Мария Бурцева
Смерть художника

Глава 1

Многие люди переживают, что они одиноки в этом мире, но на самом деле плечом к плечу с ними всегда шагает она – их Смерть.

За долгие века её пальцы сомкнулись вокруг бесчисленного количества трепещущих светящихся сфер. Каждая душа пахла по-своему: одни – пылью библиотек и чернилами, другие – потом тяжкого труда и щепоткой соли, третья – сладким молоком и детским смехом. Но для Смерти это были просто ароматы, не более значимые, чем запах дождя или увядающего цветка. Она была серпом, а не летописцем. Её дело – собирать.

В эпоху, когда города пахли дымом и воском, Смерть пришла за душой поэта. Он сидел за столом, заваленным исписанными листами, и его пальцы всё ещё сжимали перо. В воздухе витал терпкий запах несбывшихся надежд и недописанной строки. Его душа, когда Смерть коснулась её, отдавала разочарованием и тонкими, как паутина, нотами несказанных слов.

«Всё равно это никто не прочёл бы», – равнодушно подумала она. Она не понимала, зачем тратить жизнь на то, что превратится в прах быстрее, чем тело в земле.

Однажды Смерть застала молодую девушку в сырой комнате, на потёртом диване. Она лежала, и каждое её дыхание давалось с хриплым свистом, будто сквозь лёгкие, насквозь пропитанные болезнью, с трудом пробирался последний воздух. Её исхудалые руки инстинктивно обнимали живот, где теплилась новая жизнь. Душа этой матери пахла тёплым ржаным хлебом, бесстрашной любовью и сталью самопожертвования. Забирая её, Смерть ощутила необычайную плотность и яркий свет, словно девушка отдала частичку себя тому, кого никогда не увидит.

«Глупость. Одна мимолётная свеча потухла, чтобы едва теплящаяся искра могла разгореться. В чём смысл?» – пронеслось в сознании Смерти.

Она видела души воинов, пахнущих железом и честью; души влюблённых, пропитанные ароматом роз и горечью разлуки; души стариков, от которых веяло умиротворением. Они были разными, но в глазах вечности – одинаково хрупкими и быстротечными.

Люди казались ей странными существами. Они знали, что их время ограничено, но транжирили его на пустяки: на накопление богатств, которые не возьмёшь с собой, на мелкие обиды, на погоню за призрачным одобрением других. Они плакали о прошлом и трепетали перед будущим, забывая жить в настоящем.

«Если бы у меня была душа, – думала Смерть, глядя, как очередная сфера растворялась в сиянии Древа, – я бы не потратила свою жизнь на эту суету. Я бы прожила каждое мгновение. Я бы…»

Но мысль обрывалась. У неё не было души. Не было жизни. Была лишь её собственная, неизменная субстанция – проводник, не имеющий права на собственный путь.

Её равнодушие было панцирем, защитой от тяжести бесчисленных чужих судеб, но где-то в глубине, на самом дне её вечности, теплилось маленькое, упрямое желание, которое она всячески пыталась заглушить. Ей хотелось почувствовать, каково это – быть человеком. И, возможно, оттого она с такой холодной яростью презирала их – этих хрупких, нелепых существ, – что втайне отчаянно завидовала их способности чувствовать. Завидовала их боли, их радости, их глупым, ни на что не влияющим надеждам. Ведь даже самая горькая человеческая слеза была доказательством того, что они живут куда полнее, чем она в своём вечном, бесчувственном существовании.

Глава 2

Цветочный магазин «Бутон Вечности» работал без выходных, но главные сделки заключались не за деньги. Расплачивались здесь иной валютой – душами. Люди не подозревали, что за стойкой им приветливо улыбалась Смерть. Самая настоящая. Та, что будет ждать каждого в конце пути, чтобы стать его проводником в новую жизнь.

Особый интерес для неё представляли те, кто покупал свои первые в жизни цветы. Робкий юноша с тюльпанами для девушки; девочка, копившая на хризантемы для мамы; взрослый мужчина, впервые взявший в руки праздничный букет. В момент сделки, под шелест упаковочной бумаги, заключался нерушимый договор. Ничего личного, только бизнес. Каждый подписывал этот контракт своим волнением, своей внезапно расцветшей нежностью, своим сердечным трепетом. Это не было колдовством или насилием. Сделка должна была быть добровольной, одушевлённой искренним, сильным чувством. Без этого ключа душа оставалась недосягаемой.

Люди покупали цветы и не подозревали, что среди ароматных лепестков таилось незримое послание от Смерти: «Благодарю за доверие. Ваша душа в надёжных руках».

Глава 3

Время для Смерти не текло. Оно накапливалось. День за днём, год за годом, век за веком, оседая в ней тяжёлым, неподвижным грузом. Её существование было чередой действий, отточенных до автоматизма: протянуть руку, принять трепещущийся светящийся шар и отдать Древу Душ.

Древо было единственным, что вызывало трепет внутри Смерти. Оно находилось вне времени и пространства. Его ствол тянулся так высоко, что казалось, будто мощные и причудливо изогнутые ветви поддерживали само небо. Одни души, не обременённые сильными страстями или незавершёнными делами, коснувшись Древа, устремлялись в его корни, чтобы мгновенно переродиться. Их путь был один: закончить одну жизнь и сразу начать следующую.

Другие души расцветали на ветвях белыми цветами, входя в состояние ожидания. Это было очищение. Лепестки впитывали груз прожитых лет – боль, обиды, невысказанные слова, несбывшиеся мечты, воспоминания. Всё, что мешало душе двигаться дальше, медленно стиралось. Чем сложнее и ярче была жизнь, тем дольше цвёл её цветок, набираясь сил для нового пути.

И в этой вечности Древо никогда не было статичным. Оно дышало тихой, непрекращающейся жизнью. Где-то в вышине, на самой грани видимости, распускались новые сияющие цветы. А в тот же миг, на других ветвях, созревшие цветы осыпались, порождая бесконечный, лёгкий дождь из лепестков. Они парили плавно и беззвучно, словно снежинки в безветренный день, но, коснувшись земли у подножия Древа, растворялись в воздухе. Это был танец бесконечного обновления, где конец одного пути был началом другого.

А существование Смерти оставалось неизменным. Ей нужно было только собирать.

Сегодня – молодой юноша, байкер. Его душа пахла азартом, риском и гонками. Вчера – пожилая женщина, чья душа ликовала, обретя желанную свободу. А завтра…Завтра будет кто-то ещё. Всегда кто-то будет.

Смерть устремила глаза ввысь, на множество белых цветов. Все они хранили в себе воспоминания, чувства и эмоции, которые со временем сотрутся. Радость, отчаяние, боль, любовь, дружба – это всё малая часть из того, что Смерть никогда не познает. Ведь она незрима для людей. Лишь в её цветочном магазине на мгновение возникало призрачное чувство причастности к настоящей жизни, но оно таяло, едва покупатели переступали порог, унося с собой букеты и начисто забывая лицо флориста.

Смерть стояла, наблюдая, как душа байкера в её руках тянулась к Древу. От неё исходило приятное тепло недавно оборванной жизни. Смерть была ответственной за жизни других, но никогда не имела своей.

«Я существую, а не живу», – подумала Смерть, и эта мысль прозвучала в её сознании с оглушительной ясностью, как приговор.

Её пальцы сомкнулись вокруг светящейся белой сферы, но та, словно понимая всё, пыталась вырваться. Молодая, яркая, полная нерастраченных сил и несбывшихся мечтаний душа боролась за своё будущее, но ещё никому не доводилось выйти победителем из схватки со Смертью. Она чувствовала отголоски прожитой жизни: первый детский поцелуй, объятия родителей, смех друзей, счастье от покупки мотоцикла и первый заезд.

«Нет, – уверенно пронеслось в мыслях Смерти, – не отдам».

Вместо того, чтобы отпустить, отдать душу Древу, как Смерть делала бессчётное количество раз, она удержала её и потянула на себя. К себе. В себя. Ослепительная вспышка породила неожиданное ощущение лёгкости, отчего Смерть потеряла равновесие и упала на землю. Когда зрение вернулось, она посмотрела на свои пустые ладони. Души не было. Вместо неё из груди Смерти исходило странное синее свечение. Такое же излучала и сфера, но совсем маленькая. Она мчалась к стволу Древа, а затем, вселившись в него, распустилась одним единственным синим цветком.

Смерть с ужасом осознала, что разделила душу на две части, и теперь ей придётся ждать. Ждать, когда цветок осыплется, даруя оставшейся половине души шанс на новую жизнь.

Глава 4

Смерть никогда не придавала времени значения. Для неё оно попросту никогда не существовало. Однако с появлением на Древе синего цветка кое-что в ней изменилось.

Первые десятилетия были наполнены холодным ужасом. Каждый раз, подходя к Древу, Дарья боялась увидеть увядший, почерневший цветок – свидетельство окончательной гибели души по её вине. Но цветок был жив. Он был неизменным упреком и единственной надеждой.

Дарья продолжала быть Смертью. Но теперь это было невыносимо. Каждую душу, что она собирала, она невольно сравнивала с той, синей. У той был запах встречного ветра, врывающегося в легкие, запах трения шин об асфальт, смешанный со сладковатым ароматом цветов, а у этой – крепкий чёрный чай с лимоном и без сахара, неповторимый запах книг и стук швейной машинки. Та была полна бойкости, а эта – тихого смирения. Она стала видеть не просто «души», а личности. И это делало её существование мучительным.

Дарья продолжала быть флористом. Она начала смотреть на мир живых. По-настоящему смотреть. Там, где раньше мелькали безликие силуэты, теперь разворачивались человеческие судьбы. Смерть видела не просто мужчину, покупающего пышный букет роз, а отца, чьё сердце трепетало от осознания рождения дочери. Она слышала, как звучала надежда в голосе женщины, заказывающей любимые цветы для тяжелобольного мужа. Видела, какая ложь скрывалась за улыбкой клиентки, выбирающей дорогую композицию «просто так, для себя».

Смерть наблюдала, как города обрастали сталью и стеклом, как менялась мода, как исчезали одни запахи и появлялись другие. Мир менялся, а она так и оставалась прикованной к синему цветку на Древе Душ на протяжении семидесяти лет.

Следующие тридцать лет ею овладела навязчивая идея. Цветочный магазин всё чаще закрывался на технические перерывы. Дарья приходила к Древу каждый день. Она могла часами сидеть у его подножия и смотреть на хрупкий синий цветок, пытаясь угадать, чья жизнь в нём сокрыта. Мальчик? Девочка? Кем будет этот человек? Дарья наделяла его чертами, которых не было, предавалась мечтам об их будущей встрече. Она уже не просто хотела почувствовать себя живой, она хотела встретить его.

И вот, в один из дней, когда Смерть заворачивала в бумагу очередной букет, часть души в её груди встрепенулась, словно почувствовав свою половинку в мире живых. Дарья сбросила наспех свой рабочий фартук, выпроводила ошарашенного клиента за дверь, забыв о плате, закрыла магазин изнутри и направилась к Древу.

Там она увидела горсть синих лепестков, приближающихся к земле. Цветок, который целое столетие был её тайной и проклятием, осыпался. Догадки Дарьи подтвердились: душа переродилась. И тогда нахлынуло оно – чувство, которого она не знала за всю свою вечность. Облегчение. Не просто конец долгого ожидания, а сброс тяжести, которую она таскала в себе так долго, что та стала частью её самой. Сто лет напряжённого молчания, сто лет надежды и страха, наконец, растворились в один миг.

Где-то там, в шумном, стремительном мире, родился ребенок. Это был мальчик. Смерть нашла его почти сразу. Их связь была подобна натянутой струне. Большой город, обычная больница. И он – крошечный, красный, сжатый в комочек, пахнущий молоком и новой жизнью. Впервые Смерть видела не конец жизни, а её начало.

Она стояла в углу палаты, невидимая для молодой матери, для счастливого отца и медсестёр. Смерть смотрела на младенца, и внутри неё что-то сжалось. Это было странное, непривычное для неё чувство – нежность.

«В этот раз я буду просто наблюдать, – поклялась себе Дарья. – Я буду ждать. Я просто должна быть рядом».

Она не осознавала, что уже стала неотъемлемой частью только что зародившейся жизни.

Глава 5

Смерть стала тенью, следующей за мальчиком. Она нехотя отвлекалась на других людей, когда приходило время собирать их души. Цветочный магазин и вовсе был закрыт. Дарья понимала, что её поступки ни к чему хорошему не приведут, а мальчика бросить она не могла, да и не хотела, поэтому попросила помощи у своего наставника. Дядя Падо тоже был Смертью, но на несколько тысячелетий старше. С цветами возиться он любил, поэтому не отказал в просьбе. «Бутон Вечности» вновь заработал.

– В чём причина твоей неуспеваемости? – спросил как-то раз он Дарью, не отрываясь от капризных орхидей.

И она рассказала обо всём, что натворила. Дарья знала, что дядя Падо поймёт её, он всегда понимал.

Выслушав, мужчина отвлёкся от цветов. В его глазах мелькнуло беспокойство.

– Ну и дел ты наворотила, девочка, – тихо произнёс он. – Душу ты объединить уже не сможешь.

– Почему? – не понимала Дарья, в её голосе зазвенела паника. – У нас ведь половинки одной души!

– Пусть они и части одного целого, но у них разный пройденный путь. У мальчика душа перерожденная, а у тебя нет.

Понимаешь, твоя половина, в отличие от его, помнит тяжесть прошлой жизни. Его часть души, как и положено, распустилась цветком, прошла очищение и переродилась. Она начала новую, чистую жизнь. Ты хочешь привить молодой, нежный побег к древнему, иссохшему пню. Но пень не даст ему жизни – он высосет все соки, чтобы хоть ненадолго ожить самому, а побег, не успев распуститься, засохнет.

Даже если твоя половина души пройдёт этап перерождения, она тоже будет иметь свой уникальный путь. Теперь у вас две травмированные души. Это плохо. Сорванный цветок долго в воде не простоит.

– Значит…я обрекла его на страдания? – в ужасе прошептала Дарья.

– Всё зависит от него самого. Сможет ли он принять себя таким, каким ты его сделала?

Глава 6

Дарье было тяжело наблюдать за взрослением мальчика. Она боялась, что разрушила его жизнь. Однажды её ожидания оправдались. Первый тревожный звоночек прозвенел, когда мальчику было около года. Его мать, весёлая и яркая женщина, трясла перед ним ярко-оранжевой игрушкой.

– Смотри, Стёпа, птичка! – щебетала она.

Но его взгляд скользил мимо, устремляясь к синему полотну занавесок. Мать нахмурилась, затем пожала плечами. «Просто рассеянный», – решила она.

Подобные случаи повторялись и дальше. Стёпа не мог найти красный кубик среди других, он всегда выбирал синий. Он раскрашивал солнце голубым цветом и плакал, когда воспитательница в детском саду поправляла его, вручая жёлтый карандаш.

Всё стало ясно в кабинете врача. Смерть стояла за спиной отца, этого высокого, пахнущего дорогим одеколоном мужчины, и видела, как его крепко сбитые плечи постепенно ссутулились под холодный вердикт офтальмолога. «Монохромное зрение… не различает цвета, только оттенки синего… лечения нет». Из кабинета родители вышли молча. Дома мать плакала в носовой платок от горя, не понимая, чем она заслужила такого ребёнка. Отец сидел за столом, уставившись на стену пустым взглядом. Он уже видел, как рушатся его мечты о будущем сына.

Вечером Стёпу уложили спать. В гостиной, под тусклым, тёплым светом торшера, отбрасывающего причудливые тени на стены, сидели его родители. На столе стояла почти полная бутылка белого вина и два бокала. Они пили не для веселья, а чтобы заглушить гнетущее молчание, говорили вполголоса, боясь разбудить сына, чьё существование теперь вызывало у них столь противоречивые чувства.

Елена медленно вращала бокал в руках, глядя на золотистые блики.

– Мы так долго его ждали, – её голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. – Так мечтали о ребёнке. Проверили всё, что можно, а в итоге наш первенец родился с патологией.

Она подняла на мужа глаза, полные отчаяния.

– Я ведь хотела, чтобы он был особенным, выдающимся. Я так молилась, и вот как обернулось моё желание. «Будь осторожен в своих мечтах» – вот оно как.

– О чём ты? – глухо спросил Сергей, не отрывая взгляда от собственных рук, лежавших на столешнице.

– Я мечтала, что он станет биологом, – призналась Елена, и в её голосе зазвенела давно похороненная боль. – Как я хотела в юности. Раскрывать тайны жизни, делать открытия. У меня не получилось. Не хватило смелости гнуть свою линию, пошла на «престижную» специальность. А теперь это невозможно. Какой из него биолог, если он муху от листа на дереве не отличит?

Сергей тяжело вздохнул. Он отхлебнул вина, но горечь во рту не исчезла.

– А я хотел передать ему дело. Свой автосервис. Мы бы вместе копались в гараже, я бы учил его всяким хитростям. А он даже на права сдать не сможет. Никогда. Не различит цвет проводов, сигнал светофора. Моя мечта рассыпалась в прах.

В их словах не было злобы к сыну. Там был леденящий ужас. Ужас перед неизвестностью, перед тем, что их тщательно выстроенный мир «нормальности» и планов дал трещину. В Стёпе они увидели не просто мальчика с особенностью, а призраков прошлого – сломленные мечты, подавленные желания, страх быть не как все.

Они жертвовали своими «хотелками» ради прочного фундамента. И теперь этот фундамент рушился из-за чего-то, что они не могли контролировать. Их непринятие «синего мира» было криком собственных несбывшихся жизней. Им казалось, что, заставив Стёпу быть «нормальным», приземлив его мечты, они спасут его от той же боли, что съела их самих.

– Сможет ли он нормально жить вообще? – мужчина с отвращением отодвинул от себя бокал. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и брезгливость. – Или мы теперь до конца своих дней будем у него на побегушках? Объяснять всем, почему наш сын не такой, как все? Извиняться, оправдываться, чувствовать на себе эти взгляды…

Они не понимали, что, отвергая его цвета, они сами превращали его жизнь в чёрно-белую картинку, лишённую оттенков любви и принятия. Два испуганных человека, запертых в клетке собственных страхов, видели в сыне не новую, уникальную жизнь, а эхо старых, непрожитых трагедий. И это эхо звучало для них приговором.

Они допили вино в гнетущем молчании, так и не найдя ответа. Ответа, который был так прост и так сложен одновременно: принять. Принять сына не как воплощение своих несбывшихся надежд, а как отдельную, особенную личность с собственным синим миром, в котором, возможно, таилась красота, недоступная их «нормальному» зрению.

Глава 7

Для родителей Стёпа стал разочарованием. Тихим, невысказанным, но оттого ещё более ощутимым. Его перестали брать с собой в походы. Степан слышал, как отец, упаковывая палатку, вполголоса говорил матери: «Он всё равно не увидит всей красоты. Зачем ему зелёный лес, если для него он просто тёмное пятно?». Эти слова жгли сильнее, чем прямой отказ.

Его рисунки, эти причудливые синие миры, летели в мусорное ведро. Однажды он нарисовал большой синий автобус. Мать, разбирая стол, смяла лист и бросила его в ведро с огрызками и очистками. «Опять эти каракули», – устало вздохнула она.

А потом появилась Алиса.

С её рождением в дом вернулся свет, звук и, главное, цвет. Девочка была здорова, общительна, её глазки блестели любопытством ко всему радужному миру. Она стала их солнцем, их искуплением. Они заваливали её плюшевыми мишками всех оттенков радуги, одевали в розовое и зелёное, с гордостью выставляли напоказ.

Стёпа сидел в углу на празднике в честь её первого дня рождения. Воздушные шары, яркие салфетки, торт с разноцветной глазурью – всё это для него было лишь игрой теней, сложной, но безжизненной гаммой серого и синего. Он смотрел на сестру, купающуюся в лучах родительской любви, и его синий мир, должно быть, наполнялся другим оттенком – цветом одиночества.

Стёпа ушёл в свою комнату и остался незамеченным. Дверь за его спиной мягко закрылась, не заглушив доносящийся из гостиной смех. Но здесь, в его царстве, этот шум казался приглушённым, как далёкий шторм за толстым стеклом.

Он был призраком в собственном доме. А Смерть – призраком, который наблюдал за призраком. Два одиночества, связанные незримой нитью. Она дала ему жизнь, обрекая на изгнание. И теперь, стоя в тени его комнаты и сжимая кулаки, Дарья смотрела, как Стёпа рисует синим карандашом по белому листу. В её груди, рядом с частью души мальчика, закипало невыносимое, огненное чувство вины.

Дарья не могла изменить мир, не могла повлиять на родителей Стёпы. Но она могла кое-что другое. Немного. Совсем чуть-чуть.

Она сосредоточилась на гостиной, где царил шумный, яркий праздник. Её взгляд, холодный и острый, упал на гроздь шариков, привязанных к спинке стула. Один из них, алый, пылающий, как ярость в её груди, показался ей особенно несносным.

Хлопок.

Звук был негромким, но отчётливым. Стёпа, привлечённый звуком, слегка выглянул из комнаты. Он увидел, как мать, державшая на руках Алису, вздрогнула. Маленькая девочка, ещё не понимая, что произошло, насторожилась.

Затем лопнул ещё один шарик. На этот раз жёлтый – солнечный и раздражающий. Брови Алисы поползли к переносице.

– Ничего страшного, моя маленькая, – засуетилась женщина, – просто шарик…

Хлопок. Хлопок.

Это лопнули сразу два: зелёный и оранжевый. Их красочная, недолгая жизнь оборвалась в одно мгновение. Этого было достаточно. Лицо Алисы сморщилось, губы задрожали, и раздался оглушительный, обиженный рёв. Она плакала так, будто мир рушился.

Родители закружились вокруг неё, пытаясь успокоить, но шарики, будто одержимые, продолжали лопаться с громкими, издевательскими хлопками. Один за другим. Воздух наполнился запахом латекса и паникой.

– Да что с ними такое?! – воскликнул отец, безуспешно пытаясь отодвинуть охапку шаров подальше. – Неужели их так сильно надули?

А Стёпа наблюдал за этим всем из своего укрытия. Он видел, как его сестра, всеобщая любимица, заливалась слезами. Видел, как родители, обычно такие спокойные и уверенные, метались в растерянности. И на его лице, том самом, что обычно хранило лишь отрешенную печаль, расплылась лёгкая, едва заметная улыбка. Не злорадная, нет. Скорее, удивлённая и смутно торжествующая. В его мире, где всё было предсказуемо и серо, случилось нечто странное и справедливое.

И Дарья увидела это. Увидела его улыбку – хрупкий цветок, проросший сквозь асфальт его одиночества. Это была маленькая, ничтожная месть миру, который не принимал мальчика. Это было начало.

Глава 8

Стёпа ненавидел семейные ужины. Кухня была залита ядовито-ярким светом люминесцентной лампы, которая превращала всё в оттенки мертвенно-голубого и холодного серого. Его мир не был чёрно-белым. Он различал сотни, тысячи оттенков синего: ультрамарин тоски, лазурь надежды, индиго гнева, нежную бирюзу тишины.

– Алиса сегодня получила пятёрку за контрольную по биологии, – с гордостью сказала мама и положила ладонь на руку дочери. Этот жест был полон любви. Стёпа знал его, но никогда не чувствовал на своей коже. Для него это прикосновение было похоже на теплое свечение. Он понимал его значение, но оставался по другую сторону барьера.

– Молодец, дочка, – сказал отец, и его губы растянулись в улыбке. Она была похожа на вспышку солнечного света, которую Стёпа видел только на картинках.

Мальчик сидел, вжимаясь в стул, стараясь быть незамеченным. Он ковырял вилкой в своём «лунном» пюре, строя из него крошечные горы.

– А у тебя что, Стёпа? Опять ничего? – голос матери стал холоднее, словно цвета стали.

Он пожал плечами, глядя на тарелку. Он мог бы рассказать, что нарисовал сегодня дрожащие от ветра васильки за окном и уловил целых семь разных оттенков в их лепестках. Но он знал – это «ничего».

– Хватит его мучить, – Алиса бросила ему снисходительный взгляд. Её глаза были для него серо-синие. – Он же будущий художник. У них другое восприятие.

В её голосе не было злобы, была лёгкая насмешка, уверенность в своём превосходстве. Она была на светлой стороне, в мире настоящих красок и настоящих достижений. А он – в синей тени.

После ужина он сбежал в свою комнату – единственное место, где синева была не тюрьмой, а убежищем. Он достал альбом и принялся рисовать. Он рисовал не то, что видел, а то, что чувствовал.

Он не знал, что в тот самый момент в углу его комнаты, невидимая и неслышимая, стояла Дарья. Она смотрела, как его маленькая рука выводит на бумаге линии, и в её собственной груди, там, где пылала половина его души, отзывалась тихая, пронзительная боль. Дарья видела не рисунок. Она видела Стёпу. И впервые Смерть столкнулась с тем, что ей хотелось не забирать, а защищать.

Глава 9

Время приближалось к ночи. Цветочный магазин был уже закрыт. В помещении стоял приятный сладкий аромат цветов: хризантем, пионов, лилий, роз, орхидей. Дядя Падо подготавливал букеты для нового дня. В стороне стояли ящики с удобрениями для декоративных комнатных растений. На одном из таких ящиков, сгорбившись, сидела Дарья. Она смотрела на свои руки, будто впервые видя их.

– Что тебя тревожит? – заметив её состояние, спросил дядя Падо.

– Он… он сегодня упал в лужу, – прошептала она. – Во дворе. Дети дразнили его, говорили, что он «смурфик» и «странный». Он побежал, споткнулся…

В её голосе, веками бывшем лишь безразличным эхом, звучала чужая, живая боль.

Дядя Падо аккуратно обрезал кончик цветка и отложил всё в сторону.

– И ты, я полагаю, не просто наблюдала? Мальчик отделался грязной одеждой, а вот у его обидчиков, насколько я знаю, случилась внезапная и необъяснимая аллергическая реакция на собственные слёзы. Очень неудобно. Дети все в красных пятнах.

Дарья молчала. Это было подтверждением.

– Я предупреждал, – дядя Падо поднял на неё свои мудрые глаза, в которых мерцали целые галактики угасших звёзд. – Нельзя быть Смертью и нянькой одновременно. Ты начинаешь… проявлять избирательность. Нарушаешь баланс. Наша работа – быть серпом, а не щитом.

– Но он же не просто чья-то душа! – вырвалось у Дарьи, и её собственный голос прозвучал для неё чужим, полным отчаяния. – Он мой! Я обрекла его на это одиночество. Разве я не должна его защищать?

Дядя Падо тяжело вздохнул, и в его вздохе слышался скрип уходящих эпох.

– Дитя моё, ты путаешь причину и следствие. Ты не создала его одиночество. Ты создала его. А одиночество, оно удел всех, кого не понимают. Даже вечных, как мы. Ты хочешь забрать боль этого мальчика, но она – часть его пути. Та самая «синева», из-за которой его дразнят, однажды сделает его великим художником. Ты видишь лишь его слёзы сегодня. А я вижу сияние его души завтра.

Твоя задача – не уберечь его от падений, а просто быть рядом. Как тень, как попутный ветер, не мешая ему жить его жизнью, какой бы трудной она ни была. И уж тем более – не калеча ради него других. Поняла?

Дарья кивнула, сжимая в кулаке подол своего платья. Она поняла. Но поняла и другое – что дядя Падо, при всей своей мудрости, ошибался в одном: она больше не могла быть просто тенью. Она уже стала чем-то большим. И это «большее» было одновременно и её проклятием, и её единственным спасением от вечности.

Глава 10

Первая настоящая встреча Стёпы с Дарьей случилась спустя несколько лет. Это был жаркий июльский день. Солнечные лучи растекались бликами по тихой глади моря. Воздух дрожал, смешивая запах соли, водорослей и раскаленных скал. Стёпа сидел на краю обрыва, поджав колени, и водил простым карандашом по листу бумаги. Ему было двадцать, и в его синем мире не осталось ничего, кроме этого бесконечного моря и тяжести одиночества в груди.

Внезапное острое ощущение чьего-то присутствия заставило Стёпу обернуться. В нескольких шагах от него стояла девушка. Она была бледной, стройной, одетой в короткое чёрное платье простого кроя. Чёрные волосы были заплетены в длинную косу. Стёпа обратил внимание на её глаза: серебристо-стальные и пустые, они словно заглядывали ему в душу.

–Ты кто? – его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Смерть замерла. Сотни лет, тысячи жизней. Ни один живой человек не обращался к ней напрямую. Его слова звучали для неё как раскат грома в тишине. Она не думала, что ответить. Ответ пришёл сам, вырвался наружу тихим мелодичным голосом:

– Я Дарья.

Стёпа представился в ответ. Присутствие девушки казалось ему таким родным, будто они знакомы уже целую вечность. Он не стал спрашивать «что тебе нужно?» или «почему ты здесь?». Он ещё раз посмотрел в её лунные глаза и задал единственный вопрос, который имел для него значение:

– Почему ты грустная?

И в этот миг, в этих серых, почти прозрачных глазах, вспыхнули крошечные, яркие искры. Искры цвета, который Стёпа знал лучше всех других на свете: нежно-голубого.

– Мне хочется быть для кого-то другом, – призналась Смерть. – Но я могу только наблюдать. Все проходят мимо. Все исчезают.

– Я тоже всегда был просто наблюдателем, – ответил Стёпа и протянул ей руку для рукопожатия. – Давай будем друзьями.

Глава 11

С того дня обрыв стал их местом. Каждый вечер Стёпа приходил туда, где его уже ждала Дарья. Она всегда сидела неподвижно и тихо, как один из валунов.

Их дружба была странной. Она состояла из долгих пауз, в которых понимания было больше, чем в словах. Им было достаточно просто присутствия друг друга. Стёпа рисовал. Дарья смотрела. Иногда он что-то рассказывал о своём уникальном синем видении; родителях, которые смирились с его «странностью», но так и не приняли её; о сестре, чья жизнь была яркой, насыщенной событиями.

Смерть внимательно слушала. Она была идеальным слушателем: не перебивала, не давала советов, не осуждала. Она просто впитывала его историю, как сухая земля впитывает первый дождь.

Но чем ближе они становились, тем острее Дарья чувствовала тяжесть несказанного. Она не знала, чем может поделиться с другом. Раскрывать свою личность она не торопилась. Мысль о том, что правда может испугать Стёпу, заставить его смотреть на Дарью с ужасом, была невыносима.

И тогда Смерть начала рассказывать о своём магазине и о тех, кто туда приходил.

– Сегодня утром приходил старик, – неуверенно произнесла однажды Дарья, глядя на море, которое будто бы делилось с ней своим спокойствием. – Его душа пахла грустью, тихой музыкой и кофе. Он приходил каждый год в этот день. Купил веточку белой гвоздики для любимой женщины, которую похоронил пятнадцать лет назад.

Были и другие истории. О девушке, с восторгом выбирающей ирисы для своего свадебного букета. Её душа трепетала и пахла зелёными яблоками. О бизнесмене, скупившем все пионы в магазине, чтобы выразить кому-то свою любовь. Его душа излучала богатство и уверенность, пахла дорогой кожей и деревом. О ребёнке, принёсшем смятые купюры, чтобы купить ромашки на день рождения старшей сестры. Его душа была такой робкой.

Стёпа молча слушал, его пальцы сжимали карандаш. Для него такое восприятие мира было новым и непривычным, но он принял его. Он не спрашивал, откуда она знает это всё. «Возможно, у неё своё видение, как и у меня», – пронеслось в голове у Стёпы, и это осознание стало не предположением, а тихой уверенностью. А Дарья, глядя на то, как его лицо озаряется пониманием, понемногу начала верить, что однажды она найдёт в себе смелость рассказать ему обо всём. И, возможно, он не отвернётся.

Глава 12

В одну из встреч Стёпа принёс с собой несколько толстых тетрадей. Его скетчбуки.

– Некоторые из них старые. Они пронумерованы, – раскладывая их по земле, пояснил Стёпа. – Интересно узнать твоё мнение насчёт моих работ.

Дарья с любопытством и трепетом протянула руку к самой потрепанной тетради, в уголке которой виднелась рукописная единичка. Её пальцы, бледные и тонкие, дрогнули, касаясь гладкой обложки. Для неё это было не просто просмотром рисунков, а вторжением в самое ценное, что было у Стёпы: в его внутренний мир, зашифрованный в синих линиях.

Она открыла тетрадь. На страницах были детские рисунки. Угловатые человечки, синие коты, дома с синими крышами, голубое небо с белыми облаками, васильки разных оттенков. С каждой новой тетрадью рисунки становились лучше. Подростковые зарисовки заполняли целые страницы. На одном листе изображен длинный и пустой школьный коридор, стены которого были закрашены тёмно-синим цветом. На другом – портрет отца, в чьих глазах плескалась ультрамариновая печаль.

– Ты был так одинок, – с комом в горле прошептала Дарья. – Ты надеялся, что однажды тебя примут, но тебя лишь отвергали. Мне жаль.

– Перестань, тебе не за что извиняться, – его голос звучал мягко, но настойчиво. Он аккуратно забрал тетрадь из её дрожащих пальцев и отложил в сторону. – Эта боль сделала меня тем, кто я есть, и научила видеть то, что не замечают другие.

Но Смерть знала, что это её вина. Это она сделала его таким. В её памяти всплыл тот день у древа Душ, когда его сломленная душа распустилась синим цветком, борясь за своё право на жизнь.

– С момента нашей первой встречи я завёл новый скетчбук, – подавая Дарье последнюю тетрадь, ответил Стёпа. – В нём на каждой странице я рисовал море. Вроде бы одно и то же, но каждый раз оно было таким разным.

Дарья перелистывала страницы, а Стёпа делился с ней своими чувствами.

– Вот это я рисовал после нашего первого разговора, – он указал на рисунок, где тёмно-синее море было залито лунным светом, а в небе мерцали россыпи звёзд. – В тот вечер я впервые почувствовал себя счастливым.

Дарья медленно перевернула страницу.

– А тут я ощущал, как что-то в моей жизни рушится, меняется, но к лучшему. – На рисунке бурлило серое море, а над ним нависали свинцовые тучи. На мгновение Дарье показалось, будто она слышит шум бушующих волн, но это было лишь её воображение.

Следующие страницы были мягче. Предрассветные часы, когда ночь только начала отступать, а солнце поднималось над горизонтом, постепенно освещая тёмное и спокойное море.

Самый последний рисунок был особенным. На нём было два чёрных силуэта, сидящих на обрыве у моря. Они не касались друг друга, но пространство между ними было заполнено переплетением синих линий – то ли волнами, то ли невидимыми нитями, что связывали их.

– Эти рисунки отличаются, – зачарованно проводя пальцами по странице, сказала Дарья. – В них нет…

– Одиночества, – ответил за неё Стёпа.

– Верно.

– Прости, что я слишком откровенен. Мы знакомы всего несколько недель, а я уже почти всё о себе рассказал. Мне просто так не хватало общения.

Признание Стёпы вызвало улыбку на лице Дарьи, и она решилась сделать шаг навстречу.

– Приходи завтра ко мне в магазин. Я познакомлю тебя с тем, что нравится мне.

Глава 13

На следующий день, в субботу, Стёпа собрался к Дарье, но на выходе из дома его остановила мать.

– Куда это ты каждый день исчезаешь? – её голос прозвучал так резко, что внутри Стёпы всё сжалось. Ему не хотелось с ней говорить. – Тебе не помешало бы уже найти работу, раз никуда не смог поступить. Пора слезать с нашей шеи, а не слоняться без дела.

Стёпа ничего не ответил, молча проскользнул мимо. Его трясло от унижения и гнева. Он почти бежал по улицам, пока не нашёл тот самый адрес. «Бутон Вечности» выглядел как обычная цветочная лавка, но Стёпа чувствовал – за его фасадом скрывается нечто большее.

Дверной колокольчик возвестил о прибытии Стёпы. В воздухе переплетались ароматы свежих цветов, прохлады и земли. Дарья стояла за прилавком, и в её глазах плескалось больше того самого нежно-голубого свечения. Рядом с ней находился крепкий мужчина с мудрыми, всевидящими глазами. Стёпа отметил для себя, что ему трудно определить возраст мужчины, но однозначно тот выглядел старше Дарьи.

– А, это тот самый художник? – мужчина представился дядей Падо и пожал Стёпе руку. Его рукопожатие было твёрдым, но не холодным. – Дарья много о тебе рассказывала. Наконец-то познакомились.

Радушный приём немного расслабил Стёпу. Дарья с энтузиазмом принялась показывать ему магазин.

Стены были заставлены стеллажами из тёмного, почти чёрного дерева, на которых в идеальном порядке располагались цветы. Каждый вид был отделён от другого, создавая странные но гармоничные сочетания. Алые розы соседствовали с белыми лилиями, создавая драматический контраст жизни и невинности. Солнечные подсолнухи стояли рядом с фиолетовыми ирисами, словно день и ночь. А в самом дальнем углу, куда падало меньше всего света, росли ночные цветы, их лепестки отливали серебром и глубоким синим.

Слева от входа, вдоль стены, располагались большие панорамные окна, открывающие вид на оживлённую дорогу. Сквозь них лился свет, но он казался приглушённым, как будто стёкла были чуть матовыми, отделяя внутреннее пространство магазина от внешнего мира. Прямо под этими окнами, на длинной и невысокой скамье, было выставлено множество цветов, среди них были: пионы, орхидеи, гвоздики, тюльпаны, нарциссы и анемоны. Чуть поодаль находились декоративные комнатные растения.

В центре магазина стоял массивный прилавок из полированного дуба, на котором лежали огромные ножницы, мотки зелёного джута, множество атласных лент и рулоны упаковочной бумаги.

Но самое странное заключалось в атмосфере. Здесь царила не просто тишина, а звенящая пустота. Звуки города с улицы доносились сюда приглушённо, словно сквозь толщу воды. Было ощущение, что время внутри текло иначе – медленнее, величественнее. Это было место вне суеты, где вечность наблюдала за мимолётностью, а мимолётность, в лице каждого покупателя, на мгновение прикасалась к вечности, чтобы оставить в залог частичку себя.

– Жаль, что я не могу увидеть всей красоты этого места, – с лёгкой грустью проговорил Стёпа.

– Но взамен ты видишь ту красоту, которую не может увидеть весь мир, – этих слов было достаточно. Стёпа почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Он посмотрел на Дарью, на её спокойное, безмятежное лицо, и понял: она не пытается его утешить.

– Хочешь собрать свой букет? – предложила ему Смерть.

Стёпа кивнул, и его взгляд, скользнув по стеллажам, остановился на пышных шапках голубых гортензий. Он потянулся к ним почти неосознанно, притягиваемый их нежным оттенком.

– Интересный выбор, – тихо произнесла Смерть, наблюдая, как его пальцы нежно касаются соцветий.

Стёпа собрал в охапку несколько веток, и Дарья молча подала ему белую упаковочную бумагу. Он старательно, с какой-то новой для него внимательностью, начал формировать букет.

Дядя Падо, занятый покупателями, лишь изредка бросал на парочку любопытные взгляды, отмечая для себя, как странно меняется воздух вокруг его подопечной и этого юноши, чья жизнь подобна мгновению. И видя, как Дарья, обычно холодная и отстранённая, смотрит на художника с неподдельным интересом, мужчина тихо вздохнул. Он вёл счёт векам, а не дням, и уже чувствовал, как на горизонте сгущается буря, которую принесёт с собой эта странная, невозможная дружба. Но мудрость, дарованная ему тысячелетиями, подсказывала, что некоторые пути должны быть пройдены до конца. И он мысленно пожелал им обоим сил, зная, что им предстоит столкнуться не только с непониманием мира, но и с суровой правдой друг о друге.

– Ты знаешь, – внезапно произнесла Дарья, глядя на его работу, – люди обычно выбирают цветы по внешней красоте, но у каждого из них есть своя тайна. Голубая гортензия говорит о прощении и понимании, а ещё она будто просит «вспомни обо мне».

Стёпа закончил и протянул ей готовый букет. Пышные голубые соцветия, обрамлённые простой белой бумагой, выглядели одновременно сдержанно и величественно.

– Он для тебя, – волнительно произнёс Стёпа. – Спасибо за понимание. И… помни обо мне. Столько, сколько сможешь.

Дарья приняла цветы, и в её глазах вспыхнули те самые голубые искорки, которые бывали только в самые важные моменты. Она не сказала «пожалуйста». Она просто прижала гортензии к груди, и этот жест значил больше любых слов.

Смерть дала себе обещание. Негромкое, но твёрдое, как скала, о которую веками разбивались волны времени. Помнить.

Она будет помнить этот миг. Трепет в его пальцах, когда Стёпа протягивал ей букет. Нежность в его глазах. Слова, ставшие первым за долгие века подарком, который не был долгом или частью ритуала.

И пока Дарья будет помнить, эти цветы не увянут. Они простоят в вазе на её прилавке недели, месяца, года. Их лепестки сохранят упругость, а цвет – сияющую свежесть, ведь в этом магазине воля Смерти значила больше, чем законы природы. Память станет водой и солнцем, способными обмануть саму вечность.

Это был её дар ему. Её молчаливая клятва. Она не могла дать ему обычное человеческое счастье, но могла даровать этим скромным гортензиям бессмертие ровно на столько, насколько хватит её собственной, поистине вечной, памяти.

Глава 14

Время в магазине текло иначе – не часами, а сменой цветочных ароматов и тихими историями, которые Дарья шептала о каждом покупателе. Стёпа забыл обо всём, пока настойчивое урчание в животе не напомнило ему, что пришло время обеда.

– Извини, – пробормотал он и с некоторой неловкостью посмотрел на подругу, – кажется, мне пора перекусить.

Она кивнула и предложила зайти в ближайшее кафе.

– Мне так хорошо, что домой возвращаться вообще не хочется, – признался Стёпа, когда они отдалились от магазина, и Дарья уловила в его голосе грусть.

– Что-то случилось?

Стёпа сгорбился, глядя на ноги.

– Мать устроила разборки перед выходом. Говорит, пора слезать с их шеи, искать работу.

– Может, тебе правда стоит пожить отдельно? – осторожно предложила Дарья.

– У меня нет денег даже на съёмную квартиру, – горько усмехнулся он.

– Тогда тебе стоит начать их зарабатывать.

– Меня никуда не возьмут.

– А никуда и не нужно идти, – перебила Дарья. Её голос прозвучал твёрже. – Преврати своё хобби в заработок.

– Легко сказать, – Стёпа с раздражением провёл рукой по волосам. – Кому в наше время интересны синие каракули?

– Ну, если ныть и даже не пытаться, то, конечно, никто тобой не заинтересуется, – её слова прозвучали резко, почти холодно.

Фраза повисла в воздухе, острая и безжалостная, как лезвие. Стёпа замолчал, словно получил пощёчину. Он сжал кулаки, чтобы взорваться, но вместо этого опустил плечи. Гнев схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь горькую правду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.