Никита Сквалыжник
Дети Истины

Глава 1. Гостья

Никита Алексеевич Сквалыжник был обычным московским психотерапевтом, то есть таким психотерапевтом, который постоянно пребывал между тихим безумием своих пациентов, собственным тихим безумием и потребностью выпить кофе, дабы разогнать заоконную серость и сырость.

Он сидел в своем небольшом кабинете рядом с метро «Маяковская» и смотрел на фикус, стоявший на подоконнике. Вид этот напоминал ему о необходимости полить этот самый фикус, что нужно было делать по правилам раз в неделю. Однако хорошо фикусу было только, когда его поливали два раза в неделю, что создавало в сознании Сквалыжника диссонанс между благом, признаваемым многими, и благом, признаваемым исключительно его собственным фикусом.

Пребывая в таких нерешительных размышлениях, он почти и не заметил, как подошло время сессии и в дверь постучали. Стучали не то чтобы громко, на самом деле и не то, чтобы стучали. Механизм дверного замка был немного поврежден, так как летом окно кабинета часто было открыто и закрытая дверь под давлением пытавшего прорваться в коридор воздуха дергалась понемногу взад-вперед, взад-вперед, неизбежно постепенно ломая механизм замка. И теперь, когда пришедший на сессию пациент нажимал на дверную ручку с понятным и вполне однозначным желанием войти внутрь кабинета, дверь его туда пускала не сразу, а скорее требовала, чтобы ее нажали еще раз, посильнее, опустив ручку до конца. У иных пациентов такой каприз ручки поначалу вызывал хорошо знакомое им с детства ощущение, что их не ждут, и, следовательно, дверь для них закрыта. Но дверь психотерапевта Никиты Алексеевича Сквалыжника была для пациентов, конечно, открыта, и он их ждал. Может, и замок он не чинил, чтобы иметь возможность подловить иного пациента на нечаянно вызванном чувстве ненужности. А может, и просто потому, что Никите Алексеевичу было лень чинить замок. Истинную причину было сложно узнать, так как находилась она в бессознательной части психики Никиты Алексеевича и, следовательно, им самим до конца не осознавалась.

Справившись наконец с дверью, в кабинет вошел человек. Хотя можем ли мы когда-нибудь на самом деле точно знать, что видим перед собой именно человека? Ведь даже этот самый человек, преодолевавший этим утром толчею в метро, прыгавший по лужам, перебиравшийся через разрытые московские улицы, сражавшийся с дверью и наконец после всех препятствий попавший в кабинет, зачастую не полностью уверен, что он является человеком. Глубины его бессознательного часто наполнены чем-то таким, что на человеческое не очень-то похоже, и потому пугает этого человека и заставляет его сомневаться в своей человеческой природе.

Зашедший в кабинет человек выглядел, впрочем, совсем по-человечески, а именно как молодая девушка, что Никиту Алексеевича втайне порадовало, так как смотреть пятьдесят минут на молодую девушку ему было приятно. Впрочем, сам бы он себе в этом не признался, так как верил в свою непредвзятость и равное отношение вообще ко всем страждущим его психологической помощи.

Пока Сквалыжник подавлял внезапно возникший эротический порыв и неизбежно сублимировал щедрую энергию Эроса в энергию мастерства и даже творчества, свойственную настоящим психотерапевтам, девушка успела пройти и сесть на диван, уютно расположившийся у широкого окна с хорошо нам известным непредсказуемым фикусом.

Завернутая в длинный плащ, доходящий почти до лодыжек, гостья несомненно несла в себе некую тайну.

Никита Алексеевич мысленно улыбнулся, так как тайны он любил. Быть может, самой главной тайной для Никиты Алексеевича был он сам. Собственный внутренний мир был для Сквалыжника трудно постижим, и, вероятно, именно этот непокорный, хорошо сокрытый от его любознательного взора мир психотерапевт и пытался познать, изучая и в меру возможностей леча своих пациентов.

Облик гостьи был переполнен контрастами. Темные, почти черные прямые волосы до плеч, очень светлая кожа лица и рук. Редкие ее движения были спокойными, точными и как бы физически… сильными. Не то чтобы она выглядела спортивной или мускулистой, наоборот, фигура ее была скорее миниатюрной, скромной. Фигура девочки-подростка. Однако, когда гостья двигалась, что-то неуловимо менялось. Перемещение в пространстве кабинета давалось ей сверхъестественно легко, будто бы, взаимодействуя с поверхностью пола, она умела выбрать точно тот миллиметр поверхности, который давал ее телу максимальную опору, обеспечивал максимальный импульс для движения. Казалось, что, подобно героиням восточных боевых фильмов, она могла бы бежать по зеркальной поверхности воды, едва-едва отталкиваясь, оставляя за собой лишь легкие круги на безмятежной голубой глади, а затем взвиться вверх в невообразимом прыжке, оттолкнуться от тумана и побежать по нему словно по ступенькам вверх навстречу бою и судьбе.

В одежде посетительницы особо выделялся ее длинный, тщательно скрывающий тело плащ. Да и был ли вообще это плащ? Этот предмет был определенно похож на плащ, но, вероятно, таковым на самом деле не являлся. Он был больше похож на… обертку. Ткань этого плаща-обертки словно промасленная угольно-черная бумага, неровная, ломкая, будто бы одновременно и отражала, и впитывала, и сама излучала свет. Данную особенность плаща-обертки как будто невозможно было понять сразу, она раскрывалась постепенно, по мере того как свет накапливался на острых гранях и изломах материала, затем отчасти исходя вовне, отчасти будто бы проникая внутрь, кажется, в глубину самого тела гостьи. Никита Алексеевич представил, что в центре тела этой внешне очень спокойной, хрупкой, совсем молодой девушки находится бешено вращающееся раскаленное ядро, испускающее волны света, намагничивающее пространство, создающее собственную непреодолимую гравитацию. Ядро Земли, горящее в радиоактивном распаде. Дарующая жизнь и причиняющая смерть богиня Кали в порывистом неистовом танце.

Сквалыжник заставил себя отбросить все захватившие его образы. Ему даже пришлось с силой сжать и разжать пальцы рук, лежавшие на подлокотниках его вместительного серого кресла. Образы были слишком объемные, реальные, пугающие. Желание и страх раствориться в них, исчезнуть, аннигилировать. Кажется, главный контраст, диссонанс, парадокс, парализующий, вводящий смотрящего в транс, был в этом невероятном, невозможном сочетании легкости тела, невесомости движения гостьи и тяжести, мощи, притяжения ее внутреннего сущностного центра.

Никита Алексеевич был встревожен. Сколько он уже сидит так, молча рассматривая пришедшего к нему человека? Кажется, он потерял счет времени.

Однако беспокойство Никиты Алексеевича относительно соблюдения приличий вряд ли было обосновано. Посетительница ничуть не была смущена его продолжительным задумчивым молчанием и занималась ровно тем же, что и он сам, а именно наблюдала и изучала психотерапевта прямым и пристальным взглядом своих очень больших и очень светлых, почти прозрачных глаз. На дне этих странных, печальных и пугающих глаз, будто далекие острова сквозь туман, просматривались какие-то темные пятна. Зрачки же были слишком маленькие и двигались часто-часто, но с крайне малой амплитудой, что создавало эффект воздушной ряби в перегретом воздухе. Смотреть в эти глаза было практически невозможно, голова начинала кружиться, накатывала тошнота, в затылке пульсирующими толчками нарастало напряжение. Никита Алексеевич знал, что еще немножко, и это напряжение перерастет в боль, в приступ мигрени. Сквалыжник быстро отвел глаза, ухватившись взглядом за торшер, расположившийся сразу по правую руку от гостьи. Корпус торшера был выполнен из какого-то металла и выкрашен в голубой цвет, а абажур его был большой, мягкий, бархатистый и бирюзовый. Вид торшера оказывал на Никиту Алексеевича успокаивающее и даже жизнеутверждающее воздействие.

С трудом отводя взгляд от спасительного торшера, психотерапевт смущенно улыбнулся и сказал:

– Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?

Посетительница сохраняла абсолютное молчание, не проявляя также совершенно никаких телесных движений. Только эти безумные зрачки продолжали свой хаотичный гипнотический бег меж темными пятнами-островами внутри контура глаз. Никита Алексеевич даже засомневался, а задал ли он на самом деле вопрос или вопрос прозвучал только в его голове.

– Гм-хм, – Сквалыжник прочистил горло. – Так чем я могу вам быть полезен?

– Польза. Так зовут мою дочь. Звали… раньше. – Голос, тихий, грудной и мелодичный, очевидно, должен был принадлежать гостье, но будто бы не имел определенного источника происхождения. Только что его не было, и вот он появился сразу везде. Он просто был, находился в пространстве. Никита Алексеевич как бы одномоментно оказался весь посреди этого голоса, внутри него. Ему даже захотелось обернуться, чтобы проверить, а нет ли говорившего за плечом.

– Вашу дочь? – зачем-то переспросил психотерапевт.

Гостья не отвечала. Сквалыжник подумал, что имя Польза созвучно Польше и потому, вероятно, имеет польское происхождение, а может быть, и чешское, ведь есть же в западной Чехии город Пльзень, известный своим пивоварением. Он также подумал, что девушка совсем молодая и, значит, дочь ее может быть только совсем малышкой. А еще гостья сказала «звали раньше», значит, возможно, девочка погибла в утробе или в младенчестве, и его посетительница переживает горькую утрату, возможно, находится в жестокой депрессии. Мысли о гибели маленького ребенка и особенно о том, что переживает родитель, столкнувшись с такой бедой, были для Сквалыжника тяжелыми, давящими, не оставляющими никакого пространства для приятного образа пивоваренного Пльзеня. Психотерапевт даже устыдился своих мыслей. Ну и что, что он уже два года как не был в отпуске и не пил хорошего чешского пива, разве возможно думать об этом, сидя напротив девушки, на самом деле почти еще девочки, возможно, переживающей смерть своего первого ребенка.

Гостья продолжала молчать, и Никита Алексеевич решился спросить напрямую:

– Вы столкнулись с утратой ребенка? – голос психотерапевта был мягок и тактичен.

На лице девушки отразилось сомнение.

– Да… но нет… не совсем… – она явно пыталась подобрать подходящие слова. После минутной паузы вновь отовсюду зазвучал ее необычный, объемный, заполняющий пространство голос: – Меня зовут Истина. Мою дочь звали Польза. На момент… перехода… ей было 176 лет.

Глава 2. Никиту настигает рёв

Сквалыжник открыл глаза. За окнами было темное и холодное зимнее утро. Холодно было и в самой квартире. Вставать не хотелось и не было сил. В этой серости и холоде ничего настоящего не выживало, ну почти ничего. В ящике письменного стола Никиты лежал черный нож-раскладушка. Спрятанный, нож был тяжелый, острый, стальное лезвие красиво серебрилось. Никита брал его с собой, когда выходил на улицу, с помощью специальной прищепки цеплял его к ремню на штанах, чтобы не было видно под свитером и майкой. Никита никогда не пользовался ножом по назначению, а назначением его было, наверное, убивать, а может, вселять страх во врагов.

Нож был оберегом, защитником, но одновременно и символом страха, бессильной ненависти, унижения, позора. Никита явственно помнил, как его вместе с одноклассником зажали во дворе трое взрослых парней, и у этих парней были ножи. Парни показали ножи и сказали отдать все ценное. И Никита отдал, было то у него немного, синий «Нокиа 3310», да 200 рублей. Отдал все и одноклассник Никиты. И парни их отпустили. А на ремне у Никиты все это время висел нож, и мальчик побоялся его достать. Все фантазии о том, как он выхватывает нож, как щелкает раскладной механизм, как он встает в боевую позу морского пехотинца, – нож обратным хватом, рукоятью к груди, широкая сторона лезвия в плоскости пола, острие вперед как штык, – в реальности все это было невозможно. Никита не только не достал свое сокровенное оружие, он молился о том, чтобы хулиганы не увидели, не нашли этот нож. Ведь если бы они его нашли, они бы, возможно, убили им Никиту. Так ему всегда говорила бабушка: «Не бери с собой нож, тебя же им и прирежут». Но Никита всегда брал с собой нож, было в этом тяжелом предмете что-то настоящее, мужское, хоть мальчик и не умел им пользоваться.

А с одноклассником этим они после того случая почти перестали общаться, хотя раньше дружили. Возможно, однокласснику тоже было стыдно, возможно, у него где-то там под одеждой был его собственный нож, который он тоже побоялся достать, и теперь вид друг друга заставлял мальчиков заново переживать испытанные тогда чувства страха, бессилия и унижения.

В тот же период у Никиты появились головные боли. Обычно они были связаны с машинами, проезжающими по большому скоростному шоссе рядом с домом. Особенно шумели грузовики. Кто-то говорит, что к этим звукам быстро привыкаешь и со временем будто бы не слышишь их совсем. У Никиты же завывания двигателей, напряженное гудение шин, выстрелы выхлопных газов вызывали головокружение, ноющую боль в затылке и тошноту, будто бы все эти звуки были прямо у него в голове. Шум начинался издалека, постепенно усиливался, доходя до визга, скрежета, а затем со страшным протяжным воем удалялся. В такие моменты мальчику казалось, что больше в мире и нет ничего, завывания в абсолютной пустоте. Мощные колеса грузовиков будто бы рвали реальность в клочья, и клочья эти исчезали, пропадали бесследно и безвозвратно.

Эти головные боли, видимо, были как-то связаны с одиночеством, так как приходили к Никите только, когда он был один. Впрочем, один он был основную часть времени.

Этим холодным зимним утром мальчика опять замутило, сердце стучало быстро-быстро, рев настиг его, заставил опуститься на колени, уткнуться лбом в старый синий ковер с блеклым зеленым цветочным орнаментом, зажать уши руками. Просидев так минут пять или семь, он с трудом заставил себя встать.

Шел 1999 год, Никите было 13 лет, и ему нужно было собираться в школу.

Глава 3. Крепость под натиском

Никита Алексеевич с тревогой уставился на гостью. В какую-то секунду ему даже захотелось сбежать из собственного кабинета.

Девушка, представившаяся ему Истиной, явно была очень больна. Сквалыжик подумал, что она точно не походила на шутницу, а потому вероятно находилась в состоянии психоза.

"Среди очевидных симптомов – бред. Абсолютное внешнее спокойствие пациентки может свидетельствовать о суровом нарушении эмоциональных процессов. Возможно, в психике сработал предохранитель, своеобразный рубильник, отключивший эмоции дабы предотвратить безвозвратное сгорание всей нервной проводки. Такое иногда случается после травматического события, повлекшего бешенный скачок нервного напряжения, катастрофическую перегрузку сети. Возможно и другое объяснение, – пациентка может страдать от шизофрении, и отсутствие эмоций, так называемая эмоциональная уплощенность, это один из характерных симптомов".

Никита Алексеевич рассудил, что вне зависимости от источника происхождения своего бреда посетительница явно жила в каком-то собственном причудливом мире, который однако не обязательно был полной выдумкой. Бредовая фабула могла включать в себя реальные события, травмирующий опыт, которые и спровоцировали психоз.

"Истина…странно конечно так ее называть, ну да ладно… возможно на самом деле столкнулась с потерей дочери, которой конечно было не 176 лет, а может быть год или два. И еще пациентка сказала, что столько лет ее дочери было "на момент перехода…", – то есть назвала смерть "переходом". Типично для отрицания факта смерти и как следствие невозможности настоящего горевания, неспособности переработать травму. Вероятно необходима срочная госпитализация…"

Когда Никита Алексеевич тревожился, он всегда начинал размышлять очень логично и рационально. Крепость из слов и концепций уберегала психотерапевта от столкновения с тем, что он не понимал и не контролировал. А поскольку этого непонятного и бесконтрольного в мире было больше всего, то и крепость Сквалыжника со временем выросла до значительных размеров. Фундамент ее состоял из социальной философии, эволюционной биологии и антропологии, квантовой физики и астрономии, стены выполнены из клинической психологии и нейронаук, а пушками служили теории психоанализа.

Между тем Истина продолжила говорить:

– 40 лет назад я простилась с дочерью в водах фьорда Скорсби-Сунд. Мы погрузились на дно, чтобы обрести тишину, и совершить ритуал Аматхи. Аматхи – имя бога и имя перехода. 40 лет ожидания генезиса подходят к концу. Мне не терпится!

Сказав это, посетительница быстро нагнулась и легонько дотронулась до пола. Никиту Алексеевича вновь замутило. Под зданием, в котором располагался кабинет психотерапевта, проходила линия метро. Он уже два года работал в этом помещении, а так и не привык к этой то и дело возникающей внезапной вибрации. Вибрировало буквально все вокруг, включая воздух и воду в полулитровых пластиковых бутылках, которые Сквалыжник всегда запасал для тревожных пациентов.

– Могу я вам предложить стаканчик воды? – спросил Никита Алексеевич гостью, хотя очевидно этот стаканчик воды был более всего нужен ему самому.

– Все это время, без моей дочери мне было очень одиноко, – Истина то ли не слышала, то ли полностью игнорировала вопрос психотерапевта. – Мы оказались здесь совсем одни. Такова была воля моего отца, хотя я сопротивлялась. Но Польза была выбрана, это было ее судьбой. Отдать ее было моей судьбой… О, Аматхи… Я противилась, я на коленях умоляла отца выбрать другую, но он был непреклонен. Таков сорокатысячелетний закон. Дочь дочери тетрарха Аркадии должна пройти через Аматхи, дабы стать связующей нитью между Орбисом и Третьей Сферой.

Истина резко, с силой сжала кулаки, аккуратные коротко стриженные ногти без маникюра врезались в светлую кожу ладоней. Кожа вспыхнула. Никиту Алексеевича бросило в жар. Ему показалось, что воздух в комнате вскипел, словно подчиняясь воле этой девушке, ее отчаянию и гневу. По глазам терапевта резанул яркий свет. Свет будто бы бил из острых изломов черного плаща гостьи, местами становясь ослепительно белым.

Сквалыжник зажмурил глаза, судорожно нащупал стоявшую рядом с креслом бутылку воды, и откинувшись на спинку сделал большой глоток. Так и сидел он откинувшись, с закрытыми глазами, и вновь открывать их Никите Алексеевичу совершенно не хотелось. Собравшись, психотерапевт медленно и нешироко раскрыл веки. Лицо Истины было прямо перед ним, близко, очень-очень-очень близко. Видимо пока Сквалыжник сидел с плотно закрытыми глазами, девушка успела бесшумно подобраться к нему вплотную. Она нависла над Никитой Алексеевичем, уперев руки в подлокотники кресла, приблизила свое лицо к его лицу. Огромные широко раскрытые светло-серые глаза гостьи смотрели в упор прямо в глаза Сквалыжника с расстояния не более 10 сантиметров. Никита Алексеевич застыл, не в силах шелохнуться от страха. Он видел только беспокойный маленький зрачок и темные нечеткие пятна, равномерно покрывающие всю поверхность радужки глаз Истины. На секунду пятна эти прояснились, будто проступили из серого тумана, и каждое из пятен тоже оказалось маленьким черным зрачком. Каждый зрачок совершал свой быстрый, хаотичный, пугающий танец. Никита Алексеевич закричал.

Глава 4. Хочешь пить, надо плевать

Никита сидел на невысоком железном ограждении, отделявшим небольшой заброшенный сад, фактически придомовую территорию многоподъездного восьмиэтажного панельного дома от оживленного пространства сквера, наполненного гуляющими взрослыми, играющими детьми и старушками, сидящими на лавочках. Там в тени нависающего над оградой дерева каштана мальчик был почти невиден, незаметен. Получился такой наблюдательный пункт.

Мир открывавшийся перед Никитой был наполнен жизнью, притягателен и одновременно недоступен. Нет, он тоже мог ходить по дорожкам сквера и сидеть на лавочке, с ножками и прочими частями тела у него было все в порядке. Дело было скорее в недоступности самого чувства радости. Никита думал, что другие радуются, потому что у них есть друзья. Повсюду сидят компаниями ребята, болтают, улыбаются, смеются. Значит им есть с кем и есть о чем болтать и смеяться. А у него не с кем, и наверное не о чем.

Со своим другом-одноклассником после того случая с ограблением больше толком и не общался, так, неловко перебрасывались парой слов на перемене, стараясь не смотреть друг-другу в глаза и побыстрее разойтись по своим делам.

У Сквалыжника конечно было еще несколько друзей со двора, но можно ли на самом деле называть друзьями людей, с которыми общаешься скорее от безысходности, чтобы не быть одному совсем все время? В общем, Никита сильно сомневался, что у него были друзья. Можно ли было назвать Ваську, Марка и Пашу, например, приятелями? Если слово "приятель" происходит от слово "приятно", то…в общем тоже не очень подходит. Приятно проводить время у мальчиков получалось редко, общаться в основном было скучно, и как-то бедно что-ли, не о чем.

Никита с завистью и грустью смотрел на небольшую компанию школьников катавшихся на самокатах. Они выглядели беззаботными и счастливыми, такими каким он кажется не был никогда в жизни, или было это так давно, что Никита успел все забыть. Возможно хорошие воспоминания эти были разорваны в клочья колесами грузовиков, с воем проносившихся мимо дома мальчика, унесены ветром, растаяли как пена в воде. На том месте, где они когда-то наверное были, теперь была пустота. Не такая пустота, которая пространство, а такая пустота, где все наглухо закрыто, и все равно везде сквозняк.

Сквозняк этот холодный, нудный, отравленный нес в себе тревогу, страх и слабость. Он казалось проникал в самое тело Никита, заползал ночью в легкие, не давая дышать глубоко, опутывал сердце, поражал руки и ноги. Мальчику казалось, что если возникнет такая потребность, то он просто не сможет драться, так как руки его не послушаются, кулаки не сожмутся, а мышц необходимых для удара и вовсе на месте не окажется. И убежать не получится, ноги завязнут, запутаются. Как же Никита ненавидел этот сквозняк и все, что им было поражено, то есть всего себя. Это сквозняк сломал его, поставил на колени, и так и оставил там стоять. Одного, в страхе, гневе и пустоте.

Долго сидеть на железной ограде было холодно и неудобно. Никита слез, размял затекшие ноги. Хотелось пить, и хотя дом был рядом, но идти ради этого домой не хотелось. Васька говорил, что если хочешь пить, но пить нечего, надо поплевать. Так Васька и делал, часто и щедро украшая пространство вокруг обильными белыми плевками. Сквалыжнику всегда казалось эта идея странной, ведь получалось, что чтобы не нуждаться в жидкости, ты должен отдать последнюю свою.

Никита задумчиво посмотрел на пыльный асфальт под ногами и плюнул.

Глава 5. Гипнопомпия

Никита Алексеевич очнулся в столовой. Это была самая обыкновенная столовая, за соседним столиком кушали плов дорожные рабочие в грязной оранжевой с синим спецодежде. На улице рядом с кабинетом психотерапевта меняли тротуарную плитку, и работяги, в основном ребята из средней Азии, часто заходили сюда покушать, благо цены были для центра Москвы очень умеренные, и подавали плов. Плов был вкусный. Сквалыжник оказывается тоже вот прямо сейчас ел плов.

Он так и очнулся сидящим за пластиковым столиком в углу помещения с ложкой плова в левой руке. Сквалыжник с недоверием посмотрел на руку с ложкой, так как всю жизнь он был правшой, и не был уверен донесет ли неприученной левой рукой груженую с горкой ложку до рта. Впрочем донес без приключений. А еще в стаканчик из-под кофе у Никиты Алексеевича был налит черный чай, и это было хорошо. Чай был горячий и с кусочком лимона. Психотерапевт отпил немного и отметил, что чай сладкий и вкусный.

Задаваться вопросами не хотелось, хотелось просто сидеть, есть плов и запивать черным сладким чаем. Но один вопрос кажется игнорировать было невозможно, был этот вопрос неудобным, он как бы зудел, не давал получать удовольствие от трапезы. Сквалыжник понятия не имел как он сюда попал. Кажется еще миг назад он был в своем кабинете, и принимал пациентку по имени Истина, а сейчас он сидит в столовой и ест плов левой рукой.

"Так может быть я на самом деле левша?" – подумал Никита Алексеевич и представил как будет с двух рук, правая то уже натренирована, играть в настольный теннис и выигрывать. "Стоп", – психотерапевт усилием воли вернул себя к главному вопросу, – "Как я сюда попал?" Ответа не последовало, последовали только новые вопросы: "Сколько прошло времени с момента моей отключки?", "Если я здесь, то где тогда Истина?".

"А не приснилось ли мне все это?", – подумал психотерапевт. Утвердительный ответ объяснил бы весь произошедший кавардак. Допустим, Никита Алексеевич уснул в кабинете между сессиями, был у него час или два перерыва, прилег на диван и уснул, а может и прям в кресле задремал, с кем ни бывает, обычное дело. Психотерапия тяжелый труд, нельзя недооценивать. Может у него температура во сне поднялась, и привиделось всякое, а в столовую Сквалыжник пришел в состоянии гипнопомпии. Такие состояния случаются при пробуждении и похожи на галлюцинации. Человек кажется еще спит, но уже не спит, сон плотно спутан с реальностью, и отличить одно от другого такой горе сновидец не способен. Сквалыжник про такие состояния читал и даже кажется уже переживал когда-то давно.

"Диковинный сон и гипнопомпия это самое простое объяснение. Значит и самое верное, минимум допущений, принцип Бритвы Оккама. А значит не было ни удивительной, красивой и пугающей девушки Истины, ни ее дочери Пользы, принесенной в жертву таинственному богу Аматхи по воле отца Истины- тетрарха чего-то там… и что-то там еще звучало про Орбит и Третью Сферу… Чертовски страшная жуть была с ее глазами, но все же кажется мне жаль, что Истины никогда не было", – так размышлял Никита Алексеевич, задумчиво жуя остывающий плов.

Внезапно Сквалыжник осознал еще одну неудобную странность – вся его одежда была слегка влажной. С Никиты Алексеевича определённо ничего не стекало, но всё, и костюм, и рубашка, и носки были тяжелыми, будто разбухшими от влаги. "Неужели я успел еще и в водоеме каком-то побывать!? Что тут рядом? Только патриаршие пруды. Что за черт…". Сквалыжник метнулся проверить не промок ли телефон. Мобильник у Никиты Алексеевича был новый, с гидроизоляцией, но психотерапевт очень хорошо помнил времена, когда мобильные телефоны были крайне уязвимыми к водной стихии.

Мобильник был в порядке. Никита Алексеевич выдохнул, без телефона как без рук. Взгляд Сквалыжника задержался на экране телефона. Было пол третьего дня, то есть прошло два часа с момента его гипотетической встречи с пациенткой Истиной. За этого время он теоретически мог легко дойти до Патриарших…искупаться…и вернуться обратно. Но что-то насторожило психотерапевта, что-то от чего дрожь и липкий холод волной поползли по телу. "Не может быть", – Сквалыжник медленно положил телефон на стол экраном вниз.

– Какое сегодня число? – судорожно спросил Никита Алексеевич у работяги за соседним столом.

– Пятница, двадцать пятое, – улыбнулся в ответ молодой смуглый парень.

Сквалыжник отвернулся и уставился на стол перед собой. Пластиковая поверхность стола была серой и не очень чистой. Последний день, который психотерапевт помним, в который он встретился с Истиной, был понедельник, двадцатое октября.

Сквалыжник где-то потерял 4 дня.

Глава 6. Никита падает

Никита с детства видел повторяющийся странный сон.

Мальчик оказывался в пятиэтажной сталинке, похожей на ту, в которой он прожил всю жизнь. Была это не нарядная, гордая сталинка, которую можно встретить в центре Москвы, а так называемая "ранняя" сталинка, возведенная в 1930-х на окраине города для рабочих завода "Серп и Молот", и кажется с тех пор не видевшая капитального ремонта. Как в реальности, так и во сне в Никитиной сталинке были широкие лестницы с большими пролетами и разбитыми ступеньками, подъезд (номер два) с облупившейся светло-коричневой краской и древний грохочущий лифт.

Однако, в отличии от реального жилища Сквалыжника на первой линии шоссе Энтузиастов, в подвале сталинки из сна находился вход в подземное озеро.

Это озеро, глубокое и темное, манило Никиту. Оно было наполнено тайной и невероятной живой тишиной. Казалось, что погрузившись в озеро полностью с головой Никита сможет услышать ритм биения сердца планеты. Попасть в это озеро у Никиты никак не получалось. Лестница, ведущая вниз, была разрушена. Не хватало целых пролетов.

Сквалыжник пытался лезть, цепляясь за сохранившиеся железные перила, за какие-то выступы в стенах, за обломки ступенек, и раз за разом срывался вниз, при этом никогда не достигая дна. Вместо того, чтобы упасть и возможно разбиться мальчик оказывался вновь наверху, на уровне пятого этажа, где и располагалась в реальности его квартира.

Иногда Никита специально прыгал, нырял в пропасть разрушенного лестничного пролета, надеясь хотя бы на миг увидеть подземное озеро, подсмотреть скрытую в нем тайну. Когда же магия сна снова возвращала его наверх, Никита предпринимал новую отчаянную, обреченную попытку. Мальчик чувствовал, что в этом озере есть что-то важное, что-то потерянное, что-то связанное именно с ним.

В октября 1999 года, через месяц после случая с гопниками и ножом, очнувшись от боли среди ночи Сквалыжник с ужасом обнаружил, что находится он не в своей постели, и даже не у себя дома. Никита лежал на лестничной площадке у закрытой двери в подвал, среди окурков и битого стекла. Сильно болела все тело, особенно правая сторона. На правом боку, плече, бедрах были глубокие рваные раны, из кожи торчали осколки стекла. Никите было очень тяжело дышать, невероятно болела и кружилась голова.

До того как потерять сознание мальчик подумал, что он не просто оказался на лестничной площадке у двери в подвал, он туда… упал.