# Воспоминания провинциального адвоката

Лев Волькенштейн

Лев Филиппович Волькенштейн (1857–1935) – ростовский адвокат в конце XIX – начале XX вв., получивший образование сначала в Таганрогской гимназии (где учился вместе с А. П. Чеховым), а затем на юридическом факультете Петербургского университета. Иронично определяя себя как «провинциала», мемуарист подробно описывает быт и судебную практику в Ростове того времени, уделяя особое внимание колоритным уголовным и гражданским делам, которые он вел. Важное место в его воспоминаниях занимает проблема еврейской идентичности. Мемуары повествуют о событиях революции 1917 года и Гражданской войны, а также о пребывании автора в Кисловодске в 1918 году, когда город занимали то красные, то белые. В 1921 году Л. Ф. Волькенштейн бежал из Советской России, его воспоминания кратко описывают опыт жизни в эмиграции. В приложении публикуются воспоминания Л. Ф. Волькенштейна об А. П. Чехове и его письма, адресованные писателю.

УДК 929Волькенштейн Л.Ф.

ББК 63.3(2)53-2

В71

Серия выходит под редакцией А. И. Рейтблата Подготовка текста, предисловие, комментарии и аннотированный указатель имен Н. А. Пашкеевой; послесловие П. Волькенштейна


Л. Ф. Волькенштейн

Воспоминания провинциального адвоката / Лев Филиппович Волькенштейн. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Россия в мемуарах»).


Лев Филиппович Волькенштейн (1857–1935) – ростовский адвокат в конце XIX – начале XX вв., получивший образование сначала в Таганрогской гимназии (где учился вместе с А. П. Чеховым), а затем на юридическом факультете Петербургского университета. Иронично определяя себя как «провинциала», мемуарист подробно описывает быт и судебную практику в Ростове того времени, уделяя особое внимание колоритным уголовным и гражданским делам, которые он вел. Важное место в его воспоминаниях занимает проблема еврейской идентичности. Мемуары повествуют о событиях революции 1917 года и Гражданской войны, а также о пребывании автора в Кисловодске в 1918 году, когда город занимали то красные, то белые. В 1921 году Л. Ф. Волькенштейн бежал из Советской России, его воспоминания кратко описывают опыт жизни в эмиграции. В приложении публикуются воспоминания Л. Ф. Волькенштейна об А. П. Чехове и его письма, адресованные писателю.


В оформлении обложки использованы фотографии из семейного архива наследников Л. Ф. Волькенштейна и фрагмент открытки с фотографией Ростовского окружного суда. Нач. XX в. Архив ДГПБ.


ISBN 978-5-4448-2897-7


© Л. Ф. Волькенштейн, наследники, 2025

© Н. А. Пашкеева, состав, предисловие, комментарии, 2025

© П. Волькенштейн, послесловие, 2025

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

## «Провинциальнейший русский адвокат» еврейского происхождения в зеркале своих воспоминаний: терапия памятью в эмиграции

Одним сентябрьским днем 1927 г. адвокат Лев Филиппович Волькенштейн (1857–1935), при рождении Ицко Лейб, сын Говшие Фалика Хаимовича из Бердичева, открыл линованную тетрадь небольшого формата, чтобы «кое-что записать» в ней – так, заметки о прожитой жизни без претензии на изысканную художественную форму. В тот день, 16 сентября 1927 г., ему исполнилось 70 лет – возраст, который казался ему тем рубежом, после которого следует завершение жизненного пути человека.

Уже шесть лет Л. Ф. Волькенштейн жил в вынужденной эмиграции во Франции. Летом 1921 г. без лишней огласки он вместе с супругой Софьей Ефремовной (1863–1940) навсегда покинул Ростов-на-Дону – город, в котором прожил более тридцати пяти лет. Ростов входил в состав области Войска Донского, где офицерами Русской императорской армии и атаманами казаков были сформированы первые военные части Белого движения, а именно Добровольческая, а затем Донская армия, в 1919 г. вошедшая в состав Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) под командованием А. И. Деникина. Зимой 1920 г. Ростов-на-Дону был окончательно занят отрядами Красной армии. Уцелевшие корпуса ВСЮР отступили и были эвакуированы.

Волькенштейн принял решение об эмиграции, наблюдая деградацию и исчезновение прежних институций, законов и норм и работу новых органов юстиции по принципу революционной законности. Решающим фактором стали слухи о расследовании, начатом против него Донской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией из‑за того, что его сын Юрий (1892–1963) воевал на стороне Добровольческой армии. Юрий и его сестры Ольга (1887–1950), Алиса (1890 – ?) и Евгения (1896–1950) уже покинули Россию. В июле 1921 г. Лев и Софья Волькенштейн переправились с помощью контрабандистов через реку Горынь, приток Припяти. По договору, подписанному в апреле 1920 г. между Польшей и Украинской народной республикой, эта река определяла границу, западнее которой начинались польские земли. Несколько месяцев Лев и Софья Волькенштейн провели в Лондоне у дочери Евгении и ее мужа, представителя крупной чайной торговли Ильи Высоцкого. В 1922 г. они перебрались в Берлин, где на тот момент проживало немало выходцев из России[1]. Советско-германский Раппальский договор 1922 г. восстановил дипломатические и торговые отношения между РСФСР и Веймарской республикой. Эмигранты и беженцы из бывшей Российской империи соседствовали в Берлине с советскими официальными представителями и торговыми агентами. В 1923 г. из‑за экономического кризиса в Германии эмигранты стали переселяться дальше на Запад, в Чехословакию и во Францию[2]. Супруги Волькенштейн обосновались под Парижем, в городе Нейи-сюр-Сен (Neuilly-sur-Seine). Во Францию также перебрались их дети.

Л. Ф. Волькенштейн писал свои воспоминания на протяжении четырех лет. Четыре рукописные тетради воспоминаний составляют в общей сложности около 900 листов. В полном составе они публикуются впервые. В мае 1936 г., через год после смерти Волькенштейна, парижский журнал «Иллюстрированная Россия» напечатал небольшой отрывок из первой тетради о событиях периода с осени 1917 г. до осени 1918 г., когда Волькенштейн жил в Кисловодске и был председателем Кисловодской городской думы[3]. Волькенштейн был членом редакции. Двумя годами ранее в тематическом номере этого же журнала в память 30-летия со дня смерти А. П. Чехова были опубликованы воспоминания Волькенштейна о его контактах с Чеховым, о Таганрогской гимназии, где они учились в 1870‑е гг., и о судьбах некоторых гимназистов[4].

Мемуары Л. Ф. Волькенштейна – это дневник памяти, воспоминания о потрясших автора событиях революции 1917 г. и Гражданской войны. Вопреки заявлению об отсутствии претензий на литературность, автор работает над стилем, делает подчеркивания, чтобы акцентировать сказанное, или зачеркивает слова и целые фразы, иногда столь тщательно, что написанное невозможно разобрать и потому нельзя понять, почему фраза была вымарана. Память – его главный ключ к собственному прошлому. Документов, накопленных за годы адвокатской практики, у него под рукой не было. Личные архивы адвоката дважды погибли. Первый раз – в октябре 1905 г., во время еврейского погрома в Ростове-на-Дону, когда дом Волькенштейна, находившийся по адресу Старопочтовая улица (ныне Станиславского), 94, был разграблен и сожжен. Второй раз – в конце 1920 г., когда семья Волькенштейн была изгнана из своего дома поселившимися в нем сотрудниками Донской ЧК.

В первой тетради воспоминаний автор кратко обозначает канву истории своей семьи и чуть подробнее повествует о вхождении в профессию адвоката в статусе помощника присяжного поверенного в Ростове-на-Дону, где он поселился летом 1883 г. по окончании юридического факультета Санкт-Петербургского университета. Однако большая часть первой тетради касается именно революции 1917 г. и Гражданской войны, которые привели к эмиграции. Главы второй и третьей тетрадей включают различные истории из адвокатской деятельности Л. Ф. Волькенштейна и жизни ростовского общества конца XIX и начала XX в. Не следуя строгой хронологической последовательности, автор вспоминает о судебных процессах по гражданским и уголовным делам, в которых он выступал адвокатом, а также о деятелях судебной системы и адвокатуры, торговли, промышленности, банковской и финансовой сфер и муниципального управления Ростова-на-Дону, который в конце XIX в. представлял собой динамично развивающийся город. Четвертая тетрадь начинается с попыток Волькенштейна найти себе дело в Берлине в 1922 г. и быстро обрывается. Эмиграция не вошла в число тех периодов жизни, которые вызывали у него интерес. Привычные опоры и жизненные смыслы остались в доэмигрантском прошлом. Волькенштейн порой обращает свое повествование к детям и внукам, одновременно сокрушаясь, что те уже слабо владеют русским языком и, вероятно, не смогут прочесть его воспоминания в подлиннике. Работа над воспоминаниями становится своего рода терапией – способом справиться с чувством бессилия и бесполезности жизни, которое он испытывает в эмиграции. Погружаясь в прошлое, автор вновь нащупывает утраченные ориентиры, восстанавливая в памяти уже частично стертые временем события, даты и имена из более чем тридцатипятилетней адвокатской практики.

«Милая провинция» в воспоминаниях «провинциального» адвоката

Работа адвоката в губерниях и областях Российской империи вдали от столичных городов на рубеже XIX и XX вв. могла оказаться весьма перспективной. В 1864 г. была проведена реформа, направленная на создание новой судебной системы с независимыми от исполнительной власти судами и адвокатами, которых тогда называли присяжными поверенными. Однако подготовка профессиональных судей и адвокатов требовала времени. Этот процесс включал обучение на юридических факультетах университетов или в специализированных учебных заведениях. Императорское училище правоведения в Петербурге было привилегированным учебным заведением для дворян, готовившим чиновников высших правительственных учреждений. Обучение в Императорском Царскосельском лицее (с 1843 г. Александровский), также предназначенном для детей дворян, включало юридическую подготовку на основе так называемых нравственных наук (философия права, этика, право публичное и гражданское). В 1867 г. на основе офицерских классов при Аудиторском училище Военного министерства была создана Военно-юридическая академия, которая готовила юристов в военной области. В 1868 г. Ярославский Демидовский лицей по составу предметов и правам выпускников был приравнен к юридическому факультету университета. Получив диплом о юридическом образовании, молодые специалисты в течение ряда лет проходили практику в статусе рядовых членов суда и помощников присяжных поверенных. В столицах конкуренция была выше. Например, в округе Санкт-Петербургской судебной палаты в 1887 г. работали 268 присяжных поверенных и 234 помощника[5]. В округе Московской судебной палаты в 1888 г. работали 331 присяжный поверенный и 182 помощника[6]. А в округе Харьковской судебной палаты, к которой относился Ростов-на-Дону, в 1887 г. присяжных поверенных и их помощников насчитывалось всего 228 человек[7]. Из них в самом Ростове проживало 6 присяжных поверенных и 6 помощников, в том числе Волькенштейн. При этом работы для адвоката в Ростове-на-Дону, или «русском Чикаго», как называли этот быстро развивавшийся торговый город, и на близлежащей территории было много.

В результате Русско-турецкой войны, по Бухарестскому договору 1812 г., земли между Прутом и Днестром (Бессарабия) перешли от Османской империи к Российской империи. Так завершился долгий и кровопролитный процесс завоевания земель Северного Причерноморья и Приазовья. Бессарабская область была присоединена к Новороссийскому краю, в состав которого в начале XIX в. также входили Херсонская, Екатеринославская и Таврическая губернии. На этой обширной территории располагались четыре градоначальства: Одесское, Таганрогское, Феодосийское и Керч-Еникальское. Восточная часть этих земель была раньше втянута в торгово-денежные отношения Российской империи и уже с конца XVIII в. занимала важное место в экономике страны. Присоединенные в начале XIX в. территории западной части края были богаты минеральными ископаемыми. Важные в экономическом плане портовые города, среди которых ведущую роль долгое время играла Одесса, образовали целую сеть по линии северного побережья Черного и Азовского морей[8]. В 1887 г. Ростов-на-Дону и Таганрог с окрестными землями были выведены из состава Екатеринославской губернии и включены в состав области Войска Донского, но сохранили свою экономическую связь с Новороссийским краем.

Ироничные самоопределения «провинциал» и «провинциальный адвокат» не раз звучат в повествовании Волькенштейна. Читатель вспоминает знакомые образы из русской литературы XIX в.: стремящиеся прочь от провинциальной жизни «в Москву, в Москву» сестры Прозоровы из «Трех сестер» Чехова, со страхом ожидающее проверку из Петербурга проворовавшееся местное начальство из «Ревизора» Гоголя и другие. Антрополог Энн Лоунсбери отмечает, что эти образы воплотили символическое представление о географическом пространстве Российской империи через противопоставление столиц, Москвы и Петербурга, и находящейся за их пределами «отсталой», «нерасторопной», «невежественной» и «захолустной» «провинции»[9]. Эти образы – свидетельство столичноцентричной картины имперского мира, в соответствии с которой «цивилизация», «прогресс» и «высокая культура» сосредотачиваются в столицах, то есть в «центре» или «сердце» страны. В Российской империи в XIX в., как показал Леонид Горизонтов, таким «центром», обладающим особой значимостью по сравнению с любым другим местом, постепенно стала восприниматься Москва[10]. Впрочем, в литературных контекстах и в реальном восприятии «провинциалов» XIX в. обе столицы, Москва и Петербург, несмотря на различия и соперничество, играли одновременно роль идеала, к которому «провинция» стремилась, и предмета зависти, вызывавшего неприязнь.

Л. Ф. Волькенштейн с шутливой откровенностью признается в ощущении собственной «провинциальности» в общении с петербургскими коллегами и бывшими сокурсниками. Он видит ее в поступках, нарушающих установленный символический порядок взаимодействия внутри сословно-властной иерархии империи Романовых: в спонтанной телеграмме с поздравлением царской четы от ростовских адвокатов по случаю юбилея бракосочетания или в прошении о приеме в неприсутственный день, направленном в обход протокола министру внутренних дел В. К. Плеве. Участие столичных адвокатов в процессах Харьковской судебной палаты вызывало у местных защитников ощущение профессиональной недооцененности и второстепенности и одновременно служило поводом убедиться в собственной состоятельности при промахах столичных авторитетов.

Вместе с тем «провинция» в воспоминаниях Л. Ф. Волькенштейна – это и реальная действительность. Упоминания им своих поездок и средств передвижения дают представление о протяженности территорий и степени обустроенности путей сообщения: 300–400 верст на лошадях по Ставропольской губернии и в «дальние донские станицы», долгий утомительный путь в Петербург на поезде с двумя пересадками, идущий полтора часа поезд из Ростова в Таганрог и, в редких случаях, – «изумительные» поездки с приятелем на автомобиле в Бердянск.

Территории области Войска Донского, Кубанской и Терской областей, а также Харьковской, Екатеринославской и Ставропольской губерний на рубеже XIX–XX вв. характеризовались многообразным этнорелигиозным составом. Здесь жили казаки, евреи, армяне, греки, украинцы, русские, калмыки, поляки, латыши, эстонцы, турки, персы и другие. Это разнообразие находит отражение в сценах и диалогах, которые Волькенштейн воспроизводит с подчеркнутой выразительностью, стараясь передать особенности языка и манеру речи. Разумеется, точность передачи речи оценить невозможно. Некоторые характеристики «провинциалов», приводимые Волькенштейном, звучат пренебрежительно: «типичные дрянькокет», «глупенькие мещаночки», провинциальные околоточные «скверного пошиба», «малоумные» следователи и «недалекие» члены суда. Эти оценки – не только отражение типичных образов из литературы. Они передают и субъективный опыт автора воспоминаний, а также его представление о своей роли. Высшее юридическое образование он получил в Петербурге в контексте изменения судебной системы после реформы 1864 г. Сквозными темами его повествования становятся идеи необходимости продолжать движение, начатое в 1864 г., в сторону модернизации дореформенных судебных учреждений, развития правовой культуры и утверждения верховенства закона в регионах, где он работал. Неприятие дореформенных судебных практик, уважение к принципам судебной реформы 1864 г., критика полицейского произвола и восстановления административного контроля над отдельными судебными учреждениями в позднеимперский период являются важными темами исторических очерков и мемуаров других деятелей адвокатуры Российской империи[11].


В воспоминаниях Л. Ф. Волькенштейна важное и болезненное место занимают темы самоидентификации, связанные с его еврейским происхождением, процессом русификации и ограничениями в правах.

Территории Западных губерний, язык и вероисповедание: проблема идентичности «русского еврея» Л. Ф. Волькенштейна

Ицко Лейб Волькенштейн родился в 1857 г. в Бердичеве (ныне Житомирская область, Украина) в семье еврейского купца 3‑й гильдии Говшие Фалика Хаимовича Волькенштейна (ок. 1815 – 1862) и его второй жены Леи Мошковой, урожденной Блауштайн[12]. Отец выучил русский язык и позаботился о том, чтобы сыновья также владели им. Место и время рождения определили сложность культурной и неоднозначность национальной принадлежности автора воспоминаний. Хорошо овладев русским языком и почти полностью утратив знание идиша, он испытал сильное влияние русской литературной традиции, но сохранил иудейское вероисповедание и поддерживал тесную связь с еврейской общиной.

Во второй половине XIX в. язык, наряду с вероисповеданием и сословной принадлежностью, стал ключевым критерием идентификации в империи Романовых. Русский язык превратился в основной инструмент административных, судебных и образовательных учреждений. Владение им открывало путь к социальному продвижению, а для получения государственных должностей было обязательным. В отношении еврейских подданных центральная власть империи реализовывала собственную программу их «просвещения» и культурной трансформации. Это осуществлялось путем борьбы с еврейскими традициями, религиозностью и талмудическим образованием, в том числе посредством обучения еврейской молодежи в общеимперских заведениях, где преподавание велось на русском языке[13]. В зависимости от полученного образования дискриминационные ограничения частично или полностью снимались, и обрусевшие евреи интегрировались в сословную структуру империи. Так, в 1859 г. обучение в государственных учебных заведениях империи стало обязательным для детей евреев-купцов и почетных граждан[14]. В 1861 г. были частично отменены ограничения, установленные в 1835 г. Евреи с учеными степенями (кандидата, магистра и доктора наук) получили право поступать на государственную службу и селиться за пределами черты оседлости для занятия торговлей и промышленностью[15]. Это увеличивало привлекательность высшего образования для еврейских подданных империи. Либеральные реформы университетов (1863) и гимназий (1864) провозгласили принципы всесословности и демократизации (снижение материального ценза) образования. В 1870‑е гг. гимназии и университеты Российской империи выпустили значительное число евреев, которые осознавали себя «русскими евреями»[16]. Получив образование в русской гимназии в Таганроге в 1870‑е гг. и в Петербургском университете в начале 1880‑х гг., Л. Ф. Волькенштейн принадлежал к этому поколению. В своих воспоминаниях он с восхищением пишет о русской литературе, а степень владения литературным русским языком является для него важным штрихом к портрету человека. Описывая жителей тех областей и губерний, где проходила его адвокатская практика, он неизменно обращает внимание на то, говорит ли человек по-русски грамотно, «адски» (плохо), на диалекте или вовсе не владеет русским языком.

Для жителей территорий, к которым относился Бердичев, владение русским языком приобрело особое значение в связи с политизацией вопросов национальной идентичности и языка. Город находился в юго-западной части территорий, присоединенных к Российской империи по итогам трех разделов Речи Посполитой и Тильзитского мира 1807 г. Образованные из них губернии Западного края характеризовались этнокультурным и религиозным многообразием. Сам Бердичев вошел в состав Российской империи после второго раздела Речи Посполитой в январе 1793 г. В 1844 г. он был включен в состав Киевской губернии. Сначала управление новоприсоединенными территориями осуществлялось с опорой на местную элиту[17]. В губерниях Западного края сохранялись культурное влияние польского дворянства и тесные экономические связи с польскими купцами. Бердичев располагался на торговом пути из Западной Европы в Россию. Вспоминая свои поездки по Подольской, Волынской и Киевской губерниям в поисках лошадей для Русской армии в 1812–1813 гг., граф Е. Ф. Комаровский писал о «славной бердичевской ярмарке», куда поляки приезжали «из всех губерний, принадлежавших прежде Польше»[18]. Евреи составляли большинство жителей города. Для ведения торговой документации им сначала был оставлен выбор между русским, польским и немецким языками, понятными для представителей бюрократии империи Романовых, проверявших документацию[19]. Польские восстания 1830–1831 гг. и 1863–1864 гг. за независимость и возрождение Речи Посполитой в границах 1772 г. изменили ситуацию. Инсургенты, выходцы из польской шляхты, были казнены, отправлены на каторгу или в ссылку. Владения польских помещиков были конфискованы или обложены повышенным налогом. Языковая политика стала частью борьбы между «польскостью» и «русскостью». В противовес польской элите, использовавшей и распространявшей латиницу для передачи польской, украинской и белорусской речи, представители власти и чиновники империи Романовых в столицах и на местах, а также публицисты-славянофилы формулировали и продвигали проекты распространения кириллицы и русского языка, постепенно оформившиеся в ассимиляторский план объединения всех восточных славян империи в рамках «общерусской нации»[20]. Языковая идентификация жителей губерний Западного края (вместе с вероисповеданием, поскольку на этих территориях были сильны униатская и иудейская религиозные традиции) стала вопросом политической благонадежности и лояльности по отношению к империи Романовых.

В середине 1850‑х гг. Бердичев по своей торговой деятельности занимал одно из первых мест в Киевской губернии, но из‑за политических потрясений купцы переселялись в другие города. Торговые пути менялись. Этому способствовало развитие других торговых городов и путей, в частности на территориях Северного Причерноморья и Приазовья, где находился Ростов-на-Дону. Для евреев польские восстания имели отрицательные последствия в отсроченной перспективе. В 1830–1831 гг. некоторые администраторы Западных губерний отметили отсутствие симпатий среди евреев к мятежникам[21]. В 1862 г. евреям-купцам 1‑й и 2‑й гильдий было даже разрешено приобретать в собственность земли в Западном крае в местах, где они имели право селиться (черта оседлости)[22]. Однако во время восстания 1863–1864 гг. распространились слухи о польско-еврейском заговоре. Было принято решение усилить «русский элемент» среди землевладельцев в Западном крае, и в марте 1864 г. евреям вновь запретили приобретать там земли[23].

Около 1863 г. Иосиф, старший сын бердичевского купца Говшие Фалика Хаимовича Волькенштейна от первого брака, обосновался в Ростове-на-Дону. Он также был деятельным участником ростовской еврейской общины и избирался ее старостой. Из воспоминаний Л. Ф. Волькенштейна видно, что община имела влияние на горожан еврейского происхождения, особенно на социальную сферу. Не все евреи были прихожанами синагог, но все делали взносы и пожертвования. Община выполняла функцию института взаимопомощи. Современник Л. Ф. Волькенштейна, историк и политик еврейского происхождения С. М. Дубнов, писал, что еврейская молодежь, получившая образование в 1860–1870‑е гг., рвала связи «со старым» острее, чем русская, потому что «дело шло о разрушении и религиозной, и национальной связи с народом»[24].

У Л. Ф. Волькенштейна нет указаний на то, что он был активным прихожанином синагоги. Его участие в жизни общины выражалось в финансовой поддержке. Вместе с тем он проявляет уважение к еврейской традиции и положительно высказывается о талмудистах, признавая, таким образом, ценность владения древним сакральным знанием. Ассимилировавшийся во внешности, мировоззрении и языке с русской культурой Л. Ф. Волькенштейн сохранил иудейское вероисповедание[25]. Он представляет собой переходную фигуру на пути постепенного отхода от иудаизма через русификацию, при сохраняющихся связи с еврейской общиной и чувстве причастности к еврейским традициям. Для его детей эта связь была в основном утеряна. Семейное предание не является абсолютно достоверным источником. Тем не менее имеет смысл упомянуть воспоминания представителей парижской ветви Волькенштейнов о том, что Л. Ф. Волькенштейн не приветствовал переход своих детей в православие. Его сын Юрий и дочь Евгения сделали это для вступления в брак с представителями греческих православных семей. Дочь Алиса приняла православие, вступив в брак с человеком еврейского происхождения, который ранее перешел в православие для вступления в брак с армянкой.

На этом фоне неожиданной выглядит критика Волькенштейна в отношении роли русских евреев во многих сферах деятельности. Он категорично заявляет: «Считаю, что русские евреи – народ малоспособный <…>». После этого следует перечень деятелей еврейского происхождения в юриспруденции, живописи, музыке, литературе, скульптуре, промышленности, торговле и медицине. Волькенштейн пренебрежительно называет их «компиляторами», «вторым сортом», «посредственными деятелями» и «нелепыми анекдотистами», отказывая им в значимости и обесценивая в сравнении с «христианами», которые, как он пишет, имели большие творческие способности. Эти рассуждения производят странное впечатление. Некоторые названные Волькенштейном лица хорошо известны как талантливые творческие деятели. Он также не называет целый ряд евреев, проявивших себя в указанных им областях, и забывает, что существовала литература на идише и иврите, в которой ярко проявили себя российские евреи, или, например, что были замечательные певцы-канторы в синагогах.

Отказ Волькенштейна признавать ценность еврейской культуры показывает, как он, представитель дискриминированного меньшинства, подсознательно стремится ассимилироваться с доминирующей русской культурой. Это выражается и в окончательном принятии им русифицированного имени как основного, одновременно подчиняясь логике администрации Российской империи, использовавшей русский как основной. Его еврейское имя записано в списке членов семьи его отца, Г. Ф. Х. Волькенштейна, в ревизской сказке купцов-евреев Бердичева от 10 июня 1858 г.[26] В документах 1880‑х гг. фигурирует двойное имя, Исаак-Лев, без русифицированного отчества[27]. В 1890‑е гг. двойное имя встречается, но основным становится вариант «Лев Филиппович», который Л. Ф. Волькенштейн использует в личной подписи и на личном бланке для писем, отпечатанном в типографии[28]. Безапелляционная критика Волькенштейном общественной, экономической и творческой роли евреев выглядит как попытка дистанцироваться от еврейской этнокультурной среды, отражая внутренний конфликт между исходной этнорелигиозной принадлежностью и воспринятой идентичностью. Он противопоставляет евреев и русских, а точнее – иудеев и христиан, перенимая высокомерные, предвзятые и мифологизированные представления о евреях. Законодатели и чиновники империи Романовых определяли евреев прежде всего как нехристианскую религиозную группу. Иудаизм представлялся как совокупность непонятных, смешных и опасных обрядов, негативно влиявших на человека и на еврейский народ в целом. Эти представления широко распространялись через русскую литературу и публицистику славянофилов[29]. Евреям приписывали плутовство, обособленность и презрение к другим народам, прежде всего к христианам или к русским, а также стремление их эксплуатировать, что подразумевает обвинения в нечестном использовании плодов чужого труда и нежелании или неспособности к самостоятельному созидательному труду. Это обосновывалось религиозным фанатизмом и результатом неправильного образования на основе изучения Талмуда и служило основанием для ограничения в правах, что Л. Ф. Волькенштейн, сохранивший иудейское вероисповедание, испытал на себе.

Еврейство, адвокатура и права

Осенью 1883 г., когда Лев Волькенштейн поселился в Ростове-на-Дону, его старший брат Иосиф уже имел там большое влияние в торговле, банковском деле и городском управлении, будучи избран гласным Ростовской городской думы[30]. Из воспоминаний видно, что положение старшего брата помогало молодому выпускнику Петербургского университета в отношениях с некоторыми видными представителями купеческой и промышленной среды. Это имело большое значение, поскольку начало его адвокатской карьеры в середине 1880‑х гг. совпало с ужесточением политики в отношении евреев. Из-за негласных ограничений на продвижение евреев по государственной службе Л. Ф. Волькенштейн отказался от идеи служить в Таганрогском окружном суде и занялся частной адвокатской практикой. Однако и в этой сфере ограничения не заставили себя ждать. Запреты на занятие должностей в суде и прокуратуре подталкивали евреев с юридическим образованием идти в адвокатуру. В 1889 г. было издано распоряжение, согласно которому лица нехристианского вероисповедания могли зачисляться в адвокатуру только с разрешения министра юстиции. По воспоминаниям И. В. Гессена, эту меру поддержали некоторые адвокаты-христиане[31]. Были и такие, кто выступал за полный запрет на допуск евреев в адвокатуру, включая и тех, кто принял христианство. Они ссылались на суеверные утверждения о том, что по учению Талмуда зло, причиненное христианину, не считается грехом, а потому евреи якобы не способны добросовестно защищать интересы своих доверителей[32]. Образованная в 1894 г. правительственная комиссия под председательством министра юстиции Н. В. Муравьева долго обсуждала вопрос, балансируя между двумя позициями: принципы реформы 1864 г. считались гарантией правосудия, но независимость юстиции от правительственного контроля казалась несовместимой с самодержавием[33]. Закон о процентной норме на прием евреев в адвокатуру не был принят, но негласные ограничения действовали. Присяжные поверенные продолжали записывать евреев в помощники. Проработав пять лет помощником, человек имел право на включение в сословие присяжных поверенных, то есть на статус полноправного адвоката. Однако помощник, сохранивший иудейское вероисповедание, под разными предлогами не зачислялся в сословие присяжных поверенных. Невключение в сословие не всегда было вопросом финансового достатка. Волькенштейн проработал в статусе помощника около двадцати лет и был, по собственному признанию, финансово благополучен, в том числе благодаря принадлежности его старшего брата к торговой и финансовой элите Ростова-на-Дону. Однако статус помощника означал уязвимость профессионального положения, ставя человека в зависимость от патрона.

По собственному признанию Волькенштейна, отношения у него с первым патроном, адвокатом А. В. Самуильсоном, не ладились. Он не вдается в подробности, но в его личном деле в архиве Новочеркасской судебной палаты сохранились документы на этот счет[34]. Пятилетний стаж Волькенштейна в статусе помощника заканчивался осенью 1888 г. Незадолго до этого в «Судебной газете», издававшейся в Петербурге, появилась большая статья о его адвокатской работе в Ростове-на-Дону. Автор, подписавшийся Х. З., писал, между прочим, что Волькенштейна зачислили в помощники, не собирая никаких справок: «приняли по одной частной рекомендации» (намек на протекцию старшего брата?). Главной темой было поведение «благодарного помощника» (терминология автора статьи) в отношении своего патрона Самуильсона, «старейшего и наиболее уважаемого члена местной адвокатуры». Суть дела была в следующем. У клиента А. В. Самуильсона, горожанина турецкого происхождения, разграбили гостиницу в Ростове-на-Дону. Владелец хотел предъявить гражданский иск, но его ходатайство было на турецком языке. Судебная палата отказала. По словам автора статьи в «Судебной газете», Волькенштейн был на заседании в числе защитников (неясно, кого) и пустил в ход все ресурсы, «чтобы разделать в лоск своего патрона», в частности, обвинив его «в незнании самых элементарных начал процесса» (прошение должно было быть переведено на русский). Автор статьи вскользь упоминал еще два дела, не сообщая детали и приписывая Волькенштейну выпады против коллег и критику их за незнание законов и обстоятельств дела. Таким образом, речь шла не о профессионализме Волькенштейна. Идея состязательного судебного процесса подразумевает взаимную критику адвокатов. Автор статьи представлял проблему с точки зрения нарушения иерархии в отношениях «помощник – патрон». Эмоционально вопрошая, «каково все это (упреки в некомпетентности. – Н. П.) слушать присяжному поверенному, практикующему около 18 лет, от юного помощника», он недвусмысленно заявлял, что «означенные действия [Волькенштейна] могут нехорошо отозваться на нем при зачислении его в присяжные поверенные». Письменных документов об отказе включить Волькенштейна в сословие присяжных поверенных в 1888 г. не найдено. В воспоминаниях он кратко объясняет отказ запретом зачислять иудеев в сословие. Через пять лет, в 1892 г., А. В. Самуильсон сам обратился в Совет присяжных поверенных Харьковской судебной палаты, сообщая об отказе считать Волькенштейна своим помощником. В качестве обоснования он привел пару случаев, когда Волькенштейн, будучи поверенным Ростовской городской управы, т. е. обязанным защищать ее интересы, выступал в суде на стороне ответчиков, против которых эта управа подавала иски. После отказа Самуильсона один из коллег Волькенштейна, А. П. Петров, записал его своим помощником[35], что позволило ему сохранить право заниматься адвокатурой.

В феврале 1905 г., на волне политической либерализации, вызванной революционными событиями, Волькенштейн вместе с И. Д. Гутерманом и А. Л. Черниковым, столь же долго находившимися в статусе помощников из‑за иудейского вероисповедания, наконец были приняты в сословие присяжных поверенных[36].


В полном объеме гражданские права евреи Российской империи получили лишь 20 марта 1917 г., когда Временное правительство отменило все ограничения в правах по принципу вероисповедания и национальной принадлежности. Дискуссия, в которую Л. Ф. Волькенштейн оказался вовлечен в этом контексте, дает дополнительный материал для анализа конфликта еврейства и русскости в его жизни. Отмена ограничений Временным правительством сняла среди прочего запрет на избрание евреев в органы городского самоуправления, установленный Городовым положением 1892 г. В июне 1917 г. в ростовском отделении Конституционно-демократической партии, членом которой был Волькенштейн, шла дискуссия о выборах по партийным спискам в городскую думу Ростова-на-Дону[37]. Ростовские кадеты обсуждали идею создания блока с Объединенным комитетом еврейских общественных организаций кадетского толка. В ходе дебатов Л. Ф. Волькенштейн говорил о том, что не понимает, о «каких еврейских организациях» идет речь, и причину этих разграничений: «Разве мы не полноправные теперь граждане?! Разве нужны теперь какие-то разграничения? Разве 400 т[ысяч] еврейских солдат не сражаются рядом с русскими солдатами?! Пусть в списке партии будут все христиане, и мы будем голосовать за них, потому что мы верим, что эта партия всегда шла вместе с нами и за нас. Лейбы и Иваны теперь равны <…>»[38]. В этой речи звучат идеи, характерные для группы адвокатов, общественных и политических деятелей, осознававших себя русскими евреями, которые, как отметила Дзовинар Кевонян, возможно, даже сохраняли верность иудаизму, но отказывались от общинной организации и от сионизма, видя решение еврейского вопроса в России в возможности свободной интеграции в общество на основе равенства и устранения дискриминации для всех граждан[39].

Условия эмиграции, в которых Л. Ф. Волькенштейн писал свои воспоминания, и время их создания – конец 1920‑х гг., когда происходила консолидация советской политической системы и усиливалась личная власть Сталина, могут служить дополнительным объяснением неожиданно резкой критики Волькенштейна в адрес евреев, сопровождаемой печальным комментарием: «…теперь евреям дали свободу в бывшей России». В этих словах звучит отголосок темы участия евреев в революции, особенно в рядах большевиков, активно обсуждавшейся русскими евреями в эмиграции в неразрывной связи с темами ответственности или вины[40]. Его негативное отношение усиливалось осознанием того, что весной 1917 г. Временное правительство наконец отменило все ограничения и предоставило евреям долгожданную полную гражданскую и политическую свободу – ту самую полноту прав, о которой мечтал Л. Ф. Волькенштейн, но которой ему так и не довелось воспользоваться.

Подготовка текста рукописи к печати

Рукопись воспоминаний состоит из четырех тетрадей. Первая включает около 205 листов, вторая – 282 листа, третья – 358 листов, четвертая – 21 лист. В публикации воспоминаний каждой тетради соответствует отдельная часть. Устаревшие или искаженные написания существительных и однокоренных прилагательных и глаголов, а также имена и топонимы представлены с использованием современной орфографии, в частности: адресс (авторская орфография) – адрес (в публикации), безсилие – бессилие, биллиард – бильярд, возжи – вожжи, галлерея – галерея, гостинница – гостиница, джентельмен – джентльмен, извощик – извозчик, Колонтай (фамилия) – Коллонтай, коми-вояжер – коммивояжер, корридор – коридор, Ница (город) – Ницца, околодочный – околоточный, Оссинский (фамилия) – Осинский, поддонки – подонки, прикащик – приказчик, проэкт – проект, рассовая – расовая, Рысы (фамилия) – Рыссы, Толстова (фамилия писателя Л. Н. Толстого) – Толстого, цирульник – цирюльник, шуллер – шулер, эксплоатация – эксплуатация, Эмануил (имя) – Эммануил, Эссентуки (город) – Ессентуки, эфект – эффект.

В транскрипции сохранены авторские формулировки прямой речи, авторское написание имен: Соничка, Женичка, Ильюша и ряда других, а также союзное слово «али» (или) и предлог «пред» (перед), которые характерны для манеры письма Л. Ф. Волькенштейна.

Благодарности

Много людей способствовали тому, что публикация воспоминаний Л. Ф. Волькенштейна стала реальностью.

Дети, внуки и правнуки сохранили рукописные тетради воспоминаний. Врач Пьер Волькенштейн, правнук Л. Ф. Волькенштейна, однажды решил заглянуть в магазин русских книг в Париже Les Éditeurs Réunis в поисках кого-то, кто мог бы их прочесть. По воле случая в тот момент я находилась там же, и мне повезло познакомиться с этим историческим документом и открыть через него огромный пласт истории. В ней личные и семейные достижения и трагедии тесно связаны с глобальными, национальными и локальными событиями, политическими и идеологическими факторами, войнами и вооруженными конфликтами.

Пьер Волькенштейн горячо поддержал идею публикации воспоминаний своего прадеда. Его участие не ограничилось лишь одобрением. Мы долго обсуждали с ним историю семьи Волькенштейн, детали их родственных связей, факты, обнаруженные в архивах, а также способы отыскать недостающие сведения. Чтобы доказать документальную ценность воспоминаний Волькенштейна, было важно уточнить имена, события и факты, которые он упоминает. Несколько моих поездок в архивы в Ростов-на-Дону, Санкт-Петербург и Москву позволили продвинуться в этом направлении. Пьер Волькенштейн без тени сомнения нес расходы на получение оцифрованных копий документов, казавшихся важными для работы, но которые я не успела посмотреть.

Вероятно, следует благодарить самого Льва Волькенштейна за то, что его воспоминания привели меня в Ростов-на-Дону и познакомили с этим городом и с богатой и драматичной историей территорий юго-запада России, к которым он относится. Елена Сердюкова, историк философии из Южного федерального университета (ЮФУ), очень помогла мне в бытовом отношении и в работе в Государственном архиве Ростовской области (ГАРО), а также познакомила с жизнью университета. Незабываемы прогулки по Ростову с философом Екатериной Шашловой из ЮФУ и знатоком ростовской истории Виталием Заболотиным. Без них, вероятно, я никогда бы не нашла старое еврейское кладбище и разные интересные уголки, скрытые от человека, незнакомого с городом. Ключевым звеном на моем пути в Ростов-на-Дону стали Мари, урожденная Лосская, и Франсуа Авриль, в радушном доме которых я познакомилась с Еленой Сердюковой. Я искренне благодарю Анну Маркову за неоценимую помощь в уточнении библиографических данных в Российской государственной библиотеке, а также за участие в подготовке к публикации писем и телеграмм Л. Ф. Волькенштейна к А. П. Чехову. Обсуждения с Жанной Артамоновой и Анной Лавреновой в отношении поиска архивных источников, необходимых для составления примечаний, дали мне несколько ценных идей. Благодарю также за консультацию Татьяну Костину и Андрея Ашихмина из Российского государственного исторического архива.

Благодарность адресована также сотрудникам Донской государственной публичной библиотеки за консультации, за работу по оцифровке исторических справочников и прессы и за предоставление к ним открытого доступа, что позволило не раз уточнить нужную информацию, не находясь в Ростове-на-Дону. Необходимо также выразить признательность участникам форума «Всероссийское генеалогическое древо» по Ростову-на-Дону и краеведческого онлайн-ресурса «Ростовский берег» по истории Донского края. Они помогают сориентироваться в поиске документов иногда по очень частным вопросам, ответы на которые нельзя найти в архивных и библиотечных каталогах. Важно отметить работу инициативной группы под руководством Юрия Анатольевича Домбровского и архивариуса Владимира Ракши по сохранению исторического наследия и метрических данных Ростовской еврейской общины. Маргарита Соколова, практику по сохранению архивного наследия которой мне посчастливилось курировать в центре имени Солженицына при YMCA-Press / Les Éditeurs Réunis в Париже, участвовала в поиске ряда статей в оцифрованных номерах газеты «Приазовский край». Отдельная благодарность специалисту по истории русской эмиграции Леониду Ливаку из Университета Торонто (Канада) за то, что он обратил мое внимание на оцифрованные архивные документы, касающиеся дочери Льва и Софьи Волькенштейн, Евгении, во Французском ведомстве по защите беженцев и лиц без гражданства (OFPRA). Наконец, были очень интересны и важны дискуссии с участниками семинара Жюльет Кадио по истории адвокатуры, судебной системы и права в Российской империи и СССР в Высшей школе социальных наук (Париж, Франция) и семинара по славянским исследованиям Марии Жуковой в Университете Констанца (Германия).

Я искренне благодарна редактору издательства «Новое литературное обозрение» Абраму Ильичу Рейтблату за советы по источникам при поиске сведений о ряде лиц, упомянутых в воспоминаниях, по комментированию некоторых эпизодов воспоминаний и в целом за глубоко заинтересованную редакторскую работу.

Благодарность же за неизменную безграничную поддержку от дорогих мне людей, друзей и моих родителей, Марины и Александра, я никогда не смогу выразить в полной мере.

> Наталья Пашкеева

> Апрель 2025 года

## Воспоминания провинциального адвоката

### Часть первая. Окончание университета и вступление в жизнь

> 16 сентября 1927 года

Сегодня мне исполнилось 70 лет. Предел нормальной жизни человека. Последующие годы – годы доживания, когда каждый час надо быть готовым… Скучаю, остался без занятий. Революция погубила остаток моей жизни, когда я мог пожать плоды многолетних трудов, когда мог красиво прожить, быть полезным обществу, в котором жил, и помочь вырастить моих внучат. Не суждено! Примирился и доживаю, стараясь не ныть, не нагонять тоски на дорогих близких. Задумал кое-что записать. Отнюдь не мемуары, а кой-какие воспоминания без плана и без претензии на литературное достоинство. Прочтут мои дети. Внуки не прочтут. Увы, они не знают русского языка и, видимо, перестанут быть русскими. Таковы условия их жизни, и это меня весьма огорчает. Почему мои дочери и их мужья не говорили с детьми по-русски – недоумеваю[1]. Пытаюсь обучить внука Дмитрия грамоте русской, но окружающая его жизнь убивает мои старания. А жаль. Он не познает красот русского языка. Он не прочтет Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова и многих других. Бессилен я изменить обучение внучат в русском духе, бессилен привить им любовь к России. Мой внук Андрей провел в России первые семь лет своей жизни, отлично владел языком, а в течение четырехлетнего проживания в Англии совершенно забыл русский говор. Причиняет мне это скорбь, а изменить ничего не могу. Проклятое бессилие!

Вспомнил 21 июня 1882 года. С дипломом об окончании Санкт-Петербургского университета я вышел на Васильевский остров[2]. Я уже не студент, а кандидат университета[3], и мне стало страшно при мысли, где и как устроюсь, как сложится моя жизнь. У меня не было семьи, куда я мог отправиться, чтобы найти совет, приют, поддержку. Старушка-мать[4], одиноко жившая в Харькове и добывавшая средства к жизни непосильным трудом, не могла ни в чем мне помочь. Она меня плохо понимала, не владела русским языком. Мы подолгу не видались, жалели друг друга, но она, мой младший брат[5] и я не составляли «семьи». Мы жили врозь, и с юных лет брат и я пробивались собственным трудом. Наши старшие братья по отцу[6] хорошо к нам относились, и учиться мы начали с их помощью. Но брат-врач, Аким Филиппович, участник в турецкой войне[7], в молодые годы был парализован и хотя продолжал трудовую жизнь, но характер его стал мрачный, он не видел в жизни ничего отрадного. Жил он в Кишиневе, в городе мне чуждом, и этот брат ни в чем не мог быть мне полезным. Он сам нуждался в постоянном уходе, в поддержке и жил только благодаря энергии и любви его жены, женщины умной и деятельной[8]. Он дожил до глубокой старости.

Второй мой брат Эммануил в ту пору был без дела. Ему всегда, как говорится, не везло, и он жил помощью нашего старшего брата Иосифа Филипповича, человека большого ума и образования. Жизнь этого брата (самый старший в семье) была двоякая. Внешне блестящая. Он занимал на месте большое положение. Потомственный почетный гражданин[9], почетный мировой судья[10], губернский гласный земства[11], гласный думы[12], датский консул[13], староста еврейской общины[14] – всегда в местной жизни на виду, пользовался доверием и уважением населения. Одно время управлял Азовским банком[15], затем учредил местный купеческий банк[16] и в течение многих лет заведовал делами Российского транспортного и страхового общества[17]. В семье был несчастлив. Жена его[18], строптивая, некультурная женщина, создала дома ад. Не думали, что она психически больна, но окончила она печально. Более года была в психиатрической лечебнице. Затем ее поместил у себя брат ее, врач в Одессе, где она в припадке безумия повесилась и подожглась, обманув бдительность смотревшей за ней сиделки. У Иосифа Филипповича было десять детей[19], и на некоторых из них отозвались недуги матери. В доме этого брата я не мог найти приют и семью.

Будучи на третьем курсе, я полюбил молоденькую Соничку Лион и, пользуясь взаимностью, стал женихом. Семья Лион была большая[20]. Отец умер. Братья и сестры моей невесты не сочувствовали нашему браку по совершенно неизвестной мне причине. Соничка была младшею в семье, старшие сестры не были замужем. Старшие братья были женаты. Средств в семье не было. Отношение ко мне было таково: сестра Сонички Анна, познакомившись со мной, нашла нужным сказать:

– Я тоже, как и моя семья, против вашего брака на моей сестре.

Таким образом, семья моей невесты стала мне чужой. Не могу не упомянуть, что после моего брака все члены семьи Лион пользовались моим широким гостеприимством, а некоторые из них и материальною помощью. Мать моей Сонички, добрая старушка, отнеслась ко мне сердечно.

Итак, надо было строить не только свою личную жизнь, но и позаботиться о юной любимой девушке. (Историю моего жениховства и женитьбы изложу отдельно.) Из Петербурга решил поехать повидать мою невесту. Познакомились мы близко и полюбились в Вене, а спустя год Лионы переехали из Кишинева в Одессу. Соничка Лион – изящная, худенькая девица – встретила меня на одесском вокзале и ужаснулась, увидев своего жениха. В те годы ехали в Одессу четверо суток. Ехали третьим классом, лето жаркое, костюм и обувь затасканные – Аркашка из «Леса» Островского[21]. Остановился в дешевой меблирашке и явился в неполюбившую меня семью Лион. Кое-как привел в порядок мой туалет. Когда моя Соничка спросила: «А где твой багаж?», я гордо показал на плед, в котором лежало немного белья и другой костюм. Но, видимо, Фемида уже взяла меня под свое покровительство. Как-то будущая моя теща рассказала мне, как многие обидели (денежно) их семью, воспользовавшись смертью ее мужа, и указала на один случай явного хищения со стороны «доброго знакомого» Л. Я загорелся, взял доверенность, поехал в Кишинев, грозно налетел на Л., указал на оставшиеся письма и… мы закончили расчеты. Получил 7500 рублей для тещи, которая любезно дала мне гонорар – 500 рублей. Купил белье, платье, обувь, дорожный сундук, и еще осталась изрядная сумма, ибо я привез с собой 160 рублей. Настроение мое улучшилось: маленький капитал обеспечивал меня на первое время, а главное – отношение семьи Лион стало несколько теплее благодаря моему веселому характеру и общительности. Погостив месяц, я поехал в Ростов отбывать воинскую повинность[22] и решить, где поселиться и к чему приспособиться. Брат Иосиф Филиппович принял меня любезно и посоветовал «послужить в суде». Ему казалось, что ничего другого не могу сделать. Он совершенно не предполагал, что я могу заняться адвокатурой. Меня тоже тянуло в суд на службу.

Явка по отбытию воинской повинности нанесла первый удар моему человеческому достоинству. По существовавшему закону, еврей должен был служить только в пехоте, быть нижним чином и даже не выслужить чин унтер-офицера[23], обычно получаемый едва грамотными солдатами, более толковыми. Я этого не знал, не чувствовал своего еврейства до этого случая. Юдофобия еще не расцвела. У нас на юге совершенно ее не было, а среда, в которой прошли мои годы в Таганрогской гимназии и в Петербургском университете, никогда не давала мне знать, что я бесправен[24]. Таковы еще были конец [18]70‑х и начало [18]80‑х годов. Семьи моих старших братьев совершенно ассимилировались с русским населением, а с ними и мы, младшие, по языку, по нашему мировоззрению и даже внешностью отошли от еврейства. Мы были привязаны к еврейскому народу, к его истории невидимыми нитями, но считали себя русскими гражданами[25]. Мой дядя[26] был служивым человеком в государственно-общественном учреждении. Мой отец хорошо знал русский язык, служил на сахарном заводе и дал сыновьям образование. Брат-врач[27] получил потомственное дворянство[28], старший брат[29] – потомственное почетное гражданство. И вдруг я – не могу дослужиться до унтер-офицера, мне нельзя служить в артиллерии, куда думал обратиться. Я какой-то парий, могу унизить службу, мне не доверяют… Я твердо решил не служить, и, к счастью, на предварительном осмотре врач (Волкович – городской врач) нашел у меня растяжение вен на левой ноге, освобождающее от военной службы[30]. И я избег неприятностей.

Окружного суда в те годы не было в Ростове. Дела судебные вершились в Таганроге[31]. 16 августа 1882 года[32] поехал в Таганрог с документами и готовым прошением о приеме меня на службу по судебному ведомству. С волнением вошел в суд. До того я никогда не был в суде. Пожилой швейцар, видя мою нерешительность, спросил, к кому имею потребность. Так и сказал: «К кому имеете потребность?» Объяснил ему. Он посоветовал обратиться к секретарю, Тихону Ивановичу Тихонову, и указал, куда пройти.

Робко я вошел в кабинет, где нашел молодого человека с открытым, здоровым, веселым лицом, который громким голосом спросил:

– Чем могу?

Рассказал ему. Он прелюбезно усадил меня, расспросил, откуда я и прочее.

– Ну что ж, валяйте в суд, чинодралом будете. Сейчас доложу! Председателя у нас пока нет, ожидаем нового. Заменяет товарищ председателя Дмитрий Петрович Война. На вид мужчина строгий, а душой предобрый.

Повел, доложил и ввел меня в большой кабинет, где за письменным столом сидел представительный человек. По существовавшей тогда моде, усы и подбородок бриты, золотые очки, большая красивая голова, густые, слегка вьющиеся волосы с проседью, движения уверенные, голос ясный.

Представился.

– Что угодно?

Объяснил.

– Документы в порядке?

– Кажется.

– Какое отделение предпочитаете?

– Не знаю.

Взял прошение, прочел и посмотрел диплом.

– Да-с! – посмотрев на меня, зычно произнес. – А значит, собственно, хотите служить?

Объяснил, что чувствую призвание к труду судьи. Вижу, что-то мнется мой грозный судья. Наконец, конфузливо говорит:

– Вы – еврей, и скажу вам, что не следует вам поступать на службу. Зачислить могу вас, но дальше кандидата не пойдете[33].

– Почему? – взволнованно спрашиваю. – Есть же следователи и судьи-евреи?

– Да, – отвечает, – были. Но теперь получен нехороший, недостойный (так и сказал) циркуляр, чтобы впредь, до издания закона об ограничении прав евреев служить в государственных учреждениях, не зачислять евреев на службу «без объяснения причин». Я не должен был вам сказать об этом, но надеюсь, вы меня не выдадите. Отказать же вам без объяснения причин не могу. Не тужите, найдете другую работу.

Я откланялся и вышел, донельзя удрученный и возмущенный. Учиться двенадцать лет, пройти высшую школу и попасть в «парии» только потому, что я еврей, было безмерно тяжело, и особенно потому, что все это произошло для меня совершенно неожиданно. Я был унижен, мое человеческое достоинство было оскорблено, но помню, что не растерялся и даже мысленно скоро успокоился: оскорблен-де не лично, страдаю за какие-то неизвестные грехи народа, к которому принадлежу… В политике тогдашнего правительства я плохо разбирался. Что начал творить Александр III под руководством Победоносцева, не знал[34]…

Хотел уходить из суда, но подумал, что неловко не попрощаться с секретарем. Зашел к нему. Посмотрел он на мое раскрасневшееся лицо, на громоздкие бумаги в руках и сообразил, что произошло неладное.

– Не приняты?

Ответил с деланой улыбкой.

– Почему?

– Не могу сказать – государственная тайна.

– Бумаги не в порядке? Покажите.

Развернул, прочел…

– Да, я слыхал, что евреи ограничиваются. Не допустили одного к экзамену на нотариуса[35]. Когда уезжаете? Куда вы теперь пойдете? – спрашивает.

Стал просить меня к себе пообедать и поболтать до вечернего поезда. Я пошел посмотреть хорошо знакомый мне город, а к двум часам возвратился в суд к новому приятелю и с ним отправился обедать. По дороге он рассказал о своем житье-бытье. Вся его жизнь происходит спокойно. Он решил остаться на службе, знал, что «умрет членом суда», но ни на что большее не посягает, ибо не имеет «нужных данных», чтобы сделать карьеру. Он из купеческой среды, обладает небольшими средствами и жизнью доволен. Пообедали, наговорились, он меня очень подбодрил, уверял, что я – прирожденный адвокат и прочее. За обедом выпили, перешли незаметно на «ты» – такова была тогдашняя жизнь – и расстались приятелями.

– Возьмешь дело – айда ко мне. Я тебе дам из архива законченные дела этого рода, и ты научишься, как разобраться и как вести дела.

Это предложение было мною использовано впоследствии.

Рассказал брату о неудаче со службой и сообщил о решении остаться в Ростове, ибо некуда податься, и заняться адвокатурой. Брат посоветовал обратиться к присяжному поверенному А. В. Самуильсону, которого я посетил. Жил он в хорошем особняке, уютно обставленном. Господин Самуильсон объяснил мне, что зачислит меня в помощники[36] охотно, но что у него нет для меня работы, почему платить мне жалованье не может, и что другие присяжные поверенные тоже обходятся без помощников, которых в Ростове нет. Письмоводители делают все необходимое для подготовки дел, а в заседаниях выступают всегда сами присяжные поверенные. Но если я буду заменять его и других присяжных поверенных в защитах по делам уголовным «по назначению», то я смогу выработать во время сессий приличный гонорар, так как «казенные защиты» для всех адвокатов тяжкая повинность[37]. Он просил меня заходить к нему, обещал помогать советами и указаниями, и мы расстались.

Через две недели я уже был помощником присяжного поверенного. Обзавелся фраком, портфелем и дверной дощечкой, нанял две комнаты за 15 рублей в месяц у вдовы Данцигер[38]. Усиленно изучал уставы судопроизводства[39]. Зашел в съезд мировых судей посмотреть и послушать, как вершатся дела, побывал у одного из мировых судей, который оказался вздорным, шумливым и злым. Как я сказал, окружного суда в Ростове не было, почему местная адвокатура лишена была возможности встречаться и общаться в суде. Поездки в Таганрог и торопливая необходимость освободиться к поезду, сделав в суде возможно больше необходимых справок по делам, не могли заменить общения адвокатов в своем суде. Захаживали присяжные поверенные в съезд редко. Всего в том году было в Ростове шесть присяжных поверенных, три частных поверенных[40] при окружном суде, несколько мелких ходатаев по мировым учреждениям и четыре присяжных стряпчих[41] Таганрогского коммерческого суда[42]. Я один помощник. В 1916 году было шестьдесят два присяжных поверенных, сто тридцать помощников и много частных поверенных при съезде[43].

Я познакомился с присяжным поверенным Германом Акимовичем Фронштейном, который произвел на меня большое впечатление своею серьезностью, умением обстоятельно разъяснять всякого рода юридические премудрости, задушевностью и скромностью. Он имел заслуженное имя лучшего цивилиста среди ростово-таганрогских адвокатов и большую практику. Часто такое положение ставит адвоката на ходули, но Герман Акимович был очень скромен. Жена Г. А. Фронштейна[44] была владелицей единственного большого книжного магазина и библиотеки для чтения[45], куда я часто забегал почитать газеты и повидать Германа Акимовича, беседы с которым я очень ценил.

#### Моя первая защита

Звонок.

– Пришел человек до вас, – сообщила босая прислужница вдовы Данцигер, развешивая мокрое белье на стеклянной террасе, ведущей в мои апартаменты.

– Венгеров, – отрекомендовался пришедший. – Может, знаете, на новом базаре[46] железная лавка, торгую старым железом и ломом. Меня мировой посадил в тюрьму, так я подал на съезд[47] и хочу вас нанять на защиту.

Памятуя наставления Германа Акимовича, я ответил, что должен познакомиться с делом и тогда смогу сказать, приму ли защиту. Было утро, и мы пошли в съезд. Секретарь Е. О. Робук, впоследствии известный частный поверенный, принял меня любезно и дал прочесть дело. Судья признал Венгерова виновным в покупке краденого «в виде ремесла»[48], почему приговорил к трехмесячному тюремному заключению. Отзыв Венгерова в съезд показался мне слабым, но принять защиту, не посоветовавшись с патроном или с Германом Акимовичем, не рискнул. Условился с Венгеровым, чтобы он пришел на следующий день. После обеда пошел к патрону[49], которого дома не застал, и в волнении побежал к Герману Акимовичу. Выслушал он меня, мило улыбнулся и объяснил, что защиту взять можно и чтобы я постарался доказать, что нет данных для признания «ремесла», ибо Венгеров до сего хотя и привлекался, но не был осужден. Узнав, что защита через четыре дня, Герман Акимович сказал, что придет послушать. Я много волновался, три дня читал статьи устава, обдумывал речь, пытался написать речь, но ничего путного не получалось. Пробовал говорить перед зеркалом – выходило еще хуже. Трусил, был несчастен и одинок. К патрону не пошел, полагая, что после беседы с Германом Акимовичем о защите неловко беспокоить еще и патрона. С Венгеровым условился, получил 25 рублей. По делу он сообщил:

– Ну, купил старую поломанную железную кровать и казан. Так что ж, на них написано, что они краденые?..

Накануне «судного дня» спал плохо, встал рано, брился до остервенения, мучился с туго накрахмаленным воротником сорочки. Утешил меня фрак, недурно сшитый… Пошел в съезд, предупрежденный, что заседание открывается ровно в девять утра. Зашел к секретарю и спросил, должен ли я представиться председателю.

– Что ж, хорошо, пойду спрошу.

– Пожалуйте, – позвал меня секретарь.

В совещательной комнате сидели председатель, двое судей и товарищ прокурора. Председателя узнал по чрезвычайно представительной внешности и потому, что он сидел на видном месте за столом. Я отчеканил:

– Честь имею представиться вашему превосходительству.

Любезно протянув мне руку, он спросил:

– Иосиф Филиппович ваш родственник?

– Мой брат.

Поговорили немного. Я представился судьям и товарищу прокурора. Мне казалось, что судьи как-то критически меня оглядывали. Потом уже я понял, что мое «представление» в их глазах было «смешной выходкой».

– Мы сначала заслушаем дела арестантские, а потом ваше, – сказал председатель.

И я откланялся.

В десять пришел Герман Акимович, и я ему поведал, как представлялся. Он меня познакомил с составом съезда: председатель А. М. Баташев – местный богатый купец, человек неглупый, но взбалмошный, а судьи – прихвостни Баташева и на выборах совершенно зависимы от него, ибо предводитель дворянства Садомцев – ближайший друг Баташева, и оба они управляют городом и уездом, так как богаты и имеют связи в столице. Баташев получил образование.

– Ваше дело, – позвал пристав.

Сжалось сердце, но я не растерялся и чувствовал, что волнение не мешает мне слушать судебное следствие и что не теряю мысли.

– Что вы скажете в защиту? – обратился ко мне председатель.

К удивлению моему, я заговорил плавно, подавил волнение, но говорил совершенно не то, что приготовил. Судьи, никогда не слышавшие помощника, слушали внимательно. А когда я в речи сказал:

– Что же, собственно, купил Венгеров? Дамские кружева или предметы не своей торговли? Быть может, покупал ночью из-под полы, или вместо рублей уплатил копейки, или же продавец был известный вор? – председатель одобрительно улыбнулся, как мне показалось, и тут уж я залился, создав себе материал для защиты. Окончил, как мне казалось, трогательным призывом не карать Венгерова. Судьи ушли совещаться, а я не без робости подошел к Герману Акимовичу.

– По совести скажу вам, никогда не думал, чтобы вы могли в первый раз так хорошо и обстоятельно изложить все доводы защиты. Поздравляю вас и уверен, что съезд посчитается с вашей защитой.

Я был счастлив. Звонок. Снова сжалось сердце.

– По указу… приговор мирового судьи отменить, признав Хаима Венгерова по суду оправданным.

Я поклонился суду и будто совершенно спокойно ушел. Впоследствии узнал, что судьи настаивали на штрафе, но председатель сказал:

– Надо поддержать молодого адвоката, первая защита. Венгеров от нас не уйдет.

Начал практиковать. Появились дела в мировых учреждениях, которые недурно оплачивались. Город был богат, население зажиточное, и обычно я получал не менее 25 рублей за выход к мировому али в съезд. В конце октября была назначена сессия окружного суда. Недели за две до начала Герман Акимович вручил мне четыре ордера на защиты, так называемые «казенные».

– Для меня, – он сказал, – эта повинность – сущее наказание, и если вы меня избавите от нее, то буду вам признателен.

Герман Акимович предложил мне плату, но я отказался, и он настоял, чтобы я взял гонорар книгами. Дома у себя застал уже посылку Германа Акимовича с нужными юридическими книгами. Зашел к моему патрону, и он мне передал три ордера на защиты. Хотя я уже несколько привык выступать в мировых учреждениях, но защита по делам с присяжными меня взволновала[50]. Должен упомянуть, что мой патрон, как оказалось, совершенно не занимался адвокатурой, исключительно предавшись карточной игре. Изредка его приглашали по делам уголовным, но гражданских дел у него почти не было. Я убедился, что мои визиты его беспокоят, ибо не было общих интересов, и мы понемногу расставались[51]. В этот раз, когда он мне передал ордера, дал мне указания, как познакомиться с делами и прочее, предложив быть у него пред защитой.

Приехала канцелярия суда, и я занялся внимательным изучением дел. Все было для меня ново и интересно, хотя дела были маловажные. Кражи, нанесение тяжкой раны (в действительности в общей драке). Дела Германа Акимовича слушались в первый день сессии. Председательствовал прекрасный судья Мейер, который принял меня очень любезно и даже дал некоторые указания, необходимые для защиты.

Наступил первый боевой для меня день. Дела знал хорошо, но подготовить речи не мог. План был, а как выполню, что скажу, не знал и сильно волновался. Готовил отдельные фразы, думал, как начать защиту и чем закончить, но из всех этих попыток ничего толкового не выходило, и я впадал в отчаяние. Мне думалось, что вести дела уголовные не смогу и буду, как Герман Акимович, вести дела гражданские.

26 октября 1882 года впервые пришел на защиту в окружной суд (временное отделение) с присяжными[52]. Вся обстановка суда была торжественна. Все действия председателя были строго продуманы, объяснения ясны, заседание велось спокойно, соблюдая малейшие требования устава. Я чувствовал себя хорошо, был бодр, волнение приятное, дела знал, по содержанию не сложные и не требовали опыта в ведении судебного следствия. Выступления в мировых учреждениях, несомненно, дали некоторый опыт. К большому моему удивлению, мои четыре речи произнесены были плавно, с некоторым подъемом, и доводы в пользу оправдания, видимо, были убедительны, ибо по трем делам присяжные вынесли оправдательный вердикт, а по четвертому делу отвергли «вооруженную кражу», признали простую и дали снисхождение[53]. Мейер поздравил меня с успехом, похвалил мою «манеру вести защиту» и сказал:

– Относитесь всегда серьезно к великому труду адвоката, учитесь, следите за жизнью, читайте возможно больше юристов-философов, творцов науки права, и вы займете видное положение.

В течение первой сессии я освоился с судом, спокойно вел следствие, старался не задавать лишних, обременительных вопросов и считался с мировоззрением присяжных – большею частью скромных городских обывателей и крестьян. Вскоре получил письмо от моего приятеля, секретаря суда. Он сообщал о больших похвалах по моему адресу судей, бывших в заседании окружного суда в Ростове.

– Говорил я тебе, – писал он, – что ты прирожденный адвокат, а ты боялся, сомневался. Сообщи, по чьим ордерам выступаешь, и я постараюсь, чтобы ты получил интересные дела.

Приглашал к себе в гости. «Пока ты еще не корифей – приезжай» – так закончил приятное письмо свидетель моего первого горя.

Практика моя увеличивалась, и я начинал думать о женитьбе. Разлука с любимой девушкой[54] удручала меня, а течение событий убедило, что нечего ожидать, ибо заработок неопределенный, но, по теории вероятия, прокормить себя и жену смогу. Моя будущая жена знала хорошо музыку (ученица Венской консерватории) и могла рассчитывать на уроки музыки.

Дела были, но в мировых. В конце ноября также была сессия. И Герман Акимович, и патрон дали ордера. Одно из дел представляло большой интерес. В публичном доме был убит и ограблен зажиточный азовский мещанин. Были преданы суду проститутка и слуга публичного дома, которого обычно именуют «вышибайло». Подсудимые показывали, что мещанин буйствовал, был пьян и что убит он был нечайно, когда его пытались усмирить. Покойный был большой силы человек, крупного сложения. Он вырвался из рук пытавшихся его связать, упал на мраморный умывальник и раскроил себе череп. У девицы нашли 200 рублей и кольцо убитого. Словом, типичное дело лупанария.

В те годы публичные дома помещались на окраинах городов, занимали определенную улицу «для удобства надзора за домами» местною властью. В большом Ростове с притоком приезжих по делам «домов терпимости» было десятка два-три. С увеличением населения город застраивался, и «эти дома» очутились в центре пригорода. Мирные обыватели, местное мещанство и их семьи, вынуждены были жить по соседству с разгулом и развратом. Но городское управление почему-то не считалось с этим, в сущности, вопиющим злом, и мне суждено было ударить в набат по этому поводу. Защищая проститутку, я наговорил много кислых слов по поводу этого узаконенного института[55] и коснулся равнодушия «отцов города» к местонахождению «домов». Я не защищал, а обвинял: обвинял общество, отдельных посетителей домов, словом, кипятился и был, надо полагать, довольно смешон. Но моя аудитория была восхищена. Вызванный врач-эксперт дал заключение в пользу защиты, и подсудимых оправдали. Последствия этого процесса оказались совершенно неожиданными.

В первое воскресенье в местной газетке[56] появился фельетон, посвященный моей речи и особенно той части, в которой я громил «отцов города». Последовала передовая статья по вопросу о необходимости переноса «домов» в другое место, и в статье приведены выдержки из моей речи. Обо мне заговорили, заинтересовались, и моя практика стала расти.

Городским головой в Ростове был популярный в России Андрей Матвеевич Байков, контрагент по эксплуатации Кавказских Минеральных Вод. А. М. Байков, правовед по образованию, аристократ, способный человек, ушел со службы из Министерства уделов[57] и занялся разными торгово-промышленными делами. Ростов требовал дельного человека для ведения городского хозяйства, ибо город рос и становился крупным торговым центром. Богатое ростовское купечество знало Байкова и просило его пойти в головы, определив значительное по тому времени жалованье[58]. А. М. Байков имел большие связи в Петербурге, держал себя независимо, был интересен во всех отношениях.

Помню хорошо, что 18 декабря 1883 года получил приглашение А. М. Байкова пожаловать к нему 20 декабря по делу в городскую управу[59]. Пошел, показал приглашение брату Иосифу Филипповичу, который объяснил мне, что знакомство с Байковым весьма интересно, но не мог мне объяснить, зачем я понадобился Байкову. Между прочим, брат сказал:

– Все, что сделано до сего в Ростове, сделано по инициативе Андрея Матвеевича. История роста Ростова-на-Дону – история А. М. Байкова.

– Значит, – сострил я, – ему город обязан прекрасным расположением публичных домов.

В назначенный час был в управе. Курьер доложил, и я был введен к громовержцу. Среднего роста, крепкого сложения, с умными большими серыми глазами и открытым лицом, А. М. Байков производил прекрасное впечатление, чему способствовало также его выдающееся положение и прирожденная любезность. Обыватели говорили: «На “ты” с великими мира сего, а удовлетворился должностью городского головы в стремлении создать большой торгово-промышленный центр».

Представился. Оглядел меня пытливо, видимо, остался доволен моею внешностью и любезно сказал:

– Не успели нас узнать, а уже выругали, хотя и по заслугам. Да, вопрос о публичных домах – вопрос больной. Товарищ председателя суда Мейер рассказал мне, как вы отчествовали городскую управу и думу, и, по его словам, вы хорошо познакомились с вопросом, почему предлагаю вам не отказать составить доклад, не только, конечно, о существующем положении, но осветить больной вопрос с возможным выходом, что и как надо сделать, как быть с собственниками недвижимых имений – содержателями «домов», установить, путем ли выкупа, или другого юридически законного института освободить «дома» и прочее. Ваш гонорар вы определите. С вашим братом Иосифом Филипповичем нахожусь в давнишней дружбе и буду рад, если и у вас окажется стремление к общественной деятельности. Я бы не хотел путем насилия выдворять дома и вмешивать администрацию.

Получив письмо на право «доступа в архив» и рекомендацию к полицмейстеру, откланялся. Занялся, обследовал вопрос, разработал довольно основательно право отчуждения и выкупа в связи с уничтожением «тупика», где расположены дома терпимости. Словом, сделал все нужное для доклада. Дал прочесть Герману Акимовичу и через две недели переслал Байкову при письме, в котором, между прочим, отказался от гонорара.

10 января 1884 года я поехал в Одессу жениться. 15 января поженились и 16 января уехали в Ростов. В Харькове остановились на сутки, чтобы заложить в банке приказчиков[60] серебряные свадебные подарки родных жены. Набралось на 225 рублей. Приехали в Ростов и поселились в моих невзрачных комнатушках у вдовы Данцигер. Еврейская кухмистерская[61] давала нам обед. Ясно, что я был труслив, боялся расширить жизнь, делать долги и рассчитывать на авось. Практика была, но мелкая. Все же мы начали с молодой женой подумывать о лучшей квартире, о собственной обстановке. Надо было непременно купить для жены рояль в рассрочку платежа. Прошел февраль, надвигалась весна. Надо было следовать клятве, надо было одевать молодую хорошенькую жену. Словом, забот было много.

3 марта (эти числа помню хорошо) я получил вновь приглашение к Байкову. Принял меня весьма любезно и сказал:

– Юрисконсультом городской управы состоит частный поверенный М. И. Макаров, человек с большими знаниями, служит давно. Человек он неприятный, мы не ладим, а в последнее время наши отношения совершенно испортились, и Макаров уходит из управы[62]. Для него эта служба не имеет значения, ему нужны гласные думы и близость к делам более серьезным. Предлагаю вам принять должность юрисконсульта, жалованье всего сто рублей в месяц и судебные издержки в вашу пользу. Говорят, этих издержек набирается в год не менее двух тысяч рублей.

Я оторопел от этого предложения и откровенно заявил, что не рискую занять такое положение, ибо мало знаю и могу на первой же консультации оскандалиться. Но Байков объяснил мне, что он и секретарь управы – юристы, хорошо знакомы с городскими делами, а мне нетрудно будет вести несложные дела по взысканиям и прочее, а время и желание знать научат. Он повел меня к секретарю Луковскому. Познакомились, поговорили о многом, и я по его настоянию тут же подал прошение о предоставлении мне службы. Взволнованный и счастливый побежал к жене. Положение мое изменялось основательно, но боязнь, что не справлюсь с делами, не покидала меня. Пошел к патрону и к Герману Акимовичу поделиться впечатлениями. Патрона не застал дома. Герман Акимович нашел, что я справлюсь с обычными городскими делами, а по более серьезным всегда приглашаются консультанты. Он поднес мне городовое положение[63], рекомендовал изучить оное основательно и особенно почитать подлинные решения Сената[64]. Так началась моя деятельность в более серьезных делах и на виду у местного общества.

#### Как я лишился «адвокатской невинности»

Определенное жалованье в городской управе давало мне возможность подумать об устройстве квартиры и приобретении мебели, рояля. Но приходилось лезть в долги, а меня это пугало. Беспокойные мысли: а вдруг лишусь службы, не будет практики, чтобы оплатить содержание квартиры, прислуги, и я не знал, как быть. Тут-то и случился казус, нарушивший надолго мое хорошее настроение.

Ко мне на прием явились три лица. По наружному виду два еврея, а третий – тип мелкого чиновника. Внешность евреев была неприятная. Жирные, лоснящиеся физиономии, прически – так называемые кучерские. Заплывшие глазки, жирные пальцы, украшенные кольцами, платье зажиточных мещан. Не походили они ни на местных лавочников-евреев, ни на ремесленников. Третий отрекомендовался Завьяловым.

– К вам мы по серьезному делу с письмом от Николая Константиновича Попова, – и положил на стол объемистый пакет.

Н. К. Попов был в то время известным адвокатом в округе, жил в Таганроге. Содержание письма таково: «Не имею удовольствия доселе познакомиться с вами (следует льстивый отзыв о моей деятельности и радость о появлении молодежи…)». Затем он приглашает меня выступить с ним в Таганроге по делу супругов Гринберг[65]. «Дело, – пишет он, – выгодное, в чем убедитесь из прилагаемого производства». Предлагает мне 300 рублей за выход, 50 рублей за приезд на защиту и 25 рублей на проезд в Таганрог для составления прошения о вызове свидетелей и чтобы переговорить и познакомиться. А затем пишет: «…имеется в данном деле “но”, на мой взгляд, незначительное. Супруги Гринберг, вернее сказать, она, супруга, содержит в Таганроге известный публичный дом, именуемый издавна “домом графини Потоцкой[66]”. Полагаю, – писал Попов, – что мы, как и врачи, не вправе отказывать в помощи клиенту. Важно, чтобы само дело заслуживало защиты, а познакомившись с делом, вы увидите, что супруги Гринберг страдают, не совершив преступления. Их обвиняют в краже, явно придуманной».

Прочитав начало письма с удовлетворением, я к концу увял. Меня смутила защита таких людей, и я мысленно решил благодарить Попова за доверие, но не считал возможным защищать Гринбергов за плату. Я не разворачивал бумаг. Но мои посетители поняли по-своему мое молчание и колебание. Один из них хриплым голосом, акцентируя, сказал:

– Господин защитник, мы вас очень просим защищать Марию Павловну, как мы вас знаем, что вы защищали Дуньку Литовцевскую и вобче жилаем, чтобы вы были с господин Попов. Так он вам выдает, как говорил Завьялов, 300 рублей, то это не так, потому что мы желаем вас, мы, родные Марии Павловны, и даю вам еще 500 рублей, чтобы вы долго не думали, и кончайте.

А другой сродственничек с улыбочкой сказал, обращаясь как бы к первому:

– А мине вы забыли? Что я, чужой Марии Павловне и Григорию Климовичу или не могу приглашать господин защитник? Ну так для ровный счет накидываю ище 200 рублей, чтобы было тыща, потому если господин Попов берот 3000 рублей, то сам Бог велел дать вам не меньше 1000.

И, не ожидая моего ответа, компания вывалила 1075 рублей. В мозгу моем стали бороться два начала. Благородное говорит: «Не бери, гордо откажись, эти деньги добыты позорным способом». А неблагородное вразумительно нашептывало: «Не будь чудаком, на 1000 рублей оборудуешь многое тебе нужное, деньги большие, дело не твое, а Попова, который тебя и приглашает как помощника. Какими деньгами тебе платят – ты не можешь знать…» Отказаться от 1000 рублей (таких денег я и в руках не держал) у меня не хватило духа, но все же я не сразу пал и, взяв деньги, сказал:

– Даю вам записку в получении 1075 рублей, но так как с делом не знаком, то прошу вас быть у меня завтра, когда дам окончательный ответ. Если не приму дело, то возвращу деньги – так и напишу.

Твердо решив посовещаться с патроном и с Германом Акимовичем и поступить, как они скажут, успокоился, взял деньги, дал расписку и распрощался с компанией.

Пошел к патрону. Заспанный, хмурый патрон выслушал меня, сказал:

– Конечно, лучше защищать шкловского раввина[67] или церковного старосту, но если Гринберги невиновны, то откуда вы заключаете, что они не имеют денег на защиту помимо дома терпимости? Если вы будете доискиваться, какими деньгами вам платит клиент, то зайдете в тупик и должны будете оставить практику. Большинство преступлений совершаются из корысти, и, по вашей теории, растратчик, привлекающийся за кражу, платит вам крадеными деньгами и т. д. Попов приглашает вас. Если защита приемлема, то гонорар – дело второстепенное.

Выслушал другие доводы в том же духе, в сущности, малоубедительные и не совсем относящиеся к исключительному положению Гринбергов.

Герман Акимович, познакомившись с несложным обвинением, сказал:

– Если вы будете защищать Гринберга, то все ваши сомнения отпадают, ибо он действительно не причастен к предполагаемой краже у Бебетина[68] и привлечен без всякого основания только потому, что он – муж Марии Гринберг, живет с ней в одном доме, хотя совершенно отдельном от «публичного дома». Понимаю вашу «чистоплотность», но отказываться от защиты по такому поводу должно в случае несомненного вывода, что деньги на уплату гонорара добыты преступным путем. В данном деле кражи или растраты безусловно нет, и вас, видимо, смущает, что Гринберги вообще добывают деньги путем торговли «живым телом», но в обвинительный акт занесено, что Гринберг занимается торговлей лошадьми, почему допустимо, что 300 рублей, получаемые от него за защиту, добыты честным трудом. Пускаться в исследование, откуда взяли деньги родные Гринберг, дополнившие гонорар, бесцельно. Но если вам претит иметь дело с такого рода людьми, то откажитесь, ибо получаемый гонорар будет вас мучить.

Опять я остался с собственными мыслями и пришел к выводу, что начинающий адвокат должен быть материально обеспечен, дабы не кидаться от нужды на всякое дело. Внутренне сконфуженный, оставил деньги у себя и принял дело. Полученный мною «большой капитал» дал возможность поселиться в маленькой квартире, приобрести обстановку и зажить на новых основаниях «практикующего адвоката с будущим». Какая-то роковая случайность: первое дело, давшее мне некоторую известность, и первое дело, давшее большой гонорар, были получены из «домов терпимости». Моей молоденькой жене я не сказал, за какое дело получил много денег. Она совершенно не знала о существовании «веселых домов». Не хотел нарушить покой моей жены, а решил переварить самому создавшееся неприятное положение с предстоящей защитой.

Скотопромышленник Бебетин ежегодно приезжал в Таганрог на сентябрьскую скотную ярмарку и для других дел, связанных с торговлей скотом. Закончив свои торговые дела, Бебетин обычно являлся в публичный дом Гринберг «кутнуть». Отделив определенную сумму на «прокут», он остальные деньги заворачивал в платок и отдавал на сохранение «мамаше», как именовали Гринберг. В последний раз Бебетин дал на «прокут» 1000 рублей, а 8500 рублей на сохранение. Кутил Бебетин два дня. Пили, мотали деньги девицы, угощались «прихлебатели» Бебетина, музыка гремела – Бебетин веселился. Супруга Бебетина узнавала о дебошах мужа, но дома Бебетин жил скромно, как подобает зажиточному мещанину-полукупцу. В этот последний раз брат Бебетиной телеграфировал: «Вася закутил, беспременно приезжай, с ним большие деньги». Бебетина прикатила в Таганрог, с помощью брата разыскала дом Гринберг и рано утром грозно потребовала впустить их. Узнав, где пребывает веселившийся супруг, разъяренная супруга ворвалась в комнату, стащила спавшего громадного Бебетина с постели на пол и неистово вцепилась в него, нанося побои. Девица, разделявшая веселое похождение Бебетина, пыталась его защитить, но, как она мне показала: «Я кричу: “За что бьете?” – а она мне вдарила по морде и порвала кохту». Прибежала экономка, проснулись «барышни», оттащили жертву расправы жены. Бебетин с перепоя едва сообразил, где он находится и что произошло. Пришла Гринберг. «Где деньги? – завизжала Бебетина. – Ограбили, проклятущие, караул!» Гринберг позвала Бебетину и брата в отдельный дом, где, по словам Бебетиной, муж «поскуды» принес завернутые в платке 8500 рублей и еще дал 200 рублей. Бебетина потребовала еще денег, которые, по словам приказчика, должны были быть у хозяев, но Гринберги отказали. Забрав полупьяного мужа, Бебетина отправилась в полицейский участок, где заявила, что у ее мужа Гринберги украли более 300 рублей, и просила передать дело прокурору, если не возвратят денег. Пристав вызвал Марию Гринберг как хозяйку «заведения», и она, «чтобы не паскудиться с паршивой бабой», возвратила еще 800 рублей, которые пропил и прогулял ее муж. Бебетина ушла, но вскоре возвратилась и потребовала возвратить первое заявление и чтобы пристав объявил Гринберг об уплате еще 1000 рублей. Мария Гринберг была снова вызвана, но отказалась дать Бебетеной еще 1000 рублей, и дело о краже поступило к следователю.

Таково, в общем, содержание дела. Обвинительный акт был вручен Гринбергам. В ближайший понедельник истекал семидневный срок для вызова свидетелей[69], для чего я должен был поехать в воскресенье к Попову, чтобы составить совместно прошение и поговорить о защите. В субботу ко мне явился Завьялов, узнать, когда я поеду в Таганрог, и [сказать], что он за мной заедет, так как он тоже едет, ибо без него никто там дела не знает. И тут же пояснил, что всякие дела Гринбергов «по дому» и дела разные Гринбергов в Ростове ведет он.

– Я, видите ли, служил в полицейском управлении паспортистом, познакомился с Марьей Павловной. Дама она прекрасная, добрая, честная, а Григорий Климович – душа-человек. Они мне предложили заведовать у них паспортными и другими делами по дому. Скоро десять лет, как я с ними работаю и, слава создателю, живу безбедно, кормлю семью, сына в люди вывел и надеюсь обеспечить себе кусок хлеба на старость.

Чувство брезгливости к этому юрисконсульту уязвило меня самого. Завьялов – постоянный юрисконсульт публичного дома, а я – по особому делу… И вновь омрачилось довольство по поводу полученного большого гонорара. Сказал Завьялову, чтобы он не беспокоился, что сам приеду, а у господина Попова встретимся. Но на вокзале Завьялов, стоя у кассы в очереди, взял для меня билет во втором классе, а сам поехал в третьем.

С вокзала поехал к присяжному поверенному Попову. Прекрасный особняк с садом, хорошая приемная, где шумно встретил меня Николай Константинович – мужчина бравый, лет сорока, красивый, веселый, типичный русский интеллигент. Выше среднего роста, шатен, вьющиеся волосы, небольшая борода, умные серые глаза, чувственный рот, зычный голос, манера говорить с шуткой. Познакомились, обласкал, наговорил много любезностей…

– А что, Завьялов приехал с вами? Пойдемте в кабинет, там, должно быть, и Гришка. Познакомитесь с графом Потоцким. А графиня заболела.

Пошли в кабинет через гостиную. Комнаты прекрасно обставлены, уютненько приспособлены для хозяина-адвоката. В кабинете Завьялов и Гринберг. Гринберг – человек большого роста, отсутствие в лице признаков семита. Шевелюра с проседью, хорошо одет и, пока молчал, имел весьма приличный вид, но когда заговорил на плохом русском языке, кривя рот набок, то внешнее «приличие» исчезло.

Попов громко:

– Ваше сиятельство, рекомендую – ваш защитник, так как графиню я буду защищать. А с бордельным юрисконсультом, тайным советником Завьяловым вы уже знакомы.

Гринберг:

– Ей-богу, Николай Константинович, вам все смешки, а Мария Павловна и я страдаем и мучаемся. Что будет? Что будет?

Уселись и завели беседу о прошении, кого надо вызвать и прочее. Выяснилось, что Попов с делом еще не знаком, считает его пустяковым и уверен в оправдании.

– Ты, Гришка, – сказал Попов Гринбергу, – не тужи, а ежели и посидишь в тюрьме, то должен знать, что много великих людей там сидело.

– Ви о всем шутите, – ответил Гринберг, – только я человек маленький, и мне в тюрьме нечего делать, а вам большой конфуз будет, потому ви нам говорите – дело чепуха.

Надо было, по моему предложению, истребовать из участка первое прошение Бебетиной и вызвать писаря, составившего Бебетиной прошение. Решили, что я при участии Завьялова составлю прошение, которое дополнит и, если надобно, исправит Николай Константинович. Попов пригласил меня отобедать у него, а после обеда приедет Завьялов, и мы займемся. До обеда оставалось часа два, и я пошел к моему приятелю, секретарю суда. Рассказал и ему мои недоумения по делу Гринберг, и он также нашел, что дело ведет Попов и прочее. Доводы все те же.

За обедом у Попова познакомился с его красавицей женой Евгенией Антоновной – дама идейная, курсистка, рвалась к самостоятельной деятельности. Весело обедали, Попов много острил, поддержал и я компанию. После обеда я пошел в кабинет, а Николай Константинович пошел отдохнуть.

Вскоре пришел Завьялов, и мы засели за дело. Установили, кого надо вызвать в заседание суда и что необходимо истребовать представления полицейским приставом прошения Бебетиной. Но мы также выяснили необходимость расспросить подсудимую Гринберг о некоторых существенных обстоятельствах по делу. Завьялов поехал за ней, чтобы привезти ее. Пришел Николай Константинович, и я его познакомил с обстоятельствами дела. Стали ожидать и беседовать. Явился Завьялов с Гринбергом и объявил, что Мария Павловна (вся компания произносила это имя с особым уважением) больна, ехать не может и умоляет приехать к ней.

– Что ж, – сказал Попов, – поедем, Гриша угостит нас свеженькими девочками. Шучу!

Гринберги жили на другой улице, в отдельном доме, и лишь большие сады в задней своей части прилегали друг к другу, соединяя, когда нужно, общение через форточку.

Попов пошел к себе. Гринберг стал слезно просить меня поехать, так как я сказал Завьялову, что достаточно, если поедет Николай Константинович. Завьялов заметил, что Николай Константинович шутливо-небрежно относится к делу, что некоторые данные, быть может, важные для защиты, даст только Мария Павловна, если ей указать, что нужно выяснить, и что он надеется больше на меня. Гринберг насильно вложил в мой карман 100 рублей, и когда Николай Константинович возвратился в кабинет, то Гринберг стал просить меня поехать, ибо у жены его температура повышена и она не может выехать. Николай Константинович, оказывается, велел запрячь свой экипаж, а Завьялов и Гринберг предложили поехать вперед и ожидать нас. Я сказал Николаю Константиновичу, что вряд ли нам удобно ехать к мадам, но он (Попов) категорически заявил, что раз клиентка действительно больна и ее необходимо видеть, то мы обязаны к ней поехать. Надо было поехать, хотя визит был не из приятных. Покатили. Николай Константинович острил и сам зычно хохотал. Рядом с домом Гринбергов жил судебный следователь Логинов, производивший следствие, приятель Попова, и Попов серьезно сказал:

– Составим прошение, пошлем за Логиновым и устроим веселую вечеринку.

Приехали. Особняк обычный в той части города[70]. Вошли в гостиную, а в следующей комнате лежала Мария Павловна, куда нас проводили. Мария Павловна – женщина сорока пяти лет, очень сохранившаяся, представительная, красивая – лежала на диване и, несмотря на нездоровье, была тщательно одета и причесана. Нельзя было и подумать, что эта дама – торговка живым товаром и что сама она выросла у матери в доме терпимости в Харькове и продолжила семейную[71] деятельность по выходе замуж самостоятельно в филиальном отделении в Таганроге. За наружность и за манеру держаться гордо, с достоинством ее и прозвали «графиней Потоцкой». По-русски Мария Павловна говорила хорошо, привыкла, видимо, общаться с людьми и поддерживать разговор. Николай Константинович забалагурил по поводу дела. Мария Павловна сказала ему внушительно:

– Жаль, что не вы вместо меня сядете в тюрьму, если меня присудят.

Беседа по делу дала новый материал для защиты, и через час я и Завьялов составили прошение в суд. К нам наведывался Попов, давал свои указания, и прошение было готово. Тут для меня, малоопытного, возник вопрос по поводу Завьялова, которого мы просили вызвать в качестве свидетеля, а он совещался с нами, давал указания и прочее. Но Николай Константинович пояснил:

– Мы Завьялову не давали указаний, мы его не подговаривали, а он нам сообщил данные по делу, и такие отношения к свидетелю не нарушают адвокатской этики!

Когда я хотел откланяться, Мария Павловна запротестовала:

– Как же без чаю! Не брезгуйте нами, очень прошу в столовую, хоть я больна, но посижу с вами.

Попов:

– Пойду пить чай и винца выпью, если Дашенька подаст.

Мария Павловна, обращаясь ко мне, сказала:

– Знаю Николая Константиновича лет двадцать, когда он еще студентом был в Харькове, и всегда все ему было смешно, и жизнь для него шутка. Для меня мое дело – большое горе, и, если меня осудят, я не выдержу, погибну….

Гринберг:

– Я тибе прошу, не рви мне сердце. Надеюсь на Бога, что Он не накажет нас. Ми же ничего не сделали худое.

Смотрел на этих людей, на их искреннее горе и уязвленное самолюбие. Они считали себя людьми приличными, далекими от преступления, и было ясно, что занятие свое они причисляют к отрасли торговой деятельности, дорожат «своей фирмой» и общественным мнением.

– У меня, – сказала Мария Павловна, – бывают хорошие люди, доверяют мне на хранение ценные документы и деньги, и никогда не пропала у меня чужая нитка. И вдруг я – воровка, украла 1000 рублей. Разве я думала, что может разыграться такая беда!

И слезы безудержно полились из красивых глаз. Успокоил ее, сказав, что Николай Константинович – адвокат с большим именем, уверен в оправдании, почему не следует преждевременно тревожиться.

Пошли в столовую, где уже выпивали Николай Константинович, Гринберг, Завьялов и прислуживала миловидная бойкая молодая женщина. Это и была экономка дома Дашенька. Николай Константинович, указывая на Дашеньку, сказал:

– Влюблен я в эту стервушу, но не встречаю взаимности.

Дашенька кокетливо:

– Да вы женатый, как же я могу вас полюбить?

– В том-то и дело, – пояснил Николай Константинович, – что, если полюбишь холостого, а он тебе изменит и женится на другой, – страдать будешь. А я не изменю, потому что не могу жениться. Тебе спокойно будет. А обещала полюбить, когда я тебя защищал, и обманула.

И Николай Константинович рассказал мне, что Дашенька два года тому назад стреляла в чиновника местного казначейства, с которым сожительствовала.

– Да-с, дама с темпераментом, опасная, – закончил Николай Константинович, – а не отстояла Бебетина, когда супруга накладывала ему.

Мне стало ясно, почему Николай Константинович особенно близок к «сему дому». Я скоро откланялся, так как до отхода поезда оставалось немного времени, и в экипаже Николая Константиновича поехал на вокзал. Подремывая в дороге, перебирал события дня, и вновь чувство грусти охватило меня. Из-за денег полез в грязь, и приходится не только защищать Гринбергов, но [и] интимно знакомиться с подонками, слушать пошлые шутки Николая Константиновича в «этом обществе». Не хватило у меня характера не ехать к Гринбергам, отказаться…

Через два месяца слушалось дело. Мое первое выступление в Таганроге.

Пришел в суд. Около подъезда стояли щегольские выезды, в коридоре суда толпилась странная публика: содержатели других «домов», девицы, прикосновенные лица к «домам», словом, «общество». Собрались местные адвокаты посмотреть на «графов Потоцких» и на девочек. В зале суда было шумно. Большие портреты царей Александра I, II и III придавали залу большую торжественность. Небольшой зал был красиво и уютно отделан.

Началось дело. Присяжные заседатели – все местные, таганрогские, крестьян не было. Опросили подсудимых, прочли обвинительный акт и ввели свидетелей. Бебетин – громадный, нескладный, сильно сконфуженный, лицо потное, потерял от волнения голос, шипит. Супружница Бебетина – длинное тощее существо, крепко сжатые губы, злючие глаза, одета в черное. Братец ее, на вид бойкий мещанин, лицо бесцветное, разглядывает все окружающее с любопытством. Дашенька в хорошо сшитом платье, кокетливо причесанная (тогда мещанки, жены, дочери мелких купцов, прислуга не носили шляпок, а накрывали голову платками, косынками, кружевами) стреляла глазками, улыбалась, нашла, должно быть, многих знакомых в зале. Свидетельницы – девицы тоже нарядно одетые, держали себя скромно, подавленные обстановкой суда, видом судей в мундирах и в судейских цепях. Завьялов в праздничном одеянии и еще какие-то личности. Председательствовал только назначенный товарищ председателя Егоров Н. М.[72] – молодой аристократ, воспитан как сирота тетками, почему далек от «домов терпимости» и прочего.

Опросили свидетелей, привели к присяге, исключив Бебетиных[73]. Начался допрос. Несчастный Бебетин, совершенно сконфуженный, едва отвечал на вопросы, ничего не помнил путем, но твердил, что «не хватило денег». Супружница скрипучим голосом рассказала, как «заманили» ее выпившего мужа в западню и обокрали:

– Спужались она, и ейный муж отдал 800, а подсчитали выручку и расходы по делу, то видно, что украли еще 1000 рублей.

По мере допроса первых свидетелей обвинение расшатывалось. Бебетины не могли в точности указать, сколько денег было при Бебетине. Явилась Дашенька и развязно начала свое показание:

– Приезжает Бебетин на взводе.

Председатель:

– На чем он приехал?

Член суда Кандейкин, видимо, поясняет председательствующему, и он, несколько конфузливо:

– Продолжайте!

– Входит в залу, – продолжает Дашенька, – и говорит мне: «Зови мамашу».

Председатель:

– Чью мамашу?

Снова Кандейкин поясняет, нагнувшись к председательскому уху. Сконфуженно председатель машет рукой:

– Продолжайте, продолжайте же.

Дашенька:

– Пока побежали за мамашей, за Марьей Павловной, значит, Бебетин кричит мне: «Гони девок в зал, туды твою мать».

– Позвольте! – завопил председатель. – Прошу так не выражаться! Не забывайте, что вы в суде, что вы – женщина!

Дашенька обиженно:

– Я вовсе не выражаюсь, и я не женщина, а девушка.

– Если вы девица, то тем более обязаны говорить и показывать прилично, – пояснил молодой председатель.

Недоумение вызвал счет за съеденное и выпитое Бебетиным и компанией во время кутежа.

– 159 бутылочек лимонаду? – удивился товарищ прокурора.

– А что же? – пояснила Дашенька. – Один Прохорыч выпил за две ночи и день не менее 75 бутылочек. Время жаркое было, ну, они в ведро наложат лед и в ведро выльют бутылок 30 лимонаду, и выпивает себе.

– А кто это, Прохорыч?

– Да дежурный наш всегдашний, городовой, человек огромадного роста.

В счет записаны 80 порций котлет, 40 бутылок водки и все остальное в таких же пропорциях. Улыбались присяжные, посмеивалась публика. В зале становилось весело. Бебетин неистово потел, супружница смотрела зверем. Пришла девица, проводившая время с Бебетиным:

– Что я знаю? Я с ими занималась (пальцем в Бебетина), и они кутили крепко. Все пили, музыка играла, барышни наши угощались, танцевали, а на утро приходит она (пальцем в Бебетину) и сейчас начинает лошматить своего мужа. Тут я спужалась крепко и кричу ей: «За что бьете?», а она меня как вдарит раз-другой по морде и кохту порвала.

И девица, вспомнив обиду и «кохту», заплакала. Явился свидетель – угрюмый, невзрачного вида молодой еврей, в дымчатом пенсне, одет с претензией на шик.

– Что вам известно по делу?

– В заведении Марьи Павловны я – тапор.

– То есть как? Кто вы? – недоуменно спрашивает председатель.

– Я у них на рояли танцы играю, – пояснил «тапор».

Величествен был Завьялов:

– Марья Павловна украла! Кто же может этому поверить! Да она ежегодно раздает на дела благотворительности тысячу рублей. Ей-богу! Ну, скажем, спектакль в театре в пользу детских приютов имени императрицы[74] или там чего другого. Приходит околоточный – и без разговору на 100 рублей билетов даст. А подписки всякие, то на одно, то на другое – меньше сотни не дает.

Товарищ прокурора:

– Да вы почему все это знаете?

– Больше десяти лет при них состою по делам административным.

Хохот в зале. Звонок председателя, призыв к тишине. Прошли показания нескольких девиц. Показания бесцветные, но девицы не произвели впечатление «загнанных жертв». Все они «бывалые», прошли школу «пансионов без древних языков»[75] и стойко защищали Марию Павловну. Одна закончила показание так:

– Живу скоро четыре года у Марии Павловны и этого самого Бебетина каждый год вижу. Такой же пьяный, скандальный, ругательный, и никогда у него копейки не пропало. И вдруг на тебе! Нажрал, напил, а мадам его захотела нажить и, чтобы не платить за фортеля мужа, придумала кражу. У нас часто скандалисты бывают: напьют, наедят, а потом кричат: «Кошелек стащили!» Ну, накостыляют ему шею и выгонют. А мадам Бебетина лучше придумала!

Закончили судебное следствие чтением заявления Бебетиной в полицейский участок. В заявлении сказано, что она требует 800 рублей, которые удержала Гринберг будто по счетам. По этому поводу Бебетина объяснила, что она неграмотная и в участке «что хотели, то писали», потому и пристав за «них», «кричал на меня и грозился, када я второй раз пришла искать наши деньги».

Перед речами перерыв. Оригинальная аудитория высыпала в коридор суда. Вертелась Дашенька, судейская молодежь обхаживала девиц. Веселились.

Попов ко мне:

– Не стоит больших речей произносить. Приговор оправдательный несомненен. Так как первым сидит Гришка, то, пожалуйста, говорите вы первым, а я дополню.

Речи. Товарищ прокурора запальчиво обрушился на обвиняемых, и не столько по поводу содеянного, а главным образом за «занятие». Он сыпал оскорбления, а председатель молчал. Попов записывал отдельные выражения обвинения.

– Не надо подбирать улики, – вопил обвинитель. – Если на этих торговцев живым товаром имеется лишь указание, то их надо без всякого снисхождения обвинить, ибо спаивать, развратить, обокрасть, ограбить – это их ремесло.

Мне нетрудно было ослабить впечатление речи обвинителя, и, как говорили слушавшие адвокаты, «от запальчивости товарища прокурора ваша (моя) речь много выиграла». Не буду приводить речь. Я был молод, горяч. Материал благодарный, в пользу Гринберга сказал все, что нужно было. Попов произнес прекрасную речь. Присяжные улыбались, когда Попов вышучивал «ужасы товарища прокурора», и казалось, что оправдание обеспечено. Последнее слово Гринберга произвело сильное впечатление, несмотря на «ломаный русский язык».

– Господин прокурор, – сказал Гринберг, – хочет уверять вам, что я могу обокрасть, ограбить, так что выходит, что меня надо уничтожать. Он очень ошибается. Я вот кто!

И Гринберг, расстегнув сюртук, показал на своем жилете целый иконостас медалей и Георгиевский крест. Зал притих.

– Я – тот самый Герш Гринберг, который при взятии Плевны[76] первый вошел на редут N. И я получил Георгия. Я был два раза контужен, лишился пальца на левой руке и остался в строю. Я унтер-офицер, верный слуга царю и Отечеству. И этот молодой человек (указывает на товарища прокурора) не может меня сконфузить. А что я женился на Марии Павловне, то я счастливый человик. Она честная, хорошая женщина и никого никогда не обидела. Я прячу мои отличия, потому что люди злые и могут меня оскорбить и оскорбить мои отличия, так я не сдержусь, и может быть несчастье. Я не вор, в дела дома моей жены не касаюсь, у меня свое дело, и для меня 1000 рублей не соблазняют. Бебетин наел, напил, накутил и не хотел платить, и еще заработать. Если надо обвинять, то сажайте меня в тюрьму, но не Марию Павловну.

Вот приблизительно его речь.

Мария Павловна не могла от волнения ничего толком сказать, а лишь выкрикивала: «Я не воровка».

Пред постановкой судом вопросов на разрешение присяжных я просил сделать перерыв, чтобы обсудить с подсудимыми некоторое предполагаемое ходатайство со стороны защиты. Попов удивился. Оставшись одни, я сказал, что не уверен в оправдании и что необходимо просить о постановке вопроса по признакам о растрате, ибо в действительности доверенные на сохранение деньги могут быть присвоены и растрачены, но не украдены[77]. Какое может быть «тайное похищение чужого имущества», когда это имущество находится у обвиняемого и передано ему потерпевшим? Привел и еще доводы. Суд, конечно, откажет в постановке вопроса, ибо ни в речах, ни на следствии об этом не говорили, и у нас будет бесспорный кассационный повод[78]. Разъяснил подсудимым, в чем дело. Попов только возразил:

– Ну, охота осложнять дело? Оправдание обеспечено.

Но я настоял. Так и сделали. Товарищ прокурора дал заключение об отказе в постановке вопроса, и суд отказал. Последовало небольшое заключение товарища председателя, и присяжные удалились в совещательную.

Через полчаса вышли. На вопрос о виновности Григория Гринберга ответили «Нет, не виновен», а Марию Павловну признали виновной в краже на сумму менее 300 рублей и заслуживающей снисхождения: три месяца тюрьмы. Истерика, глубокий обморок, вопль девиц в зале, сконфуженный Попов и полная уверенность всех сведущих лиц, что Сенат отменит приговор и прекратит данное производство. Этим заключением успокаивали Марию Павловну.

Я уехал, не видев больше Гринбергов. Дня через три ко мне явились Завьялов и молодой человек, отрекомендовавшийся мужем сестры Марии Павловны Гросманом[79]. Завьялов передал мне письмо Попова, в котором он пишет: «Убедительно прошу вас избавить меня от дела Гринбергов и довести его до конца. Я помогу вам, если понадобится, в составлении кассационной жалобы, но, черт их дери, надоели, оплакивают Марию Павловну, точно предстоит казнь, считают меня виновником обвинения, потому что считал дело пустым и несерьезно защищал», и т. д.

Содержание письма Завьялов определенно знал, а молодой человек спросил, что теперь делать. Объяснил, что необходимо прочесть протокол суда и получить приговор. Если окажется необходимым, то сделать замечания на протокол и составить жалобу. Завьялов спросил о вознаграждении, и я, набравшись смелости, определил за поездку в суд и составление жалобы 350 рублей, которые тут же вручил мне Гросман. А за 300 рублей я в то время должен был провести не менее пятнадцати[80] дел у мировых.

Недели через две после подачи жалобы вновь явились ко мне Завьялов и Гросман и сообщили, что, по словам Николая Константиновича, в Сенате такого рода несложные дела слушаются скоро, и он считает полезным, чтобы в Сенате выступил петербургский адвокат, о чем он кому-то написал (фамилию не помню). Я чистосердечно заявил, что в Сенате дел не вел, порядка не знаю, и надо сделать так, как указывает Николай Константинович. Вскоре пришли ко мне те же визитеры, но уже обеспокоенные. Николай Константинович, оказалось, получил телеграмму, что его знакомый поверенный серьезно болен, что дело будет слушаться через восемь дней и чтобы выслали доверенность на имя помощника заболевшего адвоката и 500 рублей гонорара. Но Гринберги не доверяли неизвестному адвокату, а Николай Константинович советовал, чтобы Завьялов или Гросман поехали и сами приискали поверенного.

– Поэтому, – добавил Завьялов, – решили просить вас поехать в Петербург и пригласить защитника.

Гросман добавил, что и он поедет, если нужно. Новый соблазн получить еще большие для меня деньги побудил согласиться. Условились: проезд по второму классу, 500 рублей и 25 рублей суточных. Получив доверенность с правом передоверия, взял производство, предложив, чтобы и Гросман поехал, так как не знаю и не смогу решить, какой гонорар надо будет дать поверенным в Сенате, хотя Попов пояснил: наибольшее – 1000 рублей знаменитому и до 500 обыкновенному. Через два дня покатили. Гросман, человек деликатный, не приставал ко мне в дороге. Ехал он днем в третьем классе, а ночью во втором. Герман Акимович назвал мне известных адвокатов, и я начал с Хартулари.

Представился, дал копию жалобы. Прочел:

– Жалоба бесспорная, Сенат отменит, выступить, если настаиваете, могу.

Я – робко:

– В деле есть маленькое «но». Подсудимая – содержательница публичного дома (в кассационной жалобе об этом не упоминалось).

– Да-да, так-так, – задумчиво и с легкой улыбкой сказал Хартулари. – Как будто неудобно. Если бы дело серьезное, приговор тяжелый, поводы спорные, ну, тогда еще, пожалуй, можно бы выступить, а при данных условиях не могу.

Откланялся сконфуженно. Пошел к Миронову. Та же прелюдия и мое оповещение:

– Нет, нет, не пойду, а ну их к дьяволу. Газетчики заклюют. А отчего бы вам самому не выступить? Вы уже оскоромились и валяйте до конца. Дело вздорное. Сенат похерит приговор и предпишет произвести следствие по признакам растраты.

Откланялся. Вечером пошел к Карабчевскому. Миронов – мужчинище, с длинной бородой, мордастый мужик. Карабчевский – красавец, Аполлон! Любезно принял, прочел:

– И по такому пустяку приехали? Чего испугались?

Пояснил, что послан присяжным поверенным Поповым, который считает необходимым поддержать жалобу, и доложил мое «но»…

Карабчевский, точно обидевшись:

– Ну, зачем я выступлю? Нет, не пойду.

Откланялся. Был у меня товарищ по университету З. Л. Раппапорт, тоже помощник. Пошел к нему, рассказал мои похождения. А он:

– Если бы вы сказали, что даете 1000 рублей, то пошли бы, а то думали, рублей 200 – не стоит пачкаться. А вы пойдите в Сенат и загляните в дело, может быть, проект решения известен. Обратитесь там к чиновнику К. Он вам даст нужные сведения за 25 рублей. Скажете, что вы мой товарищ.

Гросману я рассказал об отказе адвокатов и что завтра еще буду кой у кого. Гросман передал мне 1000 рублей для поверенного, и мы условились вечером на другой день увидеться.

Забыл упомянуть, что в Петербурге жил мой брат, Михаил Филиппович, тоже юрист, но его не было в городе, к моему горю, ибо он, как петербуржец, мог быть мне полезным.

Вечером пошел в оперу. Из партера взглянул на галерею, где еще недавно восседал и наслаждался. Шла «Русалка»[81]. Когда открылась сцена, то я был поражен обстановкой и красотой всего увиденного. Оказалось, что, сидя на галерее, я получал смутное впечатление об опере, которую слушал несколько раз до того. Ужинал я у Палкина (известный тогда ресторан)[82], а не за 25 копеек в кухмистерской, и в скверную гостиницу, где остановился, поехал на извозчике.

В одиннадцать утра не без трепета вошел в Сенат и бродил не менее получаса, пока нашел нужного чиновника. Объяснил ему, в чем моя просьба, и он пригласил меня быть в Сенате не ранее трех часов дня, ибо до этого времени не сможет дать мне дело. Пошел бродить по знакомой Морской и по Невскому, пообедал, как подобает адвокату, приехавшему в Сенат и получившему 25 рублей суточных. В три часа меня уже поджидал чиновник, вызвал в коридор, прошли в приемную, и там он мне дал дело, в котором указал на вложенный проект определения Сената.

– Бывает, – сказал он, – что сенаторы меняют проект решения, но не по такому делу, когда не будет и возражений.

– Так вы думаете, – спросил я, – что не за чем выступать поверенному?

– Ну конечно не надо. Приходите, послушаете, объявят, если пристав доложит, что присутствует сторона.

Вручил ему 50 рублей на радости. Он дал мне свой адрес и предложил всегда у него справляться, если понадобиться. По проекту Сената приговор отменяли и дело направляли к предварительному следствию по признанию растраты.

Решил Гросману не говорить, ибо он мог об этом телеграфировать и предать гласности, что я узнал заблаговременно решение.

Прождав Гросмана до восьми вечера, я отправился в театр. Утром явился Гросман с сильно помятой физиономией. Извинился, что не пришел вчера – закутил у знакомых и опоздал. Сказал ему, что все благополучно и чтобы он пришел в Сенат часов в двенадцать, когда ему сообщу результат.

– Что же вы, нашли-таки знаменитость?

– Да уж узнаете.

В одиннадцать утра я пришел в Сенат. Зал заседания пустой, посидел, походил и вновь зашел в зал. Подошел ко мне чиновник и спросил, по делу ли я. Сказал, что не выступаю по делу, которое защищал, но хочу выслушать или узнать решение Сената.

– Приходите к четырем часам, не раньше.

Прослушав два доклада и забыв о Гросмане, я ушел, а он, оказалось, просидел в передней, ходил по коридору до двух дня и пошел ко мне в гостиницу. Я же пошел купить жене подарок и кое-что для себя, пообедал и к четырем был в Сенате, выслушал решение и помчался в гостиницу, где застал бледного Гросмана. Объявил ему решение и сказал, что никого не пригласил. Составили телеграмму Гринбергам. Я предложил Гросману взять данные им мне 1000 рублей для поверенного, но он взял только 500 рублей, сказав, что «500 вы заработали, потому что эти деньги надо было бы отдать другому адвокату». Новое для меня богатство, и все «оттуда».

Покатил домой маленьким богачом. Через несколько дней явился Гринберг с Завьяловым, объяснил им положение дела. А они все ахали:

– Боже мой, если бы не поставили вопрос и послушались Попова…

Решили они так: к Попову более не обратятся, а со мной условятся, когда получат повестку и выяснится положение дела. Я им предложил поставить в известность Попова.

Прошло несколько месяцев, мои дела быстро улучшались, и я стал забывать Гринбергов. Раза два заходил Завьялов узнать, как объяснить «молчание». На что я ответил:

– Не трогают вас – значит, хорошо. Буду в Таганроге и, если что-нибудь узнаю, – сообщу.

В одну из поездок в суд просматривал объявления, вывешиваемые в суде, увидел фамилию Гринберг и прочел о прекращении производства по жалобе Бебетина. Пошел к секретарю, и он дал мне производство. Оказалось, что жена Бебетина умерла. Вызванный к судебному следователю по обвинению Гринберг в растрате Бебетин объяснил, что он не имеет чем подтвердить обвинение, что он не заплатил за съеденное, выпитое и за кутеж вообще и не думает, чтобы Мария Гринберг утаила его деньги. Показал в первом деле, что не хватало денег по расчету покойной жены. Следователь дело прекратил, и суд утвердил это постановление.

Сообщил Гринбергам радостную весть. Приехала ко мне сама Мария Павловна с мужем и Завьяловым. Благодарные слезы:

– Сам Бог послал вас нам. Сколько мы вам должны за ваши хлопоты? Мы, извините, не можем поверить, что это само сделалось.

На стол Григорий Гринберг положил 500 рублей, а она – «На память вам» – увесистый серебряный подстаканник.

Проходили годы[83]. Я не вел бракоразводных, увечных и конкурсных дел[84]. Имя у меня было безупречное. Меня избрали членом Совета[85]. И не преувеличиваю, я всегда краснел и чувство досады не оставляло меня, когда вспоминал о Гринбергах. Да, молодой начинающий адвокат должен быть обеспеченным и под добрым руководством действительного патрона.

#### Как я стал женихом

В Петербургском университете на третьем курсе не было переходных экзаменов, что давало возможность воспользоваться свободным временем. Практических занятий в те годы не было, и прохождение курса сводилось к слушанию некоторых интересных лекций, а менее интересные прочитывались дома. В августе 1880 года я стал искать работу[86]. Предпочитал найти урок, а не заняться вновь изданием лекций, чем был занят на втором курсе[87]. Обходил знакомых, справлялся в нашем землячестве и прочее. Среди знакомых студентов был у меня приятель Масловский из очень зажиточной и аристократической семьи. От него получил телеграмму, городскую, непременно быть у него вечером. Пришел и узнал, что некий Кобылянский, пожилой богатый человек, ищет секретаря, который поехал бы с ним на шесть месяцев в Вену, и Масловский предложил мне это занятие, так как получить отпуск в университете тогда было легко. Что придется делать и каковы условия, он не знал. Получив рекомендацию на руки, отправился к господину Кобылянскому. Очень богатый дом на Моховой. Пришлось долго ожидать, так как я не предупредил, что буду. Познакомились, поговорили довольно долго и обстоятельно. Видимо, господин Кобылянский хотел узнать, смогу ли выполнять предполагаемую работу и что я из себя представляю. Экзамен я выдержал, тогда же был приглашен к чаю, и господин Кобылянский объяснил мне, что он в течение ряда лет написал исследование о земельном вопросе в связи с освобождением крестьян, что эту его работу надо привести в порядок и приготовить к печати. Труд немалый. Заниматься будем вместе по утрам два часа, а затем после обеда. Вечером я буду приводить в порядок материал и переписывать начисто. Машинок тогда не было. Он полагал, что в течение шести месяцев мы успеем все сделать. Четыре месяца мы будем жить в Вене, месяц в Мариенбаде[88] и месяц в Швейцарии. Условия таковы: проезд по второму классу, все расходы в дороге и 150 рублей в месяц. Он пояснил, что жизнь в Вене значительно дешевле, чем в Петербурге, а в Мариенбаде и в Швейцарии буду получать по 200 рублей в месяц. Сидел я у него долго. Не отпускал, много беседовали о литературе того времени. Живы были и творили Толстой, Тургенев, Достоевский, Лесков и еще, и еще. Я просил дать мне денек-другой обдуматься, а он пригласил меня в ближайшее воскресенье позавтракать с ним у Кюба[89], когда и дам ему ответ. Выехать надо было в конце сентября, чтобы с 1 октября начать работу.

Побеседовал по этому поводу кой с кем, обсудил, подсчитал гонорар и нашел, что предложение чрезвычайно для меня выгодное: поживу за границей, увижу свет, работа, в сущности, пустая, запасусь лекциями и пройду третий курс вне университета. Привезу в Россию не менее 600 рублей, чем совершенно обеспечу свою жизнь на четвертом курсе, когда придется много заниматься и приготовить диссертацию. Решил принять предложение. В воскресенье привел в порядок мой незатейливый костюм (формы в те годы не было) и пошел в аристократический ресторан, где нашел господина Кобылянского. Встретились дружелюбно, и я шутя представился ему:

– Секретарь Андрея Николаевича Кобылянского.

Он выразил по этому поводу удовольствие, прибавив:

– А я боялся, что найду секретаря в лице худосочного и угреватого молодого человека, хмурого и нелюдимого, а судьба моя позаботилась дать мне желанного.

Роскошный завтрак, какого до сего не ел, приятная непринужденная беседа с умным, образованным пожилым человеком доставили мне удовольствие. Я оживился, много болтал, знакомил его с университетом и жизнью студенчества. Годы уже были тревожные, началась реакция. Поговорили и по этому поводу. Разошлись тепло, и он просил быть у него во вторник «для оформления наших отношений» и ввиду моего желания уехать из Петербурга раньше. Я решил навестить моего брата, врача Акима Филипповича, жившего в Кишиневе, которого любил и очень хотел видеть. Кишинев относительно по дороге за границу, и я смогу месяц пожить у брата.

Во вторник отправился к Кобылянскому в назначенный час. Господин Кобылянский вручил мне письмо на мое имя, предложил прочесть. К моему недоумению, в письме были изложены условия моей поездки.

– А зачем мне сей документ? – спросил я Кобылянского.

– Едем надолго, – ответил он, – человек я нездоровый, могу окочуриться внезапно и вас оставить за границей в тяжелом материальном положении. А по содержанию сего письма мой душеприказчик или наследники уплатят вам полностью вознаграждение.

Сообщил ему о плане выехать раньше и быть в Вене в конце сентября, чтобы устроиться к 1 октября. Одобрил и выдал мне на проезд по 10 рублей в сутки во время поездки и за полмесяца жалованье. Рекомендовал ничего не покупать в России, не брать с собой лишнего имущества, ибо в Вене все прекрасно и стоит не больше половины русских цен. Он много смеялся, когда я ему описал богатство моего туалета и когда показал ему квитанцию ломбарда о закладе пальто за 8 рублей 50 копеек и серебряных часов за 3 рубля. Условились увидеться до моего отъезда, чтобы сговориться о встрече в Вене.

Получить заграничный паспорт было весьма просто. Заручился нужными лекциями по предметам (тогда печатных курсов почти не было), кой-какими книгами и в двадцатых числах августа пошел к Кобылянскому откланяться. Он мне сказал, что в Вене живет ежегодно и подолгу, что там у него близкие, интимные друзья, указал свою квартиру, где его найду. Узнал от него, что он старый холостяк, слушал лекции в молодости по философии в Венском университете, служил в Министерстве уделов, а теперь пока «не у дел» несколько лет. Тепло распрощались, и я уехал в Кишинев как подобает, по третьему классу, из чего и из суточных получилась хорошая экономия.

Встретили меня брат и его жена чрезвычайно радушно. Брат, как врач, был участником турецкой войны[90]. Был он под Плевной и на Шипке[91], перенес много тяжелого, и служба его закончилась нервным ударом, правая рука и правая нога остались парализованными. Получил он отличия: Владимира, медаль за Шипку, благодарность наследника, возведен в потомственное дворянство, и дали ему пенсию пожизненную. Брат приспособился писать левой рукой, специализировался по детским болезням, имел практику. Жена окружила его большим вниманием и уходом и всецело занялась воспитанием своих детей – дочь Ольга и сын Федор. Должен сказать, что жена брата, Августа Александровна, была энергичная, умная, с хорошим образованием женщина. В Кишиневе она выросла, ее знали, имела много знакомых и пользовалась расположением просвещенного местного общества.

Через несколько дней после моего приезда к нам пришел студент-медик Гольденштейн, двоюродный брат Августы Александровны. Молодой человек был болезненного вида: цвет лица – нечищеный сапог, глаза бесцветные, красные, воспаленные веки, узкогрудый, небольшого роста. Тихо вошел, тихо сел и тихо заговорил. Оказался остроумным, неглупым, но злым в своих суждениях о людях. Августа Александровна стала над ним подтрунивать и объяснила его желчность влюбленностью без взаимности. Я узнал, что одна из интереснейших местных барышень, Соничка Лион, обладающая многими качествами и достоинствами, покорила сердце Гольденштейна, но его ухаживания безрезультатны: «Соничка не для него». Гольденштейн отшучивался. В противоположность Гольденштейну я был весьма недурен собой, здоровый, хорошего роста, жизнерадостный, шумливый и неглуп. Августа Александровна, обращаясь ко мне, стала подзадоривать:

– Вот, – сказала она. – Знаю, что пользуешься успехом у барышень. Победи-ка Соничку Лион, тогда и я признаю, что ты неотразим. Невеста очаровательная, хотя еще очень молоденькая. Из лучшей семьи, хорошо воспитана, знает языки, музыкантша, учится в Венской консерватории. Поедешь в Вену, будет у тебя интересное знакомство. Постарайся познакомиться.

Молодежи, учащейся в Кишиневе, было много, но кроме Гольденштейна я еще никого не знал. В доме, где жила семья Лион, флигель занимала вдова Блейхман. Августа Александровна многозначительно мне сказала:

– Если тебе покажут в городском саду Соничку Лион, то, пожалуйста, познакомься. Скажи, что ты брат моего мужа, и передай от моего имени, чтобы она не отказала сообщить госпоже Блейхман, что на ее имя получены деньги и чтобы она за ними пришла.

На следующий день я отправился к городской сад, где собиралась обычно молодежь «на музыку». Встретил Гольденштейна, и пошли рассматривать публику, знакомую ему, как кишиневцу. Уселись на садовую скамью, подошли знакомые Гольденштейну студенты, образовался говорливый кружок. Появились барышни, и среди них тоненькая юная девица с большими темно-карими близорукими глазами. Прекрасные волосы цвета темной меди красиво обрамляли милую головку. Это и была Соничка Лион. Все были знакомы друг с другом, кроме меня. Подошла, и я в шуточной форме передал поручение Августы Александровны. Познакомились. Молодежь мне понравилась. Много болтали, шутили и условились пойти компанией в ближайшее воскресенье в виноградный сад близ города.

Августа Александровна передала мне, что я произвел хорошее впечатление на новых моих знакомых, и продолжала подзадоривать по поводу хорошенькой Лион. Воскресная прогулка удалась на славу. Мне пришлось прочесть несколько стихотворений Некрасова, бывшего тогда в большой моде у молодежи, но тут же я доказывал величие Пушкина, истинного гениального поэта, и прочел его стихи. Соничка Лион, романтичная и вдумчивая, признала, что Пушкин неизмеримо выше Некрасова и что оба поэта не подлежат сравнению. Завязался горячий спор. По обыкновению горячо говорили, друг друга не слушали, спорящие остались при своих мнениях, но время провели «умно и не без пользы». Узнал, что Соничка Лион скоро уезжает в Вену. А когда я сказал, что в октябре увидимся там, то улыбнулась, полагая, что шучу. Еще увиделись раза два-три. Прошел мой отпуск, и, распрощавшись с новыми знакомыми (Соничка Лион уже уехала), я поехал в новые для меня страны.

Вена в те годы была особенно прелестна. Весьма оживленный город. Берлин и Германия были мало посещаемы иностранцами. Венский университет, венские профессора привлекали в те годы иностранцев. Редкий по сцене драматический театр, опера, оперетта со Штраусом, веселая уличная жизнь увлекали многочисленных иностранцев.

Устроился я прекрасно, за гроши, и стал поджидать патрона. Но не забывал Соничку Лион и по имевшемуся у меня адресу (Oberhilfestrasse) пошел разыскивать. Встреча была теплая. Соничка была уверена, что я шутил, говоря «до встречи в Вене». В Вене Соничка Лион жила в семье Вертзон – русских эмигрантов, совершенно онемеченных. Девица Вертзон, Берта, крупная шатенка, выросла в убеждении, что она потрясающе красива, бесконечно талантлива, и все домашние, друзья и знакомые поддерживали это убеждение. У Вертзон обычно жили на полном пансионе консерваторки, две или три. В том году жила и Соничка, которая также прониклась восхищением к Берте. Когда я появился в доме Вертзон, то никто из домашних не сомневался, что влюблюсь в Берту – ибо «это было так естественно». Сжалась как-то Соничка.

Я стал бывать в доме Вертзон частым гостем, засиживался до поздней ночи. Трамваи прекращали движение в одиннадцать вечера. В те годы в десять вечера запирались ворота и парадные в домах. Приходящие обязаны были платить sper-gelt[92], 10 крейцеров, почему к десяти часам оканчивались спектакли и все солидное население спешило домой, чтобы не платить штрафа. Опоздав на трамвай, я пер пешком не менее четырех верст к себе, рвал неистово обувь, а раз попал под сильный дождь и погубил шляпу и пальто. Но я был доволен… Незаметно влюбился в Соничку, а она совсем притихла, щурила близорукие глаза и шла… за мной. Как случилось, что я ей сказал о моей любви? Почему осмелел и сделал предложение? Не мог и не могу объяснить толком. Захватило всего, рассуждать не мог… А было о чем подумать. Студент, учиться еще почти два года, средств никаких ни у меня, ни у Сонички. Чем буду заниматься – не ведал. Когда смогу жениться – не знал. По какому праву связал юную девушку словом и по каким основаниям я связал свою неизвестную судьбу с Соничкой – не понимал. Любил и ничего другого сказать не мог. Удержаться был не в силах и даже посоветоваться не с кем было. Курьезно, что в любви объяснялся в присутствии немца-учителя и маленького Вертзона. Высказал все и ушел тотчас. Мой патрон думал, что я нездоров, переутомился работой, и предложил мне отдохнуть. Через два дня получил от Сонички письмо. Она, оказалось, разделяла мои чувства и с первой встречи полюбила меня… Я стал женихом и с того дня должен был думать о предстоящей жизни, готовиться к важному, неведомому мне положению семьянина, а может быть, и отца семейства. И с того дня стал ближе присматриваться к жизни, усваивать определенные взгляды на жизнь и готовиться к борьбе для любимого существа с неизвестными для меня в то время условиями жизни. И страшно, и радостно думалось о будущем! Не успел погулять на свободе, но твердо помню, что не жалел об этом, и в голову не приходило, чтобы жизнь иначе складывалась. Не хотел упустить свое счастье… И не ошибся! Моя жена оказалась любящей семьянинкой, вся отдалась заботе обо мне и детях. Мы прожили в большом покое, любви и довольстве до революции, а в беженстве моя жена бесконечно оберегала мое здоровье и мой покой.

Моя семья. Перебирая события моей семейной жизни, должен без преувеличения сказать, что такого мирного сожительства, полного взаимного уважения, дружбы и любви, я не видел среди множества семейств, которых встречал на протяжении сорока шести – сорока семи лет. Мы никогда не ссорились, никогда не сказали друг другу оскорбительного слова. Не было случая, чтобы мы из‑за обиды или по какому-либо другому поводу не говорили друг с другом вследствие озлобления хотя бы несколько минут. Наши дети в этом свидетели. Нас всегда удивляло, как после взаимных, зачастую тяжких обид супруги мирятся, забывают обиды и продолжают свою обычную жизнь. Не могу даже сказать, по чьему характеру из нас так сложилась наша жизнь. Мы не занимались пустяками, когда строили жизнь. Видимо, уступали друг другу, не проявляя бессмысленного, зачастую встречающегося упорства: «Я так хочу». А разумная любовь подсказывала, какими должны быть отношения в семье. Я был неизменно предупредителен к жене, заботлив и нежен. Моя жена всецело отдала свою жизнь детям и мне, и у нас не было повода быть недовольными когда бы то ни было друг другом. Счастливы мы были и здоровьем. Софья Ефремовна никогда не хворала, не знала поездок для лечения в курорты, сама выкормила троих детей (Алечку не могла кормить из‑за случайного нарыва на груди). Роды проходили на редкость спокойно и скоро. Рожала обычно утром, часов в семь-восемь утра. К одиннадцати-двенадцати уже пищит новый человечек. Софья Ефремовна блаженно улыбается и беспокоится – пил ли я чай, завтракал ли хорошо и не очень ли волновался? Теперь мне 71 год и восемь с половиной месяцев. Софье Ефремовне 64 года. Я нахварываю, стареем. К несчастью, революция нарушила нашу жизнь, разорила, забросила на чужбину, но Софья Ефремовна осталась все так же безгранично любящей, заботливой женой и матерью. Счастлива, что видит детей, не думает о потерянных удобствах жизни и совершенно примирилась с неизбежным «настоящим». В любви и дружбе проживем положенное…

Наши дети, выросшие в большой нашей любви, неизменно к нам заботливы, внимательны и проявляют много любви – точно хотят рассчитаться чувствами, вознаградить нас. Особенно ласковы Ольга и Женя (Оляша и Женявочка), печально сложилась до сего судьба Алечки, а Юра еще растет и дурит[93].

Внучата у нас славные. Андрюша[94] – умница, славный, «чистый мальчик», хорошего направления, правдивый, любит учиться, пытлив. Смешной эгоистик! Он полагает, что бравый муж не должен быть нежным, не должен признавать родство, ибо любовью к маме совершенно исчерпываются все его чувства. Но вдруг вся его теория лопается, и он ласкается, как котенок, и делится «своими задушевными мыслями» со мной. Недостаток средств лишает возможности дать Андрюше лучшую обстановку и предоставить ему возможность учиться всему по его влечению. Но я уверен в том, что он преодолеет обстоятельства, осилит многое и выйдет просвещенным работником. Когда-то мечтал я о том, как обставлю этого особенно мне дорогого внука… Мариночка[95] – жизнерадостная, умная, здоровая девочка. Несмотря на свои десять лет, она прекрасно разбирается во многих жизненных вопросах и в окружающей обстановке. Так же способна, как и Андрюша, прилежна, любит учиться, всегда с книжкой, ласковая, веселая, шумливая. Идеал хорошей девочки! Грущу, что живу вдали от них и лишен общества умных и славных детей.

Митя[96] – бесконечно добрый мальчик, внимательный к семье, рад быть полезным, помочь. Насчет учения слабоват и однажды со вздохом поверил мне свою тайну: «А знаешь, дед, я учиться не люблю». Ему нужна бы иная обстановка. Ему нужна хорошая школа, и он требует большой уход, пока окрепнет и проникнется ученьем. Всего этого он лишен. Глупые иностранки, малокультурные, неизвестно почему ставшие наставниками детей, мудрят над ним. Наблюдаю этих дур восемь лет и вижу, что они стремятся сделать Митю и очаровательную Анночку[97] похожими «на себя», ибо они сами считают себя «совершенными». По природе Митя неглуп, но тупые англичанки задержали его развитие, и он в десять лет еще бебешка[98]. Главное обучение шло на предмет, как должен держаться джентльмен, как надо держать ложку и прочие благоглупости… Меня беспокоит жизнь Митеньки, а я бессилен что-либо изменить. Если еще года два способ его учения не изменится, начнутся «неприятности», и мальчик не приспособится к труду. Анночка – очаровательное существо, хорошенькая, здоровенькая, веселая, наблюдательная, умница, всегда старается найти объяснения событию, останавливающему ее внимание, добросовестно учится. Нормальное прекрасное дитя. Клопику всего семь лет, а рассуждает на своем русском вполне обоснованно и умно. Ум у нее здоровый, и глупые англичанки не притупили его. У нее точно два мира. Она слушается очередной «мисс», исполняет их требования, а внутренне переживает все по-своему. Пытлива и находит толковое объяснение по каждому доступному ей вопросу. С Митенькой и Анночкой я очень дружен, со мной они исключительно нежны. Анночка подолгу сидит на моих коленях. «Это мой диван», – говорит она. Митенька любит мои обычные с ними шутки. Мы много шалим, смеемся, шутим к ужасу иностранных дур, которые считают, что я порчу детей… Да, детей надо готовить к новой жизни. Им придется зарабатывать, создавать самим уклад жизни, ничего для них родители не смогут сделать, как в старинку делалось, почему надо им дать знания, подготовить к жизненной борьбе, узнать, к чему дети способны, научить их трудиться и полюбить труд, чтобы они могли завоевать себе жизнь.

#### 1917–1921 год

В 1917 году мне исполнилось шестьдесят лет. Задолго до 1917 года я решил к этому времени прекратить занятия адвокатурой. Мечтал перейти к занятиям судьи, заняться общественной деятельностью, но, как еврей, мог только мечтать. Я был утомлен. Большая суетная работа в течение тридцати пяти лет изрядно меня потрепала, интерес к «ведению дел», к защитам иссякал, а трепаться из‑за денег было бессмысленно, ибо средства у меня были хорошие, дети выросли, дочери вышли замуж, сын окончил университет и мог заняться адвокатурой.

Условия провинциальной работы тяжелы. Я состоял юрисконсультом:

1. Азовско-Донского и Ростовского купеческого банка. Банки давали много исковых дел по векселям и другое.

2. Фирмы Генрих Ланц, продававшей земледельческие машины[99]. В Ростове была главная контора, и все дела по искам, по договорам предъявлялись в Ростове. Иные годы я предъявлял до двухсот исков. Правда, дела были несложные, большею частью бесспорные, но были и спорные, с которыми было много возни. Моя деятельность ограничивалась передачей исполнительных листов.

3. Ростово-Нахичеванского трамвая[100]. Крайне беспокойные «увечные дела». Пьяный, дикий народ пытался садиться на ходу трамвая, перебегали и переезжали пути, соскакивали на ходу. Вагоновожатые соответствовали населению, и редкий день обходился без «случаев». Дел было много. Вели их истцы зачастую нечистоплотно: ложные свидетели, преувеличенные убытки и прочее[101].

4. Русское общество вывозной торговли[102] давало много работы. Скупка, доставка и вывоз за границу больших грузов зерна на собственной флотилии вызывали много исков. Были дела об авариях.

5. Бильярдные фабрики Гоца (Ростов и Петербург под фирмой Фрейберг). Они давали на прокат бильярды с принадлежностями на всю Россию, продавали в рассрочку, и сотни исков проводились ежегодно.

6. Большая писчебумажная фабрика Панченко[103].

7. Пятнадцать лет вел все городские дела как юрисконсульт Ростовской городской управы.

8. Сулинский завод, железоделательный[104].

Эти юрисконсульства образовали целый департамент дел с отдельными деловыми книгами, отчетностью и прочее. Если к сему прибавить изрядную частную практику по делам гражданским и мою любимую уголовную, то нетрудно себе представить, как я был задерган.

До 1904 года в Ростове не было суда, и два-три раза в неделю приходилось ездить в Таганрог. Вставал в семь утра, мчался на вокзал, полтора часа в пути, в Таганроге до пяти вечера, дома в семь, наскоро обед, прием клиентов, подготовка на завтра. На защиты ездил в Екатеринодар, Ставрополь, Армавир, Владикавказ, Мариуполь, Бердянск почти ежемесячно. Так проходили годы. Неудивительно, что я не посещал клубов, не играл в карты, не ходил в гости. Отдыхал летом за границей и в Кисловодске, куда ездил на Рождество и на Пасху.

Подорвал мое здоровье еврейский погром 1905 года, когда сожгли мой дом, разграбили и уничтожили все в нем находящееся[105]. Я лишился не только ценного большого имущества, но погибли любимые вещи, с которыми сжился, с которыми соединились воспоминания всей относительно долгой жизни. В один день моя большая семья и я остались только в том, что было на нас. Но особенно тяжелы были последствия, когда пришлось восстановить погибшие деловые документы и производства. Нападение на дом произошло вечером в мое отсутствие. Из дома увезли грабители кассу, которую нашли в степи разбитою. Там, кроме ценностей, лежали всякие договоры и прочее, и два домашних завещания, переданных мне для утверждения. Суды широко шли мне навстречу в ходатайствах «восстановления», но труд был тяжелый, и в связи с моим тогдашним настроением после пережитого погрома расстроилось здоровье. Мучительно работал 1906 год. Семью отправил в Брюссель, сам поселился в превосходном особняке приятеля, у которого сбежала жена. Мне было уютно, а главное, без труда имел кабинет, машинку и вообще расположился с большими удобствами. Должен отметить, что никогда до 1906 года и после этого года я не получил такого большого годового дохода. Дела и гонорары сыпались, точно судьба хотела вознаградить меня за большие материальные потери и возможно утешить. Я стал восстанавливать дом, ибо стены были целы, не погибли канализация и водопровод. Работа шла быстро, и осенью 1906 года жена и детки нашли свой прежний угол. С какой-то страстною настойчивостью я старался сделать в доме все так, как было, и во многом мне это удалось.

Лишь к концу 1907 года я закончил восстановление сгоревших дел, но сюрпризы по этому поводу получал еще долго. То мужик явится: «А как мое дело?» То письменно кто-либо просит сообщить, в каком положении его дело. Летом 1907 года я поехал в Берлин полечиться от перенесенного. Профессор Боас нашел, что я сильно переутомлен, нервы расшатаны донельзя, но организм здоровый, и посоветовал пожить в Швейцарии, пользоваться гидропатией и отдыхать. По его совету поехал в Энгельберг – на редкость прекрасное место, около снеговых гор, полчаса ходьбы до снега в июле. Я окреп, хорошо отдохнул, подкормился, выспался и возвратился для продолжения работы. Но все же 1905 год подорвал мой организм.

Так я работал еще двенадцать лет, когда решил поселиться в Кисловодске, где у меня были друзья и знакомые, так как более двадцати лет я имел там владение и считался местным жителем. Кисловодчане считали меня своим адвокатом и во время моих наездов со мной совещались по делам, а городское (маленькое) управление оказало мне честь приглашением на консультации по делам особо важным. Городок небольшой, Управление Вод (особый хозяин) забрало все доходные статьи, и городок влачил печальное существование. Мы боролись, писали, жаловались, отстаивая интересы города, на территории которого был нарзан, парки, курзал[106] и прочее. Но наши противники, Управление Вод и Владикавказская железная дорога[107], имели большое влияние в «сферах», и мы добивались малых успехов. Часто горожане просили меня пойти в гласные. Они не знали, что я бесправен, как еврей[108]. Но я ссылался на то, что нельзя быть гласным Кисловодска, живя в Ростове, но обещал отдаться городскому делу, «когда выйду в отставку».

Налетели события 1917 года. Временное правительство расширило права населения на участие в городском самоуправлении, а евреи получили полноправие[109]. Мои мечты начали сбываться. Меня выбрали гласным, и новая дума предложила мне баллотироваться в городские головы, но на совещании с моими друзьями (инженер Семенов, Нагорский, Тугаринов и другие) решили, чтобы я баллотировался в председатели думы, пока мы отвоюем у Владикавказской дороги и у Управления Вод захваченные земли, нарзан и прочие ценности и угодья, принадлежащие городу. Наша цель была создать курорт по образцу европейскому, и к этой цели мы направили все свои усилия.

Но в это время события в Петербурге и в Москве уже заставили многих крупных людей бежать к нам и в Кисловодск[110]. Стало тяжело жить, ибо город не был приспособлен принять столько людей. Большевиков в силе не было. Мы, конечно, не предполагали, что Россия идет к гибели, а думали, что смена власти поведет к временным затруднениям, в числе коих было отсутствие денег в местных маленьких отделениях крупных банков. Отделения Азовско-Донского, Азиатского[111] и других банков обслуживали летом публику и никаких торгово-банковых операций не производили. Случайно образовавшееся большое население в Кисловодске, имея на руках крупные банковские аккредитивы, переводы, текущие и другие счета, не могли получить рубля. Кассы были пусты. Положение стало критическим. Собралась дума. Я пригласил в думу живших в Кисловодске господ Нобеля, Давыдова, Ясного и других на совещание. Мы решили выпустить городские деньги, для чего под председательством господина Нобеля образовалась особая финансовая комиссия, которая занялась печатанием своеобразных ценностей[112]. К этому предприятию присоединился директор Государственного банка в Пятигорске, с которым мы выработали условия выпуска денег с возможными гарантиями.

В это время мы уже были оторваны от Москвы и Петербурга, но большевицкое нашествие нас еще не коснулось. Финансовая наша комиссия решила, что я стану во главе местного Азовско-Донского банка, где главным образом сосредоточилась наша деятельность по снабжению населения деньгами. Осуществили мы это следующим образом. Все отпечатанные деньги сдавались в отделение Государственного банка. Города Кисловодск и Пятигорск от имени городских управлений выдавали Государственному банку соответствующие вкладные листы и получали на эту сумму деньги для местных банков. Расчет был правильный. Если бы страна успокоилась, то банки, за счет коих мы выдали по их обязательствам городские деньги, выкупили бы эти обязательства и города Кисловодск и Пятигорск получили бы большую прибыль. Наши деньги вначале не принимались на базарах, но потом пошли в ход, и временно острая нужда в деньгах прекратилась. Я управлял банком, не имея доверенности, не зная, существует ли правление банка, но исхода другого не было. Открыли мы и кооператив для закупки хлеба и прочего. И это дело наладили. В кооперативе вначале председателем был господин Давыдов, а потом я.

Так мы перебивались, не думая, что идем к гибели, ибо не знали в точности, как развертывались события в России, и жили надеждой, что жизнь наладится. Кисловодское городское управление сделало все возможное, чтобы население кое-как пережило тяжелое время, хотя случайно наехавшая масса из столиц и из других городов не могла рассчитывать, что маленький городок сможет прокормить ее продолжительное время при создавшихся условиях.

Следующие события сыграли роль в нашей местной жизни и едва ли не погубили меня.

В 1917 году в Кисловодск приехали на поправку несколько человек, возвращенных с каторги и ссылки, – политические. Среди приехавших были известные партийные деятели, осужденные в 1907–1910 году: Булле, Фигатнер, Вознесенский, Андреев и еще трое, фамилии забыл. Мы узнали, что приехавшие нуждаются в средствах к жизни, плохо одеты, а двое нуждаются в серьезном лечении. Общественный духовный подъем был тогда большой, и забота о приехавших «борцах за свободу» считалась нашей священной обязанностью.

Как председатель думы, имея много знакомых, я тотчас собрал приличную сумму денег, пригласил «каторжан», высказал им много сантиментов, одел, обул, устроил, запретив думать о завтрашнем дне, пока совершенно не отдохнут и не оправятся от пережитых страданий. Мы были растроганы, жали друг другу руки, и будущие, как оказалось, ярые большевики обогревались нами. Вскоре я устроил Булле на службу. Фигатнер оказался племянником моего приятеля-клиента, а вновь прибывший Коган рассказал компании, как я помог его жене и детям в Ростове, когда он был арестован. Словом, с этой компанией у нас установились добрые отношения. Все они после захвата власти большевиками на Кавказе заняли главенствующие места. Все они были или стали большевиками.

В конце 1918 года в Пятигорске и в Кисловодске уже была организована Чека[113], и первым председателем был назначен некий Ге (псевдоним[114], мелкий журналист петербургских газет). По его словам, он бывал у Шаляпина, встречал там моего брата[115], а обо мне имел наилучшую аттестацию от Булле и Фигатнера. Булле уже был председателем Кавказского совнаркома и просил Ге относиться ко мне бережно и предупредительно, называя меня «милым стариком». Чека начинала злобствовать, но я, имея доступ к Ге, а впоследствии к Кравцу и Атарбекову (пятигорский[116]), спасал людей. Между прочим, был задержан Крашенинников, старший председатель палаты. Его жена и генеральша Юнакова прибежали ко мне, и я поехал к Булле. Крашенинникова считали злостным врагом. Он осудил многих и послал на каторгу Булле (по делу латышской организации). Но мне все же удалось уговорить Булле «не мстить», и он сказал мне:

– Выпускаю этого негодяя, но пусть убирается отсюда, второй раз не уговорите помиловать его.

Освобожденный Крашенинников был у меня, благодарил, и я его уговаривал уехать из Кисловодска. Он медлил, а после покушения Каплан на Ленина был объявлен террор[117]. Крашенинникова арестовали в Пятигорске, и он был убит в числе ста двадцати пяти человек.

Итак, я имел доступ в Чеку и всячески облегчал участь некоторых попавших «в подвал». В 1919 году дума наша еще существовала, хотя большевицкая власть овладела краем[118]. Жизнь становилась все тяжелее, но первые большевики еще не так злобствовали.

Помню одно заседание думской комиссии, в которой участвовали господин Нобель и Фигатнер. Нобель весьма вежливо спросил Фигатнера:

– А ваше сословие признает кооперативы?..

На Кавказе начали действовать партизанские отряды. Во главе партизанов стояли Шкуро и Покровский.

14 марта 1919 года в три часа ночи меня разбудили и вручили письмо, в котором представитель местного совдепа[119] писал: «Уходим временно. Просим оберечь наших больных и приютить детей. Надеемся на ваше доброе отношение к людям и на невмешательство в политику».

Город остался без власти. Я собрал срочно думу. Кое-что сделали для соблюдения порядка в городе и чтобы снабдить жителей молоком, хлебом и прочим. Наступило тягостное ожидание. Как развернутся события и оправдаются ли наши надежды освободиться от большевиков?

В два часа дня в Кисловодск вошли «волки» Шкуро, а сам он прискакал из Ессентуков в пять вечера[120]. Вскоре ко мне явился вестовой с приглашением явиться к генералу. Он меня любезно принял, как председателя думы, и мы обсудили текущие события. Шкуро мне сказал, что он ждет подкрепление, просил дать провиант, но видно было, что его вступление в Кисловодск должно считать слепым удачным набегом, а не победой. На другой день начались аресты оставшихся большевиков. Задержали нескольких сомнительных преступников-бандитов, и на следующий день должен был состояться важный суд. Шкуро просил собрать городскую думу в четыре часа дня. Но в два часа стало ясно, что Шкуро уходит. Спешно свертывались «волки». Масса приезжих устремились за уходящим войском. Началась суматоха, спасение имущества, добывание перевалочных средств и прочее.

Городская дума не прекращала занятий, заседала, ибо массу вопросов приходилось тут же разрешать. В это время нам дали знать, что начальник разведки Шкуро уводит с собой задержанных большевиков. Дума была уверена, что если большевиков уведут (их было человек десять-четырнадцать), то нас перережут возвратившиеся большевицкие банды и пострадают многие ни в чем не повинные «буржуи». Почему выбрали депутацию, шесть человек со мной, дабы уговорить Шкуро отпустить арестованных, чем избавить городское население от резни. Шкуро вошел в наше положение, дал записку к начальнику, но последний заявил, что записка подложная, велел вывести из подвала арестованных и отправить за войском. Побежали вновь к Шкуро, в суете едва его нашли, передали ему распоряжение начальника. Он разразился матерщиной и послал офицера распорядиться. Освободили двоих девок, четырех бандитов в матросках и каких-то латышей.

Ушел Шкуро, и город вновь остался без власти.

Я не мог уйти за войском. Моя семья: жена, дочь, двое ее крошек и муж[121]. Помимо этого, я не считал себя вправе оставить город, как гласный и председатель.

Провели бессонную ночь. Дума распорядилась, чтобы все дома были освещены, чтобы мужчины, кое-как вооруженные, были у домов и на улице, ибо мы опасались нападения городской сволочи из Пятигорска и Ессентуков. К вечеру второго дня стали входить большевики, и явилось «начальство». Думскую деятельность и особенно мою окружили легендами о том, как мы спасали больных большевиков в лазарете и как отстаивали от расстрела «многих», причем десяток арестованных обратился в сотни, а наша мольба Шкуро передавалась как «борьба», и что будто гласный Нагорский схватил за узду лошадь Шкуро, а я кричал: «Не выпустим!» Ничего подобного не было, конечно, а эти слухи поползли и к белым, и к красным. Новые возвратившиеся большевики все же благодарили думу за доброе отношение к «товарищам». Но все-таки убили четырех местных жителей «за доносы», которых в действительности не было.

По привычке адвоката я всеми силами старался спасать людей из подвалов Чека, и часто мне это удавалось. Повторяю: настоящих злодеев-большевиков у нас еще не было, а свои «малые мерзавцы» со мной еще считались. Сын моих друзей, Василий Асмолов, был взят в подвал заложником. Пережил я большое волнение, пока вызволил его.

Эти освобождения, мои доступы в Чека, какое-то исключительное мое положение доходили в лагерь белых, где пресловутый граф Коновницын и другие черносотенцы[122] стали рассказывать обычные небылицы. Черная компания жила на Кавказе в месте, занятом добровольцами.

У меня спасался помощник наместника Кавказа тайный советник Петерсон, числившийся моим секретарем в кооперативе. Я оберегал старика Остроградского, бывшего инспектора кавалерии, и так как он был без денег, то я дал ему чек кооператива на Государственный банк. Председатель Чеки Ге проведал каким-то образом об этом и пришел ко мне «с просьбой помочь ему».

– Я, – сказал он, – не хочу пользоваться моим положением и не платить за квартиру в «Гранд-отеле», а свободных денег у меня нет (таково еще было положение у нас). Знаю, что вы помогли генералу Остроградскому. Учтите и мне вексель Патканьяна Цатура и дайте мне чек на Государственный банк.

Эта просьба, равносильная «угрозе с последствием» для многих несчастных, заставила меня дать ему чек на 5500 рублей, которым он рассчитался за квартиру в гостинице. Я чувствовал, что лезу в историю, но в то время нельзя было «рассуждать», и я продолжал эту мою внешне двойственную деятельность.

1

См.: Шлегель К. Берлин, Восточный вокзал. Русская эмиграция в Германии между двумя войнами (1919–1945). М., 2004. С. 153.

2

См.: Gousseff C. L’Éxil russe. La fabrique du réfugié apatride (1920–1939). Paris, 2008. P. 63–67.

3

Волькенштейн Л. Ф. В красном Кисловодске // Иллюстрированная Россия. 1936. № 21 (575). С. 6–8.

4

Он же. А. П. Чехов: воспоминания // Иллюстрированная Россия. 1934. № 28 (478). С. 1–6.

5

Подсчитано на основе списка присяжных поверенных и их помощников в округе Санкт-Петербургской судебной палаты: Англин А. Первая столичная справочная книга, 1886 – июнь – 1887. СПб., 1886. С. 95–103. Округ Санкт-Петербургской судебной палаты включал тогда 6 окружных судов: Санкт-Петербургский, Новгородский, Череповецкий, Псковский, Великолуцкий и Витебский.

6

См.: Отчет Совета присяжных поверенных округа Московской судебной палаты за 1888–1889 год. М., 1890. С. I, II. Округ Московской судебной палаты включал тогда 15 окружных судов: Московский, Владимирский, Калужский, Нижегородский, Рязанский, Тверской, Кашинский, Ржевский, Тульский, Ярославский, Рыбинский, Смоленский, Костромской, Вологодский и Елецкий.

7

См.: Отчет Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты за 1886–1887 г. с 15 апреля 1886 года по 15 апреля 1887 года. Харьков, 1887. С. 19, 20. Округ Харьковской судебной палаты включал тогда 11 окружных судов: Харьковский, Изюмский, Курский, Орловский, Таганрогский, Воронежский, Острожский, Полтавский, Лубенский, Новочеркасский и Усть-Медведицкий.

8

Подробнее о развитии торговли и промышленности Новороссийского края и связанных с экономическими вопросами проблемах ассимиляторской политики и введения бюрократического аппарата и системы управления по образцу внутренних губерний Российской империи на территории края см.: Золотов В. А. Хлебный экспорт России через порты Черного и Азовского морей в 60–90‑е годы XIX века. Ростов н/Д, 1966; Томпсон С. Р. Российская внешняя торговля XIX – начала XX в.: организация и финансирование. М., 2008; Морозан В. В. Деловая жизнь на юге России в XIX – начале XX века. СПб., 2014.

9

См.: Lounsbery A. Life is Elsewhere: Symbolic Geography in the Russian Provinces, 1800–1917. Ithaca; London, 2019.

10

См.: Gorizontov L. The «Great Circle» of Interior Russia: Representations of the Imperial Center in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington, 2007. P. 67–93.

11

См.: Маклаков В. А. Власть и общественность на закате старой России: воспоминания современника / Подгот. текста, вступ. статья, коммент. С. В. Куликова. М.: Новое литературное обозрение, 2023; Васьковский Е. В. Организация адвокатуры: историко-догматическое исследование. СПб.: Н. К. Мартынова, 1893; Винавер М. М. Из области цивилистики. Недавнее (воспоминания и характеристики). М.: Бартолиус; Статут, 2015; Он же. Очерки об адвокатуре. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1902; Гессен И. В. История русской адвокатуры. 1864–20/XI – 1914. Т. 1–3. М.: Совет присяжных поверенных, 1914–1916; Гершун Б. Л. Воспоминания русского адвоката / Сост., общая редакция и вступ. статья О. В. Будницкого; подгот. текста и коммент. Т. Л. Ворониной. М.: Статут, 2023.

12

Ревизская сказка Киевской губернии уездного города Бердичева о состоящих мужского и женского пола купцах от 31 мая 1858 г. // Государственный архив Киевской области (ГАКО). Ф. 280. Оп. 2. Д. 1193. Л. 47–48.

13

Научная литература о «еврейском вопросе» в Российской империи обширна. См. подробнее, например: Klier J. D. Russia Gathers her Jews: The Origins of the «Jewish Question» in Russia, 1772–1825. DeKalb, Ill.: Northern Illinois University Press, 1986; Idem. Imperial Russia’s Jewish Question 1855–1881. Cambridge; New York; Melbourne: Cambridge University Press, 1995; Nathans B. Beyond the Pale. The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley; Los Angeles; L.: University of California Press, 2002; Miller A. The Romanov Empire and Nationalism. Budapest; N. Y.: Central European University Press, 2008. P. 98–118; Локшин А. Е. Рекрутская повинность и обращение евреев в христианство при Николае I // Вопросы истории. 2012. № 7. С. 77–85. Подробнее о доступе евреев к образованию во второй половине XIX в. см.: Иванов А. Е. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. Каким оно было? Опыт социокультурного портретирования. М., 2007. С. 31–58.

14

См.: Высочайше утвержденное положение Комитета об устройстве евреев, объявленное Сенату министром юстиции, «О правилах для обучения детей евреев» от 4 мая 1859 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения Царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649 – 1873 г. Извлечение из Полных Собраний Законов Российской империи / Сост. В. О. Леванда. СПб., 1874. С. 916–917. Обучение в государственных еврейских училищах дозволялось при отсутствии общих учебных заведений.

15

См.: Высочайше утвержденное Положение о евреях от 13 апреля 1835 г. и Высочайше утвержденное мнение Государственного совета от 27 ноября 1861 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев. СПб., 1874. С. 359–376, 972–973. Положение 1835 г. позволяло поступать на гражданскую службу только евреям с научной степенью доктора, только если их «отличные способности» будут подтверждены министром просвещения и, наконец, только с «высочайшего разрешения».

16

См.: Натанс Б. За чертой: евреи, русские, «еврейский вопрос» в Петербурге (1855–1880) // Вестник еврейского университета. М.; Иерусалим, 1994. № 2 (6). С. 18.

17

См.: Kappeler A. La Russie: Empire multiethnique / Trad. de l’allemand G. Imart. Paris, 1994. P. 82; Западные окраины Российской империи / Науч. ред. М. Долбилов, А. Миллер. М., 2007. С. 81–123.

18

Записки графа Е. Ф. Комаровского. СПб., 1914. С. 214. Имеется в виду Речь Посполитая.

19

См.: Миллер А. И., Остапчук О. А. Латиница и кириллица в украинском национальном дискурсе и языковой политике Российской и Габсбургской империй // Славяноведение. 2006. № 5. С. 32.

20

Подробнее о вопросах регламентирования польского, литовского, украинского, белорусского и русского языков в губерниях Западного края в контексте эволюции языковой политики империи Романовых на этих территориях во второй половине XIX в. и с учетом внешнеполитических событий и разных мотиваций чиновников и деятелей церкви, образования и культуры см., например: Kappeler A. Op. cit. P. 214–225; Weeks T. R. Russification: Word and Practice 1863–1914 // Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 148. № 4. 2004. P. 471–489; Miller A. Identité et allégeance sans la politique linguistique de l’Empire russe dans les territoires périphériques occidentaux au cours de la seconde moitié du XIXe siècle // Cacophonies d’empire: Le gouvernement des langues dans l’Empire russe et l’Union soviétique. Paris, 2010. P. 37–59; Miller A. The Romanov Empire and the Russian Nation // Nationalizing Empires. Budapest; N. Y.: Central European University Press, 2015. P. 309–368.

21

Miller A. The Romanov Empire and Nationalism. P. 104–105.

22

См.: Высочайше утвержденное положение Комитета об устройстве евреев от 26 апреля 1862 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев. С. 980–981.

23

См.: Высочайше утвержденное Положение о льготах, преимуществах и денежных ссудах, предоставляемых при покупке казенных и частных имений в Западных губерниях, от 5 марта 1864 г. // Сборник законов и положений, касающихся евреев. С. 1013–1014.

24

Дубнов С. М. Книга жизни. СПб., 1998. С. 68.

25

См.: Государственный архив Ростовской области (ГАРО). Ф. 151. Оп. 2. Д. 14. Л. 2. Список присяжных поверенных и помощников присяжных поверенных Ростовского окружного суда. 12 декабря 1914 г.

26

ГАКО. Ф. 280. Оп. 2. Д. 1193. Л. 47.

27

См., например, аттестат об окончании Петербургского университета в 1883 г.; рукописное представление А. В. Самуильсона в Совет присяжных поверенных Харьковской судебной палаты о зачислении Волькенштейна помощником от 27 октября 1883 г.; резолюцию Совета по этому вопросу от 11 мая 1884 г. (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). См. также: Отчет Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты за 1886–1887 г. с 15 апреля 1886 года по 15 апреля 1887 года. Харьков: Тип. Адольфа Дарре, 1887. С. 44 (список помощников присяжных поверенных в Ростове-на-Дону).

28

См. примеры в: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216.

29

См.: Гольдин С. Евреи как понятие в истории имперской России // Понятия о России: к исторической семантике имперского периода. М., 2012. Т. 2. С. 356–364.

30

Выборы гласных по второму разряду избирателей // Донская пчела. 1883. № 70. 18 сент.; Алфавитный список гласных ростовской думы состава 1883–1887 г. // Донская пчела. 1884. № 6. 26 янв.

31

Гессен И. В. История русской адвокатуры. 1864–20/XI – 1914. М., 1914. Т. 1. С. 280.

32

См.: Кузнецов А. «Проклятый вопрос» российской адвокатуры: Кому мешали адвокаты-евреи? // Адвокатская газета. 2019. 17 июля. (https://www.advgazeta.ru/mneniya/proklyatyy-vopros-rossiyskoy-advokatury/) (дата обращения: 25.04.2025).

33

См.: Краковский К. П. Незавершенная судебная контрреформа: Муравьевская комиссия (1894–1899 гг.) // Северо-Кавказский юридический вестник. 2018. № 4. С. 9–28.

34

См.: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216.

35

ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216. Резолюция Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты о зачислении Л. Ф. Волькенштейна помощником А. П. Петрова. 1 декабря 1893 г.

36

ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 236. Коллективное заявление двадцати присяжных поверенных в Совет присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты с просьбой зачислить их коллег иудейского вероисповедания, помощников Л. Ф. Волькенштейна, И. Д. Гутермана и А. Л. Черникова, в сословие присяжных поверенных.

37

См.: Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М., 2005. С. 81. Дискуссия в собрании членов партии кадетов в зале Ростовской городской думы 25 июня 1917 г. была изложена в статье «В партии народной свободы» (Приазовский край. 1917. № 154. 27 июня).

38

В партии народной свободы.

39

Kévonian D. Les juristes juifs russes en France et l’action internationale dans les années vingt // Archives Juives. 2001. Vol. 34. № 2. P. 79–80.

40

См., например, сборник «Россия и евреи: сборник первый», изданный Общественным объединением русских евреев за границей» (Берлин: Основа, 1924; переиздание: Paris: YMCA-Press, 1978), со статьями И. М. Бикермана, Г. А. Ландау, И. О. Левина, Д. О. Линского, В. С. Манделя и Д. С. Пасманика о проблемах национального самосознания русских евреев, о «консервативных и разрушительных элементах в еврействе», о восприятии евреями в России революционных идей и о роли евреев в революции.

1

Имеются в виду дочь Л. Ф. Волькенштейна Алиса, ее муж Владимир Семенович Шарф и их дети Андрей и Марина, а также дочь Евгения, ее второй муж Илья (Эли) Давидович Высоцкий и их дети Анна и Дмитрий. У дочери Волькенштейна Ольги и ее мужа Анатолия Шапиро не было детей.

2

Дата 21 июня 1882 г. ошибочна. Аттестат об окончании юридического факультета Петербургского университета Волькенштейн получил 20 июля 1883 г. (см.: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216).

3

Статус университетского студента получали люди, которые прошли предварительный экзамен для поступления в университет, подтвердив таким образом наличие уровня знаний, достаточного, чтобы слушать профессорские лекции.

В аттестате Л. Ф. Волькенштейна об окончании юридического факультета Петербургского университета указано, что 31 мая 1883 г. он был утвержден в звании действительного студента (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). Это звание по Положению о производстве в ученые степени 1819 г. получали люди, окончившие полный курс наук по своему факультету в одном из университетов Российской империи. Действительный студент имел право через год предоставить письменное сочинение и сдать экзамен на степень кандидата. Степень кандидата позволяла остаться при университете для подготовки к высшим степеням магистра, адъюнкта и доктора (§ 120 устава Московского университета 1804 г.). При поступлении на государственную службу степень кандидата давала право на чин 10‑го класса.

4

Лея Мошкова (Елизавета Моисеевна) Волькенштейн.

5

Михаил Филиппович (Моисей Фаликович) Волькенштейн.

6

Упомянуты отец Л. Ф. Волькенштейна Говшие Фалик Хаимович Волькенштейн и сыновья отца от первого брака Иосиф, Аким (Хаим) и Эммануил (Монаша).

7

Речь идет о Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

8

Имеется в виду Августа Александровна (Ароновна) Волькенштейн.

9

Потомственные почетные граждане – сословная группа городского населения Российской империи. Почетное гражданство было учреждено манифестом Николая I от 10 апреля 1832 г. Оно давалось за заслуги в торговле и промышленности, могло быть лично-пожизненным и потомственным. К первому причисляли по ходатайству просителя решением Правительствующего Сената или в особых случаях императорским указом. Потомственное приобреталось по факту рождения. Почетные граждане освобождались от подушной подати, рекрутской повинности и телесных наказаний; они имели право участвовать в выборах и избираться на высокие городские общественные должности. Женщины могли получить почетное гражданство, но не имели права передавать его в браке ни мужу, ни детям. Почетное гражданство могло быть лично даровано иностранным ученым, художникам, крупным торговцам и хозяевам крупных мануфактур и фабрик. В отношении евреев было установлено дополнительное ограничение. Еврей мог получить почетное гражданство только по особому указу императора в тех губерниях, где евреи имели право на проживание, и в тех случаях, если за человеком признавалось наличие особых заслуг или отличий в науках, художественном творчестве, торговле и мануфактурной промышленности.

10

Институт мировых судей был введен судебной реформой 1864 г. Мировые суды были судебными органами местного значения. Они были представлены единоличной властью мирового судьи, которому были подсудны незначительные уголовные и гражданские дела, а также дела, не имевшие судебного свойства стоимостью иска до 500 руб. (например, утверждение наследства или засвидетельствование явочных актов). Мировые судьи избирались всеми сословиями на уездных земских собраниях из числа местных жителей, получивших образование в высших или средних учебных заведениях и владевших значительными земельными угодьями или недвижимым имуществом. Утверждал в этом звании Правительствующий Сенат. Мировые судьи подчинялись судебной палате наравне с председателями и членами окружных судов и могли привлекаться к судебной ответственности за свои решения. Уезд с входившими в его состав городами составлял мировой округ, который делился на мировые участки с участковым мировым судьей в каждом. Также было введено звание почетных мировых судей. Они не получали жалованья, могли не проживать в округе и исполняли обязанности в случаях болезни или отсутствия участкового мирового судьи и когда стороны сами обращались к ним.

11

Положение о губернских и уездных земских учреждениях было принято 1 января 1864 г. для привлечения местного населения губерний и уездов к участию в решении хозяйственных и экономических вопросов и к гражданскому и воинскому управлению. В уездные земские собрания гласные, то есть представители населения, имевшие «глас» (право голоса), избирались от трех курий: от уездных землевладельцев (прямые выборы), от городских избирателей, то есть купцов, владельцев промышленных и торговых предприятий с определенным годовым доходом и владельцев городской недвижимости определенной стоимости (прямые выборы), и, наконец, от сельских обществ. Избирателями могли быть мужчины не моложе 25 лет, которые имели подданство Российской империи, не находились под судом и не имели судимости. Женщины, владевшие землей и недвижимостью, и мужчины, которые находились за пределами территории, где проходили выборы, или не достигли еще совершеннолетия (21 год), могли быть представлены на выборах доверителями. Размеры собственности, которой человек должен был владеть для того, чтобы иметь право участвовать в выборах, определялись в каждом уезде отдельно (не менее 15 тыс. руб. стоимости недвижимого имущества). Губернские земские гласные избирались на уездных земских собраниях из расчета один губернский гласный от шести уездных земских гласных. Избранные гласные исполняли свои обязанности три года и не получали вознаграждения за исполнение своих общественных обязанностей.

12

Институт гласных в городах был создан согласно Грамоте на права и выгоды городам Российской империи от 21 апреля 1785 г. Гласных в городскую думу избирали раз в три года плательщики налогов: городские обыватели, то есть мещане каждой части города, каждая гильдия, каждый цех, иногородние и иностранные жители (один гласный от каждого «народа»), именитые граждане и жители посада каждой части города. Вознаграждения гласные не получали.

13

16 января 1877 г. «Ведомости Ростовской-на-Дону городской управы» опубликовали сообщение об императорском повелении признать Иосифа Волькенштейна датским вице-консулом в Ростове-на-Дону. Сенат 17 сентября 1819 г. разрешил допускать к исполнению обязанностей консулов лиц, уполномоченных к этому самими иностранными консулами.

14

В 1844 г. еврейские кагалы, регулировавшие внутренние религиозные и хозяйственные отношения в еврейских общинах и их отношения к государственной власти, были ликвидированы, а евреи подчинены общему управлению в городах и уездах (Сборник законов и положений, касающихся евреев, от Уложения Царя Алексея Михайловича до настоящего времени, от 1649–1873 г. Извлечение из Полных Собраний Законов Российской империи / Сост. В. О. Леванда. СПб., 1874. С. 590). Функции кагалов передали городским управам и ратушам. Еврейские общины сохранились в виде хозяйственно-податных единиц. Они занимались содержанием синагог, школ, благотворительных учреждений и больниц для евреев, проживавших в одном пункте в черте еврейской оседлости. С разрешения губернского начальства евреи избирали духовное правление в составе раввина для объяснения религиозного закона, старосту для представления общины перед властями и казначея для ведения финансовых дел. В ведении правления находились административные и финансовые дела синагог, школ, больниц, отправление религиозных культов и благотворительность. Члены духовных правлений утверждались губернским правлением и были обязаны отчитываться перед городским общественным управлением.

15

Азовско-Донской коммерческий банк был учрежден в 1871 г. в Таганроге. Уставной капитал составил 3 млн руб. В 1890‑е гг. банк имел филиалы в двадцати восьми населенных пунктах. Он кредитовал внутреннюю и внешнюю торговлю, особенно хлебную комиссионную. В 1914 г. это был пятый банк Российской империи по размеру активов (531 млн руб.).

16

Ростовский-на-Дону купеческий банк учредили 22 августа 1892 г. П. Р. Максимов, Г. И. Шушпанов, Ф. Н. Солодов, И. С. Леванидов и И. Ф. Волькенштейн. Уставной капитал составил 500 тыс. руб.

17

Российское морское и речное страховое общество было учреждено 26 августа 1844 г. Правление его находилось в Санкт-Петербурге. Общество страховало оборудование, суда и товары предприятий и частных лиц российского и иностранного подданства от происшествий: разбоя, природных катаклизмов, пожаров, военных действий, ошибок судовой команды. В 1852 г. у общества появилось отделение сухопутных перевозок, и оно было переименовано в Российское общество морского, речного, сухопутного страхования и транспортирования кладей. В мае 1893 г., объединившись с Обществом товарных складов и транспортирования товаров, оно стало именоваться Российским обществом морского, речного, сухопутного страхования и транспортирования кладей и товарных складов, с выдачею ссуд. Упразднено в 1918 г.

18

Розалия Соломоновна Волькенштейн.

19

У Иосифа и Розалии Волькенштейн родились дети Клара, Филипп, Исаак, Ева, Эмилия, Шарлотта, Александр, Елизавета, Матильда.

20

Вероятно, речь идет о семье учителя Кишиневского еврейского училища, купца и стряпчего коммерческого суда Фроима (Ефрема) Михелевича Лиона (1825 – ?) и его супруги Геллы Янкелевны Эйхенбаум (1834 – ?). См.: Ревизская сказка 29 декабря 1861 г. Бессарабской области г. Кишинева: список членов семьи купца Ф. М. Лиона (Национальное архивное агентство Республики Молдова. Ф. 134. Оп. 2. Д. 558. Л. 552); микрофильмированная коллекция Moldova poll tax census (revision lists) and census lists (Молдова, перепись подушного налога (ревизские сказки) и переписи населения). 1796–1917 (Генеалогическое общество штата Юта (Солт-Лейк-Сити, США)). О Ф. М. Лионе и его сыновьях психиатре М. Е. Лионе и юристе и деятеле революционного движения в России С. Е. Лионе см. также: Коварская Б. П. Замечательные люди Бессарабии. Саратов: КУБиК, 2023. С. 305–313, 472, 518–531.

21

Аркашка, или Аркадий, Счастливцев – персонаж пьесы А. Н. Островского «Лес» (1870), у которого простейшая одежда и узелок на палке с «украденной библиотекой», включавшей «пьес тридцать».

22

1 января 1874 г. для «более совершенного пополнения войск» и поскольку «дело защиты отечества» было провозглашено «общим делом народа», императорским манифестом была введена воинская повинность для всех подданных мужского пола, достигших 21-летнего возраста, без различия званий, сословий и вероисповеданий, за исключением лишенных всех прав состояния. Университетские студенты могли получить отсрочку до 27 лет и отбыть воинскую повинность на правах вольноопределяющихся, то есть добровольно поступив на службу, а не по жребию. Окончившие университет проходили действительную службу в течение 6 месяцев с зачислением затем в запас армии на 14 лет и 6 месяцев.

23

В России унтер-офицерами назывались начальствующие нижние чины.

Ограничения на производство евреев в военные чины и на их службу в ряде войск были постепенно введены при Николае I. Царский указ от 12 июня 1832 г. предписывал производство солдат-евреев в унтер-офицеры только за отличия в военных сражениях (Сборник законов и положений, касающихся евреев… СПб., 1874. С. 315). С 1850 г. на это было необходимо специальное согласие царя. Если еврей принимал христианство, ограничения снимались.

Либеральные реформы Александра II дали некоторые послабления. Устав о воинской повинности от 1 января 1874 г. не накладывал особых ограничений и сокращал срок службы евреев, получивших образование. Но при Александре III ограничения вернулись. Секретные циркуляры военного министра П. С. Ванновского (1881–1898) ввели запрет на назначение евреев-новобранцев в артиллерию крепостей, во флот, в пограничную и карантинную службу, в резервные и местные батальоны и команды, а с 1887 г. евреев-вольноопределяющихся перестали допускать к экзамену на офицерский чин (Петровский-Штерн Й. Евреи в русской армии: 1827–1914. М., 2003. С. 319–324).

24

Коммерческая мужская гимназия была открыта в Таганроге в 1806 г. В 1868 г. она одной из первых была преобразована в классическую с преподаванием двух древних языков. Выпускников классических гимназий принимали на любой факультет университета без экзаменов.

В университет Волькенштейн поступил в августе 1879 г. (см. аттестат об окончании университета в ГАРО: Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). Срок обучения в гимназии составлял 8 лет, то есть в гимназии он учился в 1870‑е гг. Статистика, которую предоставлял директор гимназии этого периода, Э. Р. Рейтлингер, показывает, насколько смешанным в этот период был состав учащихся гимназии в плане сословной и этно-религиозной принадлежности (Рейтлингер Э., Островский И. Краткая историческая записка о Таганрогской гимназии. Таганрог, 1880. С. 27–28). На это влиял многонациональный характер Таганрога, где жили армяне, греки, евреи, итальянцы, русские и украинцы. Преобладали православные. В 1874 г. из общего числа 275 учеников православными были 185. Второй по численности группой были ученики иудейского вероисповедания (68 человек). Менее значительным было представительство католиков (10), лютеран (9) и представителей армянского обряда (3). В сословном отношении большинство учащихся принадлежало к городскому населению, то есть мещанам и купцам (176). Однако в гимназии также учились дворяне (68), члены семей духовенства (16), сельские жители (10) и несколько иностранцев (5). М. А. Гонтмахер обратил внимание на опубликованный газетой «Приазовская речь» 24 апреля 1898 г. список учеников 1878–1879 учебного года, когда Таганрогскую гимназию оканчивал А. П. Чехов (Гонтмахер М. А. Евреи на донской земле: История. Факты. Биографии. 2‑е изд., испр. и доп. Ростов н/Д., 2007. С. 109). Из 23 учеников в классе Антона Чехова 12 были иудейского вероисповедания.

Бытует легенда о случае проявления антисемитизма в повседневной ученической жизни. В 7‑м классе гимназии ученики не написали в срок домашнее сочинение и хотели просить преподавателя дать им еще время. По одной версии (Гонтмахер М. А. Указ. соч.), ученик Михаил Кукушкин подготовил сочинение вовремя, и младший брат Льва Волькенштейна, Михаил, забросил тетрадь с сочинением за печь. По другой (Волошинова В. Ф., Волошинова Л. Ф. Чехов и Ростов-на-Дону. Ростов н/Д., 2004. С. 53), учеником, подготовившим сочинение вовремя, был сам Лев Волькенштейн, за что один из одноклассников обозвал его жидом, получив в отместку пощечину. Волькенштейна хотели исключить из гимназии по настоянию отца обиженного ученика, но учащиеся якобы выступили против и добились от директора отмены приказа о его исключении.

25

Осознание себя как «русского гражданина» и «русского еврея» у Волькенштейна, несомненно, сформировалось благодаря полученному образованию. К 1880 г. право евреев учиться в любых учебных заведениях Российской империи было закреплено на законодательном уровне. Включение еврейской молодежи в образовательный процесс в общеимперских учебных заведениях подталкивало ее к изучению русского языка. Так центральная власть империи реализовывала задачу «просвещения» еврейского населения и включения отдельных его групп в сословную и институциональную структуры империи посредством русификации через образование для формирования лояльных и «полезных» граждан (Klier J. D. Imperial Russia’s Jewish Question, 1855–1881. Cambridge; N. Y.; Melbourne, 1995. P. 222–244; Nathans B. Beyond the Pale. The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley; Los Angeles; London, 2002. P. 45–79). «Просвещение» евреев подразумевало, например, «исправление» еврейского традиционализма и обособленности евреев и избавление евреев от приписывавшегося им религиозного фанатизма и суеверия.

26

Имеется в виду Янкель Лейб Хаимович Волькенштейн.

27

Имеется в виду Аким Филиппович (Хаим Фаликович) Волькенштейн.

28

В архиве Департамента герольдии Сената сохранились дела о получении потомственного дворянства старшим братом Льва Волькенштейна Акимом Волькенштейном (РГИА. Ф. 1343. Оп. 18. Д. 3613; Оп. 35. Д. 4704). В сентябре 1892 г. присяжный поверенный Михаил Волькенштейн, младший брат Льва Волькенштейна, подал в Сенат прошение о возведении в потомственное дворянство Акима Волькенштейна, надворного советника, служившего младшим военным врачом в 1875–1884 гг. Мотивом были награды Акима Волькенштейна, а именно орден Св. Владимира 4‑й степени с мечами и серебряной медалью за отличие в бою на Шипке 28 декабря 1877 г. в ходе Русско-турецкой войны, а также ордена Св. Анны 3‑й степени с мечами и Св. Станислава 2‑й и 3‑й степеней. При первом прошении в деле недосчитались необходимой для присвоения дворянства справки, подтверждавшей русское подданство Акима Волькенштейна. Потомственное дворянство он получил (вместе с супругой и детьми) лишь в октябре 1896 г.

29

Иосиф Филиппович (Фаликович) Волькенштейн.

30

Болезни и телесные недостатки, освобождавшие от службы, определялись совместно Министерством внутренних дел и Морским министерством с участием Медицинского совета.

31

Окружные суды были созданы судебной реформой 1864 г. Мировые судебные учреждения рассматривали дела, которые считались незначительными. Более серьезные гражданские и уголовные дела рассматривались в окружных судах. Эти коллегиальные учреждения первой судебной инстанции состояли из председателя и членов. Окружной суд учреждался на несколько уездов. Членами окружного суда могли быть лица, отслужившие в судебной сфере не менее трех лет в звании не ниже секретаря окружного суда, а также присяжные поверенные, состоявшие в этом звании не менее десяти лет и получившие аттестаты советов присяжных поверенных и свидетельства судебных мест о безукоризненном исполнении своих обязанностей.

Окружной суд в Таганроге был открыт в апреле 1869 г., а в Ростове-на-Дону в июне 1909 г. В ведение последнего передали изъятые из ведения Таганрогского окружного суда города Ростов-на-Дону и Нахичевань-на-Дону и Ростовский округ области Войска Донского, а также Ейский отдел Кубанской области, изъятый из ведения Екатеринодарского окружного суда.

32

Дата ошибочна. Волькенштейн пытался устроиться в Таганрогский окружной суд после окончания университета, следовательно, речь идет об августе 1883 г. Аттестат об окончании университета он получил в июле 1883 г. (см. примеч. 2).

33

Институт кандидатов на судебные должности был создан судебной реформой 1864 г. для подготовки судейских кадров. Кандидаты работали некоторое время в судебном ведомстве в качестве секретарей, чтобы получить опыт перед назначением на должность судьи. Изначально порядок определения человека на службу в статусе кандидата, его служебные обязанности и материальное вознаграждение не были прописаны. В Учреждении судебных установлений 1864 г. (гл. 3, разд. 9) указывалось, что окончившие курс юридических наук в высших учебных заведениях и лица, имевшие аттестаты о прохождении экзамена по этим наукам, могли быть кандидатами на должности по судебному ведомству. В этом звании их утверждал министр юстиции. Далее они распределялись по окружным судам и судебным палатам или прикреплялись к лицам прокурорского надзора. Официально кандидаты были на государственной службе, но штатного жалованья не получали. В случае успеха по службе предполагалось, что кандидат будет переведен на штатную должность.

34

В положении «О устройстве евреев» от 9 декабря 1804 г. (Сборник законов и положений, касающихся евреев… СПб., 1874. С. 53) право евреев поступать на государственную службу вообще не рассматривалось, что можно было бы трактовать как его наличие. Устав рекрутской повинности и военной службы евреев 1827 г. ввел ограничение, а именно что на государственную службу могли поступать евреи, отслужившие полный срок в низших чинах, после выхода в отставку с хорошей характеристикой поведения (Там же. С. 199). Остальные для поступления на государственную службу должны были принять христианскую веру. Положение о евреях 1835 г. дало право поступать на государственную службу евреям, получившим ученую степень доктора наук в высших учебных заведениях Российской империи (Там же. С. 375). Правда, изданное в 1844 г. высочайшее повеление фактически запретило прием иудеев на государственную службу, хотя законодательно это не было зафиксировано. При Александре II список категорий евреев, которые могли быть приняты на государственную службу, был расширен. Лица, получившие степени доктора наук, магистра или кандидата по любой специальности в высшем учебном заведении Российской империи, могли поступать на службу во все ведомства на всей территории империи, вне зависимости от черты оседлости.

Вступление на престол Александра III ознаменовалось рассылкой целого ряда циркуляров по разным министерствам с указанием избегать приема евреев-иудеев на государственную службу вплоть до подготовки соответствующих законов. Особенностью принятия новых актов, ограничивавших права евреев, было то, что они проводились через Комитет министров, как временные меры, или даже через особые совещания и просто всеподданнейшими докладами царю, то есть в обход официальной процедуры принятия законов через Государственный cовет.

3 мая 1882 г. были введены в действие Временные правила для евреев. Им было запрещено селиться в деревнях и селах, приобретать недвижимость, арендовать землю, торговать по воскресеньям и в христианские праздники. Ограничения распространились и на профессиональную деятельность. Одновременно стали устанавливаться квоты на число учащихся евреев. Изданные в июле 1887 г. циркуляры ввели нормы по Российской империи: в губерниях черты оседлости 10%, в остальных частях империи 5%, в Москве и Петербурге 3%. Новое Положение о губернских и уездных земских учреждениях 1890 г. и Городское уложение 1892 г. лишили евреев права участвовать в органах земского самоуправления и в выборах в органы городского самоуправления в губерниях черты оседлости и за ее пределами. В 1891 г. вступление на пост генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича ознаменовалось ограничениями и запретами в отношении евреев по Москве и Московской губернии.

35

По Учреждению судебных установлений 1864 г. (ст. 11) нотариусы являлись должностными лицами при судебных местах в столичных, губернских и уездных городах и, при необходимости, в уездах. Они занимались легализацией актов и скреплением сделок (ст. 420), то есть были исполнительным органом судебной власти. В 1866 г. было принято Положение о нотариальной части. По Положению, нотариусы находились на государственной службе (8‑й класс), но были ограниченными в правах чиновниками. Они не получили права ни на производство в чины, ни на государственное жалованье, ни на пенсию от государства (ст. 17 Положения). Они имели право взимать плату за услуги. За профессиональные проступки нотариусу грозила уголовная и имущественная ответственность.

Право евреев быть нотариусами и маклерами было утверждено Александром II в мае 1863 г. (Сборник законов и положений, касающихся евреев… СПб., 1874. С. 1006). Однако христиане имели некоторые привилегии. Евреи имели право быть нотариусами и маклерами в местах их постоянного места жительства при обязательном наличии в том месте одного маклера и одного нотариуса из христиан. Если христианина, способного исполнять обязанности маклера или нотариуса, не было, евреи могли занимать эти должности, но для этого нужно было получить специальное разрешение губернского начальства. Новый запрет на допуск евреев к экзамену на нотариуса был установлен предписанием министра юстиции 6 июня 1887 г. (История московского нотариата. М., 2013. С. 38).

36

Волькенштейн стал помощником присяжного поверенного А. В. Самуильсона в Ростове-на-Дону в сентябре 1883 г. (ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216. Л. 7–13). Решение об этом совет присяжных поверенных Харьковской судебной палаты, к округу которой на тот момент относился Ростов, окончательно утвердил 11 мая 1884 г., то есть через год после окончания Волькенштейном университета.

Помощники присяжных поверенных были кратко упомянуты в ст. 354 Учреждения судебных установлений 1864 г. Эта статья определяла круг лиц, которые могли быть присяжными поверенными. Для вступления в сословие присяжных поверенных требовалось наличие диплома университета или другого высшего учебного заведения по юридическим наукам, а также минимум пять лет службы по судебному ведомству на должностях, обеспечивающих практический опыт в области судебного производства. Желающий попасть в сословие присяжных поверенных мог отслужить пять лет кандидатом на должности по судебному ведомству или в течение этого же срока заниматься судебной практикой под руководством присяжного поверенного в качестве его помощника. Первоначально помощники не имели права самостоятельно принимать ходатайства по делам. Право ходатайствовать по делам наравне с присяжными поверенными им было предоставлено 25 мая 1874 г. Высочайше утвержденными правилами о тех, кто имел право выступать поверенными по судебным делам. Это право подтверждалось соответствующим свидетельством.

37

По Учреждению судебных установлений 1864 г. (ст. 367, п. 4, 5; ст. 390, 392, 393) присяжный поверенный мог быть назначен для ведения дела советом присяжных поверенных, к которому он был причислен, или же председателем судебного места. Он не мог отказаться от такого назначения, не предоставив мотивированной причины, которая была бы признана достаточной для отказа советом присяжных поверенных или председателем судебного места. В противном случае совет присяжных поверенных, к которому был приписан адвокат, возбуждал дисциплинарное дело против него.

38

29 сентября 1883 г. в газете «Донская пчела» появилось объявление о том, что помощник присяжного поверенного Л. Ф. Волькенштейн поселился в Ростове-на-Дону в доме Файдыша на улице Старо-Почтовая и принимает на себя ведение гражданских и уголовных дел в мировых и общих судебных учреждениях.

39

Речь идет о четырех уставных документах, которые были утверждены императорским указом 20 ноября 1864 г. в рамках судебной реформы. Учреждение судебных установлений касалось устройства судов в целом. Устав уголовного судопроизводства определял уголовно-процессуальный закон. Гражданский процессуальный закон определялся Уставом гражданского судопроизводства. Наконец, Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, касался уголовного закона в случаях, подведомственных мировым судьям. Положения судебных уставов объяснялись и уточнялись в пояснительных записках и подзаконных актах.

40

Должность частного поверенного возникла из‑за нехватки присяжных поверенных, то есть защитников, дававших присягу на представление интересов человека в соответствии с законом. Чтобы получить звание присяжного поверенного, нужно было соответствовать общим критериям (дееспособность, отсутствие заболеваний, возраст выше 25 лет и российское подданство), а также соответствовать образовательному цензу. По судебной реформе 1864 г. присяжные поверенные были единственными, кому для вступления в их профессиональное сословие требовалось высшее юридическое образование (ст. 354 и 355 Учреждения судебных установлений). Для судей, председателей судов, их заместителей, судебных следователей и прокуроров высшее юридическое образование не требовалось. Необходим был прежде всего служебный опыт.

В Положении о введении в действие судебных уставов от 19 октября 1865 г. была допущена возможность частично отказаться от образовательных ограничений. Разрешалось принимать в число поверенных лиц без высшего юридического образования со стажем работы в судебном ведомстве. Такие решения принимались специальной комиссией и утверждались министром юстиции. Законодательно эту практику закрепили в Правилах о лицах, имеющих право быть поверенными по судебным делам, от 25 мая 1874 г. Чтобы получить право вести дела в статусе частного поверенного, человек подавал прошение в соответствующий суд. Суд или судебная палата экзаменовали кандидата и должны были подтвердить, что кандидат соответствует высоким морально-нравственным критериям профессии адвоката. Свидетельства на право ведения дел частным поверенным выдавали за плату сроком на один год мировые съезды, окружные суды или судебные палаты. Списки частных поверенных утверждались министром юстиции и публиковались в местных губернских ведомостях. В случае проступков они подвергались дисциплинарным взысканиям, вплоть до бессрочного запрета на ведение деятельности в статусе частного поверенного. Вознаграждение частный поверенный получал на тех же условиях, что и присяжный поверенный.

41

До судебной реформы 1864 г., когда была создана присяжная адвокатура, профессиональных адвокатов в смысле защитников права человека в Российской империи не было. Существовали присяжные стряпчие, которые были помощниками прокуроров. Они выступали прежде всего защитниками казенных (государственных) интересов. Были также ходатаи по частным делам.

Закон от 14 мая 1832 г. об учреждении коммерческих судов дал присяжным стряпчим право участвовать в судебных заседаниях по коммерческим делам. Для этого они подавали в коммерческие суды свои аттестаты и послужные списки. На основании этих списков суд принимал решение о включении кандидата в списки поверенных при коммерческом суде. Их возможности были ограничены самими же коммерческими судами, которые могли исключить такого поверенного из списка. После судебной реформы 1864 г. институт присяжных стряпчих сохранился. Они имели право находиться только при коммерческих судах. При этом в стряпчие могли также записываться помощники присяжных поверенных, то есть люди с высшим юридическим образованием. Сам Волькенштейн, находясь официально в течение более двадцати лет в статусе помощника по причине иудейского вероисповедания, одновременно числился стряпчим Таганрогского коммерческого суда. Зачисленные в сословие присяжных поверенных адвокаты могли сохранить статус стряпчего при коммерческом суде.

42

В городах с развитой торговлей существовали специальные коммерческие суды. Первый открылся в Одессе в 1808 г. Он действовал на основе специально разработанного для него устава. Этот устав стал основой для создания других судов, в том числе Таганрогского коммерческого суда, который открылся в 1812 г. 14 мая 1832 г. вступили в действие Учреждение коммерческих судов и Устав судопроизводства коммерческих судов, который представлял собой специальный процессуальный торговый кодекс. На его основе были открыты суды в Петербурге и Москве (1833) с предписанием привести в соответствие с этим уставом уже существовавшие суды и создавать по нему новые. К юрисдикции коммерческих судов относились торговые тяжбы, например иски по торговым оборотам, векселям, договорным обязательствам, дела о торговой несостоятельности, жалобы на деятелей торговли, вопросы страховки торговых грузов и др.

Устав судопроизводства коммерческих судов выделял три вида судебных слушаний: обычные с рассмотрением дел в устном порядке, особые с рассмотрением дел в письменном порядке и экстренные по делам, требовавшим быстрого рассмотрения. По сравнению с окружными судами, устное судопроизводство в коммерческих судах проходило в сокращенном виде. Например, стороны не обменивались состязательными бумагами. Также в коммерческих судах действовали свои правила доказательства. Например, эти суды просто могли убирать из документов доказательства, которые содержали внутренние противоречия, помарки или неточности. Допрос свидетелей и осмотр на месте происшествия осуществлял только один из членов суда, а не весь состав суда. Письменный порядок рассмотрения дела применялся только по ходатайству истца или ответчика по уважительным причинам. Смысл письменного порядка заключался в том, что стороны подавали председателю и секретарю суда во время судебного процесса документы по сути дела. Само присутствие истца и ответчика считалось необязательным. Секретарь составлял записку о сути иска и возражений, затем стороны должны были предоставить свои замечания в течение двух дней, после чего суд выносил окончательное решение.

43

В Отчете Совета присяжных поверенных округа Харьковской судебной палаты за 1886–1887 гг. (Харьков, 1887) указывалось, что в Ростове-на-Дону на тот момент проживало шесть присяжных поверенных – Г. М. Котельников, Л. В. Купреянов, Л. Я. Леве, В. К. Недзвецкий, А. В. Самуильсон и Г. А. Фронштейн, и уже пять помощников – Н. Л. Башинский, Л. Ф. Волькенштейн, Л. Зиберов, А. П. Петров и К. Ф. Сенковский. Сохранившийся в Ростовском областном архиве список присяжных поверенных при Ростовском-на-Дону окружном суде от декабря 1914 г. (ГАРО. Ф. 151. Оп. 2. Д. 14) включал имена пятидесяти трех присяжных поверенных, проживавших в Ростове, пятерых из Нахичевани и четырех из Ейска. Помощников в Ростове числилось сто восемнадцать, в Нахичевани двенадцать, четверо проживали в Ейске и один в Азове.

44

Имеется в виду Мария А. Фронштейн.

45

Библиотека супругов Фронштейн действовала в 1870‑х и в первой половине 1880‑х гг. В 1884 г. в ней было более двух тысяч книг на русском языке и более 700 книг на французском и немецком языках (см.: Каталог Библиотеки для чтения М. А. Фронштейн в Ростове на Дону. Ростов-на-Дону, 1884). В том же году ее приобрела городская дума Ростова-на-Дону и сделала основой открытой в 1886 г. городской публичной библиотеки.

46

В 1820 г. городской архитектор Трофим Шаржинский построил на торговой площади гостиные ряды. В 1840‑е гг. эту площадь именовали старобазарной, в отличие от нового базара, на котором торговали непродовольственными товарами.

47

Имеются в виду мировой судья и съезд мировых судей.

48

Если скупка и продажа краденого были постоянным источником дохода у человека, то есть становились ремеслом, дело подпадало под гражданский процессуальный закон. Ст. 180 Устава гражданского судопроизводства 1864 г. предписывала за покупку или принятие в заклад заведомо краденого или полученного путем обмана имущества арест до трех месяцев или денежное взыскание до 300 руб. Если указанные проступки «совершались в виде ремесла» и если совершивший не был дворянином, священником, монахом или почетным гражданином, то наказание определялось судом исходя из существующей практики (ст. 181).

49

Речь идет об А. В. Самуильсоне.

50

В окружных судах почти все дела рассматривались с участием присяжных заседателей, потому что эти суды рассматривали дела, за которые предполагались наказания по Уложению о наказаниях уголовных и исправительных, а именно религиозные или преступления против веры (богохульство, склонение православного в другую веру), государственные (государственная измена, бунт, покушение на императора), преступления против порядка управления (неповиновение начальству), должностные (взятки, опоздание на работу), преступления против собственности, начиная с казенного имущества (разбой, грабеж), против общественного благоустройства и благочиния (нарушения уставов карантинных, врачебных, строительного, торговых, обязательств продовольственного обеспечения, общественного порядка, постановлений о печати и воспитании, безопасности путей сообщений, а также правил и практик, связанных с санитарными условиями и распространением ядовитых веществ), наконец, преступления против личности (убийство, самоубийство, ранение, оскорбление чести).

Присяжные заседатели избирались из российских подданных всех сословий, достигших возраста 25 лет и проживших не менее двух лет в уезде. Исключение составляли лица, состоявшие под следствием или судом, уволенные от службы или исключенные из сословия, объявленные несостоятельными должниками, состоявшие под опекой за расточительство, душевнобольные и имевшие недуги глухоты, слепоты, немоты, а также не владевшие русским языком. Для избрания составлялись общие и очередные списки. Общие списки по каждому уезду составляли комиссии, в которые входили лица, ежегодно назначавшиеся для этой цели уездными земскими собраниями. В столицах списками занимались в объединенных заседаниях городских дум и местных уездных земских собраний. В списки присяжных заседателей не могли попасть священнослужители и монахи, военные на службе, гражданские чиновники при войсках и по военно-судебной части в военном и морском ведомствах, учителя народных школ и лица, находившиеся в услужении у частных лиц. Общие списки проверялись губернаторами. В очередные списки вносили лиц, которые должны были в течение следующего года быть призваны для участия в судебных заседаниях. Также составлялся особый список запасных заседателей. Человек имел право быть присяжным заседателем только один раз в год и мог отказаться от этой обязанности в следующем году. Списки дел, подлежавших рассмотрению с участием присяжных заседателей, публиковались в местных губернских ведомостях за две недели до заседаний (ст. 588 Устава уголовного судопроизводства).

51

В ноябре 1892 г. А. В. Самуильсон сообщил в Совет присяжных поверенных Харьковской судебной палаты об отказе считать Волькенштейна своим помощником. В качестве причины он привел два случая, которые в его изложении свидетельствовали о недобросовестном исполнении Волькенштейном обязанностей поверенного Ростовской городской управы, коим Волькенштейн являлся с 1884 г. Речь шла об исках, предъявленных городской управой в 1892 г., во-первых, к И. М. Файну, директору общества, ведавшего ростовским трамваем (суть иска не раскрывалась), а во-вторых, к двум торговцам хлебом, обвиненным в мошенничестве из‑за медной монеты, приклеенной к тарелке весов. Волькенштейн выступил защитником Файна и торговцев. В обоих случаях существовал конфликт интересов. Самуильсон к тому же был гласным городской думы и членом городской управы. Он настаивал на том, что Волькенштейн, будучи поверенным управы, действовал против интересов городского управления. По запросу Совета присяжных поверенных городская управа выдала копии решений по этим делам, в которых кратко сообщалось, что в отношении Файна адвокаты А. П. Петров, Г. А. Фронштейн и Л. Ф. Волькенштейн посчитали требования городского управления не соответствовавшими контракту, а в отношении торговцев адвокат Л. Ф. Волькенштейн доказал суду отсутствие состава преступления. Дружественно настроенные коллеги Волькенштейна направили в Совет присяжных поверенных заявление о том, что не знали случаев отступления Волькенштейна от принципов, связанных с деятельностью присяжных поверенных и их помощников. А. П. Петров, который участвовал в экспертизе по контракту с трамваем, записал Волькенштейна своим помощником. См.: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216.

52

Дата ошибочна. Как упоминалось в примеч. 2, аттестат об окончании университета Волькенштейн получил летом 1883 г. По-видимому, его первое выступление в Таганрогском окружном суде происходило в октябре 1883 г. Речь идет о выездной сессии суда в Ростове-на-Дону. Судебные слушания могли происходить в местах постоянного пребывания окружных судов, а также в местах временного проведения судебных заседаний (ст. 571, 572, 587 Устава уголовного судопроизводства 1864 г.).

53

Профессор Киевского университета Л. С. Белогриц-Котляревский писал, что кража с оружием считается «квалифицированной кражей», то есть совершенной в обстоятельствах, усугублявших вину, поскольку оружие доказывало «объективную опасность» вора. Даже если изначально вор не планировал пускать его в ход, наличие оружия увеличивало риски, например побуждало жертву отказаться от сопротивления, а в случае его применения могло нанести увечье или стоить жизни. Но он указывал, что если удается доказать, что наличие оружия не означало намерение его применить, то кража перестает быть «квалифицированной», что предполагало смягчение приговора. Для этого нужно было доказать, например, что оружие оказалось у подсудимого без его ведома или было взято им исключительно для совершения взлома (см.: Белогриц-Котляревский Л. С. Особые виды воровства-кражи по русскому праву: исследование. Киев, 1883).

54

Имеется в виду С. Е. Лион, будущая супруга Льва Волькенштейна.

55

В ст. 29 и 44 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. использовались термины «проституция», «проститутка», «публичные женщины», «промышляющие развратом других» и «снискивающие пропитание собственным непотребством». Под этим понималось предоставление сексуальных услуг в виде промысла, то есть с согласия и за установленное вознаграждение в «домах терпимости», «тайных притонах» или на «секретных квартирах». Проституция была уголовно наказуемой, потому что считалась «преступлением против общественной нравственности» (гл. 4 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.), а также главным источником распространения сифилиса. Уже указ Екатерины II от 1765 г. предписывал наказывать «вдов и девок» за беспорядочное поведение ссылкой на поселение. Устав благочиния 1782 г. ввел наказание за «разврат в виде промысла» в виде заключения на полгода в смирительный дом в том числе тех, кто предоставлял для этого свой дом. По Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., «соблазнительное и развратное поведение» в публичном месте и «непотребство» как ремесло влекли за собой наказание как женщин, так и мужчин в виде штрафа, ареста на несколько недель или заключения в смирительный дом на полгода или год в зависимости от тяжести вины (ст. 1281, 1282, 1284). Вместе с тем во второй половине 1840‑х гг. под влиянием министров внутренних дел и юстиции постепенно произошел отказ от квалификации проституции как преступления в тех случаях, когда женщины состояли на врачебно-полицейском учете и не обвинялись в других преступлениях (Тарасова И. А. К вопросу об установлении врачебно-полицейского надзора за проституцией в Российской империи (середина XIX в.) // Вестник экономической безопасности. 2016. № 1. С. 254).

56

В то время в Ростове-на-Дону издавалась газета «Донская пчела» (1876–1893). Позднее стали выходить «Донская речь» (1887–1905), «Ростовский-на-Дону листок» (1886–1892), «Донское поле» (1889–1891), «Приазовский край» (1891–1917), «Южный телеграф» (1896–1917) и др.

57

Министерство императорского двора и уделов было учреждено в 1826 г. и объединило управление делами императорского двора и императорской семьи. В его ведении находилось то, что считалось личным имуществом императорской семьи: удельные крестьяне, проживавшие на удельных землях, доходы с которых шли на содержание императорской семьи, а также дворцовые крестьяне, то есть феодально-зависимые, принадлежавшие лично царю и членам семьи (до отмены крепостного права); удельные и дворцовые земли и расположенные на них заводы, фабрики и рудники; строительство и содержание императорских дворцов, парков и дворцовых городов (Царское Село, Петергоф, Гатчина, Павловск, Ораниенбаум); устройство торжеств с участием императорской семьи, придворной охоты; содержание императорских театров и цензура исполнявшихся в них произведений и т. д. Министерство императорского двора и уделов управляло некоторыми учреждениями культуры, в частности Эрмитажем, Санкт-Петербургским театральным училищем, Императорской публичной библиотекой (ныне Российская национальная библиотека), Археологической комиссией и др.

58

А. М. Байков был городским головой Ростова-на-Дону в 1862–1865, 1866–1869 и 1884–1889 гг. Перед третьим сроком 19 января 1884 г. в № 4 газеты «Донская пчела» была опубликована передовая статья о «единомыслии» «громадного и лучшего большинства нашего городского общества» относительно кандидатуры Байкова на должность городского головы. Автор признавал, что в обществе могли быть разные мнения по поводу его кандидатуры, но подчеркивал, что разногласий не было, за исключением «незначительной группы людей», заботившихся о сугубо личных интересах. В статье также опровергались слухи о том, что Байков находится под судом. 23 января проходили выборы городского головы членами городской думы. 26 января в № 6 «Донской пчелы» сообщалось, что Байков избран большинством голосов (51 за, 11 против).

59

В 1870 г. была проведена городская реформа, задуманная с целью сделать городское управление более автономным от административной власти и расширить сословное представительство. По новому городовому положению в городе создавались два выборных органа: городская дума и управа. Городская дума включала городского голову и гласных, которые избирались на четыре года. Избиратели делились на три курии по объему собственности и размеру уплачиваемых налогов. Каждая курия избирала гласных в равном количестве. Правда, количество избирателей по куриям было неравным и могло отличаться на несколько сотен человек. В результате лица с небольшим доходом или размером собственности имели меньшее представительство. Правом избирать городских гласных пользовались жители города – мужчины любого состояния в возрасте от 25 лет, подданные Российской империи, в том случае, если у них не было судимостей и нареканий по службе, а также при условии, что они имели в собственности недвижимое имущество, облагавшееся денежным сбором в пользу города, или содержали торговое или промышленное заведение по купеческому свидетельству, или проживали в городе в течение двух лет, регулярно выплачивая городской сбор со своих доходов от торговой, промысловой и промышленной деятельности.

Городские думы определяли размеры содержания должностных лиц, городских налогов и сборов, ведали городским устройством, содержанием мостовых и тротуаров, городским имуществом и застройками, давали разрешение на займы от имени города и др. Городские управы ведали текущими делами городского хозяйства, исполняли постановления городских дум, собирали сведения, составляли проекты городских смет и контролировали городские сборы. Председательствовал в управе городской голова, а число ее членов определялось городской думой. Члены управ присутствовали на заседаниях городских дум, но право голоса имели только в том случае, если они являлись гласными дум. Отчеты управ рассматривались городскими думами.

Тем не менее городское самоуправление оставалось под контролем административной власти. Выборный городской голова утверждался губернатором или министром внутренних дел. Они могли наложить вето на решение думы. Работу городского самоуправления курировало губернское по городским делам присутствие.

60

Вероятно, речь идет об Обществе взаимного кредита приказчиков в Харькове. Общества взаимного кредита представляли собой вид частного кредитного учреждения. Членами обществ взаимного кредита могли быть частные лица или организации. Они выступали совладельцами и заемщиками. Такой вид банка давал дешевый, часто краткосрочный кредит. Каждый пайщик мог получить кредит, который в десять раз превосходил его взнос в общий капитал.

61

Кухмистерская – то же, что столовая.

62

Газета «Донская пчела» сообщала, что в апреле 1884 г. М. И. Макаров подал прошение об увольнении с должности поверенного Ростовской городской управы, требуя также выплатить ему причитающееся жалованье по 900 рублей в год за три последних года, так как городская управа не реагировала на его неоднократные заявления или о прибавке жалованья, или же об увольнении. Управа согласилась с предложением нового городского головы А. М. Байкова уволить Макарова и нанять нового постоянного поверенного для дел небольшой важности с жалованьем 600 рублей в год, а крупные дела передавать другим поверенным по соглашению (Донская пчела. 1884. № 26. 15 апр. С. 2).

63

Городовыми положениями в Российской империи назывались законы, регулировавшие городское самоуправление. Первое городовое положение у Ростова-на-Дону появилось в 1801 г., когда император Александр I постановил восстановить «городовое положение и грамоту, данную городам». Имелась в виду Жалованная грамота городам Екатерины II 1785 г., по которой города получили некоторые права на самостоятельность в организации внутренней жизни, и, хотя выборы городского управления имели сословный характер, они все же стали инструментом муниципального самоуправления. Городовое положение 1801 г. усилило роль выборов при формировании городских дум.

16 июня 1870 г. в рамках новой городской реформы Александр II подписал новое городовое положение, которое и предлагалось читать Льву Волькенштейну. По нему городским хозяйством и устройством города (застройками, улицами, санитарными вопросами и проч.) занималось городское общественное управление. В его состав помимо городских думы и управы входило городское избирательное собрание, которое формировалось для организации выборов думы.

64

Правительствующий Сенат был создан по указу Петра I от 22 февраля 1711 г. как высший орган государственной власти и законодательства, но подотчетный царской власти. Статус Сената в системе государственных органов периодически менялся в зависимости от политической конъюнктуры. В целом Сенат имел исполнительные, судебные и надзорные функции над центральными и местными учреждениями, право комментировать высочайшие указы и право контролировать центральные органы административной власти (коллегии в XVIII в., замененные в 1802 г. на министерства).

Два кассационных департамента Сената, уголовный и гражданский, были созданы по судебной реформе 1864 г. в качестве «верховного кассационного суда». Они принимали жалобы на решения новых судебных органов, которые являлись апелляционными инстанциями: судебных палат, съездов мировых судей и окружных судов (с 1889 г. они были апелляционной инстанцией по решениям уездных членов окружного суда). Кассационные департаменты Сената должны были отменять ошибочные решения нижестоящих судов и отсылать свои указания судам, которые должны были пересмотреть дело. Однако Сенат мог вынести и окончательный вердикт в том случае, если дело, ранее рассмотренное им и возвращенное в соответствующий суд для повторного разбора и пересмотра решения, вновь влекло за собой кассационную жалобу. Имели место и случаи, когда деятельность Сената после реформы 1864 г. носила характер нормотворчества и прецедентного права, то есть его решения принимали характер закона, обязательного к исполнению судами в вынесении решений по схожим делам (Bhat G. The Rule of Zakon: The Criminal Cassation Department and Legality in Late Imperial Russia // The Russian Review. 2013. Vol. 72. № 4. P. 622–646).

65

Имеются в виду Мария Павловна Гринберг и Григорий (Гирш) Климович Гринберг.

66

В этой фразе зачеркнуто «Потоцкой» и подписано «Вербацкой». Далее Волькенштейн всегда пишет «Потоцкая». Негласное название публичного дома могло быть связано с образом Софии Глявоне (1760–1822). Ее считали дочерью бедного торговца из Константинополя, которую собственная мать отдала в куртизанки польскому послу в Турции К. Боскамп-Лясопольскому. Затем София вышла замуж за сына коменданта Каменец-Подольской крепости, майора Юзефа Витте, встречавшего свиту посла в местечке Жванец. Во время путешествий Софии по Европе, по слухам, ее всегда ждал восторженный прием в аристократических салонах. О ее красоте, успехе при европейских королевских дворах и, конечно, о ее многочисленных любовных связях ходили легенды. Ее называли «ангелом и сатаной во плоти» и писали о ней статьи, а деятели эпохи упоминали ее в своих мемуарах (см., например: Судьба красавицы (Софья Глявоне-Витте-Потоцкая) // Киевская старина. 1887. № 1. С. 99–138; Записки Льва Николаевича Энгельгардта: 1766–1836. М., 1868. С. 85–86; Записки графа Е. Ф. Комаровского. СПб., 1914. С. 102–103). После смерти супруга она вышла замуж за польского магната графа С. Щ. Потоцкого. В течение последующих немногих остававшихся ему лет жизни ей вновь приписывали многочисленные любовные связи. После его смерти в 1805 г. дом в созданном по желанию графини парке Софиевка (ныне национальный парк Украины в городе Умань) слыл местом любовных утех, азартных игр и попоек.

67

В Шклове (ныне в составе Могилевской области Беларуси) жили богатые евреи-купцы, ученые-талмудисты, известные раввины и проповедники.

68

Скотопромышленник, которого, по утверждению его супруги, ограбили в публичном доме Марии Гринберг, где он был частым гостем. Лев Волькенштейн не уверен в фамилии, называет его то Кабетиным, то Бебетиным. Фамилия Бебетин в рукописи воспоминаний появляется чаще, поэтому она сохранена в публикации.

69

Ст. 556 и 557 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривали, что после вручения подсудимым копий обвинительного акта, жалобы частного обвинителя и списка лиц для вызова на слушание дела они должны были в течение семи дней сообщить суду, кого они избрали своими защитниками и кого хотели бы видеть в числе свидетелей помимо уже указанных в списке лиц. Истцы также в течение семи дней имели право дополнять списки свидетелей (ст. 560).

70

Зачеркнуто уточнение, что особняк располагался в торговой части города и был «зажиточно отделан».

71

Зачеркнуто «подлую».

72

Имеется в виду Н. А. Егоров. См.: Памятная книжка Области Войска Донского на 1888 год. Часть 2. Новочеркасск: Типография А. А. Карасева, 1888. С. 80. Сотник Николай Андриянович Егоров указан в списке почетных мировых судей Съезда мировых судей Таганрогского судебно-мирового округа.

73

Ст. 96 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривала, что муж или жена потерпевшего лица, его родственники по прямой линии, родные братья и сестры, а также родственники по боковым линиям и свояки не допускаются к свидетельству под присягой.

74

В марте 1840 г. Сенат утвердил Положение о детских приютах под покровительством их императорских величеств. Градоначальник Таганрога, барон О. В. Г. фон Пфейлицер-Франк, организовал сбор денег для устройства приюта в городе. В 1851 г. при поддержке императрицы Александры Федоровны было создано попечительство для устройства детского приюта в Таганроге, и приют был открыт. В нем содержались дети от 4 до 7 лет. Их учили грамоте и ремеслам, готовя из них швей, портных, прислуг.

75

«Пансионами без древних языков» называли публичные дома. Определение было намеком на то, что там обучают другим «наукам».

76

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. русские войска после длительной осады и ряда штурмов 10 декабря 1877 г. овладели турецкой крепостью Плевна.

77

Устав уголовного судопроизводства 1864 г. (ст. 33, п. 4) определял, что кража, мошенничество, присвоение и растрата чужого имущества могут наказываться заключением в тюрьму на срок до одного года. Наказание зависело от того, как суд квалифицировал деяние. Ст. 177 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, определяла статус имущества исходя из того, было ли имущество просто вверено человеку для сохранения или перевоза в какое-либо другое место или же оно было вверено для определенного употребления. За присвоение и растрату чужого имущества на сумму свыше 300 руб. (случай Гринберг) ст. 1681 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. предусматривала такую же ответственность, как за мошенничество на сумму свыше 300 руб., а именно: в первый раз лишение всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и работы в исправительных арестантских отделениях от одного до полутора лет; во второй и третий раз – те же работы от полутора до двух с половиной лет и от двух с половиной до трех лет соответственно. Если было установлено, что растрата была совершена по легкомыслию, и если виновные добровольно возмещали убытки потерпевшим, то наказанием был арест на срок не более трех месяцев. Однако если было установлено, что имущество не присвоено, а похищено, то в зависимости от характера преступления и обстоятельств, в соответствии со ст. 1626 Уложения, преступление могло быть признано разбоем, грабежом, кражей или мошенничеством. Степень наказания зависела от разных отягчающих обстоятельств кражи. Помимо лишения прав и состояний, преступника могли направить в исправительные арестантские отделения или приговорить к ссылке в Сибирь на разные сроки.

78

Ст. 854–855 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривали, что приговоры, вынесенные окружным судом с участием присяжных заседателей, считаются окончательными, но они могли быть отменены в кассационном порядке Сенатом по жалобам участвовавших в деле лиц и по протестам и представлениям лиц прокурорского надзора. Например, в случае, описываемом Волькенштейном, можно было заявить в кассационной жалобе, что имело место нарушение прямого смысла закона и неправильное толкование его при определении преступления и рода наказания, что, в соответствии со ст. 104 Устава уголовного судопроизводства 1864 г., было поводом к отмене (кассации) приговора.

79

В рукописи фамилия Гросман несколько раз исправлена на Перельман и вновь изменена на Гросман.

80

Первоначально было написано «двадцать пять».

81

Имеется в виду опера А. С. Даргомыжского «Русалка» (впервые поставлена в 1856 г.) или опера Н. А. Римского-Корсакова «Майская ночь» по одноименной повести Н. В. Гоголя (премьера в 1880 г.).

82

Речь идет об одном из лучших петербургских ресторанов, которым тогда владел П. К. Палкин.

83

Зачеркнуто: «Я стал известным в округе адвокатом».

84

Участие адвоката в такого рода делах могло легко поставить под угрозу его профессиональную репутацию ввиду особенностей производства этих дел. Так, при ведении бракоразводных дел адвокат мог оказаться в ситуации необходимости участвовать в переговорах об условиях развода между супругами задолго до судебного разбирательства. Сообщая о возможных уступках со стороны одного из супругов второй стороне и, возможно, убеждая согласиться на них, адвокат мог нарушить правила профессиональной этики, например злоупотребить доверием со стороны своего прямого поручителя, сообщив конфиденциальную информацию второй стороне. В таких случаях могла возникнуть ситуация, как будто бы он защищал интересы обеих сторон, что противоречило его задаче. Если причиной развода становилась супружеская измена, то это нужно было доказать, для чего требовалось найти свидетелей. Сам процесс поиска свидетелей мог повести адвоката даже по независящим от него обстоятельствам по пути нарушения профессиональной этики. Адвокатская практика знала много случаев лжесвидетельства в этих ситуациях или же наущения «свидетелей» со стороны кого-либо, заинтересованного в бракоразводном процессе.

Конкурсные дела касались процедуры банкротства несостоятельных должников. Если человек объявлял о своей финансовой несостоятельности или кто-то из его кредиторов заявлял о несоблюдении им финансовых обязательств, то его имущество могло быть отдано «в конкурс». Для этого было необходимо наличие нескольких кредиторов и соответствующего заявления с их стороны в окружной суд, который публиковал информацию о несостоятельности. Кредиторы, вызванные такой публикацией, составляли «конкурс», то есть собрание кредиторов, из которых выбирались так называемые кураторы или попечители, утверждавшиеся судом. Они разбирали дело о банкротстве. Имущество банкрота (за исключением имущества жены и детей) составляло конкурсную массу, за счет которой выплачивались долги. Представлявший интересы должника адвокат мог оказаться обвиненным в содействии должнику в сокрытии имущества или в совершении незаконных сделок. Суд мог назначить самого адвоката одним из кураторов конкурса. В результате могло последовать недопустимое совмещение им функций, например, если адвокат в то же время представлял интересы кого-либо из кредиторов. За защиту интересов конкурсного собрания (кредиторов) адвокату также могли пообещать вознаграждение из самого конкурсного имущества, что по условиям Торгового устава (ст. 1909) и Учреждения судебных установлений 1864 г. (ст. 400) было запрещено, потому что в таком случае адвокат становился приобретателем иска своих доверителей. См.: Правила адвокатской профессии в России. Опыт систематизации постановлений Советов присяжных поверенных по вопросам профессиональной этики. Составил член Совета присяжных поверенных округа Московской судебной палаты А. Н. Марков. М.: Статут, 2003. (Переиздание книги 1913 г.)

85

Речь идет о совете присяжных поверенных округа Новочеркасской судебной палаты. Учреждение судебных установлений 1864 г. предписывало создание советов присяжных поверенных при каждой судебной палате для контроля за всеми присяжными адвокатами, проживавшими на территории судебной палаты. Советы принимали решения о включении новых членов в состав присяжных поверенных и об исключении из него, о предании уголовному суду, следили за соблюдением присяжными поверенными законов и правил профессии, рассматривали жалобы на присяжных поверенных и спорные вопросы в отношениях с клиентами (например, о стоимости услуг), назначали адвокатов для безвозмездной защиты людей, не имевших возможности оплатить услуги защиты, а также налагали взыскания за провинности.

86

Вероятно, дата ошибочна. В университет Лев Волькенштейн поступил в августе 1879 г. (см. аттестат об окончании университета: ГАРО. Ф. 41. Оп. 3. Д. 216). Третий курс университета он окончил летом 1882 г.

87

Студенты высших учебных заведений нередко записывали лекции, а потом, чтобы заработать, издавали их небольшим тиражом литографским способом и продавали другим студентам.

88

Ныне чешский город Марианске-Лазне.

89

«Кюба» – один из самых известных и дорогих петербургских ресторанов в конце XIX в.

90

Имеется в виду Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

91

Речь идет об обороне от турецких войск в августе – декабре 1877 г. Шипкинского перевала в Болгарии.

92

Sperrgeld (нем.) – плата за отпирание ворот и парадных.

93

Имеются в виду дочери и сын Льва и Софьи Волькенштейн (О. Л. Шапиро, Е. Л. Диамантиди, А. Л. Шарф и Ю. Л. Волькенштейн).

94

Имеется в виду сын дочери Л. Ф. Волькенштейна Алисы и ее мужа Владимира Шарфа Андрей.

95

Имеется в виду Марина, дочь дочери Л. Ф. Волькенштейна Алисы.

96

Имеется в виду Дмитрий, сын дочери Л. Ф. Волькенштейна Евгении и ее мужа Ильи Высоцкого.

97

Имеется в виду Анна, дочь дочери Л. Ф. Волькенштейна Евгении и ее мужа Ильи Высоцкого (А. И. Родченко).

98

От фр. bébé – малыш.

99

Немецкая фирма Генриха Ланца (Heinrich Lanz) в Мангейме была крупным производителем сельскохозяйственной техники. В начале XX в. она имела представительства во многих европейских городах, в том числе в Москве, Одессе и Ростове-на-Дону.

100

С 1886 г. концессией на проведение трамвая (или конно-железной дороги, как называли трамвай в то время) владело Бельгийское акционерное общество Ростовских-на-Дону конно-железных дорог. Движение по Большой Садовой улице было открыто в августе 1887 г., электрический трамвай стал ходить в конце 1890‑х гг.

101

В архиве Ростовской области среди документов Бельгийского анонимного акционерного общества Ростовского-на-Дону трамвая (ГАРО. Ф. 193) сохранилось много материалов по «увечным делам». В одном из них, начатом по иску крестьянина Антона Гордиенко в сентябре 1905 г., интересы которого представлял адвокат А. И. Раппопорт, есть помета, что подлинные документы были отосланы юрисконсульту электрического трамвая в Ростове и Нахичевани-на-Дону Л. Ф. Волькенштейну (ГАРО. Ф. 193. Оп. 1. Д. 53). Сохранившиеся дела содержат сведения о разнообразных ситуациях, возникавших на трамвайных путях (ГАРО. Ф. 193. Оп. 1. Д. 1). Люди, иногда находясь в нетрезвом состоянии, калечились, когда случайно цеплялись за трамвайную подножку, вскакивали в уходящий трамвайный вагон или выпрыгивали из вагона на ходу, ударяясь при этом о железные столбы, расставленные по ходу трамвая, и падая под колеса.

102

Устав Русского общества вывозной торговли был утвержден Николаем II 8 марта 1896 г. Правление общества находилось в Таганроге, а главная контора в Ростове-на-Дону. Общество принимало на комиссию зерновые продукты, исполняло поручения по покупке товаров и выдавало ссуды под принятые на комиссию товары. Основной капитал составил 1 млн руб. В 1901 г. правление было переведено из Таганрога в Ростов-на-Дону. Общество имело собственный флот и играло важную роль на рынке хлебного экспорта на территории Приазовья.

103

Купец И. С. Панченко, поселившийся в Ростове-на-Дону в 1862 г., открыл писчебумажную фабрику в 1879 г. Одновременно с 1870 г. он занимался разработкой антрацитовых рудников в Грушевско-Власовском районе. В 1899 г., еще при его жизни, было учреждено Товарищество И. С. Панченко для управления фабрикой и эксплуатации рудников. См.: Юбилейное историческое и художественное издание в память 300-летия царствования державного Дома Романовых / Изд. М. С. Гугеля. М.: Тип. В. М. Саблина, 1913. Часть «Финансы, торговля и промышленности» (нумерация страниц отсутствует).

104

Завод был основан в 1869 г. и имел плавильный, прокатный, литейный, костыльный и огнеупорный цеха.

105

Погром 1905 г. в Ростове-на-Дону произошел 18–20 октября. 17 октября 1905 г. Николай II подписал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором провозглашались гражданские свободы, в том числе право на создание союзов и партий, а также создание законосовещательного представительного органа, Государственной думы. Последовавшие за этим события в Ростове-на-Дону были описаны в прессе, например в газете «Приазовский край», где 22 октября появилась большая заметка с лаконичным названием «Погром».

18 октября в Ростове по поводу манифеста Николая II начались шествия и демонстрации разных групп населения с разной символикой: с пением гимна и национальными флагами с одной стороны и с красными флагами, народными песнями и «Марсельезой» с другой. Начались столкновения. Некоторые участники шествий были вооружены. Были привлечены казаки для разгона демонстраций. Кто-то слышал, что в толпе черносотенцев кричали: «Бей жидов, смерть жидам!» И в течение следующих двух дней главным объектом начавшихся беспорядков и насилия стали евреи. Среди монархически настроенных жителей города ходили слухи, что евреи насмехались над царем и глумились над государственными символами. Среди евреев ходили слухи, что полиция специально спаивала водкой рабочих и натравливала на евреев. Начались убийства, грабежи, сожжение еврейских магазинов, кабачков, лавок, синагог и домов. 19 октября к вечеру толпа подожгла новую ремесленную синагогу в Казанском переулке, а затем разграбила и подожгла дом Льва Волькенштейна и соседний дом Максимова.

106

Курзал (курортный зал) – на курортах помещение клубного типа, предназначенное для концертов, лекций и выставок. В Кисловодске курзал открылся в 1896 г.

107

Концессия на сооружение и эксплуатацию железной дороги от Ростова-на-Дону до Владикавказа и шоссе от станции Минеральные Воды на Железноводск, Пятигорск и Кисловодск была выдана в 1872 г. инженеру барону Р. В. Штейнгелю. В число акционеров Общества Ростово-Владикавказской железной дороги вошли представители крупного капитала, члены царской семьи, представители государственной бюрократии и крупного дворянства. Летом 1875 г. было открыто движение по линии Ростов – Владикавказ. Железную дорогу постепенно довели до Азова, Ставрополя, Дербента, Баку, Новороссийска и других городов Кавказа. Общество Ростово-Владикавказской железной дороги строило элеваторы и зернохранилища; с 1895 г. оно качало грозненскую нефть, что приносило большие доходы.

108

Положение о губернских и земских учреждениях 1864 г., принятое в период реформ Александра II, не ограничивало право евреев на участие в местных органах самоуправления, но Городовое положение 1870 г. ввело некоторое ограничение: евреи могли избираться как гласные в городские думы, но число гласных-нехристиан не должно было превышать одну треть от общего числа гласных. Также евреи не могли избираться на должность городского головы. Принятое же при Александре III в 1892 г. новое Городовое положение вовсе запретило евреям участвовать в городских органах самоуправления. В городах черты оседлости местное по городским делам присутствие могло назначить евреев гласными, но в числе не более 10%.

109

20 марта 1917 г. Временное правительство приняло постановление «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений». Среди прочих ограничений в отношении разных национальностей на территории Российской империи постановление отменило 140 законов, ограничивавших права еврейского населения империи.

110

После отречения Николая II от престола в марте 1917 г. на Северный Кавказ в течение 1917 г. из Москвы и Петрограда прибыло много представителей аристократии, купцов, банкиров и промышленников в надежде переждать беспорядки, грабежи, аресты и убийства, которые происходили в столицах. В мемуарах, написанных на основе дневников, прима-балерина императорских театров Матильда Кшесинская описывает жизнь Кисловодска в период с июля 1917 по сентябрь 1918 г. и в течение нескольких месяцев в 1919 г. (Кшесинская М. Ф. Ballet Russes: Воспоминания / Подгот., коммент. И. Клягиной. М., 1992. С. 177–216). Она приехала в Кисловодск с сыном и слугами, покинув Петроград после того, как ее дом был разграблен, а Стрельнинская дача реквизирована под жилье для солдат. В Кисловодске в то время по-прежнему шла своим размеренным ходом курортная жизнь с ресторанами, музыкой, кафе. Бывший председатель Совета министров граф В. Н. Коковцов прибыл в Кисловодск в самом начале ноября, то есть уже после низложения Временного правительства и провозглашения советской власти в октябре (по новому стилю в ноябре) 1917 г. (Коковцов В. Н. Из моего прошлого: воспоминания 1903–1919 гг. Париж, 1933. Т. 2. С. 424). По его словам, после ружейной и пушечной пальбы в Петрограде и Москве Кисловодск произвел на него «просто чарующее впечатление». В городе было спокойно, на улицах гуляло много людей, «почти все петербургские знакомые, нарядные костюмы, речь самая непринужденная и на самые обыденные темы, никакого помина о большевиках», и по-прежнему еще люди высказывали убеждение, что революционным беспорядкам «чуть ли не завтра наступит конец». Революционная волна докатилась до Кисловодска в начале 1918 г., принеся в город обыски, грабежи и аресты, прежде всего офицеров, представителей аристократии, крупной торговли и финансового сектора.

111

Положение Совета министров об учреждении акционерного коммерческого Русско-Азиатского банка было утверждено Николаем II в июне 1910 г. Банк был образован путем присоединения Северного банка, который был дочерним предприятием французского банка Société Générale, к Русско-Китайскому банку. Он был создан в 1896 г. для развития экономических связей с Китаем, в частности посредством строительства Китайско-Восточной железной дороги, и для усиления политического влияния Российской империи в Восточной Азии.

112

Описываемые события происходили в ноябре – декабре 1917 г. В Кисловодск Эммануил Нобель переехал в августе 1917 г. после короткого пребывания в Ессентуках (Янгфельдт Б. Нобели в России: Как семья шведских изобретателей создала целую промышленную империю. М., 2022. С. 378). Он вступил в кооператив по закупке товаров и провизии и в проект разработки местной валюты. В. Н. Коковцов упоминает в своих мемуарах комиссию Нобеля, которая осенью 1917 г. занялась в Кисловодске выпуском местных денежных знаков, поскольку Государственный банк прекратил обеспечение местных банков (Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 425–426). По словам Коковцова, он также был приглашен на одно из совещаний в городской управе, где городской голова Аванесян (Ованесьянц), предварительно обозначив свои политические убеждения социалиста-революционера, предложил Коковцову предоставить свой опыт в деле печатания денег для Кисловодска, который лишился регулярного сообщения со столичными городами. В разработке механизма печатания денег Коковцов не участвовал. Предприятие возглавил Эммануил Нобель. Деньги печатались в Пятигорске. 20 июня 1918 г. был издан декрет о национализации нефтяной промышленности. Все нефтяные предприятия, в том числе и производство Нобелей, были объявлены государственной собственностью, а на торговлю нефтью была установлена государственная монополия. Из Кисловодска Нобель вместе с несколькими членами семьи выехал тайно в октябре 1918 г., после того как несколькими неделями ранее город был взят красноармейцами.

113

Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности была образована декретом СНК от 20 декабря 1917 г. На местах существовали губернские, уездные, транспортные, фронтовые и армейские ЧК. Сначала ВЧК имела право вести только предварительное следствие по делам о контрреволюции и саботаже, результаты его сообщались следственным комиссиям и рабочим и крестьянским революционным трибуналам. Их начали создавать по декрету «О суде» № 1 от 22 ноября (5 декабря) 1917 г., принятому совместно Всероссийским центральным исполнительным комитетом (ВЦИК) и Советом народных комиссаров (СНК). Декрет упразднил ранее существовавшие судебные институты (за исключением мировых судей; они временно продолжали действовать в виде местных народных судов). Губернские и городские Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов избирали членов ревтрибуналов (шесть и один председатель) и создавали следственные комиссии. Комиссии вели предварительное следствие по делам, подотчетным ревтрибуналам. ВЧК была подотчетна СНК, а ревтрибуналы – Наркомату юстиции. В мае 1918 г. был также создан Революционный трибунал при ВЦИК для дел особой важности. Четкое разделение функций между этими органами революционной судебной системы отсутствовало. На местах это приводило к конфликтам.

II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов отменил смертную казнь 26 октября 1917 г., но расстрелы производились во внесудебном порядке, а в феврале 1918 г. декрет СНК официально дал ВЧК право внесудебного решения дел с применением высшей меры – расстрела. ВЧК также могла конфисковывать имущество, выселять из жилища, лишать продовольственных карточек и обнародовать списки врагов народа. Отряды ВЧК и части особого назначения (ЧОН) сформировали отдельные вооруженные силы. В мае 1918 г. другой декрет СНК дал ревтрибуналам право рассматривать дела о шпионаже, погромах, взяточничестве, подлогах с документами и хулиганстве. Ревтрибуналы действовали в столицах, губернских городах и промышленных центрах. При них создавались коллегии обвинителей (не менее трех человек), которые выносили решения о подсудности дел и полноте произведенного следствия. В июне 1918 г. постановлением Наркомата юстиции с ревтрибуналов сняли ограничения в выборе мер ведения следствия. Их приговоры не могли быть обжалованы. 13 июня 1918 г. был отменен мораторий на смертную казнь, и ревтрибуналы также получили право выносить приговоры о расстреле. Обвиняемые и защитники формально имели право изучить следственное производство и высказать замечания. Но неограниченные полномочия революционных судебных органов и отсутствие юридической квалификации у их сотрудников превращали их в инструмент произвола, насилия, сведения личных счетов и внесудебных казней.

Города Кисловодск, Ессентуки, Железноводск и Минеральные Воды с прилегающими станицами относились к Пятигорскому отделу Терского казачьего войска. В марте 1918 г. II Съезд народов Терека (Терский областной народный съезд) в Пятигорске провозгласил создание Терской советской республики. В апреле 1918 г. в Пятигорске была создана ЧК. Она располагалась в доме Карапетянца, 31, на углу Ермолаевского проспекта и Ессентукской улицы. Затем в Пятигорске был учрежден ревтрибунал, а ЧК преобразовали в следственную комиссию при ревтрибунале. Дополнительно в Пятигорске самоорганизовалась отдельная комиссия по борьбе со спекуляцией. В июле 1918 г. следственную комиссию вывели из состава ревтрибунала и вновь преобразовали в ЧК. В сентябре 1918 г., когда Кубано-Черноморская, Терская, Донская советские республики и Ставропольская губерния объединились в Северо-Кавказскую ССР, была создана Северо-Кавказская краевая ЧК. В октябре 1918 г. из‑за конфликта между комиссарами-большевиками Северо-Кавказской республики и местным красноармейским руководством члены ЧК были расстреляны. Новую ЧК сформировали в ноябре, но уже в декабре 1918 г. под давлением действовавших против советской власти отрядов терского казачества часть сотрудников учреждений Терской советской республики и Северо-Кавказских краевых учреждений, в том числе Северо-Кавказской краевой ЧК, ушли в Астраханскую губернию и в Царицын. Оставшиеся на территории Северного Кавказа сотрудники ЧК Терской республики стали действовать самостоятельно, что повлекло за собой всплеск насилия под знаменем борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и уголовными элементами.

ВЧК упразднили в февраля 1922 г. Вместо нее было создано Главное политическое управление (ГПУ) при Наркомате внутренних дел РСФСР, преобразованное в ноябре 1923 г. в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при СНК СССР. Ревтрибуналы упразднили «Положением о судоустройстве РСФСР», принятым ВЦИК в октябре 1922 г.

114

Настоящее имя Ге – Александр Юльевич Голберг.

115

Присяжный поверенный М. Ф. Волькенштейн представлял интересы Шаляпина.

116

Г. А. Атарбеков был председателем Северо-Кавказской краевой ЧК в Пятигорске.

117

Покушение Фанни Каплан на В. И. Ленина произошло 30 августа 1918 г. Уже в день покушения было опубликовано воззвание Всероссийского центрального исполнительного комитета «Всем, всем, всем», подписанное Я. М. Свердловым, в котором говорилось об объявлении массового террора всем «врагам революции». Каплан была расстреляна без суда 3 сентября 1918 г.

118

Речь идет о событиях конца 1918 г.

119

Совет рабочих и солдатских депутатов был первым органом советской власти в Кисловодске. Он был образован весной 1918 г.

120

Отряды А. Г. Шкуро называли «волками» или «волчьей сотней», потому что на их знаменах изображались оскаленные морды, к седлам привязывались волчьи головы и хвосты, а сами казаки носили серые папахи из волчьего меха. Сопоставив воспоминания Волькенштейна с описанием тех же событий Шкуро (Шкуро А. Г. Записки белого партизана. М., 2013. С. 158–167), можно сделать вывод, что Волькенштейн тут пишет об осени 1918 г.

А. Г. Шкуро в мае 1918 г. сформировал отряд в Баталпашинском казачьем отделе (административная единица в составе Кубанской области), который совершал набеги на станицы, контролировавшиеся органами советской власти. В июне 1918 г. значительно пополнившийся конными казаками отряд Шкуро захватил станицу Суворовскую, где находился склад оружия. Он также провел успешные бои под станицей Баталпашинской, атаковал Кисловодск и в июле 1918 г. занял Ставрополь, который, впрочем, красноармейцы отбили в августе 1918 г. По приказу командующего Добровольческой армией А. И. Деникина Шкуро отправился на Кубань для формирования Кубанской партизанской отдельной бригады. В сентябре 1918 г. отряд Шкуро вел бои с красноармейцами за Ессентуки и Кисловодск. В Кисловодск «волки» Шкуро, по его воспоминаниям, вошли 15 сентября, но оставили город 27 сентября. Видимо, это первое вступление Шкуро в Кисловодск имеет в виду в данном отрывке воспоминаний Волькенштейн, потому что далее он вспоминает события, связанные со вторым вступлением Шкуро в Кисловодск в декабре 1918 г.

121

Имеются в виду супруга Софья Ефремовна, дочь Алиса, ее супруг Владимир Семенович Шарф и их дети Андрей и Марина.

122

Черносотенцы – собирательное название членов националистических политических и общественных организаций, партий и союзов («Русское собрание», «Союз русского народа», «Русский народный союз им. Михаила Архангела» и др.), которые считали, что православие и самодержавие – основа подлинно русских форм нравственного, общественного и политического развития. Название «черная сотня» было отсылкой к нижегородскому земскому ополчению периода Смутного времени под руководством Кузьмы Минина в XVII в. «Черными» тогда назывались земельные наделы крестьян и городского населения, которые облагались государственными налогами (в отличие от «белых» феодальных и церковных земель).