# Боль видима

Максим Рыбалко

Катя пытается пережить потерю сестры, растворяясь в рутине лаборатории и антидепрессантах. Но однажды мир дает трещину: лица людей плывут, знакомые улицы исчезают, а за ней начинают охоту безликие существа.

Спасение она находит в подполье, среди таких же «проснувшихся». Они открывают ей ужасную правду: всё, что она знала, – иллюзия. Её сознание – аномалия, которую Система стремится стереть.

Чтобы выжить, Катя должна научиться видеть сквозь ложь и скрываться в мире, где даже воздух лжив. Но чем глубже она погружается, тем страшнее становится вопрос: что останется от неё самой, когда рухнет последняя опора реальности?

## Глава 1

Холодная осень в Красноармейском районе Волгограда – это не время года, а состояние вещества. Воздух густел до состояния мутного раствора, в котором плавали частицы угольной пыли с ТЭЦ и запах болотной сырости. Для Кати это был идеальный бульон, в котором можно было раствориться самой.

Депрессия – это не печаль. Это отсутствие вкуса. Утрата запахов. Мир, завернутый в целлофан. Катя знала это с тех пор, как полгода назад перестала приходить Вера. Не умерла – исчезла. И будто кто-то выключил звук, цвет и тактильные ощущения, оставив лишь смутные вибрации сквозь толстую стеклянную стенку.

Проснуться – это было самое тяжелое. Не физически, а метафизически. Сознание возвращалось к Кате нехотя, обволакивая ее липкой, серой пеленой еще до того, как она успевала открыть глаза. За окном была осенняя волгоградская темень – в семь утра солнце еще не думало подниматься. Лишь тусклые оранжевые круги фонарей пробивали ночную мглу, высвечивая островки реальности: кусок асфальта, покосившийся забор, ветку голого дерева. Но между этими кругами лежала густая, почти физическая тьма, в которой, казалось, могло скрываться что угодно.

Депрессия была не болезнью, а атмосферой. Состоянием вещества, в котором ее квартира была законсервирована.

Она лежала, уставившись в потолок, где узор из теней от уличного фонаря казался слишком четким, почти чертежом. Очертания шкафа и торшера на мгновение сложились в профиль Веры. Катя зажмурилась, потом снова открыла. Тень была обычной. «Побочка», – мысленно прошептала она, глотая подступивший к горлу ком. Утренний ритуал: отрицать, списывать, заглушать.

На кухне ее ждал хаос, застывший в идеальном порядке. Чистая раковина. Пустая столешница. В холодильнике – йогурт с истекающим сроком годности и пачка масла. Она налила в стакан воды из-под крана. Вода была мутной, и сквозь муть ей почудилось, что на дне шевелятся черные, нитевидные тени. Она моргнула – и вода снова стала прозрачной. Рука дрогнула, и она вылила воду в раковину, предпочтя ничего не пить.

Она присела на стул, и ее взгляд упал на фото на холодильнике. Она и Вера, детство, дача. Улыбки настоящие. И тогда случилось нечто, отчего по коже побежали мурашки. Улыбка Веры на фотографии дрогнула. Уголки губ на снимке поползли вниз, а в глазах появилась бездонная тоска. Катя резко вскочила, отпрянув от холодильника. Сердце бешено колотилось. Она потрясла головой, с силой протерла глаза. Когда посмотрела снова – с фото на нее сияли две счастливые девочки.

– Хватит, – прошипела она себе, хватая со стола блистер с таблетками. – Просто хватит.

Пока она ждала, пока химическая анестезия начнет действовать, она подошла к окну. Оранжевый свет фонаря наполовину освещал двор. И в этом свете она увидела человека. Мужчина в сером пальто шел, неся перед собой гладкое, безглазое пятно кожи вместо лица. Он шагнул из круга света в тень между фонарями – и в темноте его силуэт на мгновение словно расслоился, расплылся. А когда он снова вышел на следующий островок света, лицо было на месте: обычное, усталое.


Катя отшатнулась от окна, прислонившись спиной к холодной стене. Это уже не было похоже на «побочку». Это было похоже на медленное, методичное гниение самой реальности вокруг нее. И самое ужасное, что ей было все равно. Все равно, словно это происходило не с ней, а с кем-то другим, за толстым стеклом. Это равнодушие было страшнее любых призраков.


Она посмотрела на свои тонкие, бледные пальцы. Они казались ей чужими. Потом подошла к зеркалу в прихожей. Отражение было тусклым, будто покрытым слоем пыли. Она провела рукой по стеклу, но оно было чистым. В тусклом отблеске уличного света она всмотрелась в свои глаза цвета хвои. Глубоко внутри них, в зрачках, на долю секунды что-то мелькнуло. Словно далекая вспышка молнии в непроглядной ночи. Словно чей-то взгляд изнутри.

Катя резко натянула куртку. Ей нужно было на работу. В лабораторию. Туда, где были цифры, графики и гул приборов. Туда, где мир еще подчинялся законам. Хотя бы на время.

Лаборатория бактериологического контроля на водоочистных сооружениях была ее аквариумом. Стекло и сталь, стерильный свет люминесцентных ламп, монотонный гул вытяжных шкафов. Здесь не нужно было чувствовать. Здесь нужно было делать. Отмерять, фильтровать, титровать, записывать. Рутина была анестезией. Здесь все подчинялось логике, прописанной в ГОСТах. Отмерь, профильтруй, простерилизуй, запиши. Рутина как ритуал. Как мантра.


И был еще Гул. Гул термостатов, вытяжных шкафов, центрифуг и насосов. Низкочастотный, ровный, он стал саундтреком ее онемения. За годы работы Катя перестала его замечать, как не замечают биение собственного сердца. Он просто был. Фоновая вибрация мироздания, заменявшая ей пульс. Пока он звучал, мир хоть как-то держался в равновесии.

Но в последние дни и этот Гул начал сбоить.

– Кать, смотри, опять твои пробы чудит, – голос лаборантки Лизы, сидевшей напротив, прозвучал как из далекого тоннеля. Катя медленно подняла взгляд от монитора, где застыли немыслимые пики хроматограммы.

– Опять этот полимер. Словно кто-то в Волгу нанопаутину спускает.

В этот момент один из старых холодильников для проб на противоположной стене затих. Не выключился, а будто захлебнулся. На долгую, тягучую секунду воцарилась звенящая тишина, и Катя почувствовала, как что-то сжимается у нее под ребрами – призрак забытого страха. Потом мотор с надрывным всхлипом заработал вновь, но уже на другой, более визгливой ноте.

– Спишем на мою рассеянность, – глухо ответила Катя, отодвигая пробирку. Но она списывала это не на рассеянность. Она списывала на новую, непривычную паузу в гуле центрифуги, на странный, прерывистый хрип дистиллятора. Казалось, сама материя лаборатории, эта последняя опора предсказуемости, начала давать трещины. И сквозь эти трещины просачивалось Нечто.

Рука сама потянулась к ящику стола, где лежали блистеры с таблетками. Маленькие, белые, гарантированно отключающие чувства. А под ними лежала фотография. Единственная, которую она не смогла убрать. Она и Вера, на набережной. Всего два года назад. Вера, заливаясь смехом, пыталась удержать на голове огромную панамку, а Катя, щурясь от солнца, смотрела на нее с улыбкой. Настоящей. Той, что была до.

До того дня, когда Вера не вернулась домой. Не с работы, не из клуба, не от подруги. Просто… вышла из дома утром и не вернулась. Как миллионы людей. Как сотни тысяч пропавших, чьи лица годами висят на остановках и досках объявлений.

Сначала был шок. Потом – лихорадочная, исступленная надежда. Обзвоны всех больниц и моргов. Десятки заявлений в полицию, превратившиеся в единое, гигантское, безразличное дело «о без вести пропавшей». Волонтеры, поисковые отряды, следователи, сначала внимательные, потом все более формальные. Катя сама обошла каждый двор, каждый подвал в их районе, вглядывалась в лица прохожих, пока глаза не начинали болеть. Она печатала и развешивала листовки с улыбающимся лицом сестры, пока эта бумага не стала казаться ей иконой, перед которой она бессмысленно молится.

С каждым днем, когда Вера не находилась, гасла какая-то маленькая, но важная часть ее самой. Вера пропала, забрав с собой и веру в справедливость и целесообразность этого мира, оставив после себя пепелище. А потом и силы кончились. Поиски сошли на нет, перетекли в ритуал автоматизма: раз в месяц-два она машинально распечатывала новую пачку листовок и клеила их поверх старых, выцветших. Жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ, а в этом ПОСЛЕ не было ни смысла, ни цвета, ни вкуса. Только вина. Глухая, давящая вина выжившей.

Она с силой захлопнула ящик, отсекая поток воспоминаний.

Она запила таблетки глотком дистиллированной воды из лабораторной колбы, зная, что это вредно. Но какая разница? Ее тело было таким же пустым и лишенным минералов, как и эта жидкость.

– Тебе надо отвлечься, погулять где-нибудь. В центре, на набережной, – Лиза смотрела на нее с жалостью, которую Катя ненавидела ещё сильнее, чем свою надоедливую коллегу. Эта жалость была постоянным напоминанием, что она – сестра пропавшей. Живой памятник чужой трагедии.

– На набережной ветрено. И люди, – Катя запила таблетки глотком дистиллированной воды из лабораторной колбы, зная, что это вредно. Но какая разница? Ее тело было таким же пустым и лишенным минералов, как и эта жидкость…

Смена тянулась бесконечно. Катя делала вид, что заполняет журналы, а сама смотрела в окно на серые корпуса очистных сооружений и уходящую за горизонт гладь Волги. Река сегодня была цвета свинца. Или это просто так ей казалось?

По пути на остановку она механически отмечала знакомые вехи своего района. Дорога, вечно в колдобинах. Заброшенный кинотеатр «Юбилейный», его некогда гордый фасад теперь покрывали трещины и выцветшие афиши десятилетней давности. Местная достопримечательность – памятник упадку. Она села в подъехавший автобус №77.

Автобус был набит под завязку. Катя вжалась в стекло, стараясь ни на кого не смотреть. За окном плыл Красноармейский район во всей своей противоречивой красе. Бульвар Энгельса, где под внезапно накрапавшим дождем метались люди, пытаясь укрыться под редкими козырьками магазинов. Громада судостроительного завода, некогда ковавшего речную славу страны, а ныне – молчаливые, ржавеющие корпуса с выбитыми стеклами и полуразваленный кирпичный забор. Потом автобус вынырнул на трассу, и открылся вид на заросли бурого камыша, бескрайние и по-осеннему меланхоличные, отделявшие район от Кировского.

На «ТЮЗе» она вышла, чтобы пересесть на трамвай. Всегда любила трамваи. В их мерном, убаюкивающем покачивании был свой, особый гипноз. Ритм рельсов усыплял внутреннюю боль, превращая ее в фоновый шум. Она села в почти пустой вагон «четвёрки», заняла свое привычное место у окна.

И позволила себе раствориться.

Сначала просто смотрела, как по стеклу ползут капли, размывая серый мир в акварельные пятна. Потом закрыла глаза, подчиняясь давней привычке и химической дремоте таблеток. В ушах стоял ровный гул, похожий на помехи в эфире.

Именно сквозь этот гул она сначала не поняла, что происходит.

Катя открыла глаза.

И увидела, как по стеклу, прямо перед ее лицом, стекает капля дождя.

Она была не такой, как другие. Не прозрачной, а… мерцающей. Словно состояла из жидкого серебра. Капля ползла вниз, и за ней оставалась не мокрая полоса, а чистота.

Не чистота в смысле «вымыто», а Чистота с большой буквы. Пустота. Отсутствие чего бы то ни было. Стекло за этой полосой не просто протерли – его стерли. За ним не было ни домов, ни неба, ни людей. Только ровный, беззвездный, тускло-серый фон.

Катя замерла, не веря своим глазам. «Галлюцинация. Передоз. Надо просто перетерпеть».

Но следующая капля сделала то же самое. И еще одна. Мир за окном начал расползаться, как акварельный рисунок под струей воды. Пятна пустоты расползались, сливались. Здания теряли контуры, люди исчезали, не успев испугаться.

Трамвай дернулся и замер на середине пути. Гул двигателя стих. Воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой звук.

Катя медленно обернулась. Салон был пуст. Ни водителя, ни двух старушек, что сидели сзади. Только она.

Паника, острая и животная, накатила внезапно, смывая химическое спокойствие. Она рванулась к выходу, с силой нажала на двери. Со скрипом они раздвинулись ровно настолько, чтобы можно было протиснуться. За ними не было асфальта. Был искаженный, «полосатый» мир, словно кто-то взял гигантский рашпиль и прошелся им по улице, смешав куски реальности с кусками не-бытия.

Жуткая, разрывающая голову боль сдавила виски. Катя, ничего не видя, выпрыгнула из вагона и побежала, спотыкаясь о невидимые неровности. Мир вокруг «полосил» и плыл. Она падала, поднималась и снова бежала, пока очередная волна боли не сбила ее с ног. Катя рухнула в лужу, захлебываясь собственным дыханием. Боль в голове была такой невыносимой, что ей почудилось, будто кости черепа вот-вот разойдутся.

Когда она смогла открыть глаза, залитые слезами агонии, она увидела их.

Двое. Высокие, в облегающих костюмах цвета мокрого асфальта. Их шлемы были гладкими, без видимых стыков.

Тот, что был чуть ниже, присел перед ней. Его движения были до жути плавными, выверенными, но, когда он протянул руку с устройством, Катя на мгновение почувствовала что-то необъяснимое – призрачное ощущение, будто она уже видела эту точную последовательность движений где-то во сне. Ледяной укол в ухо отсек эту мысль.

Абсолютная тишина, а потом – визг, разрывающий душу. Стук. Азбука Морзе, вбиваемая прямо в мозг. Чужие воспоминания. Огненное небо. Руины.

Боль вернулась, вырвавшись на свободу. Катя закричала, чувствуя, как по лицу течет кровь.

И тогда она увидела.

Сначала – скелеты. Не человеческие. Потом – плоть, органы… Его биология была чужой, непостижимой. И все же, когда ее взгляд, аналитический и острый, скользнул по тому, что должно было быть лицом под шлемом, ее пронзило странное ощущение – не дежавю, а его полная, пугающая противоположность. Жамевю. Ощущение, что ты смотришь на что-то до боли знакомое, но твой мозг отказывается это узнавать, выдавая лишь сигнал глухой тревоги.

Устройство с хлюпающим звуком покинуло ее ухо.

Боль отступила, оставив после себя лишь вакуум и шок. Химический туман в голове рассеялся.

Первый «Ангел», тот, что стоял, резко отступил на шаг.

– Интенсивность Осадков запредельна. Сбой калибровки…

Тот, что приседал, оставался неподвижным. Он смотрел на Катю. И в этой идеальной, безличной позе была какая-то неестественная застылость, будто он был статуей, в которую вложили всю тяжесть мира.

И вот тогда она поняла каждое слово, которое он прошипел, глядя на данные у себя на запястье. В его механическом голосе не было ни капли эмоций. И от этого фраза прозвучала в тысячу раз страшнее.

– Угроза уровня «Индиго».

Второй Ангел, до этого момента остававшийся в стороне, сделал резкое, отрывистое движение. Его рука с молниеносной скоростью рванулась к поясу, где в складках костюма угадывался контур иного устройства – не биологического, а холодно-металлического. Щелчок, и в его ладони вспыхнул стержень ослепительно-белого света, напоминающий клинок, но без лезвия – просто сгусток яростной энергии, от которого воздух затрещал и поплыл маревом.

Для Кати это не было попыткой обездвижить или схватить. В ее залитом адреналином и болью сознании это был единственно возможный вывод – кинжал. Молчаливый приговор. Приведение его в исполнение.

Инстинкт выживания, глухой и непререкаемый, сломал паралич. Она рванулась с земли, оттолкнувшись от скользкого асфальта. Слезы, смешанные с кровью, текли по ее лицу сплошной пеленой, застилая мир розоватой, мутной пеленой. Она не видела дороги, не видела, куда бежит. Холодный воздух сжигал лёгкие. Она видела лишь размытые пятна «полосатой» реальности – полосы знакомого города, проступающие сквозь наступающую серую Пустоту.

Ноги подкашивались, подошвы скользили по мокрому. Она бежала, спотыкаясь о невидимые неровности, окунувшись в хаотический калейдоскоп мелькающих образов: вот угол стены, вот темный проем подъезда, который оказывался лишь намалеванным на воздухе пятном, вот асфальт под ногами внезапно исчезал, и она проваливалась по щиколотку в ледяную жижу, чтобы на следующем шагу снова найти твердую опору.

Она слышала за спиной не голоса, а нарастающий гул, похожий на рев реактивного двигателя, и ритмичный, тяжелый стук, от которого вибрировала земля. Ей не пришло в голову, что это мог быть звук их шагов или работа двигателей их неизвестного транспорта. Ей казалось, что это бьет ее собственное разорванное сердце, выскакивая из груди и отдаваясь эхом в искаженном пространстве. Её гнала вперед лишь одна мысль, ясная и пронзительная, как осколок стекла: «Они хотят меня стереть. Как это делает дождь».

Она врезалась плечом в темный, едва заметный проем – дверь в какой-то старый подвал или бомбоубежище, которая с скрипом поддалась. Катя кубарем скатилась по короткой лестнице в темноту, ударилась спиной о стену и замерла, пытаясь заглушить хриплое, надрывное дыхание.

Наверху, сквозь приоткрытую дверь, лился тусклый, искаженный свет «полосатого» мира, но здесь, внизу, была лишь густая, почти осязаемая тьма, пахнущая сыростью, плесенью и столетиями пыли. Где-то в глубине помещения, у самого потолка, тускло мигала и шипела одинокая лампочка в решетчатом плафоне, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Этого света едва хватало, чтобы различать очертания помещений, но он делал мрак еще более зловещим.

Тишина. Только стук крови в висках и ее собственные всхлипы. Ни гула, ни тяжелых шагов.

Дрожащими руками, на ощупь, она поползла вдоль стены. Пальцы – тонкие, длинные, пальцы химика, привыкшие к точным движениям, – наткнулись на шершавую штукатурку, потом на холодный, липкий кафель. Скребнув по нему ногтями, она нашла знакомый выступ – смеситель. Рычаг поддался с трудом, с глухим скрежетом, и из горловины с присвистом хлынула ржавая, ледяная вода.

Катя с жадностью подставила лицо под поток, смывая с губ солоноватый привкус крови, ощущая, как холод притупляет боль в разбитых коленях и проясняет сознание. Она промыла глаза, залитые слезами и кровью, и, наконец, смогла разомкнуть слипшиеся ресницы.

Прямо перед ней, в тусклом свете одинокой лампочки, поблескивало старое, потрескавшееся зеркало над раковиной. В его мутной глубине на нее смотрело чужое лицо. Лицо молодой женщины, двадцати семи лет, но до неузнаваемости изможденное. Темные волосы, постриженные в аккуратное каре – некогда практичное решение, а теперь просто рамка для страдания, – слиплись и растрепались. Из-под темных прядей смотрели огромные глаза, цвет которых в этом свете было не разобрать, но Катя-то знала, что они цвета хвои – сейчас они казались просто черными, бездонными провалами на фоне мертвенной бледности кожи. Резкие скулы и линия подбородка, всегда придававшие ей изящную остроту, теперь проступали слишком четко, выдавая нездоровую худобу – результат месяцев борьбы с депрессией и таблетками, съедавшими аппетит. Фигура, когда-то стройная и привлекательная, теперь была просто хрупкой. По виску из царапины сочилась алая нить крови, медленно растекаясь и смешиваясь с мокрыми прядями. Губы были разбиты, подбородок исцарапан. Это было лицо загнанного, насмерть перепуганного зверька. Но в этих глазах, помимо страха, было нечто новое – ошарашенное, ледяное понимание. Понимание того, что все это не сон. Не галлюцинация.

Она медленно провела тонкими пальцами по своему отражению, по каплям воды на щеках, по кровоподтеку. Отражение повторило ее движение.

– Это я, – сиплый, сдавленный шепот сорвался с ее губ, прозвучав в тишине подвала как приговор.

И в этот миг из темноты за ее спиной, тихо, без единого скрипа, раздался спокойный, но абсолютно чужой голос:

– К сожалению для тебя, да. Это все еще ты.

Катя резко обернулась, прижимаясь спиной к холодной раковине. В горле пересохло, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди.

Из глубокой тени, за пределами островка света от лампочки, отделилась человеческая фигура. Мужчина. Лет сорока, не больше. Обычная, потертая куртка, ничем не примечательные джинсы. Но его лицо… Оно не выражало ни страха, ни удивления, ни даже обычного любопытства. Оно было спокойным. Слишком спокойным для человека, нашедшего в подвале окровавленную, обезумевшую незнакомку. Его взгляд был тяжелым и оценивающим, будто он рассматривал не человека, а сложный прибор, выдавший неожиданные показания.

– Успокойся, – его голос был ровным, без угрозы, но и без сочувствия. Чистая констатация. – Здесь, в этой точке, они тебя не увидят. Пока что.

Катя попыталась что-то сказать, но издала лишь хриплый, нечленораздельный звук. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он знает. Знает, от кого она бежала.

– Ты… ты кто? – наконец выдохнула она.

– Сейчас это неважно. Важно то, кто ты. И что с тобой только что случилось. – Он сделал шаг вперед, и свет лампочки упал на его руки. На сгибе большого пальца левой руки она увидела шрам – не царапину, а старый, аккуратный, почти геометрический рубец, похожий на тавро. – Ты видела их. Слышала. И, если ты здесь, значит, они уже просканировали тебя. Что они сказали?

Вопрос был задан так, будто он спрашивал о погоде. Катя, все еще не в силах поверить в происходящее, машинально прошептала:

– Угроза уровня «Индиго»… Что это значит?

Мужчина медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на мрачное удовлетворение.

– Значит, я не ошибся. Значит, «Осадки» вынесли на поверхность не просто еще один сбой. – Он бросил осторожный взгляд в сторону двери, ведущей на улицу. – Нам нельзя здесь оставаться. Они не уйдут. Они будут искать, пока не найдут. Или пока не решат, что проще «обнулить» весь этот сектор.

От этого слова – «обнулить» – по коже Кати пробежал ледяной холод. Она вспомнила, как таял мир за окном трамвая.

– Обнулить… это как… стереть?

– Вполне точная формулировка, – он снова посмотрел на нее, и в его взгляде появился намек на что-то, кроме холодной оценки. – Слушай меня внимательно. Твое понимание реальности только что сломалось. То, что ты видела, – не галлюцинация. Это система. Та самая, в которой мы все живем. И она дает сбой. А ты… – он указал на нее тем самым пальцем со шрамом, – ты для них не просто ошибка. Ты – вирус. И сейчас главный вопрос не в том, кто они. А в том, готова ли ты узнать, кто ты.

Он протянул ей руку. Не чтобы помочь подняться. Это был жест выбора.

– Идем. Или оставайся, и через десять минут станешь частью серого фона.

За его спиной, в темноте подвала, Катя заметила еще один проем – узкую, почти невидимую в стене дверь, ведущую вглубь, в еще более непроглядный мрак.

Катя смотрела на протянутую руку. Внутри у нее все замерло. Голос здравости, приглушенный месяцами апатии, кричал, что нельзя идти за незнакомцем в подземелье. Но этот крик тонул в оглушительном гуле правды, которая обрушилась на нее за последние минуты. Ангелы. Дождь, стирающий мир. Слово «обнулить». Оно висело в воздухе тяжелым, металлическим привкусом.

Она медленно подняла взгляд с руки на его лицо.

– Почему я должна тебе верить? – ее голос был хриплым, но в нем появилась сталь. Год отчаяния и поисков научил ее не доверять красивым обещаниям.

– Потому что я не предлагаю тебе веру, – парировал он. – Я предлагаю доказательства. И шанс. В отличие от них, – он мотнул головой в сторону выхода, – я даю тебе выбор. Ошибиться и умереть – или узнать правду и, возможно, выжить. Немного дольше.

Он не отводил руки. Его терпение было пугающим. Он не уговаривал, не давил – просто ждал, будто уже видел этот выбор множество раз и знал его исход.

Катя сделала шаг. Не вперед, к нему, а в сторону, к треснувшему зеркалу. Она снова посмотрела на свое отражение – на испуганное, изможденное лицо с темными провалами глаз. Лицо жертвы. Лицо сестры пропавшей. Лицо, которое она видела все эти месяцы.

А потом она вспомнила Веру. Не ту, что на старой фотографии, а ту, что исчезла. Она вспомнила свое бессилие. Бесконечные хождения по кабинетам, где ее вежливо списывали со счетов. Свой страх, свою надежду, свое отчаяние. Она прошла через ад беспомощности. И сейчас, впервые за долгое время, перед ней был хоть какой-то путь. Пусть в темноту. Пусть к незнакомцу. Но путь.

Она глубоко вдохнула, ощущая, как холодный воздух обжигает легкие, и повернулась к нему.

– Меня зовут Катя, – сказала она, и в голосе послышалась тень былой твердости.

– Артем, – коротко представился он. – Теперь идем. У нас мало времени.

На этот раз она послушалась. Ее пальцы едва коснулись его ладони – холодной и шершавой – и тут же отдёрнулись. Контакта не получилось, но жест был понятен.

Он развернулся и скользнул в темный проем. Катя, отбросив последние сомнения, шагнула за ним.

Катя шагнула в темный проем за спиной Артема, и тяжелая, невидимая в темноте дверь бесшумно захлопнулась позади, отсекая даже тусклый свет из подвала. Наступила абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь ее собственным прерывистым дыханием. Она не видела ничего, даже своей руки перед лицом.

– Держись за мою куртку, – его голос прозвучал прямо перед ней, заставив вздрогнуть. – Шаг в сторону – и я тебя не найду. Надолго.

Ее пальцы нащупали грубую ткань его куртки. Она дернулась вперед, боясь отстать даже на сантиметр. Они двинулись. Под ногами был не пол, а сырая, скользкая земля. В воздухе висела промозглая, ледяная сырость, пахнущая вековой плесенью, ржавчиной и чем-то еще… сладковатым и химическим, словно озон после грозы.

– Где мы? – прошептала она, и ее голос был поглощен мраком без эха.

– В старых дренажных коллекторах, – так же тихо ответил Артем. – Часть старой системы. Ее не трогают. Пока что. Держись левее.

Он говорил с уверенностью человека, идущего по собственной квартире с выключенным светом. Они шли минуту, другую. Глаза Кати начали привыкать, и она смутно различала очертания низкого, арочного свода над головой. Где-то вдали слышалось мерное падение капель.

Внезапно Артем остановился.

– Стой.

Он замер, и Катя почувствовала, как напряглись мышцы его спины под курткой. Где-то сверху, сквозь толщу земли и бетона, донесся нарастающий, пронзительный гул. Он был похож на вой сирены, но без перепадов, ровный и безжизненный. Воздух сгустился, зарядившись статическим электричеством. В лицо ударила волна того самого озонового запаха, но теперь он был густым, едким.

– Сканеры, – сквозь зубы процедил Артем. – Ищут. Не двигайся. Не дыши.

Катя замерла, вжавшись в сырую стену тоннеля. Гул нарастал, заполняя собой все пространство, входя в резонанс с костями черепа. Ей показалось, что сквозь землю над ними проплывает что-то огромное и тяжелое, излучающее эту пронизывающую вибрацию. Света не было, но ей померещилось, что сама тьма вокруг начала вибрировать, сгущаясь и разрежаясь в такт этому вою.

Длилось это бесконечно. Гул медленно смещался, удалялся, становясь приглушенным, и наконец исчез совсем.

Артем выдохнул.

– Пронесло. Идут по верху. Значит, ты успела уйти из зоны первичного захвата. Это хорошо.

Он снова тронулся в путь, и Катя, все еще дрожа, поплелась за ним.

– Что это было? – ее голос дрожал.

– Рой. Автономные сканеры. Если бы мы были на поверхности, они бы уже выжгли сетку улиц на три квартала вокруг, выискивая аномальные паттерны. В том числе и твой.

Через несколько метров он снова остановился, и Катя услышала мягкий щелчок. Вспыхнул тусклый, красноватый свет. Они стояли в небольшом бетонном помещении, похожем на техническую нишу. С потолка свисала лампа, обернутая красной пленкой. В углу были сложены ящики, на одном из них стояла газовая горелка и стояла канистра с водой.

– Передышка, – сказал Артем, снимая с плеча старый рюкзак. – Здесь можно говорить. Относительно безопасно.

Катя прислонилась к стене, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает ее тело. Она смотрела на этого человека, на его обычное, невозмутимое лицо, освещенное алым светом.

– Кто вы? – наконец спросила она. – И что вы все время имели в виду под «точкой» и «здесь»?

Артем достал из рюкзака металлическую флягу, отпил и протянул ей.

– Вода. Чистая.

Она машинально сделала глоток. Вода была холодной и безвкусной.

– Мы – те, кто не спит, – сказал он, глядя на нее своим тяжелым взглядом. – А это место… это слепое пятно. Дыра в их сети. Таких немного. Они возникают там, где реальность… повреждена. Искажена настолько, что их сканеры скользят по поверхности, не видя того, что внутри. Как эта ниша.

– Повреждена? – Катя снова почувствовала холодный ужас. – Чем?

Артем устало провел рукой по лицу.

– Болью. Ужасом. Смертью в промышленных масштабах. Эта дренажная система… часть ее была убежищем в сорок втором. Люди прятались здесь, умирали здесь. Их отчаяние, их агония… оно въелось в камень. Создало некий иммунитет. Щит. Они не могут прочитать это место четко. Для их приборов здесь один сплошной шум.

Он посмотрел на Катю.

– А теперь скажи мне. Что ты видела в «Осадках», прежде чем они нашли тебя? Не просто размытый мир. Что-то конкретное.

Катя молчала, все еще пытаясь осмыслить услышанное. Ее взгляд упал на рюкзак Артема, и в голове, отупелой от усталости и шока, родился странный, почти истерический вопрос.

– А фонарик у тебя там, в сумке, есть? – ее голос прозвучал сипло и неестественно громко в красноватой тишине. – Или мы тут в темноте блуждаем, потому что ты фанат экстрима и романтики подземелий?

Артем на секунду замер, затем уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Беззвучной и усталой.

– Свет – это вектор, – ответил он просто. – Он указывает путь не только нам. Луч фонаря в этой тьме – как маяк для их сенсоров. А красный свет… – он кивнул на лампу, – он рассеянный. Его сложнее запеленговать. Держи голову ниже радаров. В прямом и переносном смысле.

Его слова заставили Катю сглотнуть. Ее сарказм растаял, сменившись ледяной серьезностью. Эти люди не просто прятались. Они воевали, и война эта велась на уровне физических законов.

Она закрыла глаза, пытаясь выцепить из хаоса воспоминаний то, что не было болью и страхом.

– Я… я видела лица, – прошептала она. – В трамвае. Когда мир начал расплываться, лица людей… они не исчезали сразу. Они становились… прозрачными. И сквозь них проступали другие. Солдаты. В гимнастерках. Изможденные, грязные. Я видела одного… у него была перекошена каска, и он кричал. Но беззвучно.

Она открыла глаза и посмотрела на Артема.

– А еще… перед тем, как они появились, «Ангелы»… у меня в голове стоял звон. И сквозь него… я слышала музыку. Старую, патефонную. И детский плач. Одновременно.

В темноте Катя услышала короткий, сухой звук, нечто среднее между кашлем и сдержанным смешком.

– «Ангелы»? – повторил Артем, и в его голосе снова появились нотки усталой иронии. – Мило. Романтично. Почти все новички их так называют, увидев эти… нимбы. Мы, старики, зовем их попроще. Могильщики. Или, если уж совсем по-простому, – он тряхнул рукавом, за который она держалась, – Санитары. Потому что их работа – вычищать. Стерилизовать. Поддерживать порядок в системе, убирая любой мусор. Вроде нас.

От этих слов – «Могильщики», «Санитары» – по коже Кати пробежал ледяной холод. Это было куда страшнее и точнее, чем «Ангелы». В этом не было ничего божественного. Только холодная, функциональная жестокость.

– Эхо, – наконец сказал он. – Ты слышала эхо этого места. Музыка… плач… – Он провел рукой по сырой бетонной стене. – Это все еще здесь. Заперта, как в ловушке. «Осадки» не стирают память места. Они ее… проявляют. Как фотографию. А ты… – он пристально посмотрел на нее, – похоже, стала проявляющим раствором.

Он отстегнул от пояса странный предмет – плоскую металлическую пластину с матовой поверхностью. Провел по ней пальцем, и она ожила, показав схему – лабиринт тоннелей, где одна точка пульсировала мягким зеленым светом.

– Нас тут нет, – сказал он, показывая на точку. – Для их карт – это область с нечитаемыми помехами. Но ненадолго. Рой мог засеять эфир маркерами. Они будут сужать круг.

Внезапно пластина в его руке вздрогнула. Зеленая точка померкла, а по краям схемы поползли алые блики, словно кровь, растекающаяся по воде.

– Обнаружили, – его голос стал жестким. Он тут же погасил экран. – Идут на сближение. Готовься бежать. Быстро и тихо.

Он схватил рюкзак и потушил красную лампу. Тьма сомкнулась вокруг них, ставшая еще более густой и враждебной после короткой передышки.

– Куда? – голос Кати снова предательски дрогнул.

– Глубже, – коротко бросил Артем, и его пальцы снова нашли рукав ее куртки. – Туда, где даже нам страшно.

Они двинулись вглубь тоннеля. Темнота была настолько густой, что Катя почти физически ощущала ее давление на веки. Она шла, уцепившись за куртку Артема, и каждый ее шаг был актом слепой веры.

– Куда мы идем? – наконец выдохнула она, спотыкаясь о невидимый выступ.

– В Улей, – коротко бросил Артем, не замедляя шага. – Еще одна слепая зона. Побольше. Там есть другие.

Мысль о том, что они не одни, что есть еще люди, которые видят этот кошмар, вызвала в Кате слабую, едва теплящуюся искру надежды.

Внезапно Артем снова остановился так резко, что Катя врезалась в него.

– Тише.

Он замер, и Катя почувствовала, как его спина напряглась. Она затаила дыхание, вглядываясь в темноту. Сначала она не поняла, что он услышал. А потом до нее донесся звук. Не гул сканера, а нечто иное – тихое, мерное, влажное шуршание. Словно что-то большое и тяжелое медленно ползло по мокрому камню где-то в параллельной шахте. Звук сопровождался легким, почти неощутимым вибрациям под ногами.

– Это… они? – еле слышно выдохнула она.

– Нет, – голос Артема был напряженным и собранным. – Это не Санитары. Это что-то… местное. Побочный продукт. Остаток.

Шуршание нарастало, и в воздухе поплыл сладковато-гнилостный запах, от которого свело желудок. Кате почудилось, что в темноте перед ними на мгновение проплыло бледное, бесформенное пятно, испещренное темными жилками.

– Не смотри, – резко сказал Артем, с силой дергая ее за рукав. – Иди. Быстрее.

Он почти побежал, и Катя, подавив подкативший к горлу крик, бросилась за ним. Влажный звук преследовал их, отставая, но не исчезая полностью, пока они не свернули в очередной ответвление, и он не затих в далеком гулком эхе.

Наконец впереди показался слабый отсвет. Не красный, а тусклый, желтоватый, идущий из-за тяжелой брезентовой завесы, свисающей с потолка. Артем отдернул ее, пропуская Катю вперед.

Она шагнула внутрь и замерла.

Перед ней открылось обширное подземное помещение, похожее на старый бомбоубежище или заброшенный командный пункт. Сводчатый потолок, укрепленный массивными балками. В воздухе пахло сыростью, металлом и людьми. В центре стояли столы, сколоченные из поддонов, заваленные приборами, паутиной проводов и самодельными устройствами, чье назначение было невозможно угадать. По стенам были развешаны схемы, карты и… фотографии. Сотни фотографий. Лица. Пропавших.

И люди. Их было человек десять-пятнадцать. Они сидели на ящиках, стояли у столов, разбирали какие-то механизмы. Все они были разного возраста и вида, но их объединяло одно – в их глазах стояла та же усталая, выжженная пониманием пустота, что и в глазах Артема. Они обернулись на вход, и десятки взглядов уставились на новоприбывшую. На Катю.

Один из них, седой мужчина с лицом, испещренным морщинами, но с пронзительными молодыми глазами, отложил паяльник и медленно подошел.

– Новичок, Артем? – его голос был низким и глухим.

– Да, Леонид. Уровень «Индиго».

По помещению прошел одобрительный гул. Взгляды, устремленные на Катю, стали еще пристальнее, в них появился интерес, смешанный с жалостью.

Леонид внимательно посмотрел на Катю.

– Добро пожаловать в Улей, дитя. Поздравляю. Ты только что узнала, что мир – это больница, а мы все – ее неизлечимые пациенты. Тебе нужно отдохнуть. Все вопросы потом.

Он жестом указал на закуток, отгороженный свисающим брезентом. Катя машинально направилась туда, чувствуя на себе тяжелые взгляды. За ней последовал Артем.

Внутри оказалась походная кровать и ящик вместо стула. Артем поставил на ящик свою флягу.

– Пей. Отходи от шока.

Катя взяла флягу дрожащими руками.

– Кто все эти люди?

– Выжившие. Как и ты. Каждый прошел через свое пробуждение. Кто-то видел, как его семья растворяется в «Осадках». Кто-то обнаружил, что работает в одном и том же месте десять лет, но не может вспомнить ни одного коллегу в лицо. – Артем сел на корточки перед ней. – Леонид был инженером-строителем. Понял, что что-то не так, когда чертежи мостов начали меняться у него на глазах. Максим, тот угрюмый парень у стола с картами, – бывший специалист по охране труда. Теперь пытается рассчитать вероятность нашего выживания.

– А она? – Катя кивнула в сторону худой девушки, которая сидела в углу, обняв колени, и беззвучно раскачивалась.

– Яна читает эхо. Прикосновения. Она может узнать о человеке все по вещи, которую он держал. Это… тяжелый дар. – Артем помолчал. – Она неделю не могла прийти в себя после того, как прикоснулась к детской игрушке из дома, который «обнулили».

Катя сглотнула. Ее собственная реальность, такая хрупкая и болезненная, вдруг показалась ей лишь верхушкой айсберга вселенского кошмара.

– А что… что такое «Индиго»? Почему все так просияли, когда ты это сказал?

Артем обвел взглядом их убогое убежище – провода, самодельные приборы, карты с пометками отчаяния.

– Потому что мы десятилетия выживаем. Прячемся. Ищем еду. Составляем карты их патрулей. Мы как тараканы, которые научились не попадаться на глаза уборщице. – Он посмотрел на Катю. – Но ты… ты не таракан. Ты – молоток. Или ключ. «Индиго» – это не просто уровень угрозы. Это аномалия, способная влиять на саму ткань Системы. За все годы я не слышал ни об одном живом «Индиго». Их стирают в первую очередь.

Он встал.

– Отдыхай. Завтра начнется твое настоящее обучение.

Он вышел, оставив Катю наедине с гулом генератора и тяжестью нового знания. Она была не жертвой. Она была оружием. И сейчас ее заносили над хрупким стеклянным миром, в котором ей предстояло жить.

– Отдыхай. Завтра начнется твое настоящее обучение.

Он вышел, отодвинув брезентовую завесу, и Катя осталась одна под приглушенный гул генератора. Она сидела на краю походной кровати, не в силах лечь. Руки все еще дрожали. Она подняла их перед лицом – те самые длинные пальцы химика, способные отмерять миллилитры с ювелирной точностью. А теперь они были чем-то большим. Или меньшим.

«Ты – молоток. Или ключ».

Она сжала кулаки, пытаясь подавить дрожь. В голове всплыло лицо Веры. Теплое, живое. А потом – то самое, с фотографии на холодильнике, искаженное тоской. Была ли эта тоска частью сценария? Была ли ее собственная боль запрограммированной реакцией?

Она резко встала и стала похаживать по маленькому закутку. Ее взгляд упал на ящик, где лежал ее рюкзак. Рука сама потянулась к нему, нащупала знакомый прямоугольник блистера с таблетками. Она вытащила его и зажала в ладони. Просто подержать. Просто знать, что выход есть. Химический, мгновенный.

– Не стоит.

Катя вздрогнула и обернулась. В проеме брезента стояла Яна. Девушка казалась еще более хрупкой в тусклом свете, тень под глазами была фиолетовой и глубокой.

– Они… заглушают сигнал, – тихо сказала Яна, глядя на таблетки в руке Кати. – Твое собственное восприятие. А нам… нам нужно, чтобы ты слышала.

– Слышала что? – голос Кати прозвучал резко, почти враждебно.

– Эхо. Шепот. Правду. – Яна сделала шаг вперед. Ее пальцы нервно теребили край грязной кофты. – Ты можешь… ты можешь видеть то, что скрыто. Не эмоции, как я. А факты. Отпечатки. Давай… давай попробуем.

Она протянула Кате маленький, потертый медный значок в виде пятиконечной звезды.

– Это… это я нашла недалеко от вокзала. На нем такое… громкое эхо. Но я не могу разобрать. Только чувствую страх. И гул. Очень сильный гул.

Катя с подозрением посмотрела на значок, потом на Яну.

– Почему я?

– Потому что ты новая. Потому что ты «Индиго». И потому что… – Яна опустила глаза, – потому что я больше не могу это носить. Он жжет мне карман.

Катя медленно, будто тянущаяся к раскаленному углю, взяла значок.

И мир провалился.

Темнота. Давящая, густая. Скрип железа. Грохот, от которого закладывает уши. Запах гари, пота и страха. Она сидит, прижавшись спиной к чему-то холодному и вибрирующему. Сквозь щель в стене видно клочок ночного неба, пересеченный лучами прожекторов. Где-то рядом плачет ребенок. Кто-то бормочет молитву. А потом нарастает гул. Не тот, что от двигателя. Другой. Высокий, пронзительный, свистящий. И все понимают. Все замирают. Значок в ее руке сжимается так, что острые края впиваются в ладонь…

Катя ахнула и отшвырнула значок. Он звякнул о бетонный пол и покатился в угол. Она стояла, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Она снова там, в этом вагоне, в этой темноте…

– Что? Что ты увидела? – Яна смотрела на нее с жадным, почти болезненным интересом.

– Бомбежка, – выдохнула Катя, все еще приходя в себя. – Люди в товарном вагоне. Эвакуация. Во время войны. Они… они ждут удара.

Яна кивнула, ее глаза блестели.

– Да. Да! Я чувствовала их страх! А ты… ты увидела! Ты видишь картинку! – Она вдруг замолкла, насторожившись. Ее взгляд стал отрешенным, будто она прислушивалась к чему-то далекому. – Они… они идут. По верхним уровням. Ищут тебя.

– Санитары?

– Нет. Хуже. – Яна посмотрела на Катю с настоящим ужасом. – Твои «Осадки». Они начинают просачиваться сквозь грунт. Как чернильное пятно. Они идут на твой сигнал.

Дверь в закуток резко распахнулась. На пороге стоял Леонид. Его лицо было напряженным.

– Катя. С тобой все в порядке? У нас скачок фоновой аномальности. Максим бьет тревогу.

– Я… я просто дотронулась до вещи, – смущенно прошептала Катя.

Леонид перевел взгляд на значок в углу, потом на Яну.

– Яна, я же просил. Никаких самодеятельных тестов. – Его голос был усталым, но твердым. Он снова посмотрел на Катю. – Твой дар – это не игрушка. Это маяк в тумане. И он привлекает не только нас. Сейчас Максим пытается стабилизировать ситуацию, но тебе нужно учиться контролировать это. Сейчас.

– Как? – спросила Катя, чувствуя, как нарастает паника.

– Концентрация, – сказал Леонид. – Ты должна научиться не просто видеть эхо, а управлять своим вниманием. Открывать его и закрывать. Как кран. Иначе ты утонешь. И утянешь за собой всех нас.

Он протянул ей тот самый значок.

– Начнем с малого. Возьми его. Но не погружайся. Просто почувствуй его присутствие. Потом отодвинь. Сделай тише.

Катя с опаской посмотрела на медную звезду. Она снова чувствовала ее зов, тот самый провал в прошлое.

– Я не смогу.

– Сможешь, – упрямо сказал Леонид. – Потому что иначе следующее, к чему ты прикоснешься, будет не артефактом, а одним из нас. И то, что ты увидишь в наших головах, может сломать тебя навсегда.

Катя глубоко вдохнула и взяла значок. Холодный металл снова обжег ее пальцы. Гул в ушах нарастал. Темнота звала.

– Нет, – прошептала она себе. – Закрой. Закрой кран.

Она представила себе массивный стальной клапан. Повернула его. Из последних сил.

Гул отступил. Стал тише, фоновее. Значок все еще был холодным куском металла, но теперь он был просто… вещью.

Она выдохнула и подняла глаза на Леонида. На его лице мелькнуло что-то вроде уважения.

– Хорошо, – сказал он. – Это только начало. Завтра будет сложнее.

Он вышел, оставив ее с Яной и значком, который все еще тихо звал ее в прошлое. Но теперь она знала, что может не отвечать. Это было маленькой, но очень важной победой в войне, о которой она даже не подозревала еще сутки назад.


## Глава 2

Сознание возвращалось обрывками. Первым пришло ощущение – шершавая ткань спальника под щекой и тяжелое, сырое одеяло. Потом запах – металл, плесень и едва уловимый дух человеческих тел. И только потом – звук. Не оглушительная тишина, а низкий гул генератора где-то в глубине Улья.

Катя медленно открыла глаза. Она лежала в своем закутке, отгороженном брезентом. Свет был тусклым, красноватым, исходящим от светодиодной ленты на балке. Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки тяжелого, беспокойного сна, в котором смешались лица солдат из товарного вагона и безликие тени Санитаров.

– Очнулась?

Из тени в углу вышел Артем. В руках он держал две металлические кружки.

– Пей. Пока горячий.

Она с трудом села, чувствуя, как ноет каждое мышца. Рука автоматически потянулась к карману, но он был пуст. Таблетки она вчера, по совету Яны, выбросила в ящик с техническим мусором.

– Что это? – она приняла кружку. От нее шел терпкий, травяной запах.

– Чай. Если это можно так назвать. Медведь собирает коренья и листья по верхним уровням. – Артем присел на ящик напротив. – Как самочувствие?

– Как… после того, как тебя переехал грузовик, а потом попытались собрать обратно, – честно призналась Катя, делая небольшой глоток. Жидкость была горьковатой, но согревающей.

– Нормально. У некоторых после первого контакта с эхом надолго отключается речь. – Он помолчал, наблюдая, как она пьет. – Леонид просил передать. Сегодня твое первое практическое занятие.

– Снова значок? – Катя поморщилась.

– Нет. Сегодня выходим на поверхность.

Она поперхнулась.

– На поверхность? Но вы же сказали…

– Что тебя там ищут. Так и есть. Но прятаться вечно – не вариант. Нужно учиться действовать в их поле. Маскироваться. Чувствовать их приближение. И по возможности – не светиться. В прямом и переносном смысле.

В этот момент брезент отодвинулся, и в закуток, не спрашивая разрешения, вошел Максим. Он выглядел еще более мрачным, чем вчера. Его глаза были красными от бессонницы.

– Леонид. Нужен совет. – Он бросил на Кату короткий, оценивающий взгляд, полный явного недоверия. – Вчерашний всплеск, вызванный… тестами новичка, создал нестабильность в секторе 7-Б. Там старый тепловой коллектор. Сейчас он показывает аномальные выбросы. Похоже на формирование новой слепой зоны. Или на ловушку.

Леонид, появившийся за спиной Максима, тяжело вздохнул.

– Данные?

– Противоречивые. С одной стороны, возросший фон может маскировать наше перемещение. С другой – мы не знаем природу аномалии. Это может быть все, что угодно. От сбоя в энергосети до предвестника полномасштабного «обнуления» района. Риск неприемлемый.

– А если это новая слепая зона? – в разговор вмешался Артем. – Мы ищем их годами. Это мог бы быть новый форпост.

– Или могила для всех, кто туда сунется, – парировал Максим. – Вероятность 67%. Я против.

Все взгляды снова уперлись в Катю. Она сидела на кровати, сжимая в руках теплую кружку, и чувствовала себя лабораторной мышью, от решения которой вдруг зависела судьба всей лаборатории.

– Я… – она сглотнула. – А что, если я смогу это проверить? Дистанционно.

Максим фыркнул.

– Ты вчера чуть не выжгла нам мозги, прикоснувшись к старому значку. А тут целый сектор.

– Я имею в виду… не погружаться. А просто… попробовать почувствовать. Как вчера. Только с большего расстояния.

Леонид с интересом посмотрел на нее.

– Теоретически… твой дар не привязан к физическому контакту. Ты реагировала на Осадки в трамвае. – Он повернулся к Максиму. – Дадим ей попробовать. Под твоим контролем. С дистанционным мониторингом.

Максим смотрел на Леонида с немым укором, но через секунду его плечи опустились. Он достал свой планшет с матовым экраном.

– Хорошо. Но при первых же признаках дестабилизации – немедленное прекращение. И ты, – он ткнул пальцем в Артема, – будешь на подхвате. Если ее начнет выворачивать наизнанку – бьешь по сонной артерии. Лучше кома, чем быть якорем для Роя.

Артем мотнул головой.

– Понял.

Через десять минут Катя стояла в центре Улья, у большого стола с картой. Вокруг столпились несколько обитателей убежища. Яна смотрела на нее с смесью страха и зависти. Медведь молча наблюдал с дальнего стола, разбирая какой-то механизм. Максим подключил к Кате несколько датчиков, считывающих ее пульс и энцефалограмму.

– Выходим на связь, – он вставил в ухо миниатюрный наушник. – Фантом на поверхности, будет корректировать. Катя, сосредоточься на этом секторе. – Он ткнул в точку на карте, обозначавшую старый заводской район.

Катя закрыла глаза, отсекая посторонние шумы. Она снова представила тот самый клапан. Но на этот раз она не закрывала его, а, наоборот, приоткрыла. Осторожно.

Сначала – ничего. Только темнота за веками и собственное дыхание. Потом… отдаленный гул. Не физический звук, а вибрация в самом сознании. Она была похожа на вчерашнее эхо, но гораздо более масштабная, размытая.

– Что чувствуешь? – в наушнике прозвучал голос Максима.

– Тишину, – прошептала Катя. – Глухую. Как будто все звуки там… поглощены.

– Есть ли боль? Паника? – спросил Леонид, стоя рядом.

– Нет. Ничего человеческого. Только… пустота. И холод. Очень сильный холод.

Она мысленно попыталась приблизиться, проникнуть глубже в эту пустоту. И вдруг…

Перед ее внутренним взором проплыл образ. Огромное, темное пространство, заполненное рядами неподвижных, замерзших фигур. Они были человеческими, но… неживыми. Словно куклы, расставленные на полках гигантского склада. Сотни. Тысячи. И на каждой – едва заметный мерцающий код.

– Люди… – выдохнула она. – Их так много… все заморожены…

Внезапно одна из фигур на дальнем конце повернула голову. Ее лицо было размытым, но Катя почувствовала на себе ее взгляд. Пустой и осуждающий.

И тогда она поняла. Это не слепая зона.

– Максим! – ее голос сорвался. – Это не убежище! Это склад! Архив! Они хранят там людей!

В тот же миг датчики на планшете Максима взвыли тревогой.

– Скачок активности! Отключай ее! Сейчас же!

Но было поздно. Катя почувствовала, как из той самой точки в карте на нее устремилось чужое внимание. Холодное, безразличное, как взгляд Санитара, но в тысячу раз более массивное. Оно шло по ее же собственному следу, как по ниточке.

– Они меня видят! – закричала она, пытаясь захлопнуть мысленный клапан, но тот словно заклинило. – Они идут сюда!

В наушнике раздался голос Фантома, сдавленный и испуганный:

– Рой! Рой меняет курс! Они движутся в вашу сторону! Всем уходить!

В Улье поднялась паника. Леонид оттащил Катю от стола, сорвав с нее датчики. Артем уже хватал оружие.

Максим смотрел на Катю не с ненавистью, а с леденящим душу спокойствием.

– Поздравляю, – сказал он. – Твой первый выход в эфир. Мы только что потеряли одно из наших последних убежищ. Начинается эвакуация.

Катя стояла, словно парализованная, глядя на то, как рушится хрупкий мирок, ставший ей домом за одни сутки. Из-за нее. Всегда из-за нее.

– Я… я не хотела…

– Никто не хочет, – резко оборвал ее Артем, всовывая ей в руки рюкзак с припасами. – Хочешь выжить – шевелись. Камень с душой

Его грубость отрезвила ее лучше любой жалости. Она натянула рюкзак, чувствуя его непривычную тяжесть. Вокруг царил организованный хаос: люди срывали со стен карты, сгребали в мешки оборудование, тушили свет. Гул генератора сменился нарастающим гулом голосов и скрежетом металла.

– Куда мы пойдем? – спросила она у Артема, пытаясь перекричать шум.

– В старые катакомбы под Заводом. Точка «Кузница». Дальше и опаснее. – Он взглянул на нее. – И да, теперь ты будешь идти с нами по-настоящему. Никаких уроков. Только выживание.

Леонид, закончив отдавать распоряжения, подошел к ним. Его лицо было усталым, но решительным.

– Максим рассчитал маршрут. Идем тремя группами. Я возглавлю первую, Артем – вторую. Катя – со мной.

– Почему? – удивилась она. – Я же… угроза.

– Именно поэтому, – Леонид посмотрел на нее прямо. – Если Рой снова начнет наводиться на тебя, мне нужно быть рядом, чтобы принять решение. Артем будет прикрывать тыл.

Решение, о котором он говорил, висело в воздухе невысказанным. Если она снова станет маяком для Санитаров, ее придется бросить. Или нечто худшее.

Через пятнадцать минут Улей был пуст. Последние люди исчезли в темных проемах тоннелей, унося с собой ящики с консервами и канистры с водой. Катя шла за Леонидом, стараясь не отставать. Сзади доносилось тяжелое дыхание Яны и мерный шаг Медведя, несшего на себе большую часть груза.

Первый час пути прошел в гнетущей тишине. Они шли по незнакомым Кате тоннелям – более узким и сырым. Стены здесь местами были укреплены старыми, проржавевшими балками, кое-где валялись обломки кирпича и непонятные механизмы, покрытые вековой пылью.

– Здесь раньше были склады, – беззвучно, словно читая ее мысли, сказал Леонид. – Еще до войны. Потом это стало бомбоубежищем. А теперь… наш дом.

Внезапно он поднял руку, и группа замерла. Все прислушались. Сначала Катя не услышала ничего, кроме капели воды. Но потом до нее донесся слабый, вибрирующий гул, идущий сверху.

– Сканеры, – прошептал Леонид. – Прочесывают район над нами. Значит, Улей уже нашли.

Они простояли неподвижно несколько минут, пока гул не стих. Когда они снова тронулись в путь, напряжение в группе возросло.

Еще через полчаса тоннель начал сужаться, превращаясь в низкий лаз, почти трубу.

– Придется ползти, – сказал Леонид. – Следующие пятьдесят метров. Группы рассредоточиться. Мы проходим по одной.

Первой ушла группа Леонида. Катя, пропуская вперед Яну и Медведя, оказалась в середине. Ползти пришлось по сырой, скользкой глине. Темнота была абсолютной, только зажженная на запястье Леонида тусклая красная лампочка указывала путь. Воздух стал спертым, пахло гнилью и железом.

Именно в этот момент Катя снова почувствовала это. Тот самый холодный, безразличный взгляд из архива. Он был слабее, но неотвратимее. Он не шел по следу. Он уже был здесь, в самом тоннеле, словно ждал их.

– Леонид… – начала она, но тут лампочка впереди мигнула и погасла.

В кромешной тьме раздался сдавленный крик Яны, тут же оборвавшийся. Послышался глухой удар и шорох волочимого тела.

– Назад! – рявкнул Леонид. – Всем назад! Это не сканеры! Это…

Его голос оборвался. Катя услышала странный, шелестящий звук, словно кто-то провел сухими пальцами по металлической стене. Прямо над ее ухом.

Она замерла, вжавшись в холодную глину. Сердце бешено колотилось. Она чувствовала присутствие. Оно было совсем рядом. Нечеловеческое. Не Санитар. Нечто древнее и местное, разбуженное ее вторжением, ее даром.

Из темноты перед ней донесся тихий, беззвучный шепот, от которого кровь стыла в жилах. Он звучал не в ушах, а прямо в сознании.

«Мы храним. Ты нарушаешь порядок. Отдай то, что ты забрала.»

И Катя поняла. Это шло не за ней. Это шло за тем самым эхом, за той болью, которую она унесла с собой, прикоснувшись к архиву. Она была вором, и хранитель проснулся.

Прямо перед ее лицом в полной темноте медленно вспыхнули две бледные, фосфоресцирующие точки. Чьи-то глаза.

Она не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд. Эти два бледных пятна плыли в темноте, не мигая, бездонные и пустые. Шепот в голове нарастал, превращаясь в навязчивый гул, в котором проскальзывали обрывки чужих мыслей, обрывки чужих жизней, которые она зацепила своим даром.

«…мама, где ты…»

«…не хочу умирать в этой темноте…»

«…командир сказал, продержаться до рассвета…»

Это был не один голос. Это был хор. Хор тех самых замороженных душ из архива, чье покой она нарушила.

– Катя! Дыши!

Голос Артема донесся сзади, приглушенный, словно через толщу воды. Он был где-то позади в тоннеле. Он не мог пролезть вперед, не мог помочь.

– Не могу… – выдавила она, чувствуя, как сознание затягивает в этот водоворот чужих воспоминаний. – Они… они здесь…

Бледные глаза приблизились. Теперь она смутно различала очертания – нечто бледное, бесформенное, состоящее из сгустков теней и тумана. Оно заполняло тоннель перед ней, блокируя путь. Шепот стал громким, требовательным.

«Верни. Верни на место.»

Леонид, застрявший впереди, не подавал признаков жизни. Яна и Медведь тоже молчали. Было только оно, это существо-эхо, этот страж архива, и ее паника.

И вдруг в этой панике что-то щелкнуло. Не страх, а ярость. Ярость загнанного зверя, которого снова, в который раз, прижали к стене. Сначала Санитары, теперь это… Нечто. Ее жизнь, ее реальность, ее боль – все это оказалось ложью. Но этот ужас, этот леденящий душу страх – он был настоящим. И он принадлежал ей.

«НЕТ».

Мысль, не слово, пронеслась в ее сознании с такой силой, что бледные глаза перед ней дрогнули.

Она не стала пытаться закрыться. Она не стала пытаться убежать. Она сделала то, что инстинктивно чувствовала правильным. Она ударила.

Не физически. Она сконцентрировала всю свою ярость, все свое отчаяние, всю накопленную за месяцы депрессии боль и послала это навстречу шепоту. Не как щит, а как копье. Один, четкий, слепой импульс.

«ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!»

Эффект был мгновенным. Бледные глаза исчезли. Шепот оборвался, словно перерезанный ножом. В темноте раздался оглушительный, немой вопль – не звук, а чистая волна боли и ярости, от которой задрожали стены тоннеля. Существо, Хранитель, отпрянуло. Оно не ожидало ответного удара. Оно привыкло забирать, но не отражать.