Ты позабудешь обо всём этом через час, и я вновь покажу тебе это – в сотый и тысячный раз…

Она пристально смотрела на меня, а я вдруг оказалась внутри колокола, через который доносились вибрации чужих мыслей – её мыслей.

… – Что же будет, когда мы достигнем дна? Может, рассказать ей всё, как есть? Это очень тонкая грань, не наломать бы дров…

Взмах ресниц – и ощущение ушло столь же внезапно, как появилось. Вынырнув из гулкого пузыря, я встрепенулась.

«Она что-то задумала», – шептал голос в голове. – «Она держит тебя в клетке из доброты. Самая прочная клетка… Не слушай её, не смотри эти фотографии. Ты даже не знаешь, кто их снимал и зачем!»

Эхо мыслей перекатывалось внутри черепа из стороны в сторону, отскакивая от его стен, колотясь в виски. Бах, бах, бах – с каждым ударом всё громче и громче.

«Она расскажет тебе что угодно – и ничего из этого ты не в состоянии проверить!» – шипел демон. – «Если дашь себя одурачить, мы все окажемся в беде!»

Но у неё такие честные глаза… Такой уставший, мягкий голос. Я хочу ей верить… Она единственная ниточка, что связывает меня с этим миром…

«Кто снимал эти фотографии?» – свистел голос.

Нельзя верить… Тогда кому мне верить?! Я не помню ничего и никого, кроме неё, и если не верить ей – кому же тогда?!

«Смотри хорошо – и ты узнаешь, что всё вокруг тебя – ложь».

О чём ты?

«Совершенно голые, белые стены! Ни одной картины на стене, ни одной фотографии, ничего!»

Мало ли какие у кого вкусы? Будь у меня своя комната, я бы тоже не стала обклеивать её стены плакатами и рисунками. Я всегда любила простоту и лаконичность.

«Всегда? А сколько ты себя помнишь? Давно ли ты здесь? Ты ничего не видишь, но тогда, может быть, услышишь?»

Я ничего не слышу. Всё тихо…

«Вот именно! В живом мире за стенами звучит жизнь, стучит, шуршит, гомонит. В настоящем мире под окнами раздаётся детский смех, но мир без звуков и без детей – это мёртвый мир. Обитель лжи».

Если дети не смеются, это ещё ни о чём не говорит. Нет звуков? Здесь просто хорошая звукоизоляция…

«Чем здесь пахнет?»

Ничем. А разве должно? Тут такая стерильная чистота, всё белым бело, так откуда же взяться запахам…

«Вставай и выгляни в окно!» – приказал голос.

Вскочив со стула, я прошагала к оконному стеклу и выглянула наружу. Метрах в десяти напротив возвышалась двухэтажная белоснежная юрта из полимерного материала. Правее и левее – точно такие же купольные домики. Ровная шеренга гладких и аккуратных юрт исчезала за изгибом галереи, укрытой прозрачным сводом. Мимо домика под самыми окнами моего второго этажа шли люди.

Стремительно просеменил худой высокий мужчина, быстрый и сосредоточенный. Две женщины, увлечённо беседующие о чём-то, неспешно проплыли мимо. Странной угловатой походкой вдоль тротуара проследовала отдалённо похожая на человека поблёскивающая металлом фигура. Робот… Пролетел над самой дорогой уборщик, втянул в своё нутро невидимую каменную пыль, оставляя за собой шлейф стерильной свежести. Ещё один мужчина прошёл мимо с собакой на поводке. Вернее сказать, собака вела за собой мужчину. Суетливый, совсем ещё небольшой щенок стремился познать мир…

В комнате же царила гробовая тишина. Шумоизоляция была настолько совершенной, что гасила даже лай того щенка, создавая вакуум. Я слышала шум собственной крови в висках. Пошарив глазами в поисках шпингалета, я убедилась в том, что окно закрыто наглухо, и обернулась.

Девушка с каштановыми волосами сидела на стуле и внимательно смотрела на меня.

– Они хотели… изолировать тебя. – Она с трудом подбирала слова. – Положить тебя в больницу. Но я их убедила, я умоляла… Ты можешь остаться здесь. Это наш дом.

Взор мой упал на уголок толстого стекла, полупрозрачный узор привлёк моё внимание. Почти незаметными кривыми буквами на поверхности стекла пальцем было выведено единственное слово:

«Взаперти»

И в эту же секунду под окном вновь появился человек с щенком на поводке. Собака всё так же настойчиво протянула мужчину мимо окна. Ощущение дежавю не ушло вместе с человеком, который скрылся из поля зрения, но, напротив, усилилось.

«Взаперти». Ко мне вдруг пришло отчётливое понимание – это про меня. Это я. И мне просто необходимо было оставить свой след в этой итерации осознанности посреди беспамятства. Дополнить собственную картину. Эта отметина, след кожи на стекле осталась единственным, что принадлежало мне в чужом мире.

Аккуратно и незаметно для девушки рядом с начертанным словом я вывела пальцем ещё одно слово. Букву за буквой – «щ», «е», «н», «о», «к». Сильная взбудораженность овладевала мною, сердце ускорялось, а сквозь голову пробежала череда пульсирующих разрывов, словно по минному полю на полной скорости шёл тральщик.

… – Мы здесь всего лишь пару месяцев, но мне кажется, что прошли годы, – говорила девушка сквозь гулкий пульс. – Под этими двумя звёздами я совсем перестала чувствовать время…

… – Ты никогда не задумывалась о том, реален ли мир вокруг? – глядя на меня сквозь толстое стекло, спросил стоящий посреди улицы сухощавый юнец. – А что, если его выдумали для тебя?

Его образ поплыл, и вот он уже сидел напротив меня, свесив ноги. Сидя на крыше одного из интернатских бараков, мы наблюдали, как на густой лес опускалось закатное солнце.

– Я бы заметила, – сказала я будто чужие слова чужими губами. – Этот мир был бы слишком идеальным.

– Напротив, – усмехнулся собеседник. – Этот мир был бы полон ошибок.

– Он действительно полон ошибок, – тихо согласилась я.

… – Что ты сказала? – донёсся голос позади меня.

Прошелестела пластиковая ножка по мягкому полу.

– Лиза, я не причиню тебе вреда, – пробормотала девушка. – Это же я, твоя Софи. Вспомни меня, пожалуйста…

Мне ни о чём не говорит твоё имя. Что, если оно просто выдумано? Может быть, это ещё один выдуманный мир? Что, если ты в нём тоже ненастоящая? Но как это проверить? Любую суть можно постичь, разобрав её на части, заглянув внутрь. Наверное, стоит проверить, что у тебя внутри.

Я обернулась. Девушка напряглась, собралась и теперь пристально смотрела на меня.

Но если всё вокруг вымышленное – не значит ли это, что я тоже выдумана?

Пока я стояла посреди комнаты, обхватив голову руками, чтобы подавить нестерпимое желание разобрать на части всё в пределах видимости, она встала, дрожащими руками придвинула стул к столу и сделала два шага в мою сторону.

– Всё хорошо, дорогая моя, – произнесла она. – Ничего страшного, если не получается.

– Простите, я совсем ничего не помню, – сдавленно призналась я, борясь с порывом разбить стекло, выпрыгнуть наружу и сбежать куда глаза глядят.

Девушка бесстрашно подошла вплотную и обняла меня. Это было настолько неожиданно, что я растерялась, а взрывная энергия в моём теле растворилась без остатка, ушла в землю, как ток по громоотводу.

– Всё нормально, – успокаивающе шептала она. – Ты обязательно вспомнишь… Деталь за деталью. Вспомнишь, как дома, на Земле, мы с балкона смотрели на Луну. Наблюдали за рождающейся ночью, как звёзды проявляются на небосклоне. Я верю, что однажды вспыхнет звезда первого, важнейшего воспоминания, вокруг которого будут заново выстроены дни, проведённые вместе. И тогда…

«Что тогда?» – подумала я, а девушка склонилась над самым моим ухом и прошептала:

– И тогда мы уйдём отсюда…

* * *

… Вдох – царапающими горло иглами воздух наполнил тесную грудную клеть. Выдох – как самый первый в жизни, через силу, до помутнения в глазах. Мотор сердца яростно колотился внутри, голову навылет проткнул острый шип боли.

Чёрная вуаль лениво спадала с глаз. Едва не воя от мигрени, стиснув зубы я шарила вокруг полуслепыми глазами в тщетных поисках чего-то знакомого. Я постепенно обнаруживала себя, скрюченную в три погибели, вжавшуюся в угол под белоснежной стеной. Я сидела в самом тёмном углу комнаты, а стены плавно закруглялись кверху и смыкались где-то под потолком. Они вспучивались и опадали, светились изнутри мягким и ровным светом, от которого резало глаза.

Пол был усеян бесчисленными осколками стекла. Мелкие и острые, они мерцали в темноте, подыгрывая комнатному освещению – и от этого боль в голове становилась совсем невыносимой.

Ухватившись за стенку, я насилу поднялась на ноги и огляделась. Хрустнули под ногами зеркальные осколки. В стенном полотне на уровне глаз зиял щербатый пролом. Кусок полимерной стены был вбит внутрь, неровные почерневшие края жидкого кристалла мелко помаргивали, словно умирающая газовая лампа.

На пол капала кровь, въедаясь в усеянный звёздами ковёр. Я поднесла руку к лицу и дотронулась до источника адской мигрени. Источник крови тоже был здесь. Она сочилась откуда-то из головы, сползала по лбу, пропитывала брови. Бордовой змейкой струилась по переносице и капельками летела вниз, на кусочки стекла, на некогда белый ворсистый ковёр.

Это что же тут случилось? Кто меня так отделал?!

Угодив под новую волну головной боли, я покрепче ухватилась за стену и застыла. Свист в ушах медленно сходил на нет, и на границе слышимости тонко зазвенел чей-то голосок. Кажется, говорила девушка. Вернее, сбивчиво лепетала.

… – Все зеркала… Она расколотила все зеркала и даже крупные осколки покрошила, – сипло бормотала она где-то за стенкой. – Мы с Некрасовым кое-как вкололи ей успокоительное, и теперь она в ступоре сидит там, в комнате… Пожалуйста, позовите его… Мне нужна его поддержка. Пускай побудет вместе с нами…

Сквозь мигрень сверху на меня наваливалась чудовищная усталость. Голова была совершенно пустой, как будто ложкой из неё вычерпали всё содержимое, оставив одну только тупую боль, которая теперь единолично правила бал. Чудовищно хотелось спать. Надо было принять горизонтальное положение – и для этого лучше всего подошла бы кровать, так вовремя попавшая в поле зрения.

Пошатываясь, я доковыляла до постели. Плевать на то, что одеяло валяется на полу, а белоснежная простыня порвана в лоскуты – я рухнула на спружинивший матрас, свернулась на нём калачиком и почти сразу потонула в зыбучей и томительной полудрёме.

Похрустывая битым стеклом, кто-то медленно, нерешительно подошёл к кровати, присел, и я почувствовала осторожное прикосновение. Мягкая материя двигалась по окровавленному лбу, ласковая рука прикладывала что-то прохладное. Кто-то сидел рядом, периодически едва слышно вздыхая…

Неизвестно, сколько прошло времени, но в какой-то момент послышался стук, шорох, и хриплый баритон приглушённо спросил:

– Да уж, сперва я подумал – к чему такая срочность в три часа ночи… Хотел было послать дежурного куда подальше, но теперь мне всё понятно. Ну, что тут у тебя, Софья? Надеюсь, тебя не зацепило?

– Она спит, – голос девушки сорвался на шёпот. – А я не могу, у меня ни в одном глазу. Страшно. Я боюсь… Вдруг это снова начнётся?

– Сколько седативного дали?

– Три кубика.

– Я думаю, до утра она точно проспит… Ты сама её перетащила на кровать? Тяжёлая, поди?

– Мы оставили её там, в углу – прямо там, где она отбивалась. Но пока я говорила с дежурным, она сама добралась до кровати.

– После трёх-то кубов? – Незнакомец присвистнул. – Да на ней пахать можно! Так что у вас сегодня стряслось?

Скрипнула кровать.

– Весь день Некрасов держал её во сне, проводил свои процедуры. Когда я заступила на… На вахту… Он сказал, что сегодня она вела себя очень тихо – просто стояла весь день у экрана и таращилась наружу…

– Да уж, за этой тихоней бардак теперь разгребать пару дней… Слушай… Они не приходили? Они что, так и оставили всё это? Сколько времени прошло?

– Часа полтора… Я тоже удивилась. Здесь пара минут до дежурного поста. Может, это тоже часть эксперимента?

– Поди разбери теперь, где эксперимент, а где уже нет… Её бы куда-нибудь в палату, с ремнями и мягкой комнатой, а не дурить ей голову этими имитациями. Мало ли чего отчебучит…

– Ты ведь знаешь – я здесь ничего не решаю. Я делаю всё, что могу. А доктор всё твердит – говорите, мол, с ней, она должна вспомнить… Обстановка, говорит, важна. Она должна чувствовать себя как дома… Я не знаю, что они делают с ней в моё отсутствие, но всё это не работает, нет никаких результатов. Никаких сверхспособностей нет. Я уверена, что всё это было каким-то фокусом Крючкова, но они мне не верят и гнут свою линию. И таких… приступов раньше не было…

– Расскажи подробнее, что произошло?

– Да что тут рассказывать… Она стояла у экрана, как обычно, потом рванула к зеркалу, увидела своё отражение и просто обезумела… Кричала что-то про украденное тело, про лабиринты, про каких-то демонов… Вася, она стену проломила!

– У экрана стояла, говоришь? – Хрустнули битые осколки, и баритон вопросил: – А что это здесь? Видишь? На стекле…

– Что?

– Да вот же, надпись. «На дверях висел замок… Взаперти сидел щенок».

– Я не видела. Когда она появилась?

– Так, пойдём-ка на кухню…

Скрипящие стеклом шаги переместились в дальний угол квартиры, за стенку. Тихие домашние звуки доносились оттуда, что-то позвякивало, пощёлкивало, шелестело. Вновь послышался баритон:

– Надо сворачивать лавочку. Бей во все колокола, подключай Агапова.

– Он тоже больше ничего не решает, – приглушённо пробормотала девушка. – Меня никто не слушает. Что ты предлагаешь делать?

– Не здесь, – цыкнул мужчина, и повисла тишина. Затем он спросил: – Где гарантии, что не будет хуже?

– Их нет. Я чувствую, что всё это плохо кончится. И если она обо всём узнает – я не смогу смотреть ей в глаза… Я говорю с ней, но она больше ничего не понимает – глядит на меня испуганно, как загнанный зверь. Сразу забывает всё. Буквально сразу – стоит мне выйти из комнаты, и она уже не узнаёт меня… Она где-то там, в своём выдуманном мире. То сидит часами и пялится в одну точку, то прячется от меня в шкафу или под столом. А теперь вот полигон разнесла…

Лёгкое позвякивание посуды нарушило повисшую тишину. Девушка заговорила снова:

– Она будто вспоминает меня иногда – я вижу это по глазам, – тихим, срывающимся от волнения шёпотом говорила она. – Но это очень краткий, мимолётный миг, он сразу же улетучивается… И эта ярость… Однажды в Порт-Лигате, когда меня пытались… В общем, на меня напали – и она их всех чуть не убила. Тогда я впервые увидела её такой. Но теперь это произошло совсем без повода… Я боюсь, что когда-нибудь она убьёт меня. Но ещё больше боюсь за неё…

– Слушай, София, выходи-ка ты из этого эксперимента. Она уже не та, кем была раньше. Ты подвергаешь себя опасности.

– Не могу. Я в ответе за всё, что происходит. Я должна быть уверена, что они не причинят ей вреда.

– Ты этого никогда не узнаешь. Я вообще удивляюсь, как ты умудряешься после смены ещё и здесь дежурить…

Вновь тихонько звякнуло стекло.

– Нельзя было её отпускать, – сказала девушка дрогнувшим голосом. – Я должна была быть с ней на Пиросе. Тогда всего этого не случилось бы. Мы с ней встретились, когда я вернулась, а потом… Я упустила её, а теперь она вернулась оттуда диким животным. Пустая оболочка из-под человека…

Тихие всхлипы доносились до меня, пока я вязла в сновидении. Врастала в него медленно, захлёбываясь тьмой, мучительно и беспокойно. Глаза непроизвольно метались под сомкнутыми веками, в голове скрипели осколки разбитого разума, который, казалось, разлетелся вдребезги по всей этой комнате.

– Она сделала большое дело, – сказал мужчина. – Спасла ребёнка. И вернулась сюда за нами, ради нас.

– Как же хочется повлиять на судьбу, поменять её, вовремя свернуть туда, куда нужно, – слабо пробормотала девушка. – Они с самого начала хотели её убить – и в итоге своего добились…

* * *

На дверях висел замок… Взаперти сидел щенок… Не осталось никого – все ушли до одного…

Проснись! Ну же, просыпайся! Почувствуй, как в смоляной черноте вскипает вулканическое пламя! Это жажда мести – и она нашла выход наружу! Высшая справедливость, воплощённая в маленьком человеке, возносящая его на вершину собственного всемогущества. Наверху, над облаками всё становится неважным – ни то, что было до, ни то, что будет после. Есть только этот самый момент – когда твоя рука занесена над жертвой высшей справедливости. И через мгновение она обрушивается вниз, свершая приговор…

ЧАВК! ЧАВК! ЧАВК!.. Звуки заполняли черепную коробку доверху, переливались через край. Умерщвлённый тысячелетие назад убийца моего друга вновь агонизировал перед глазами, застланными пеленой ярости, а острый скальпель вонзался горло. Раз за разом, снова и снова, удар за ударом, пока горячая бордовая жизнь стремительно покидала поверженное тело…

Ощущение высоты под ногами стремительно улетучивалось вместе с затихающим сердцебиением жертвы, далёкий горизонт воспоминаний таял и съёживался, и в памяти оставалось лишь одно имя. Простое имя хорошего человека, теперь отмщённого. Теперь я должна была не забыть его! Нужно сохранить его во что бы то ни стало!

… На барабанных перепонках всё ещё отпечатывался крик, сорвавшийся с уст. Вновь рождаясь из небытия, я стискивала зубы, а кожа моя горела огнём. Где-то, казалось, шипел и свистел пожарный гидрант.

«Пока я ничего не вижу, меня нет», – твердила я про себя. – «Меня нет, пока я не открыла глаза! Меня нет…»

«Но я есть», – отозвалось преоптическое ядро – маленький пучок нейронов в переднем ядре гипоталамуса. – «Именно я дарю тебе эти ощущения. Обработай их! Соберись из обломков и ищи себя!»

Теперь и я здесь! Я чувствую и слышу их – ощущение облепившей меня материи, равномерное навязчивое шипение, вспышки стробоскопа, пробивающиеся сквозь плотно сжатые веки, и едкий запах горелого пластика. Мгновение, движение век – и я натыкаюсь на себя, сидящую на полу тёмной комнаты, покрытом равномерным слоем воды. Вода лилась сверху, с потолка, и сразу отовсюду. Она была прохладной, заливалась за шиворот, пропитывала ткань и кожу. В следующее мгновение сверкнула вспышка – мигнули сразу все стены одновременно, на краткий момент освещая помещение.

Переломанные многосуставчатые руки торчали из стен, крючьями механических кистей нависая над полом, отбрасывая изломанные тени на стены и потолок. Через краткий миг всё вновь скрылось во тьме, и, оттеняя касание волглой материи, появилось ощущение уже в моей собственной руке. Казалось, её опустили в кипящее железо, где она пылала, но никак не могла сгореть дотла. Шаря мехапротезом по живому предплечью, я чувствовала адское жжение пополам с притуплённой, расфокусированной и смазанной болью, пропущенной сквозь расстроенный оптический фильтр.

Звонко отщёлкнулась секунда – и новая вспышка выхватила блестящий сгусток бордового мяса перед глазами. «ОТТО»… И снова – тьма. Боль становилась всё отчётливей, всё ощутимее, и я уже ждала новую вспышку медленного стробоскопа, умозрительной кистью дорисовывая отпечатанную на сетчатке глаза картину с кровавым пятном в центре.

Новый засвет озарил внутреннюю сторону предплечья, на которой до самого мяса были высечены четыре торопливые буквы. «СОФИ» – глубокие надрезы наживую сочились свежей набухающей кровью. Онемевшие пальцы были скрючены спазмом, а прямо передо мной на ковре лежал треугольный осколок толстого стекла. Тот самый, который я, вновь вброшенная в этот мир, выронила на пол минуту назад. Машинально, чтобы защитить себя от враждебной окружающей действительности, я схватила осколок и, сотрясаемая крупной дрожью, поднялась на ноги.

Некогда белые стены были испещрены неровными дырами и покрыты извилистыми трещинами. Пробития от ударов чем-то тяжёлым чернели, обрамлённые радужными кляксами изорванной жидкокристаллической матрицы, из которой торчали белые крючья застывших манипуляторов. Краткое мгновение – и комната снова погрузилась во тьму.

Туда… Прямо… К выходу. Кровь смывала прохладная вода, льющаяся с потолка, промывала порезы, но нужно было перетянуть чем-нибудь рану, какой-нибудь тряпкой, пока я совсем не ослабла…

«Ведь если ты ослабнешь, мы не сможем сопротивляться», – констатировала лимбическая система в моей голове.

Я оглянулась. За спиной неровным провалом зиял прямоугольник окна. Оно чернело на фоне тёмной комнаты и было похоже на кисельную плёнку. Обвисшая и поплывшая, будто оплавленная невероятным жаром, эта плёнка была насквозь пробита чем-то тяжёлым. Оплавленный кусок окна был выломан, а за ним не было ничего – ни неба, ни фонарей, ни узкой улочки под полукруглой галереей – лишь непроглядная тьма.

Тени, рождённые стробоскопом, дёргались и пульсировали в такт боли в висках. Они сходили со стен, принимая формы крючьев и лезвий, норовили зайти сзади, в спину – единственное место, где не было глаз. Поэтому я покрепче сжала своё оружие – закопчённый осколок этого самого стекла толщиной в добрый сантиметр.

Через шипящую завесу воды из потолочных разбрызгивателей я заковыляла к выходу из комнаты. Небольшая, некогда опрятная прихожая освещалась ровным приглушённым светом, пол её также был залит водой, по которой плыли красноватые разводы.

Это моя кровь? Или чья-то ещё?

«А ты как думаешь?»

Уткнувшись глазами в бордовый шлейф, ползущий из ванной, и прижимая к себе искромсанную руку, я добрела до двери в санузел и осторожно заглянула внутрь.

– Это… я… – просипела я.

Крошечная ванная комната была разбита вдребезги. Стены испещрены выбоинами, от зеркала ничего не осталось – его осколки усеивали залитый розоватой жидкостью пол, смешиваясь с кусками сорванной с посадочного места некогда овальной раковины. Из пожарных разбрызгивателей в потолке всё ещё капала вода, а с бортика ванны нелепо свисали чьи-то ноги. Их владелица была небрежно прикрыта обагрённой липко-красным месивом цветастой занавеской. На одной из ног белел мягкий тапочек, а вдоль покрытой конденсатом стены наискось протянулся багровый шлейф от ладони.

Чуть ли не подскакивая на месте от адреналинового шока, я смотрела то на торчащую кверху босую ногу, то на липкий закопчённый осколок экрана, сжатый в механической ладони, то на четыре буквы, вырезанные на предплечье.

Бежать! Бежать отсюда как можно быстрее! На все четыре стороны, не оглядываясь!

Судорожно хватаясь за стены, я устремилась к выходу из квартиры – туда, где, как мне казалось, был путь на свободу. Прямоугольник стены без малейшего признака ручки был неподвижен, непоколебим. Будто преследуемая сонмищем чертей, я царапалась в этот прямоугольник, пыталась найти щель, тыкала в него осколком, размазывала по белой поверхности кровавые кляксы.

Шум от разбрызгивателей, ставший фоном, внезапно прекратился. Потоки воды иссякли, и стало почти тихо. Разогнанное сердце бултыхалось где-то внутри, и я начинала слышать звуки. Множество звуков – механический лязг, жужжание приводов, электрическое потрескивание, неразборчивые отрывки фраз. Гудели открывающиеся двери. Этот звук был очень отчётливым, но внутренним чутьём я понимала, что его источник находится в десятках метров отсюда.

Замерев, я прижала ухо к стальной поверхности и попыталась сосредоточиться. Всё второстепенное и неважное словно отодвинулось, накрылось пеленой тишины, и остались только шаги нескольких пар обуви, смешиваясь с металлическим гулом сервоприводов. Звуки приближались – и я услышала мужские голоса:

… – Планировка – слева комната, впереди кухня, справа ванная… Что на камерах?

– Нет камер, выгорели.

– То есть как это – выгорели? Совсем?

– Нет сигнала… Теплак тоже молчит…

– Ясное дело, всё заэкранировано по самые помидоры… Придётся входить вслепую.

– «Гравий», давай по мягкой программе. Брать пациентку живой, без всяких оговорок.

– Помять могут…

– Не страшно, пускай мнут, сколько влезет. Лишь бы не пришлось по запчастям собирать. И берегите голову – в ней самое ценное.

– Принято. Запускаю суррогатов.

– Чен и «Пилигрим» – на прикрытии. Миша, пускай кукол…

Они шли за мной. Металлические щелчки, гудение сервоприводов и глухие постукивания подошв по металлу приближались. Глаза мои сами собой лихорадочно метались по стенам помещения, по потолку. Бежать было некуда. Не отрывая глаз от прямоугольника двери, я отступала назад по узкому коридору. Я готовилась принять бой.

Створка поползла вбок, и за ней показался облачённый в чёрную броню человек. Четыре оранжевых огонька на тактическом шлеме смотрели на меня – как и дуло оружия. И всё, что я могла сделать, чтобы защититься – это вытянуть руку. Окровавленная конечность с растопыренными пальцами возникла перед глазами, загнанный в ловушку внутренний зверь осклабился для броска, а мысли мои испарились, заместившись единственным желанием – чтобы этот человек исчез, скрылся, пропал.

Взмах рукой – и капля крови отделяется от свежего разреза, отправляясь в воздух, а человека, будто в замедленной съёмке, срывает вбок, и он исчезает из поля зрения. Что-то гулко грохнуло, загремело по ту сторону двери, а я, пытаясь понять, что произошло, пятилась в глубь помещения, в маленькую кухоньку.

Ещё один чёрный силуэт возник в проходе.

– На пол, лицом вниз! – отчётливо крикнул голос из-под тактической маски. – Руки держать на виду!

Секунда – и он уже внутри, в прихожей. За первым последовал второй. Я едва успела нырнуть за угол, в кухоньку – и серия звонких щелчков вспорола воздух, а мимо лица с треском пронеслись электрические разряды.

Спустя миг под ноги с глухим стуком упал какой-то предмет, и воздух распорола ослепительная вспышка. В ушах стоял свист, покрытый тонким слоем воды пол напрыгнул на меня снизу, а в шею болезненно впился электрический разряд. Сквозь шум в ушах я слышала голоса.

– Обездвижить! – рявкнул бас надо мной. – Браслеты, шоры – чтоб пискнуть не могла!

– Полковник, сотрудница здесь, – сказал второй. – Вам надо это увидеть…

Ватное тело беспощадно дёргали чьи-то сильные руки, сковывая неведомыми путами. Сквозь коридор влажно прошлёпали уверенные шаги, и кто-то удивлённо присвистнул.

– Два десятка рваных ножевых, а то и побольше…

– Не ножевых. Это кусок стекла…

– Расходы на проект растут не по дням, а по часам.

– Кажется, в этот раз вы перестарались со стимуляцией, – пробасил третий, властный голос. – Я говорил, что это может окончиться непредсказуемо.

– Непредсказуемость была заложена в параметры с твоего, Макаров, одобрения. Если помнишь, это ты предложил оставить её в полигоне вместо изоляции в блоке особого режима… Протокол будем поднимать?

– Если бы с моего… Пошёл на поводу у этой девчонки, – глухо пробормотал мужчина. – Теперь, доктор, я с вами спорить не стану. Действуйте так, как считаете нужным. Мне главное, чтобы был результат…

Тёмным приливом снизу вверх накатывалось ощущение сковывающего холода, смешиваясь с чувством невосполнимой утраты. Что-то происходило в мире, но я была вырезана из него – и вновь вернулась в собственную оболочку. С трудом пробиваясь через незримую стену запертой тёмной комнаты, возвращались мысли вместе с осознанием – я кого-то убила. Кого-то очень нужного. Перезапущенная программа отмщения сработала безукоризненно и безжалостно, и я не могла сказать наверняка, кто стал её жертвой. Однако, я вспомнила, за кого отомстила – как сделала это когда-то давно. Это был мой друг. Один из тех, кто мог бы помочь мне сбежать…

… – Папа спрашивает у сына: «Сынок, хочешь посмотреть мультики?», – произнёс медбрат Отто в душной пустоте лазарета, приоткрывая форточку и впуская в палату поздний каптейнский вечер. – «Конечно, хочу, папа». «Ну так пойди и включи». «Но как же я включу, если у меня нет ручек?» «Ну, дружок, нет ручек – нет мультиков».

– Ну ты и урод, – едва слышно просипела я.

– Наконец-то! – воскликнул Отто. – Выдавил из тебя словечко! Я уж и не надеялся тебя разговорить.

Чиркнула зажигалка, в полутьме возле окна заалел крохотный огонёк.

– Какое вообще тебе дело до меня? – вопросила я.

– А вот такое, – ответил тот. – Если мне за тобой выносить ночной горшок, я должен узнать тебя поближе. А для этого нам нужно начинать общаться. А тебе просто необходимо научиться улыбаться. Кстати, ты когда-нибудь это делала? Готов поспорить, что этого раньше не случалось.

Я промолчала.

– Ладно, зубрила, не напрягайся ты так. Я не со зла, не хотел тебя обидеть. Просто ты ведь знаешь – такова жизнь. Нет ручек – включай телевизор ножками. Не можешь ножками – носиком, лобиком, чем угодно. Иначе останешься без телевизора. И это уже не анекдот.

Вдох. Выдох. Едкий запах табачного дыма постепенно наполнял комнату, загоняемый внутрь тёплым вечерним воздухом. Когда-то он вызывал тошноту, но не сейчас. Тошноту вызывал весь мир.

– Мы именно для того здесь, – сказал Отто, – чтобы добиться всего самостоятельно. Такое у нас предназначение. Ты же веришь в предназначение?

Влага щекотала, собираясь в солёные капли на лбу. Простыня подо мной была влажной от духоты, царившей в помещении. А ещё меня отпускал обезболивающий наркотик. Нужна была новая доза – и чем скорее, тем лучше. Хотелось чесаться сразу и везде, но я уже не могла. Любой неосторожный нажим – и громоздкий протез впивался в плоть, как голодный крокодил.

– Дурнеет? – вопросил медбрат. – Потерпи, так будет недолго, протезы уже приживаются, и тело скоро привыкнет. Всё ж лучше так, чем ползать на культях или оказаться в канаве, правда же?

Медбрат Отто выдохнул дым в форточку, затушил окурок о подоконник и щелчком отправил его вслед за струёй дыма. Подошёл к моей койке и сипло поинтересовался:

– Я сейчас сваливаю до утра. Ну что, надо тебе чего? – Он понизил голос до шёпота. – Могу кольнуть ещё разок, только Хадсону – ни полслова, а то он меня прибьёт…

Воспоминание. Движение от конца к началу, к одной из бесчисленных точек разлома. Очередная вешка на пути по дороге времени. Но моего друга здесь уже не было – осталось только тусклое воспоминание. И совершённая слепая месть.

– Отто? – неслышно позвала я в темноту. – Ты должен помочь мне сбежать из этой палаты, Отто…

Никто не отозвался. Мой старый друг растворился, оставив меня наедине с темнотой…

## Глава IV. Ультрафиолет

… Сон тянулся бесконечно, перетекая из одного видения в другое. Менялись места, лица, ситуации, двигались губы, и с них падали в тишину неразборчивые слова. Бессчётное количество раз я видела разнообразные вещи, места и людей, но ничто из этого не было связано с другим. Лоскуты воспоминаний ураганом крутились вокруг тишины, в которой я пребывала, будто в центре смерча. Некоторые моменты проживала по кругу, по нескольку раз, но все они неизменно рассыпались в груду несовместимых друг с другом деталей от разных пазлов.

Свежевыкрашенный, пахнущий олифой родительский дом стоял на берегу бескрайнего поля, а стены вмёрзшего в сам воздух ледяного памятника звенели, словно хрусталь. Горный ручей убегал куда-то меж деревьев по ступеням заснеженного каменистого склона. Вдоль выжженной пустыни вдогонку вездеходу нёсся суетливый пылевой вихрь, а морской берег, съеденный мегаполисом, вновь отвоёвывал себе жизненное пространство. Океан затаскивал под воду остатки цивилизации, усталый заснеженный город накрывала долгожданная тень, а сизые безжизненные скалы безжалостно полосовала огнём алая звезда…

Всё это возникало и исчезало, дымом от кострища развеиваясь по ветру.

Являлись лица людей, которые могли быть кем угодно – округлые и продолговатые, острые и румяные, усталые и отдохнувшие. Некоторые люди были похожи на мокрых воробьёв, другие на крыс, надёжно припрятавших съестное, а кое-кто из них таращился подобно хищной сове на добычу. Были и приветливые, расслабленные, лучащиеся. Мелькали случайные прохожие и человеческие тени. Белозубо улыбался загорелый повеса, вальяжно развалившись за рулём аэрокара. Печальная старушка в автобусе считала потёртые медные монеты, а на полу в груде проводов сидел взлохмаченный человек в пыльной чёрной форме – такой же пыльной, как и его жёсткие седеющие волосы. Худой жилистый подросток в медицинском халате привычно смолил возле открытого окна. Бело-серый халат, на котором всегда не хватало пуговицы, цветом был совсем как простыня, которой накроют его безжизненное тело позже…

Мстительная жажда справедливости кинула меня в дрожь. Рука сама собой сжималась, требуя стали, чтобы отомстить за друга – по которому уже кругу. И спустя шесть секунд, которые понадобились мозгу, чтобы осмыслить возникший порыв, сны прекратились…

– Есть здесь кто-нибудь? – услышала я свой голос.

Вязкая тьма вокруг была непроницаемой. Гулкая птица сердца колыхалась в тесноте саркофага, и его стены давили на кожу со всех сторон. Внутренний гироскоп пришёл в движение – капсула, в которую я была погружена, перемещалась. Спустя мгновения мир утвердился в горизонтальном положении, и тьму перед глазами надвое разрезал луч света.

Глаза ещё привыкали, а я уже вспомнила облезлый лазарет интерната посреди непролазных лесистых болот. Я знала, что увижу.

– Отто, пожалуйста, – пробормотала я. – Дай мне ещё обезболивающего…

Это был всё тот же зацикленный кошмар про беспомощность. Я вновь проснусь под присмотром вечно воняющего куревом медбрата Отто. След от иглы на коже, казалось, отпечатался незаживающим рубцом. Уколы смертоносного фентанила, что облегчал боль плоти, вживлённой в металл, едкими приступами будут напоминать о себе всю оставшуюся жизнь…

– Всё тот же отрезок, – разочарованно протянул кто-то. – Уже шестой прогон омниграммы, а мы не продвинулись ни на шаг.

– Тем не менее, наблюдается аменция. – Расплывчатое пятно с очертаниями врача склонилось надо мной. Дыхание его было странным – отсутствующим, пресным, холодным. Движение воздуха, имитирующее жизнь. – Похоже на неожиданный побочный эффект от ввода деблокатора. Тактильная память подстегнула регенерацию нейронных связей. – Лицо повернулось в сторону и распорядилось: – Ассистент два, готовьте раствор на случай, если «заискрит» между новообразованием и височной долей. Побочный ущерб нам ни к чему.

Я пыталась сориентироваться в теле, которое явно принадлежало кому-то другому, не мне. Словно зашитая в безразмерный кожаный мешок, я ворочалась, тонула в его бесконечных тяжёлых складках, силясь сфокусировать взгляд на бледном мутном пятне лица, плывущем на волнах полутьмы.

– Отстаём от графика, – заметила другая размытая клякса, появившись сбоку. – Я считаю, что через височную долю мы ничего не добьёмся. Мы ходим по кругу.

– А что вы предлагаете? – спросило первое пятно. – Она сама возвращается в этот интернат раз за разом. К тому же, воспоминание именно о её приятеле стало спусковым крючком на полигоне.

– Итак, насчёт Отто, – задумчиво произнёс кто-то ещё, почёсывая подбородок. – Ассистент номер один, посмотрите, не осталось ли фрагментов с ним, за которые можно размотать всё остальное? Что-то у них там кроме привязанности и мести… Может быть, общие знакомые?

Ложе исчезло, и я оказалась в новой сцене призрачного кино. Мимо бесшумно двигающих ртами безликих подростков пронесли носилки, укутанные белой простынёй. Чужая горечь заливала мои глаза влагой, и в поле зрения появилась она – остролицая черноволосая девчонка. Но черты её поплыли, сглаживаясь, становясь круглыми, а цвет глаз перебирал оттенки, будто кто-то искал нужную комбинацию в базе данных. Лицо перетекало, меняло форму и что-то говорило, но я не слышала – немая кинолента тускнела, плёнка выцветала прямо перед глазами, и вскоре я вновь оказалась в столбе света, прикованная к креслу.

– Ассоциаций нет, – с лёгкой досадой заметил ещё один невидимый участник зловещего консилиума. – Все каскады сигналов уходят в клауструм и там затухают. Может быть, ещё раз запустим их ссору с Отеро? Тогда выброс кортизола и норадреналина почти зашкалил.

– Показывали уже раз десять, – скептически пробасил кто-то. – В таком виде воспоминания извне сознание считает ложными и откидывает. В памяти лакуна в четыре года, и заполнить её можно лишь в оригинальной последовательности – да и то может не сработать.

– Помолодела сразу на четверть жизни, – пробормотало расплывчатое пятно. – Мы не сможем показать ей всё, что происходило за эти годы. Слишком долго мотать катушку. Должен быть другой способ добраться до её самоволки в пещеры.

– Забудьте про омниграмму, мозг забраковал её, – весомо сказала чёрно-белая клякса, появившись в поле зрения. – Завтра нужно будет отдать её отделу «П», и продолжить мы сможем только через неделю. Совет дышит мне в затылок и требует информации. Пора переходить к самому простому и эффективному.

Небрежными взмахами ладони человек листал дымчатое полотно голографической картотеки. Все остальные внимательно слушали – говоривший был главным.

– Прямая сверхстимуляция гипоталамуса, – заявила клякса, приобретая очертания человека в каком-то тёмном костюме – было не разобрать. – Чем больше будет разряд, тем больше задействуется областей мозга. Какие-то сверхдлинные связи наверняка остались, просто мы их пока не видим. Добавьте побольше естественного адреналина – и вперёд. По результатам – доложить мне.

Чёрный человек пропал из поля зрения, и потолок надо мною раздался в стороны, заливая всё вокруг прошивающим насквозь светом. Слепящая полоса расширялась, накрывая комнату пятном холодного пурпурного свечения, прожигая стиснутые веки. Я не чувствовала ног в этом чужом теле, онемение охватило единственную руку. Проступающие на поверхности сознания клочки воспоминаний и фантомное беспокойство подсказывали: конечности когда-то ампутировал робот на старом космолёте. Я помнила его последние слова под вой ветра за железной обшивкой.

«Боюсь тебя огорчить, дочка, но тебе придётся попрощаться с ладошками и ступнями», – скрежетало динамиком нелепое нагромождение металла и пластика.

– Теперь она дрейфует в обратном направлении, – заметил сбоку один из ассистентов.

Заснеженная взлётная площадка космопорта всё ещё стояла перед взором, от её поверхности только что оторвался последний корабль. Лица в иллюминаторах светились радостью – фортуна улыбнулась им, унося прочь с погибающей планеты. Бледные ладони колыхались в ответ на взмахи леденеющих рук фигурок, бегущих от далёкого автобуса, а слова скрежещущей машины с тысячей манипуляторов крутились в голове – с тех самых пор, как я оказалась в лазарете интерната.

– Мне же удалось спастись оттуда, – прошептала я, кое-как свыкаясь с ярким светом, бьющим в глаза. – Там все замёрзли, а я спаслась… Только я…

– Так и есть. – Одно из пятен кивнуло и приблизилось. – Скажу больше – изучив слепок вашего сознания, мы пришли к следующему заключению: вам невероятно везёт. Но мы с вами здесь не по этой причине.

– Где доктор Хадсон? – бредила я, влекомая потоком воспоминаний по волнам времени – то вперёд, то назад. – Он обещал поставить мне протезы. Позовите Хадсона…

Я старалась разглядеть то, что скрыто во тьме, за спиной человека в белом халате, который не был доктором Хадсоном.

– Здесь нет ни доктора, ни Отто, ни ваших школьных приятелей, – сказал незнакомец, пристально глядя на меня бесцветным прищуром. – Всё это случилось давным-давно, много лет назад. Они уже сгнили в земле, а вы – давно выросли.

– Много лет назад? Нет… Не может быть, – бормотала я. – Вы не доктор… Где он?

Я попыталась пошевелиться. Взгляд сфокусировался, скользнул вниз – и вернулось осознание того, что шевелить нечем. Поперёк тела протянулись фиксаторы, намертво приковавшие бесчувственное тело к поверхности, а единственную руку, замотанную в бинты, я не ощущала вовсе. На лоб лёг плотный стальной обруч. Высокое ложе поднялось ещё выше, под самый свод стеклянной крыши. Или, быть может, опустился потолок.

– Нам нужно получить от вас кое-какие сведения, прежде чем мы передадим вас паранормальщикам. С некоторых пор это стало политическим вопросом.

Наголо бритый и бледный, будто моль, будто существо, никогда не видевшее солнца, человек в белом халате пытливо заглядывал мне в лицо. Чуть поодаль, скрестив руки, стоял его близнец. Несколько секунд человек сверлил меня взглядом холодных немигающих глаз, а затем исчез из светового столба, в центре которого из пола произрастал мой одр, словно странная и нелепая выставочная витрина.

– Вы знаете, что есть величайшее изобретение человека? – спросил мужчина в серой медицинской шапочке, оттеняя потоки слепящего света.

Легонько позвякивало, краем глаза я отмечала движение. У боковой стены возвышался стол с прораставшими на нём приборами. Рядом с ним расположились две спины, затянутые в белое. Ещё двое стояли поодаль, и все они были абсолютно одинаковыми, как однояйцевые близнецы – даже одежда не различалась.

– Инструмент, – наставительно ответил близнец на собственный вопрос. – Именно инструмент дал человеку разумному всё, что тот имеет. Крышу над головой, пищу, энергию, другие инструменты…

По ушам ударил звонкий щелчок, сам на себя многократно помноженный металлическими стенами небольшого помещения, и недобрые предчувствия заставили меня по-звериному застыть, замереть.

– Если у вас нет инструмента – вы не можете ничего, – продолжал мужчина. – Но создайте инструмент из того, что есть под рукой – и вы обретаете могущество. Возможность воздействовать на окружающий мир.

Один из близнецов вновь появился в белом луче света. В руках он держал какой-то предмет. Некоторое время я пыталась сообразить, что это, и наконец до меня дошло – это самый обыкновенный гвоздезабивной пистолет. Такой, которым приколачивают черепицу к кровельным балкам.

– В полной мере всё это касается и людей, – сказал мужчина, вновь нависая надо мною и обдавая меня ледяным бесцветным дыханием. – Мы часто становимся инструментами в руках других, и, наоборот, обретаем власть над другими инструментами. Круговорот молотков и гвоздей в мире – это данность, которая заставляет его шестерёнки вращаться… Впрочем, вам ли не знать? Вы же убедились в этом на собственной шкуре.

– Вы сегодня чересчур разговорчивы, ассистент номер два, – сказал кто-то.

– Мы с подопытной почти друзья, – сказал бледнолицый в сторону. – Я хорошо знаю её болевые пороги. Это сродни близости… Иные друзья не проводят вместе столько времени.

– Что вы собираетесь делать? – едва слышно спросила я.

– Иногда экстремальные ощущения помогают добраться до хорошо спрятанных механизмов и связей в сознании, – пояснил бледнолицый. – Конкретно ваш мозг скрывает от посторонних целую сокровищницу, но нас интересует только ваша память, а если конкретнее – один период, которого не было на омниграмме. Получить его оказалось крайне непростым делом, поэтому теперь нам придётся пользоваться тем, что работает быстрее всего – болью.

Грянул щелчок – стальная пчела воткнула своё жало в кожу, и я оглохла от собственного крика. Прикованную руку навылет пробурила боль, превращая весь мир вокруг в нечто незначительное – была только перебинтованная рука и погружённое в мясо стальное жало. Когда адреналин заполнил кровоток, разгоняя сердце и бросая тело в горячий пот, мир перестал трястись и постепенно стал возвращаться на своё место – рядом с болью, мучительно выстраиваясь вокруг неё.