# Ветер смятения

Сельва Альмада

Перед бурей все замирает: природа, домашние животные, люди – воздух наполняет только тишина, таящая внутреннее напряжение, которое вот-вот должно чем-то разрешиться. В своем романе Сельва Альмада всматривается во все ее грани, двигаясь от невнятного, но тревожного предчувствия бури до разнузданного торжества стихии. Ее герои – проповедник, путешествующий на машине по сельской местности Аргентины с дочерью-подростком, и брутальный владелец автомастерской, чей помощник, мальчик-сирота, столь вдохновлен речами проповедника, – тоже подчиняются законам природы. Их отношения идут к неминуемой развязке. Ветер сметает многое, но Альмада не обещает очищения после бури. В ее книге остаются горы, солнце, приземистые деревья, давно поломанные машины, залитые потом рубашки и одинокие жизни.

> Ветер приносит жажду всех этих лет.

> Ветер приносит голод всех этих зим.

> Ветер приносит гул низин, полей, пустыни.

> Ветер приносит крик женщин и мужчин, сытых по горло объедками хозяев.

> Ветер прилетает с силой новых времен.

> Ветер рычит, пускает по земле смерчи.

> Мы суть ветер и огонь,

> что любовью Христовой

> обратят мир в прах.

Selva Almada

El viento que arrasa


Translation rights arranged by Agencia Literara CBQ All rights reserved


© Selva Almada, 2012

© Дарья Синицына, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025

## 1

Механик закашлялся и сплюнул мокроту.

– Легкие у меня прогнили, – сказал он, утер рот ладонью и снова склонился над открытым капотом.

Хозяин машины промокнул лоб платком и тоже просунул голову под крышку капота. Поправил очки в тонкой оправе и уставился на месиво из горячих железяк. Перевел вопросительный взгляд на механика.

– Нужно дождаться, пока тут все остынет.

– Сможете починить?

– Думаю, да.

– Сколько займет?

Механик выпрямился – он был выше головы на две – и посмотрел вверх. До полудня оставалось всего ничего.

– К вечерку, думаю.

– Придется нам здесь подождать.

– Это как пожелаете. Тут удобств нет, сами видите.

– Да, мы подождем. С Божьей помощью и вы пораньше закончите.

Механик пожал плечами и достал из кармана рубашки пачку сигарет. Протянул ему.

– Нет, нет, Боже милосердный. Бросил много лет назад. И вам, осмелюсь сказать, следовало бы…

– Автомат с лимонадами не работает. Но в холодильнике вроде пара банок осталась, если попить захотите.

– Спасибо.

– И скажите сеньорите, пусть вылезает. А то поджарится в машине сидеть.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Брауэр. Гринго[1] Брауэр. А это Тапиока, мой помощник.

– Я преподобный Пирсон.

Они пожали друг другу руки.

– Я сперва там закончу, а потом уж вашей машиной займусь.

– Конечно-конечно. За нас не волнуйтесь. Благослови вас Господь.

Преподобный подошел к дверце: на заднем сиденье, точнее, на крохотном пятачке среди коробок с библиями и журналов – журналы были рассыпаны и по полу – дулась его дочь Лени. Постучал в окошко. Лени взглянула на него сквозь пыльное стекло. Преподобный дернул ручку, но дочь заблокировала дверцу. Он жестами показал, чтобы опустила окошко. Она опустила, на пару сантиметров.

– Чинить будут долго. Вылезай, Лени. Выпьем чего-нибудь холодненького.

– Мне и здесь хорошо.

– Очень жарко, дочка. У тебя давление упадет.

Лени подняла стекло обратно.

Преподобный открыл переднюю дверцу, просунул руку, разблокировал заднюю и распахнул ее.

– Выходи, Элена.

И так и стоял у открытой дверцы, пока Лени не вылезла. Как только она отошла на шаг, с силой захлопнул.

Она поправила юбку, липшую от пота к ногам, и посмотрела на механика, который поздоровался с ней кивком. Мальчик, примерно ее ровесник, лет шестнадцати, глядел на нее широко открытыми глазами.

Старший, которого отец представил как сеньора Брауэра, очень высокий, с рыжими усами в форме подковы, свисавшими почти до подбородка, был одет в выпачканные машинным маслом джинсы и заправленную в них рубашку, расстегнутую на груди. Лени прикинула, что ему лет пятьдесят, но выглядел он молодо, наверняка из-за усов и длинных, до самого воротника, волос. На мальчике тоже были старые, залатанные на коленках джинсы – но чистые, – выцветшая футболка и парусиновые сандалии. Темные прямые волосы аккуратно подстрижены, безусый. Оба худые, но мускулистые, как всякий человек, привыкший к тяжелой физической работе.

Метрах в пятидесяти стоял неказистый домик, выполнявший одновременно функции заправки, автосервиса и жилища. Прямо за старой колонкой находилось помещение с кирпичными неоштукатуренными стенами и одним окошком. Ближе к углу строения соорудили нечто вроде навеса из рогоза и веток, под которым расположились столик, башня из пластиковых стульев и автомат с напитками. На земле под столиком спал пес. Услышав приближение людей, он открыл желтый глаз, мотнул хвостом, но не сдвинулся с места.

– Принеси им чего-нибудь попить, – сказал Брауэр пареньку. Тот снял с вершины башни два стула и протер, прежде чем приезжие сели.

– Ты что хочешь, дочка?

– Кока-колу.

– А мне довольно стакана воды. Только самого большого, что найдется, сынок, – сказал преподобный, усаживаясь.

Паренек прошел сквозь пластиковую занавеску и исчез внутри дома.

– Ближе к вечеру машину починят, если будет на то Божья воля, – сказал преподобный и утер лоб платком.

– А если не будет? – возразила Лени и вставила наушники от плеера, который всегда носила на поясе. Нажала play, голову заполонила музыка.

Возле дома, почти у обочины, высилась груда металлолома и прочего хлама: кузова, части от всяческой сельскохозяйственной техники, диски, покрышки и целое кладбище покореженных рам, осей и других железок, навсегда замерших под палящим солнцем.

## 2

После нескольких недель мотаний по Энтре-Риос – они ехали с севера вдоль реки Уругвай до Конкордии, там свернули на шоссе 18 и точно по середине провинции, будто рассекая ее напополам, двинулись к Паране – преподобный решил следовать дальше, в Чако.

На пару дней задержались в Паране, его родном городе. Хотя ни родни, ни знакомых у него не осталось, поскольку уехал он совсем молодым, он любил бывать там время от времени.

Остановились в захудалом отельчике возле бывшего автобусного вокзала, унылом, тесном, с видами на местный квартал красных фонарей. Лени разгоняла скуку, наблюдая в окно за усталыми перемещениями проституток и трансвеститов, одетых так, чтобы почти не приходилось раздеваться, когда появится клиент. Преподобный, как обычно, был полностью погружен в книги и записи и понятия не имел, где они поселились.

Он не смог набраться смелости, чтобы взглянуть на дом своих деда и бабки, где он родился и вырос под крылом матери-одиночки – отец, авантюрист-американец, улетучился еще до его рождения, прихватив скромные сбережения тестя с тещей, – но сводил Лени в старый парк у реки.

Они прогулялись меж вековых деревьев, посмотрели на следы, оставленные на стволах водой – очень высоко у тех, что стояли ближе к берегу. Кое-где на самых верхних ветках висела сухая тина, напоминая о наводнениях. Пообедали за каменным столом; преподобный сказал, что, когда он был ребенком, мать нередко водила его сюда.

– Тут все было по-другому, – вспоминал он, откусывая от бутерброда. – По выходным море народу. Теперь все заброшено.

Он умолк и, жуя, ностальгически оглядел поломанные скамейки, разросшуюся траву и мусор, оставленный посетителями в прошлые выходные.

После обеда преподобный собрался углубиться в парк: он помнил, что там было два плавательных бассейна, и хотел посмотреть, на месте ли они. Побродив, нашли. Из растрескавшегося бетона бортиков выглядывала арматура; кафель, которым были выложены стенки, покрывала глина; плиток тут и там не хватало, как будто у бассейнов на старости лет выпали зубы. Дно представляло собой болотце, рассадник комаров и жаб, прячущихся в растениях и гуще ила.

Преподобный вздохнул. Далеко же остались те дни, когда он и его ровесники прыгали с вышки, отталкивались ногами от кафельного дна и прорывали макушками светлую поверхность воды.

Он сунул руки в карманы брюк и медленно, понурившись, побрел вдоль бортика. Лени посмотрела на сгорбленную спину отца, и ей стало его немного жаль. Наверное, он вспоминает более счастливые времена, времена детства, летние вечера, проведенные здесь.

Но потом жалость прошла. Он-то хотя бы может вернуться в памятные места. Может узнать дерево, на которое забирался с друзьями, восстановить в воображении тот день. Может мысленно увидеть, как его мать расправляет клетчатую скатерть на одном из этих покосившихся каменных столов. А вот у нее, Лени, даже потерянного рая нет и возвращаться некуда. Она совсем недавно вышла из детского возраста, но память ее пуста. Из-за отца, преподобного Пирсона, и его долбаной миссии ее детские воспоминания сводились к заднему сиденью одной и той же машины, комнатушкам в сотнях совершенно одинаковых отелей, лицам сотен ребятишек, с которыми она не успевала подружиться настолько, чтобы скучать после отъезда, лицу матери, которое она почти позабыла.

Преподобный завершил обход бассейна и вернулся к тому месту, где стояла его дочь, неподвижная, как жена Лота, неумолимая, как казни египетские.

Лени заметила, что у отца поблескивают глаза, и быстро отвернулась.

– Пойдем, папа. Здесь воняет.

## 3

Тапиока вернулся с напитками: бутылочкой кока-колы для Лени и стаканом воды для преподобного. Поставил перед ними и застыл рядом, как излишне услужливый официант.

Пирсон залпом выпил воду. Вода была тепловатая и имела подозрительный цвет, но он словно припал к чистейшему источнику. Что Господь послал на землю – все хорошее, говаривал он.

Он отдал пустой стакан обратно Тапиоке, и тот сжал его, не зная, что делать дальше. Стоял и переминался с ноги на ногу, слегка раскачиваясь.

– В церковь ходишь, парень? – спросил преподобный.

Тапиока помотал головой и потупился.

– Но ты христианин.

Перестал переминаться, застыл, устремив взгляд на носки сандалий.

Глаза у преподобного заблестели. Он встал и подошел к Тапиоке. Чуть наклонился, пытаясь заглянуть ему в лицо.

– Ты крещеный?

Тапиока поднял голову, и преподобный увидел свое отражение в его больших темных глазах, влажных, как у олененка. Зрачки у паренька сократились и сверкнули любопытством.

– Тапиока, – позвал Брауэр, – поди сюда. Ты мне нужен.

Тот сунул стакан в руки преподобному и кинулся к Брауэру.

Пирсон поднял немытый стакан и улыбнулся. Вот она, его миссия: отмывать испачканные души, приводить их в первозданный вид и полнить словом Господним.

– Оставь его в покое, – сказала Лени, которая наблюдала за всей сценой, отпивая кока-колу мелкими глотками.

– Бог направляет нас именно туда, где мы должны быть, Элена.

– У пастора Зака – вот где мы должны быть.

– Да, но после.

– После чего?

Отец не ответил, а она не стала переспрашивать – не хотела с ним ссориться и не желала ничего знать о его таинственных планах. Краем глаза она заметила, как Брауэр что-то велит Тапиоке, и тот садится в старый фургон. Давая указания, куда рулить, Гринго с трудом оттолкал фургон метров на двести, в тень дерева.

Когда машина оказалась в нужном месте, Брауэр рухнул на землю, раскинул руки и жадно задышал ртом, впуская в легкие горячий воздух. Сердце билось как бешеное. Он уставился на кусочки неба за редкими ветвями.

Когда-то Брауэр был очень сильным мужчиной. В двадцать лет приматывал к голой спине цепь и без всяких усилий тянул на ней трактор – так они со сверстниками развлекались.

Теперь он, на три десятка лет старше, – всего лишь тень юного Геркулеса, щеголявшего непомерной силищей.

Тапиока склонился над ним.

– Вы как, шеф?

Брауэр поднял руку в ответ, но произнести ничего не смог – только улыбнулся и выставил вверх большой палец.

Тапиока с облегчением рассмеялся и бросился на заправку за водой.

Лежа, Гринго смотрел, как поднимают пыль сандалии помощника, как он перебирает кривоватыми ногами, бежит неуклюже, словно ребенок, а не без пяти минут мужчина.

Снова перевел взгляд на перечеркнутое ветками небо. Рубашка намокла, пот заливал пупок, а когда пупок переполнялся, капли сбегали по бокам живота. Мало-помалу дыхание улеглось, сердце в грудной клетке перестало колотиться, нашло свое место меж костей. Накатил приступ кашля, пришлось разом сесть, рот наполнился мокротой. Гринго сплюнул как можно дальше. Достал сигарету и закурил.

## 4

После прогулки по парку, где он бывал в детстве, преподобный позвонил из телефонной кабины пастору Заку. От голоса в трубке ему стало спокойнее. С пастором они дружили, но не виделись почти три года.

– Мой дорогой друг, хвала Иисусу! – прогремел на другом конце провода Зак.

Он был человек жизнерадостный, из тех, с которыми всегда приятно находиться рядом.

– Иисус благой улыбается, когда слышит твой смех, – часто говорил ему преподобный, а тот разражался взрывом казачьего хохота – единственного, что он сохранил со времен винопития: прежде пастор регулярно употреблял и был в этом деле вынослив, как самый настоящий казак. Но пороки, с Божьей помощью, остались позади. Иногда он смотрел на свои ручищи, огромные и квадратные, как два экскаваторных совка. Ныне строящие крышу храма, прежде они побивали женщин. Когда накатывало такое воспоминание, Зак принимался рыдать, как ребенок, ронял руки вдоль тела и не решался поднести их к лицу, опасаясь, как бы эти старые конечности не осквернили его раскаяние.

– Мог бы – отрезал бы их, – признался он как-то преподобному, – но ими ведь даже собака отравится.

Преподобный взял его руки в свои и поцеловал.

– Они достойны омывать ноги Христа, – проговорил он.

Преподобный с пастором довольно долго беседовали по телефону, делясь последними новостями. Пастор Зак снова стал отцом: у них с Офелией родился четвертый ребенок, которого назвали Ионой. Но сильнее всего он ликовал о достроенном наконец храме. Еще одну делянку застолбил себе Христос в самой глуши, в окрестностях речки Бермехито, в общине коренных жителей тех мест.

Зак говорил и говорил. Преподобный, присев на скамеечку в кабине, кивал и улыбался, словно собеседник видел его. Когда пастор издал радостный возглас и ударил кулаком по столу, звуки донеслись так четко, будто он сидел рядом.

– Но, конечно же, – сказал он, – ты должен приехать. Твое присутствие – честь для меня. Мой храм, наш храм нельзя считать открытым, пока ты не взойдешь на кафедру. Ах, от твоей проповеди сами птицы лесные онемеют! А эти Божьи создания, уверяю тебя, не затыкаются, даже когда спят. Дорогой преподобный, мое сердце переполнено радостью! Ты же приедешь? Офелия, Офелия! – позвал пастор.

– Приеду, только сначала кое-что улажу, – пробормотал преподобный.

– Прекрасная новость, хвала Господу! Офелия, нас навестит Пирсон, разве не чудесно? – Зак расхохотался. – Офелия тут пляшет от счастья, ты бы видел. Она учит местных детишек петь, да ты сам услышишь этот сладостный хор. Лени тоже могла бы петь. Она ведь с тобой приедет? Офелия, Лени тоже приедет! Слава Богу! Офелия ее обожает. Она рядом? Хочу с ней поздороваться.

– Нет, нет. Лени не рядом, но я передам от тебя привет. Она тоже будет очень рада вас видеть.

Они еще немного поговорили, и преподобный пообещался через несколько дней быть у Зака.

Преподобный Пирсон – великий оратор. Его проповеди всегда запоминаются, и репутация у него в церкви прекрасная.

Когда он поднимается на сцену – непременно внезапно, как будто за кулисами вел рукопашный бой с самим Нечистым за право выйти к людям, – паства немеет.

Преподобный склоняет голову, медленно поднимает руки, сначала выставляя ладони вперед, потом вверх. И так стоит некоторое время, демонстрируя верующим лысую макушку в капельках пота. Устремляет взгляд вперед, делает два шага к краю сцены и осматривает публику. Так, что даже сидящий на последнем ряду чувствует: преподобный глядит прямо на него. (Это Христос на тебя глядит!) Начинает говорить. (Это язык Христа шевелится у него во рту!) Руки заводят сложную хореографию, сперва только ладони, они словно медленно поглаживают сокрушенно опущенные лбы в зале. (Это пальцы Христа у меня на виске!) Потом предплечья, плечи. Туловище пока спокойно, но живот будто бы подрагивает. (Это пламя Христа горит у него во внутренностях!) Преподобный перемещается вбок: шажок, два, три, указательные пальцы выставлены вперед, тычут в каждого и во всех разом. Возвращается к центру: четыре, пять, шесть. Семь, восемь, девять, в другую сторону. Пальцы указывают на каждого и на всех разом. (Это перст Христа нацелен на тебя!) Снова к центру и спрыгивает в проход. Теперь и ноги вовлечены в танец. Все тело в движении, даже пальцы ног в ботинках. Он срывает с себя пиджак и галстук. И все это не прекращая говорить ни на секунду. С того мига, как преподобный поднимает голову и обводит взглядом зал, язык Христа непрерывно движется у него во рту. Преподобный бродит по коридору, вперед-назад, добирается до выхода и идет обратно, глаза закрыты, руки раскинуты, ладони, словно радары, ищут самого несчастного из всех. Преподобному не нужно видеть. В подходящий момент Христос подскажет ему, кто должен первым подняться на сцену.

Он наугад хватает за запястье женщину, которая плачет и дрожит, как лист на ветру. Руки и ноги не слушаются ее, но преподобный увлекает ее за собой, как ветер увлекает лист. Выводит в центр сцены. Ей лет шестьдесят, у нее выпяченный, как у беременной, живот. Преподобный опускается перед ней на колени. Прижимается лицом к животу. Впервые он замолкает. Открывает рот. Женщина чувствует этот открытый рот, чувствует, как зубы преподобного вцепляются в ткань ее платья. Преподобного сводит конвульсиями. Позвонки под рубашкой извиваются, как змея. Женщина плачет и не может остановиться. Слезы мешаются с соплями и слюнями. Она разводит в стороны дряблые обвисшие руки. Кричит, все кричат вместе с ней. Преподобный встает и оборачивается к публике. Лицо раскраснелось, он держит что-то в зубах. А потом выплевывает черный вязкий сгусток, от которого пахнет, как от самого Дьявола.

## 5

– Возблагодарим Господа, – сказал преподобный.

Тапиока и Гринго замерли с вилками, полными еды, на весу.

– Если позволите, – продолжал преподобный.

Гринго взглянул на него и утопил вилку в рисе.

– Пожалуйста, вперед.

Преподобный сцепил руки перед собой и облокотился на край стола. Лени сделала тот же жест и опустила глаза. Тапиока глянул на Гринго, на гостей и тоже сцепил руки. Брауэр положил ладони по сторонам тарелки.

– Благослови, Господи, эту пищу и этот стол. Благодарю тебя, Иисус благой, что поставил на нашем пути присутствующих здесь друзей. Хвала тебе.

Преподобный улыбнулся.

– Вот теперь приступим.

Вчетвером набросились на еду: щедрую кастрюлю риса и холодное мясо, оставшееся от ужина. Все проголодались, поэтому некоторое время было слышно только постукивание приборов по фаянсовым тарелкам. Тапиока и Брауэр ели быстро, как будто соревновались, кто быстрее закончит. Преподобный и Лени – степеннее. Он научил дочь хорошенько пережевывать еду, прежде чем глотать: тщательное разжевывание способствует здоровому пищеварению.

– Вы давно здесь живете? – спросил Пирсон.

– Да, давненько, – сказал Гринго, проглотил, утерся тыльной стороной ладони и отпил вина со льдом. – Эта заправка принадлежала моему отцу. Я много лет не жил дома, работал то на хлопкоочистительных, то в сельском хозяйстве. Где случалось. На месте не сидел. Но вот уж лет десять как окончательно тут поселился.

– Места здесь одинокие.

– Я люблю быть один. К тому же, теперь у меня есть Тапиока, правда, парень?

– Ты давно работаешь у сеньора Брауэра?

Тапиока пожал плечами и куском хлеба вычистил тарелку до блеска.

– Коллега у меня слегка необщительный, – сказал Гринго. – Пока не познакомится с людьми поближе, да, парень?

Он доел, оставил приборы крест-накрест поверх тарелки и откинулся на стуле, сложив руки на вздувшемся животе.

– Ну, а вы что расскажете? Вроде говорили, едете в Кастельи.

– Да, навестить пастора Зака. Вы его знаете?

– Зак. Не думаю, – Гринго закурил. – Только в молодости знал одного Зака, когда работал в Пампа-дель-Инфьерно. Но тот был не набожный. Еврей, из лютых. Подраться любил. Первым в драку лез. Хотя вообще здесь много евангелистов.

– Да, в этих местах много протестантских церквей. Наша, хвала Господу, за последние годы сильно выросла. Пастор Зак в этом смысле проделал замечательную работу.

Замолчали. Брауэр допил вино и побряцал последними ледышками в стакане.

– Но вы не думайте: ваш знакомый, про которого вы сейчас рассказывали, тоже может войти в Царствие Небесное. Оно никому не заказано, – заметил преподобный.

– А какое оно? – спросил Тапиока, пряча взгляд.

– Царствие Небесное?

– Подойди, я покажу тебе жену Агнца, – опередила отца Лени. С тех пор, как вышла из машины, она не произнесла ни слова, и теперь все воззрились на нее. – И духом своим перенес меня ангел на крутую высокую гору и показал мне святой город Иерусалим, спускавшийся с небес от Бога. В нем была слава Божья. Сияние его было подобно сиянию драгоценного камня, такого, как яшма, и прозрачного, как хрусталь. Вокруг него была большая высокая стена. Стены были построены из яшмы, город же сам из чистого золота. Основания стен украшены были всевозможными драгоценными камнями. Площадь в городе была вымощена чистым золотом, как прозрачное стекло. После ангел показал мне реку животворной воды, чистой, как хрусталь, которая текла от престола Божьего и от Агнца и протекала посередине площади. По обе стороны реки росли деревья жизни, они приносили двенадцать урожаев в год, а листья деревьев предназначались для исцеления народов[2], – Лени улыбнулась. – Примерно такое, да, папа?

– Взаправду? – удивился Тапиока, упоенный рассказом.

– Да нет, конечно. Это метафора, – насмешливо сказала Лени.

– Элена, – с упреком произнес преподобный. – Царствие Небесное, парень, – это самое прекрасное место, которое только можно себе представить. Пребывать с Господом в благодати! Все сокровища мира не сравнятся с таким. Вы верующий, сеньор Брауэр?

Гринго подлил себе вина и снова закурил.

– У меня нет на это времени.

Преподобный улыбнулся и посмотрел ему в глаза.

– Надо же. А у меня нет времени ни на что другое.

– Каждому свое, – сказал Брауэр, поднимаясь. – Убирай со стола, парень, – велел он Тапиоке, который задумался и сидел, скатывая шарики из хлебного мякиша и выкладывая в рядок перед собой.

Мальчика как-то днем привезла его мать. Ему тогда было лет восемь. Прибыли они на грузовике, который подобрал их в Саэнс-Пенье. Водитель, направлявшийся в Росарио, взял бензина, проверил шины и заказал пиво. Пока он пил под навесом, а мальчонка играл с собаками, мать подошла к Брауэру, который чистил свечи в машине, пригнанной на ремонт. Тот сначала подумал, что она ищет туалет, и вообще почти не обратил на нее внимания.

Но она не хотела знать, где туалет, а хотела поговорить, и так и заявила:

– Хочу с тобой поговорить.

Брауэр глянул на нее, не отрываясь от дела. Она замялась, и он решил, что она проститутка. Дальнобойщики довольно часто возили таких с собой, давали возможность подработать. Потом, наверное, делили доход.

Гринго не дождался реплики и сказал:

– Так я слушаю.

– Ты меня не помнишь.

Брауэр присмотрелся. Нет, не помнит.

– Неважно, – сказала она. – Это было давно и недолго. В общем, это твой сын.

Гринго сложил свечи в банку и вытер руки тряпицей. Посмотрел, куда она показывала.

Мальчик держал палку, другой конец которой ухватила в пасть собака, и тянул. Прочие собаки скакали вокруг в ожидании, когда поиграют и с ними.

– Они же не кусаются? – взволнованно спросила она.

– Не кусаются, – сказал Брауэр.

– Я больше не могу его растить. Уезжаю в Росарио искать работу, с ребенком это труднее. Пока не знаю, где зацеплюсь. Мне не с кем его оставить.

Гринго еще раз протер руки и заткнул тряпицу за пояс. Закурил, угостил женщину.

– Я сестра Перико. Вы вместе работали на хлопкоочистительном Добронича, в Мачагае, если помнишь.

– Перико. Как жизнь у него?

– Вот уже несколько лет ничего не знаем. Уехал работать в Сантьяго и не вернулся.

Мальчик валялся на земле, а собаки обнюхивали его ребра, ища палку, которую он спрятал под собой. Заходился от смеха.

– Он хороший мальчишечка, – сказала женщина.

– Сколько ему?

– Скоро девять. Послушный, здоровенький. Воспитанный.

– Одежду привезли?

– У меня в машине сумка.

– Ладно. Оставляй, – сказал он и щелчком отшвырнул окурок.

Женщина кивнула.

– Зовут Хосе Эмилио, но мы называем Тапиокой.

Когда грузовик тронулся и медленно пополз по дороге, Тапиока заплакал. Он не двинулся с места, разинул со стоном рот, и слезы покатились, оставляя бороздки на грязном от земли лице. Брауэр наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Пойдем, парень, пойдем выпьем кока-колы и собак покормим.

Тапиока кивнул, не отрывая взгляда от грузовика, который совсем уже разогнался, навсегда увозя его мать.

Гринго Брауэр взял сумку и пошел к колонке. Собаки, тоже провожавшие грузовик, потрусили следом, высунув языки.

Мальчик сглотнул сопли, развернулся и побежал за Гринго.

Тапиока начал убирать со стола, и Лени поднялась ему помочь.

– Давай я, – сказала она, забирая у него из рук вилки и ножи. Быстро составила тарелки и стаканы. – Покажи, где помыть.

– Сюда.

Лени прошла, куда указывал Тапиока, за дом, к бетонной раковине с краном. Вымытую посуду она отдавала Тапиоке. Вскоре у него в руках образовалась башня из мокрых тарелок.

– Полотенце есть?

– В доме.

Они вошли в единственную комнату. Там было темно, и глаза Лени не сразу привыкли. Постепенно проявились очертания предметов: плита, газовый баллон, холодильник, столик, прибитые к стенке полочки, две койки, шкаф. Пол простой, бетонный. Чистый.

Тапиока сгрузил посуду на стол и взял полотенце. Лени забрала, стала вытирать сама.

– Ты знаешь, где что лежит. Лучше расставляй, – пояснила она.

Молча взялись за дело. На улице было очень жарко. Вытерев последнюю вилку, Лени стряхнула полотенце и повесила на край стола.

– Готово, – сказала она с довольной улыбкой.

Тапиока, не зная, куда девать руки, прижал их к штанинам.

Лени почти никогда не делала домашних дел, потому что дома у них с отцом не было. Одежду сдавали в прачечную, в столовых другие убирали со стола и мыли посуду, в отелях другие стелили постель. Так что такие занятия, которые иной девочке показались бы нудными, Лени даже нравились. Она как бы играла в домохозяйку.

– А теперь что? – спросила она.

Тапиока пожал плечами.

– Пойдем на улицу.

Вышли, и Лени пришлось привыкать снова, уже к яростному свету первых вечерних часов.

Преподобный дремал на стуле. Лени приложила палец к губам, чтобы Тапиока не зашумел и не разбудил его. Спустилась с крыльца и поманила пальцем. Тапиока двинулся за ней.

– Давай за то дерево.

Тапиока послушался. Он никогда не бывал в женском обществе, кроме как в детстве, когда жил с матерью. Другой не пошел бы, решил бы, что девчонка водит его за нос.

Сели под самым раскидистым деревом. И все равно горячий ветер окутывал их адским зноем.

– Любишь музыку? – спросила Лени.

Тапиока пожал плечами. Ну, не ненавидит. А вот любит или нет – непонятно. Радио у них играло всегда, и иногда Гринго выводил громкость на максимум – когда передавали какой-нибудь чамаме́-масета[3], из веселых. Гринго не скупился на сапукай[4] и даже пританцовывал. Тапиока животик надрывал. Но, если вдуматься, сам он больше любил другие, печальные, про призраков и несчастную любовь. Вот это по-настоящему красивая музыка, от которой сердце аж сморщивается. Под такую хочется не танцевать, а тихо сидеть и смотреть на дорогу.

– Вставь в ухо, – велела Лени и сунула ему маленький наушник. Сама надела второй. Тапиока посмотрел на нее. Лени улыбнулась и нажала кнопку. Вначале музыка ошеломила его: он никогда не слышал ее так близко, словно прямо в мозгах. Лени закрыла глаза, и он тоже. Быстро привык к мелодии, которая уже не казалась чужеродной. Теперь она будто возникала из его собственного нутра.

## 6

Машина сломалась после Гато-Колорадо. Лени понравилось это название, означавшее «Рыжий кот», и еще больше понравились два ярко-красных бетонных кота на пьедесталах по обеим сторонам дороги на въезде в поселок на границе провинций Санта-Фе и Чако.

Застучал двигатель гораздо раньше, еще когда они приехали в Тостадо, где заночевали в маленькой гостинице.

Лени советовала обратиться в сервис, прежде чем продолжать дальний путь, но преподобный не послушал.

– Мы не останемся без колес. Господь милосердный такого не допустит.

Лени водила с десяти лет, время от времени сменяла отца за рулем и прекрасно отличала незначительный шум от того, на который нужно обратить внимание.

– Лучше все же показать ее механику перед дорогой, – настаивала она, пока они рано утром пили кофе в баре. – Можем поспрашивать, вдруг найдется хороший и недорогой.

– Механик нас целый день продержит. Не будем терять веру. Разве эта машина хоть раз нас подводила?

Лени промолчала. Спорить было бесполезно. Все равно они всегда поступали, как хотел отец, поскольку, по его разумению, именно этого от них ждал Бог.

На третьем часу пути машина издала последний всхрап и остановилась. Преподобный попробовал завестись, но тщетно. Лени уставилась сквозь грязное от налипших букашек лобовое стекло на теряющуюся вдали дорогу и, не поворачивая головы, ровно и четко произнесла:

– Я же говорила, папа.

Пирсон вылез из машины, снял пиджак, повесил на спинку сиденья, закрыл дверцу, закатал рукава, прошел вперед и открыл капот. Закашлялся от струйки дыма.

Лени была видна только крышка капота, да еще клубы дыма или пара по бокам. Мимо прошел отец, она услышала, как он открывает багажник и двигает чемоданы. Два больших, потертых, перетянутых кожаными ремнями чемодана, где хранились все их пожитки. В его чемодане: шесть рубашек, три костюма, одно пальто, майки, носки, нижнее белье, пара ботинок. В ее: три рубашки, три юбки, два платья, одно пальто, нижнее белье, пара туфель. Преподобный захлопнул багажник.

Лени вышла из машины. Солнце уже припекало, хотя было всего девять утра. Расстегнула две верхние пуговицы, обошла машину и обнаружила, что отец выставляет знак аварийной остановки. Посмотрела на знак, потом на совершенно пустое шоссе. От самого Тостадо им никто не встретился.

– Скоро объявится какой-нибудь добрый самаритянин, – сказал преподобный, подбоченившись и сияя улыбкой. Его переполняла вера.

Лени окинула его взглядом.

– Иисус благой не оставит нас в беде, – произнес он и потер поясницу, натруженную долгими годами за рулем.

Лени подумала, что если в один прекрасный день Иисус благой и сойдет из Царствия Небесного помочь им с автомобильной поломкой, сильнее всех испугается как раз преподобный. Штаны намочит буквально.

Она немного прошлась по дороге, всей в трещинах и выбоинах. Каблуки громко стучали по бетону.

Везде вокруг чувствовалось запустение. Насколько хватало глаз – только низкорослые, сухие и кривые деревца да колючая трава. С самого дня творения Господь сюда не заглядывал. Впрочем, Лени было не привыкать. Вся ее жизнь протекала в похожих местах.

– Далеко не уходи! – крикнул отец.

Лени махнула рукой, мол, услышала.

– И давай-ка по обочине! А то еще проедет кто-то и собьет тебя.

Лени посмеялась себе под нос. Кто тут может сбить? Если только заяц. Включила плеер и попробовала поймать радио. Бесполезно. Одно электричество, блуждающее в воздухе. Монотонный белый шум.

Через некоторое время она вернулась к машине и облокотилась на багажник, возле отца.

– Сядь внутрь. Сильно печет, – сказал преподобный.

– Ничего страшного.

Она искоса глянула на него. Вид у отца был слегка подавленный.

– Скоро кто-нибудь появится, папа.

– Конечно. Не будем терять веру. Это не самая оживленная дорога.

– Как сказать. Я там видела двух морских свинок – аж летели по асфальту, чтобы не обжечь лапки, – Лени засмеялась и преподобный тоже.

– Ох, дочка. Иисус послал мне щедрое благословение, – проговорил он и потрепал ее по щеке.

Это значит, он рад, что она с ним, подумала Лени, но он никогда не скажет прямо: вечно нужно приплести Иисуса. В других обстоятельствах неуклюжее проявление ласки только рассердило бы, но сейчас отец выглядел ранимым, и она скорее жалела его. Она знала: ему стыдно, что он ее не послушал, хоть он этого и не признает. Как провинившийся мальчишка.

– Папа, какой там был стишок про дьявола и сиесту?

– Какой стих ты имеешь в виду? В Новом Завете или в Ветхом?

– Да нет же, стишок. Не из Библии. Смешной еще такой.

– Элена, мне не нравится, что ты вот так запросто поминаешь дьявола.

– Тс-с-с. На языке вертится. А вот. Вроде вспомнила. Слушай:

Кто подножки ставит,
чтобы ты упал?
Кто раскинул сети,
кто ружье достал?
И кому душа твоя
позарез нужна?
Сатана,
Сатана,
Сатана!

Лени договорила и расхохоталась.

– Там дальше еще есть, только я не помню.

– Элена, тебе все хиханьки да хаханьки. Дьявол – не повод для смеха.

– Да это же просто песенка.

– Какая еще песенка?

– Я ее все время пела, когда была маленькая.

– Хватит уже, Элена. Чего только не выдумаешь, лишь бы меня разозлить.

Лени помотала головой. Ничего она не выдумывает. Такая песенка есть. Точно есть. И вдруг ей вспомнилось: они с матерью сидят на заднем сиденье машины, припаркованной на заправке, поют песенку и играют в ладушки, как две подружки, пока отец отошел в уборную.

– Смотри! Вот там. Хвала Господу! – выкрикнул преподобный, в два скачка оказался на середине шоссе и замахал блестящей металлической точке, быстро приближавшейся в мареве, которое поднималось от раскаленного асфальта.

Фургон резко затормозил у ног преподобного. Красный, с хромированными бамперами и тонированными стеклами.

Шофер опустил стекло со стороны пассажирского сидения, и музыка из магнитолы с бешеной силой вырвалась наружу – взрывная волна кумбии чуть не сбила преподобного с ног. Шофер высунулся, улыбнулся и сказал что-то, но расслышать его было невозможно. Снова исчез в прохладном нутре кабины, куда-то нажал, и музыка разом смолка. Высунулся опять. Зеркальные очки, обветренное лицо, отросшая щетина.

– Случилось чего, кореш?

Преподобный сделал шаг вперед и положил руки на стекло, все еще ошеломленный музыкой.

– У нас машина сломалась.

Шофер вылез. Его рабочая форма контрастировала с безупречно чистым и современным автомобилем. Подошел к машине Пирсона и заглянул под все еще открытый капот.

– Хотите, дотягаю вас до Гринго.

# Примечания

1

В латиноамериканских странах этим словом называют англоговорящих иностранцев, а в Аргентине также людей с белой кожей и светлыми волосами, независимо от их гражданства. – Прим. ред.

2

Лени пересказывает главы 21–22 из Откровения Иоанна Богослова. – Прим. ред.

3

Чамаме – народный танец и стиль музыки, распространенный на северо-востоке Аргентины, особенно в провинции Коррьентес. Имеет множество разновидностей, из которых масета – самый «стихийный» и лихой чамаме, исполняемый на пирушках. – Здесь и далее, если не сказано иное, прим. пер.

4

Сапукай – пронзительный и радостный крик, служащий зачином к чамаме (похожий используется в музыке марьячи).