Хуан Габриэль Васкес
Имена Фелисы

Посвящается Пабло Лейве

Я жажду имя каждое прожить,

Каким издревле пламя мирозданья

Тела и вещи смертных наделило.

Хорхе Гайтан Дуран[1]

Меня заперли в прозе.

Эмили Дикинсон

Juan Gabriel Vásquez

Los nombres de Feliza

Published in agreement with Casanovas & Lynch Literary Agency, S. L. U.

© Juan Gabriel Vásquez, 2024

© Анна Беркова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025

I. Зима в Париже

В ту пору мои дни были заполнены мыслями о недолгой жизни Фелисы Бурштын. Стояла необычно теплая осень; по утрам я рано покидал свое временное жилище и отправлялся вдоль широких бульваров в сторону Монпарнаса – там Фелиса в молодости училась работать с глиной и там же она безвременно ушла из жизни четверть века спустя. Маршрут занимал двадцать минут: начинался около станции метро Ле-Гобелен, следовал мимо здания, где некогда жила художница и скульптор Камилла Клодель, и завершался у места моей работы – маленькой комнатушки, окно которой, затененное ветвями акации, выходило на улицу Гранд-Шомьер. На этой короткой улице – она целиком просматривалась из моей студии – располагалась Академия искусств: Фелиса училась здесь в пятидесятые годы; а стоило завернуть за угол и прошагать еще три-четыре минуты, как можно было оказаться перед рестораном, где она умерла в тысяча девятьсот восемьдесят втором. «Целая жизнь, заключенная в паре парижских кварталов», – думал я, проходя по этим улицам; меня не покидала необъяснимая уверенность, что только таким образом – часто глядя на то, на что смотрела она, – я смогу узнать, почему Фелиса так рано ушла из жизни, всего в сорок восемь лет, и вдобавок так далеко от родины, в восьми тысячах километров от нашей страны, которую она всегда любила, несмотря на все пережитые страдания.

Но вскоре я пришел к выводу, что понять Фелису – задача не из легких. Но с ней вообще ничего легкого и не предполагалось. Сложности начинались уже с самого ее имени – новым знакомцам оно было настолько не по зубам, что она была вынуждена постоянно давать какие-то пояснения, исправлять орфографию, сокрушаться над ошибками – уже неисправимыми – в заголовках газетных статей, или же стремилась всем и каждому изложить длинную историю своей семьи, и все ради того, чтобы под конец категорично заявить: мол, нет на свете более чистокровного колумбийца, чем она, невзирая на запутанную генеалогию и зашкаливающее количество согласных в фамилии. Не было простым и легким ни одно событие в ее жизни: не были легкими ни заблуждения, ни удачи; ни любовь, ни ненависть; не были простыми ни провалы, ни недооцененный успех. Жизнь Фелисы напоминала легенду, но легенду эту создавала она сама: своей вызывающей свободой, которую многие воспринимали как оскорбление, двусмысленными и туманными ответами на вопросы журналистов – казалось, ничто не доставляет ей большего удовольствия, чем сбивать их с толку, – и, в первую очередь, выходящими из-под ее сварочного аппарата творениями, прихотливо перекрученными металлическими формами или же загадочными конструкциями: они словно бросали вызов зрителю, вместе с тем приводя его в смятение. Никто не мог понять, почему эти фигуры, даже отдаленно не напоминающие человеческие, способны вызывать то сострадание, то гнев, то смех, то вожделение, как привычные нам античные скульптуры, высеченные из каррарского мрамора.

Порой, проходя по улице, где находилась Академия, я замедлял шаги напротив двери, закрытой для любого, кто не был ее учеником или учителем. Фасад здания с огромными прозрачными окнами украшало множество мраморных табличек с именами мастеров ушедшей эпохи, словно они еще жили и работали в наши дни, – Влерик[2], Брайе[3], Жером[4], Артозул[5]; центральное место среди них занимало – золотыми буквами на сером фоне – имя наставника Фелисы, Осипа Цадкина[6], а ниже скромно значилось: скульптор. Неизвестно, сколько раз Фелиса ступала по этому тротуару, сколько раз останавливалась у этих гигантских окон, но в какой-то миг той осенью я начал представлять себе, как она размашистым шагом проходит через узкую дверь, как громко хохочет – ее смех еще долго отдается эхом; она не ведает, что умрет в паре кварталов отсюда, в русском ресторане, в окружении пятерых человек, которые ее любили. И вот я стою здесь, в маленькой студии на той же улице, что и Академия, спустя сорок один год и восемь месяцев после смерти Фелисы; моя жизнь протекала под знаком ее жизни, я думал о ней по шесть, десять, четырнадцать часов в сутки, старался яснее разглядеть ее, внимательно смотрел то ли на нее саму, то ли на ее призрак: в общем, воображая ее так, как если бы мне предстояло изваять ее в глине. Конечно же, у меня было подспорье: на рабочем месте скопились груды фотографий и документов, рассказывающих о Фелисе, своеобразных посланцев из прошлого, с чьей помощью я шаг за шагом реконструировал ее жизнь; в моей памяти были свежи беседы – долгие часы бесед – с людьми, окружавшими ее в те годы, а особенно с человеком, который был мужем Фелисы на момент ее смерти: с Пабло Лейвой.

Мы познакомились в Боготе за полгода до моего приезда в Париж. Он пригласил меня к себе, в квартиру на Восточных холмах, чтобы рассказать о последних днях, проведенных с Фелисой – точнее о тех днях, когда они жили вместе в Париже, не подозревая, что их время на исходе. Вот уже несколько лет Пабло писал статьи о проблемах окружающей среды, сколь компетентные, столь и воинствующие; он был одержим этой борьбой и считал ее делом своей жизни. Печатался он и в газете «Эспектадор»[7], издании, где я какое-то время вел авторскую колонку; таким образом, его лицо – вернее, размытая фотография на газетной бумаге – было мне отчасти знакомо. В свои восемьдесят три года он продолжал носить бороду, которой обзавелся еще в далекой юности и которая сейчас выглядела уже не такой густой и к тому же изрядно поседела. Пабло вежливо приветствовал меня из кресла-качалки; на столе перед ним красовались две бронзовые фигуры – я незамедлительно узнал их – творения Фелисы Бурштын. И вот там, в присутствии этих молчаливых свидетелей иной эпохи, он предался воспоминаниям о женщине, по-прежнему присутствовавшей в его жизни, пусть и не самым очевидным образом.

Но воспоминания – особенно болезненные – не возникают как по волшебству только от того, что мы их призываем; нет, их нужно обхаживать и лелеять, словно пугливых зверюшек, которые не осмеливаются подойти поближе; а порой приходится использовать приманку, чтобы вызвать их из норы. Мне хотелось бы попросить у Пабло прощения за то, что я заставил его вызывать в памяти горькие моменты – ведь никто не обязан изо всех сил удовлетворять чужое любопытство, – но прежде всего за то, что я нарушил священное право человека на забвение. Был ли я непрошенным гостем, беззастенчиво вторгшимся в его дом, чтобы узнать о Фелисе Бурштын, точнее, узнать ее, насколько это представлялось возможным, или узнать ее настолько глубоко, чтобы начать видеть мир ее глазами? В любом случае, я понял, что во время нашего разговора Пабло вспоминает некоторые вещи впервые за долгие годы, и было очевидно, – казалось, он наощупь подыскивает слова, закрывая глаза, словно их жжет невидимое пламя, – каких усилий стоит ему этот труд. «Нет, это я не слишком хорошо помню», – не раз извинялся он. Или: «Я еще должен подумать». Но ни единого раза он не сказал: «Об этом я говорить не хочу».

На протяжении двух последующих месяцев упрямо-уклончивая память Пабло начала потихоньку раскрывать свои секреты. Тем временем я устраивался в съемной квартире в Париже, чтобы продолжить свои изыскания, беседовал с другими свидетелями жизни Фелисы, добывал информацию и собирал документы; обитая зеленым сукном доска над моим рабочим столом постепенно покрывалась старыми газетными вырезками и черно-белыми фотографиями, а мы с Пабло возобновили общение уже в эпистолярном жанре, в лучших традициях старинных романов. Он отправлял мне длинные файлы в Word, рассказывая не только о том, чем я интересовался, но и о том, о чем я не спрашивал, а зачастую и сам присылал вопросы, смысл которых сводился к одному: чего я искал в наших беседах? В какой-то момент он спросил в лоб: «Что ты хочешь узнать?». Я мог бы изобрести красноречивые аргументы, оправдываясь давнишней страстью к изучению своевольных сил истории и политики, вернее того, как эти силы пагубно вмешиваются в нашу частную жизнь. Но я не стал этого делать. Я рассказал Пабло о своем первом визите в Париж в тысяча девятьсот девяносто шестом; о непонятной болезни – она подкосила меня через несколько месяцев, об ошибочных диагнозах и беспокойстве врачей. Поведал я и том, как в те дни, преисполненные неуверенности в будущем, начал читать недавно изданную в Колумбии книгу: она приехала в моем чемодане вместе с пятью романами Фолкнера, четырьмя – Варгаса Льосы[8] и дурно отпечатанным трехтомником Борхеса. Наверное, то, что мы читаем в трудные периоды своей жизни, влияет на нас особым образом; во всяком случае, именно так и произошло с этим томиком, который сопровождал меня в бесконечные часы ожидания в разнообразных медицинских кабинетах или во время долгих поездок на метро; я выбрал его среди прочих, потому что это был сборник коротких текстов, что позволяло читать урывками, когда внимание отвлекалось на совершенно другие события. Назывался он «Газетные заметки», на обложке красовались крылья бабочки; в нем были собраны тексты авторских колонок Габриэля Гарсиа Маркеса, опубликованные с тысяча девятьсот восьмидесятого по восемьдесят четвертый год. Одна из этих заметок, датированная двадцатым января восемьдесят второго года, начиналась сообщением:

«Колумбийская художница и скульптор Фелиса Бурштын, находившаяся в изгнании во Франции, умерла от печали в десять часов пятнадцать минут вечером в прошлую пятницу, восьмого января, в одном парижском ресторане».

Мне было двадцать три года, и я не знал, кто такая Фелиса Бурштын. Уже тогда мне стоило бы задать себе вопросы, которые я начал задавать только со временем: почему она жила в изгнании, почему во Франции, и почему Гарсиа Маркесу было так много о ней известно? Но в тот миг мелькнувший в моей голове вопрос – без него, вероятно, не возникли бы и другие, тот самый первоначальный вопрос, который не давал мне покоя все двадцать семь лет, минувшие с той поры, – был совсем иным.

– Почему от печали? – спросил я Пабло. – Вот что мне нужно знать. Почему Фелиса страдала от печали, да еще так сильно, что умерла?

В конце сентября Пабло на несколько дней выбрался в Париж. Здесь он провел судьбоносные годы своей молодости еще до того, как встретился с Фелисой: в двадцать четыре года он приехал сюда с дипломом инженера-химика в кармане, получив за академические заслуги щедрую стипендию от нескольких колумбийских спонсоров, таких как Банк Республики и Национальная федерация производителей кофе. Вместо того, чтобы отправиться в Соединенные Штаты, как поголовно поступали все представители его поколения, он предпочел Париж; этот город проигрывал географически за счет огромного расстояния от Колумбии, но был куда ближе Пабло по темпераменту. Здесь он завершил образование и получил докторскую степень в области, определившей всю его дальнейшую жизнь; здесь же он присутствовал при уличных боях революции тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года и даже не раз помогал студентам, получившим ранения в столкновениях с полицией; сам же он, однако, участия в протестах не принимал, поскольку именно в то самое время обнаружил у себя врожденную аллергию на любого типа насилие.

– Знаешь, как крепка моя связь с Парижем? – спросил он по телефону. – Здесь я впервые отрастил бороду. И смотри-ка, ношу до сих пор.

Мы договорились встретиться в «Кафе дю Метро», заведении на бульваре Сен-Жермен. Место это выбрал я, и тому имелось весьма простое объяснение: оно находилось в двух шагах от улицы Рю-де-Бьевр, где в свое время жили Пабло и Фелиса. В этом кафе однажды вечером, плавно перетекшим в ночь, на террасе за круглым маленьким столом – где одни соседи сменялись и сменялись другими, как в игре «музыкальные стулья», перед неумолимо растущей вереницей пустых кофейных чашек, которые со временем уступили место бокалу белого вина, – мы погрузились в решение задачи, заведомо невыполнимой: восстановить прошлое, эту неудобную территорию, существующую лишь в тот момент, пока мы о ней говорим. Небо над головой очистилось от облаков и изменило цвет, зажглись фонари, и их свет по-новому заиграл на лицах людей, а мы продолжали сидеть там – два человека, разделенные четырьмя десятилетиями жизненного опыта: я слушал рассказ Пабло с неослабным вниманием, словно в нем скрывалась тайна, неизмеримо важная для моего собственного существования, а он вспоминал – настолько подробно, насколько мог, – ту январскую пятницу, которую столько раз мечтал предать окончательному забвению.

Когда мы вышли из кафе, уже опустилась ночь.

– Мы часто ходили по этим тротуарам, – сказал Пабло. – Можно сказать, это был наш квартал.

Мы влились в вечерний поток пешеходов, наслаждавшихся еще не остывшим воздухом той необычайно теплой осени, и направились к перекрестку с Рю-де-Бьевр, как если бы это само собой подразумевалось.

– Дом двадцать пять, – произнес Пабло. – Честно говоря, давненько я сюда не заглядывал.

В нашей беседе Пабло упоминал о необычной особенности этого здания: прямо напротив располагалась личная резиденция президента Франсуа Миттерана[9]. Пабло с Фелисой время от времени встречали его около дома – обычное дело при близком соседстве, – и не раз смотрели на него из своего окна на втором этаже. Когда мы подходили к дому двадцать пять, мне захотелось убедиться, действительно ли дверь особняка Миттерана видна оттуда; и не потому, что у меня возникали сомнения в точности воспоминаний Пабло, а скорее потому, что я никак не мог избавиться от извечной журналистской привычки проверять все на свете, включая даже несущественные на первый взгляд детали; мне казалось, будто непочтительное отношение к мельчайшим истинам мира чувств способно низвергнуть всю человеческую жизнь – в данном случае жизнь Фелисы – в геенну лжи.

Рю-де-Бьевр – короткая и тесная улочка – начинается от бульвара Сен-Жермен и заканчивается у реки; тротуары там такие узкие, а машины проезжают так редко, что люди предпочитают ходить прямо посреди мостовой.

– В то время здесь все было перекрыто из соображений безопасности, – сообщил Пабло, когда мы оказались на месте. – В начале и конце улицы стояла пара вооруженных жандармов, пропускали только тех, кто здесь жил. В первые дни у нас спрашивали документы, а потом уже стали узнавать и пускали так.

И там, в доме номер двадцать пять, в этой квартире на первом этаже – как принято считать у французов[10], – Фелиса проснулась в ту январскую пятницу, которой суждено было стать последним днем ее жизни. На узком фасаде здания умещалось всего по два окна на этаж, каждое обрамляли белые деревянные наличники, а за стеклом виднелись полуоткрытые шторы. И вот я стоял там, на погруженной в ночной сумрак улице, почти сорок два года спустя, и думал о той женщине; я хотел рассказать ее историю, пытался понять, чем она занималась утром своего последнего дня; вернее, я задавался вопросом, как начинает свой последний день человек, переживший подобное тому, что выпало на долю Фелисы. Пабло же, не догадываясь о моих мыслях, указал на два окна своей бывшей квартиры.

– Они плохо закрывались, – сказал он. – Из щелей сильно дуло. Я помню это потому, что все постоянно твердили, будто та зима была одной из самых холодных за последние годы. А тот день вдобавок оказался самым морозным за всю зиму. Да, это тоже помню: в газетах писали, что ночью ожидается снегопад.

Но им нравилась эта квартира. Тогда было трудно найти жилье. Фелиса приехала в Париж одна, за два месяца до приезда Пабло; хотя она знала нескольких местных колумбийцев, никто не потрудился ей помочь. А вот поддержала ее, напротив, Пайя Контрерас, чилийка, ставшая легендой среди латиноамериканских беженцев, поскольку неотлучно находилась рядом с Сальвадором Альенде во время штурма Ла-Монеды, будучи его секретаршей и любовницей[11]. Пока соотечественники засыпали Фелису пустыми обещаниями или лицемерными выражениями сочувствия, а порой и попросту прятались от нее, опасаясь, что их имена могут с ней связать, Пайя повела себя как настоящий друг, хотя их знакомство и не было таким близким, как с остальными собратьями по несчастью. Конечно, Пайя пережила катаклизм государственного переворота; на чужбине она оказывала содействие бесчисленному множеству чилийцев, бежавших от Пиночета[12], и была способна понять человека, который или потерял свою страну, или которого изгнали власти, или который сам отправился в ссылку, чтобы избежать чего-нибудь похуже. Таким образом, Фелиса нашла приют в доме Пайи и уже оттуда начала поиски жилья. Каждое утро она ходила к телефону-автомату на углу, чтобы не вводить свою хозяйку в расходы, и звонила по объявлениям, пока не заканчивались монеты. А потом отправлялась куда глаза глядят, стараясь развеять свою печаль на столь хорошо знакомых улочках в ожидании приезда Пабло.

Тем временем к нему судьба оказалась более снисходительна. К концу ноября он по-прежнему оставался в Боготе, разбираясь со всем необходимым для их скорейшего воссоединения – работал на износ, экономил на всем, чтобы купить дорожные чеки, решал, как поступить с домом, где они прожили вместе последние двенадцать лет, подписывал любой контракт, лишь бы урвать пару лишних долларов, – и каждый день вставал с мучительной тревогой из-за того, что Фелисе пока не удалось найти жилье для двоих. Он поднял связи, звонил всем знакомым, кто имел хоть какое-то отношение к Франции, и в конце концов вышел на Кларису Руис – молодую колумбийку, жительницу Боготы, которая некогда училась у Фелисы живописи. Клариса и вспомнила про эту квартиру; владельцем числился какой-то аргентинский художник. Он сдавал ее: брат Кларисы, Педро, жил там какое-то время, но недавно покинул Париж и вернулся в Колумбию. Начались звонки, были получены необходимые рекомендации, и в итоге аргентинец согласился сдать квартиру им. Они даже ни разу не встречались лично. Знали только, что он автор чудовищной росписи, занимавшей всю стену от входной двери до выходившего на улицу окна, огибая камин; из любой точки она назойливо бросалась в глаза. На ней в синих и серых тонах был изображен морской прибой, или его убогое подобие, и Фелиса от всей души возненавидела эту мазню с первого взгляда.

– Она всегда говорила, что закрасит эту стену или напишет что-нибудь поверх, – рассказывал Пабло. – Или, по крайней мере, занавесит эти волны простынями. По ее словам, это единственный выход, если мы планируем сколь-нибудь надолго здесь задержаться.

Казалось, эта квартира существует в иной вселенной. Такое впечатление создавала пустынная улица, глубокая тишина, дом президента Франции. Если бы шесть месяцев назад, до перевернувших их жизнь событий, кто-нибудь сказал, что они поселятся здесь, это предположение выглядело бы абсурдным и даже нежелательным. В Колумбии близость к власть имущим обернулась разочарованием: лучше держаться от них подальше, лучше не попадать в их гравитационное поле. Какую пользу извлекла Фелиса, какую пользу извлекли они оба из того, что вращались во влиятельных кругах? В друзьях у Фелисы числились несколько кандидатов в президенты и самые знаменитые в стране журналисты, но при этом она все равно очутилась в этой квартирке на Рю-де-Бьевр с жутковатой настенной росписью и щелястыми окнами; они зажили новой жизнью, которую себе не выбирали, словно отбывая наказание за неведомо какое преступление. Глядя из окна на дом на другой стороне улицы – с черепичной крышей, деревянной дверью, полукруглым козырьком над входом и этим президентом внутри, – Пабло и Фелиса порой воображали, как он сам смотрит из своего окна на улицу Рю-де-Бьевр, в безопасной темноте гостиной, как в одиноких мыслях он борется с собственными печалями, возможно не зная, ни кто его соседи напротив, ни по какому стечению обстоятельств они поселились на той же улице, ни по какой причине его правительство облагодетельствовало их единственной за долгое время хорошей новостью.

Но дело обстояло именно так. Министерство культуры предложило Фелисе творческую стипендию, мастерскую, где можно работать над скульптурами – масштабными, требующими простора, – и возможностью где-нибудь и когда-нибудь устроить выставку. Чудо свершилось благодаря заступничеству Режиса Дебре[13], самого известного философа французских леваков, друга Че и Фиделя Кастро, советника Миттерана по всем вопросам, связанным с Латинской Америкой; а если Дебре ходатайствовал за Фелису, то это, в свою очередь, наверняка случилось благодаря Габриэлю Гарсиа Маркесу, который для Фелисы выступал в роли ангела-хранителя. Ангел Габриэль, архангел Гавриил. Габо[14]. Не старый еще господин, с огромными крыльями. Пока Пабло и Фелиса жили на Рю-де-Бьевр, они не единожды в шутку обсуждали, как при следующей встрече представятся Миттерану, и всякий раз спрашивали себя, что бы с ними сейчас было, если бы не помощь Габо. Так они его называли; собственно, так называли его все соотечественники, даже если были с ним незнакомы. А вот Мерседес[15] Пабло и Фелиса никогда не называли «Габа», как делали многие: Пабло всегда обращался к ней полным именем, а Фелиса – сокращенным «Мерсе», но и то только наедине. И в ту пятницу восьмого января самым важным пунктом в их планах – на него отводилось особо долгое время – значился ужин с супругами Маркес. Мерседес звонила еще две недели назад: скоро они будут в Париже, очень хотят встретиться с обоими – с Пабло и Фелисой, особенно с Фелисой, поэтому приглашают в ресторан.

– Расскажешь нам, как дела, что вообще происходит, мы хоть в курсе будем, – сказала Мерседес. – Габо сойдет с ума, если не поговорит с тобой, а заодно сведет с ума и меня.

В ту пятницу Фелиса заметно волновалась по поводу предстоящего ужина. Пабло вспоминал, что она встала очень рано, раньше обычного; это не раз случалось за прошедшие трудные месяцы, однако Пабло показалось, что на этот раз причина крылась не в привычных заботах. Может, виной тому холод, коварный холод зимнего утра – казалось, за последние дни он настолько угнездился в их теле, что от него никогда не удастся избавиться. Но в таком случае почему Фелиса не осталась в теплой постели? Почему предпочла ждать рассвета в маленькой сумрачной гостиной, глядя в окно со второго этажа, словно в ожидании чего-то важного, какого-то озарения или события? Там Пабло ее и застал тем утром. Он проснулся, понял, что ее нет рядом, и забеспокоился, как часто бывало. Когда Пабло нашел ее, Фелиса стояла у окна, так близко к рассохшимся рамам, что, обнимая ее, он почувствовал ледяной сквозняк, от чего кожа сразу покрылась мурашками. Пабло перевел взгляд на темное январское небо: день еще не занялся, и видна была лишь грязно-серая пелена, отражавшая желтоватые огни спящего города. Да, все верно: к ночи пойдет снег.

– Что случилось? – спросил он Фелису. – Почему ты так рано вскочила?

– Да вот, думаю, – откликнулась она. – А так как спал? – А потом: – Опять все отклеилось.

Пабло нашарил выключатель и зажег свет в гостиной.

– Ну-ка, – сказал он, – что тут случилось?

Подойдя к окнам, он осмотрел малярную ленту, которой пару дней назад заделывал щели в рамах. В этом проблема старых окон: их столько раз красили, чтобы скрыть сколы и заусенцы древесины, что они перестали должным образом закрываться; ветер сотрясал их и раскачивал, отчего даже через самые маленькие щели в комнату пробирались все призраки зимы. Пабло нашел ролик скотча в кухонном ящике и заделал все заново, хотя прекрасно знал – они оба прекрасно знали, – что у Фелисы всегда намного лучше получалось работать руками.

– Эту гостиную невозможно натопить, – произнесла она. – Терпимо только в спальне.

– А тут еще и камин, – добавил Пабло.

– Да, – подхватила Фелиса. – Торчит без толку, только место занимает.

Камин был замурован, как темница злокозненного духа. Им уже объяснили, что это новое правило в городском законодательстве, но и Пабло, и Фелиса отлично помнили другие времена, когда в Париже позволялось разжигать яркое и щедрое пламя. Сейчас же все изменилось: пользоваться камином запрещено, и никого не волнует, что жильцы умирают от холода в своих старых домах с плохо пригнанными окнами.

Но мысли Фелисы были заняты совсем другими вещами.

– Сегодня мы идем с ними на ужин, – сказала она. – Хочу сделать им подарок. Чтобы как следует отблагодарить. Чтобы они поняли, насколько я признательна.

– Они и так знают, – ответил Пабло.

– Хочу вручить им нечто особенное, – продолжала Фелиса. – Но не могу придумать что.

Пабло вздохнул, и в воздухе зависло призрачное облачко пара.

– Я же привез малышек, – напомнил он.

Речь шла о серии бронзовых фигурок размером с ладонь; их очертания смутно напоминали человеческие. Фелиса работала над ними много лет назад, и они всегда ей очень нравились. Округлой формы, тщательно отполированные, они напоминали образцы примитивного искусства, но вместе с тем брали за душу: словно беззащитные малютки, которых хочется холить и лелеять. Она просила Пабло привезти их в Париж, чтобы они помогали ей сохранить связь с родиной; примерно таким же образом, как в детских сказках заплутавшие в лесу дети находят дорогу домой по хлебным крошкам.

– Да, неплохая мысль, – произнесла Фелиса.

– Так они будут в надежных руках, – поддержал Пабло. – Кому, как не Габо, их доверить?

Фелиса через силу улыбнулась.

– Решим вечером, – заключила она. – Ладно, я в душ. Может, горячая вода хоть немного приведет меня в чувство. – Она кивнула в сторону окна. – Можешь уже погасить лампу. Наконец-то, черт побери! Мне уже казалось, что никогда не рассветет.

* * *

По моим сведениям, восьмого января тысяча девятьсот восемьдесят второго года солнце взошло без семнадцати минут девять. Когда я показал эту запись Пабло, он подтвердил:

– Да-да, помню. Восход был очень поздно. Фелиса сказала: наконец-то, черт побери! А я тогда размышлял совсем о другом. Сидел себе в гостиной, варил кофе, пока Фелиса принимала душ, и думал только, что уже, слава богу, пятница, что заканчивается неделя. Потому что мы оба совершенно вымотались.

Но речь шла не только о накопившейся усталости или напряжении или жадном стремлении к новой жизни. Пабло неожиданно для себя радовался тому, что шла к концу первая неделя нового года, потому что она оставляла еще больший зазор между ними и годом прошедшим. В какой-то миг он назвал его «annus horribilis»[16], на что Фелиса ответила:

– Не надо тут приукрашивать его латынью. Это был попросту говенный год.

Хорошо, что он остался позади. Они возлагали большие надежды на смену календаря – вполне допустимое суеверие: планета завершила оборот вокруг звезды, и с началом очередного витка фортуна ее обитателей наверняка изменится к лучшему. Даровано разрешение космоса на начало новых свершений, сама вселенная освобождает нас от тяжкого бремени… Пабло никогда не удавалось избавиться от упрямого голоса разума, ему было сложно воспринимать мир в магическом ключе; Фелиса же успела вспомнить «кабаньюэлас» – народный обычай рассматривать каждый из первых двенадцати дней года как предсказание на соответствующий месяц. Первое января выдалось спокойным: они провели его, не вылезая из постели, – приходили в себя после бурного празднования накануне и последующей долгой прогулки до дома по пустынному Парижу.

– Так и будет целый месяц, – заявила Фелиса. – Только мы вдвоем, и никаких посторонних. Ты со мной, я с тобой, и пусть весь мир катится к чертям!

Она казалась довольной, пожалуй, даже безмятежной, но Пабло не мог отделаться от ощущения, будто за эти месяцы – за несколько месяцев разлуки – в Фелисе произошли какие-то неявные и неуловимые изменения.

Он подумал об этом уже в аэропорту, в день приезда в Париж; выйдя наконец в зал прибытия, он сразу увидел Фелису: она бежала к нему, расталкивая встречающих, а потом обняла так крепко, как утопающий хватается за своего спасителя. Пабло осознал, насколько им недоставало телесного контакта, поцелуя; а затем заметил, что она похудела и побледнела, хотя подобное впечатление могло оказаться обманчивым, когда прошло столько времени; но вот что точно не могло быть ошибкой – это несходящая с лица Фелисы легкая тень грусти. Она перестала хохотать, как хохотала прежде, издавая такие звонкие рулады, что окрестные собаки бросались врассыпную, а сонные пьяницы незамедлительно трезвели; приятели-поэты не единожды слагали романсы о ее смехе, который сейчас сменился несколько кривоватой улыбкой, лишь изредка приоткрывавшей зубы; человек, не знакомый с Фелисой, принял бы эту гримасу за выражение скепсиса или душевной черствости. Но Пабло понимал, что причина проста: Фелиса лишилась иллюзий. Столько людей, называвших ее другом, повернулись к ней спиной, под любым предлогом избегали общения и молчали тогда, когда она так нуждалась в их помощи… Наверное, отчасти вина лежит и на ней самой: Фелиса всю жизнь помогала другим, не дожидаясь, пока ее попросят, и, возможно, полагала, будто и люди поступят так же по отношению к ней. Но никто не протянул ей руки, и Пабло, приехав в квартиру на Рю-де-Бьевр, обнаружил, что скудость и нужда оказались серьезнее, чем он мог себе представить. В холодильнике угасали остатки вареного яйца и пара горбушек, которые явно давно просились в мусорное ведро, а на узком столе в гостиной подсыхали акварели, написанные Фелисой в последние дни. Пабло порадовался, что ей удалось сосредоточиться на работе, но потом он заметил, что рисовала она разведенным кофе, – чтобы не тратиться на краски.

– Я уже не понимаю, кого считать друзьями, – делилась она. – Уже не понимаю, кто из них настоящий, а кто нет. С некоторыми я виделась, другие здороваются со мной как ни в чем не бывало и говорят, что встретимся на днях, что нужно же что-то делать. А потом о них ни слуху, ни духу. Словно я какая-то зачумленная, клянусь, они будто боятся меня! Порой еще проявляются те, кто сам бедствует, и я все понимаю, но те, кто мог бы помочь… Я знаю людей, живущих в «hótels particuliers»[17], они могли бы поселить меня у себя и целыми днями со мной даже не пересекаться. Но нет, куда там! Словно я способна их заразить, притащить с собой Колумбию в их парижские особняки. А еще происходят какие-то странные вещи, очень неловкие. Как, например, с Хатемами.

Кармела и Хосе Хатем – пара колумбийцев, с самого начала предложивших свою помощь; они пригласили Фелису к себе – в квартиру рядом с Эйфелевой башней, чтобы обсудить, что можно сделать, но у нее случились какие-то неприятности, и она не смогла прийти вовремя.

– Второго шанса мне не дали, – рассказывала она. – Как будто наказали. Даже смешно.

Пабло знал, о ком шла речь и почему они оказались в Париже: какая-то партизанская группировка начала им угрожать, даже имела место попытка похищения, по крайней мере, ходили именно такие слухи.

– И ты больше с ними не общалась? – поинтересовался он.

– Звонила, но меня отшили, – ответила Фелиса. – Дескать, они заняты, собираются в путешествие. Да ладно, Пабло, пусть подавятся. Своим дерьмом пусть и подавятся. Я не смогла прийти на встречу, я извинилась, не знаю, что им еще нужно. У меня и без них есть о чем подумать. – Она сделала паузу и продолжила: – В любом случае, здесь, в Париже, много народу. Это лишь вопрос времени, пусть все немного уляжется. – Последовала еще одна пауза. И потом: – И вот ты тут, со мной. Не думаю, что ты заслужил такое…

Фелиса еще не раз это повторяла: ее беспокоила карьера Пабло, те проекты, которые ему пришлось отложить на неопределенный срок, чтобы приехать к ней, в эту вынужденную и непредвиденную ссылку. Он уже многие годы вполне благополучно подвизался в должности консультанта Министерства сельского хозяйства по вопросам охраны окружающей среды – этой темой он занимался всю жизнь.

– За меня не переживай, – сказал он Фелисе. – Я и в Париже работу найду. Я здесь учился, получал диплом. Кроме того, есть задумка книги. Без дела не останусь.

История сельского хозяйства Колумбии и окружающая среда – вот какую книгу собирался писать Пабло в Париже; тем временем он возобновлял былые университетские связи и искал работу, чтобы устроиться в новых обстоятельствах. Фелиса между тем могла бы вернуться к своим прерванным занятиям – серии цветных скульптур; они были уже близки к завершению, когда ей пришлось покинуть дом, мастерскую, всю свою жизнь в Колумбии. Изгнанница: это слово никогда не нравилось Фелисе, но пришлось согласиться, что оно подходило ей, как ни одно другое: депортированная – казалось недостаточным, переселенка – плохо звучало, а в слове беженка ощущалась какая-то убогость, запах уязвимости, намек на неполноценность. Когда она заговорила про это с Пабло, тот вмиг стал серьезным.

– Пойми одну вещь, – сказал он. – Изгнанники – мы оба. Мы здесь оказались, здесь и останемся. Ты станешь делать свою работу, а я – свою. Эта штука так и будет продолжаться.

Эта штука: жизнь, их общая жизнь. Жизнь не стоит на месте.

– А на что мы будем существовать? – спросила Фелиса.

– У меня есть немного денег, – ответил он. – Я продал машину, много работал.

И это было правдой: некая канадская фирма собиралась финансировать одно весьма амбициозное исследование; Пабло привез с собой в Париж карты и архивы, нужные для продолжения работы.

– Точнее говоря, нам хватит на год. А когда подоспеет твоя стипендия, нам будет полегче.

– Если подоспеет, – возразила Фелиса.

– Подоспеет, – заявил Пабло. – У меня нет ни малейших сомнений.

Этот разговор состоялся за пару дней до Нового года. Они вышли из дому по направлению к реке, чтобы погулять по набережной Турнель и полистать на развалах старые книги; однако не успели они еще подойти к первой букинистической лавке – она зазывала вывеской с огромным зеленым разинутым ртом, где вместо зубов сверкали белые карманные издания, – Фелиса вытянула руку вперед и произнесла:

– Я хочу как-нибудь туда прийти, и чтобы ты был рядом. – Она указывала на мыс острова, где высился мемориал Жертвам депортации[18]. Пабло предложил сходить туда сразу, раз уж они в двух шагах, но Фелиса сказала: – Не сейчас, в другой раз. Но ты должен пойти со мной.

Пабло кивнул: наверняка у нее были свои резоны. Он никогда не забывал, что Фелиса – боготинка до мозга костей, предпочитающая кофе с молоком, как принято в колумбийской столице, – родилась в семье польских евреев, по которым двадцатый век прошелся с неумолимой беспощадностью дорожного катка. Пабло не возражал – в другой так в другой, когда пожелает; они пошли дальше, заглянули в сквер, где с деревьев уже облетела листва, миновали витрины книжного магазина «Шекспир и компания»[19], не отваживаясь зайти, а потом свернули на бульвар Сен-Мишель вдаль от реки, в поисках местечка, где бы не дул такой пронизывающий ветер.

Внезапно они оказались в толпе; двигаться в гуще человеческих тел стало так же трудно, как переходить вброд вздувшуюся от паводка реку. Разговор перескочил на будущую стипендию: уже была назначена дата для подачи документов; требовалось еще дополнить портфолио и предъявить все в нескольких учреждениях. Фелиса спросила, привез ли Пабло из Колумбии фотографии ее работ.

– Все привез, – ответил он. – И не только фотографии. Взял с собой вырезки из газет, можно сделать целый альбом.

На подходе к бульвару Сен-Жермен Фелиса крепко вцепилась в него – не просто взяла под руку, а с силой схватилась за рукав. Позже Пабло решит, будто ей повезло, что она на него опиралась: они как раз перешли дорогу и оказались на углу у музея Клюни[20], когда Фелиса вдруг споткнулась и рухнула бы ничком на тротуар, если бы Пабло ее вовремя не удержал. Рывок был так силен, что в пальто что-то затрещало, будто лопнул шов, а какая-то седовласая дама остановилась и спросила, все ли в порядке.

– Черт, чуть не убилась! – воскликнула Фелиса. – На этих каблуках вообще невозможно ходить.

Той ночью, обнимая Фелису среди скомканных одеял, Пабло внезапно сказал:

– Но ведь проблема не в каблуках.

И правда: раньше Фелиса проходила многие километры в этих же самых туфлях; да, каблуки были высокими, но квадратной формы и очень устойчивыми, и никогда никаких проблем не возникало. Лежа рядом и положив голову ему на плечо, Фелиса притворилась спящей, словно не услышала. Пабло бездумно смотрел на гипсовую лепнину на высоком потолке, едва различимую в темноте, как вдруг Фелиса заговорила. Не шевелясь и не меняя позы, чтобы увидеть его глаза, едва слышным голосом, почти шепотом, она рассказала, что за последние дни подобная история приключалась еще два раза: она дважды спотыкалась, но, поскольку ей не за кого было держаться, она оба раза падала, и одно из падений закончилось ссадиной на колене.

– Выглядело драматичней, чем было на самом деле, – сказала Фелиса.

Она поделилась этим с Пайей, и обе сошлись на том, что виной тому, скорее всего, крайнее утомление, в котором Фелиса пребывала еще со времен своей жизни в Мексике, и даже еще раньше, с самой Колумбии.

– Это ерунда, – промолвила Фелиса. – Но лучше, чтобы ты знал. Точнее, сама не понимаю, зачем тебе об этом рассказываю. Теперь ты начнешь волноваться, а это ведь сущая ерунда. Я просто устала, вся эта история мне чертовски тяжело далась, но вообще-то оно того не стоит. – Она словно оправдывалась, хотя никто ее ни в чем не винил. – Теперь выходит, будто я не имею права подвернуть лодыжку!

Внезапно Пабло осенило:

– Ты поэтому не смогла прийти на встречу? – спросил он.

– Что?

– На встречу к Хатемам. Поэтому не пришла?

– А, – отозвалась Фелиса, – ну да, раз ты сам догадался. Но сейчас это уже неважно.

Именно тогда Пабло впервые подумал, что Фелиса не говорит ему всей правды. Нет, конечно, и лодыжка иногда подворачивается или дает слабину, и каблуки порой ломаются или застревают между камнями мостовой, но дело может быть и совсем в другом. Тогда он ничего не сказал, но оба знали, что столько лет работы с металлом – обломками битых машин, оставшимися после стройки железяками – в конце концов испортили ей легкие: долгие годы она вдыхала дым от сварки, слишком близко склонившись к горелке и закрыв лицо лишь маской с прямоугольным окошком, – подобным образом принято изображать инопланетян. Нужно было защитить глаза от невыносимого свечения пламени, но огромная маска не прилегала ни к носу, ни ко рту, потому что двадцать лет назад Фелиса еще не задумывалась об опасности излучения и ядовитых испарений. Когда она начала пользоваться сварочным шлемом? Они купили его во время первой поездки в Соединенные Штаты, когда только-только стали жить вместе. Шлем придавал Фелисе устрашающий вид – то ли заблудившийся на полях Фландрии солдат Первой мировой, то ли наемник из фантастической киноленты. Иногда она им пренебрегала, в отчаянии срывала с лица, говорила, что так ей не увидеть всех деталей скульптуры, и тогда Пабло силком заставлял ее вновь надеть шлем. Со временем Фелиса смирилась с необходимостью его носить, но, когда она внезапно начинала задыхаться, то возлагала вину на бесчисленное количество выкуренных сигарет в те годы, когда она предавалась этому пороку, или же, если возвращалась домой из какой-нибудь поездки, находила оправдание в том, что Богота находится на высоте в две тысячи шестьсот метров. В Париже, расположенном почти на уровне моря, без сомнения, больше кислорода; однако теперь наступила зима, слишком холодный воздух раздражает слизистые, запечатывает бронхи, глаза все время слезятся, даже поры на коже протестуют против мороза – чистая физиология!

Но Пабло все это не показалось серьезной причиной, чтобы пропустить празднование Нового года. В любом случае, Фелиса за все сокровища мира не отказалась бы пойти на вечеринку. Хотя их пригласил художник Луис Кабальеро[21], встреча была назначена в квартире другого живописца, Сатурнино Рамиреса[22]. Фелиса надела сапоги до колен и шерстяное платье ярко-зеленого цвета, придававшее ее лицу необычайную живость. Она пребывала в возбуждении, предвкушая веселье. Когда дверь открылась, стал слышен шум, сотрясавший стены дома; праздник изливался из окон наружу, во двор; и на порог этого мира, полного грохота музыки, включенной на всю катушку, и запаха разгоряченных человеческих тел, вступили Пабло и Фелиса, уверенные в том, что похороны скончавшегося от естественных причин тысяча девятьсот восемьдесят первого года в компании друзей – это лучшее, что можно сделать, неким образом развязаться с прошлой жизнью. Фелиса всегда ощущала себя как рыба в воде в обществе приятелей-художников; здесь, как прежде в Боготе, ее вновь окружали собратья по ремеслу и их работы – угольные наброски торсов, написанные Луисом так, словно он обучался в мастерской Микеланджело, или бильярдные залы Сатурнино, с их игроками в темных очках и пиджаках из сукна, выглядевшего более настоящим, чем сукно в жизни. Уже одного этого было достаточно, чтобы принять приглашение: Фелиса вернулась в свое племя, снова стала частью разорванного круга. В этих тесных комнатах, бок о бок с тремя десятками незнакомцев со всего мира и горсткой соотечественников-колумбийцев, Пабло и Фелиса вдруг ощутили себя желанными гостями и осознали, что подобного с ними уже давно не случалось.

Кто-то обнаружил в шкафу коллекцию шляп, и все принарядились; ночью начали меняться головными уборами, передавая их от одного к другому, – котелки, словно с полотен Магритта, федоры, которые так понравились Пабло, и даже одна изрядно залоснившаяся от носки тирольская шляпа с пером. Пили дешевое вино, закусывали плохо пропеченными пирожками и поставили пластинку с сальсой – должно быть, на ней имелась царапина, потому что игла всякий раз соскакивала в начало, когда Рубен Бладес[23] пел «Это слово “прощай”». Потом опять ели плохо пропеченные пирожки, опять пили дешевое вино и говорили, как всегда происходит при встрече латиноамериканцев, о проблемах Латинской Америки: о диктатурах в Уругвае и в Боливии, о погибших в Сальвадоре, о погибших в Чили, о погибших в Аргентине; говорили о Военной Хунте и о Леопольдо Галтиери[24]; говорили и о Колумбии, но все проявили такт, и никто не стал бесцеремонно расспрашивать Фелису о том, что с ней в действительности произошло, и как, и кто, и когда, и где…

После полуночи, после тостов и поцелуев, Фелиса почувствовала усталость и захотела уйти.

– Мы еще успеваем на метро, – сказала она Пабло. Но Луис Кабальеро стал настаивать – останьтесь еще немного, мы так давно не виделись, слушай, мы же все-таки в Париже, – и Фелиса позволила себе поддаться ласковому отношению окружающих, ощущению близости и солидарности, впечатлению, что она не одинока в этом мире.

– Но только на минутку, – согласилась она.

Два часа спустя, с пересохшей от дыма и алкоголя глоткой, Пабло и Фелиса решили вернуться на Рю-де-Бьевр. Остальные, по всей видимости, собирались праздновать до рассвета и уехать после шести утра, но Фелисе было не под силу так долго ждать.

Они вышли в ночь, казавшуюся темнее, чем обычно. Холод моментально плотной перчаткой стянул их лица; они зашагали в сторону Бастилии с твердым намерением хоть раз позволить себе роскошь добраться домой на такси, поскольку метро уже закрылось. Но улицы были пустынны: ни такси, ни автобуса, ни единого милосердного водителя, кому можно было умоляющим жестом показать большой палец. Парижане улеглись спать, рестораны закрылись, и даже бездомному нищему не пришло бы в голову наиглупейшим образом остаться на улице, если он мог прекрасно устроиться в вестибюле метро. Площадь Леон Блюм показалась им бескрайней, а улица Рокетт – нескончаемой; но это не шло ни в какое сравнение с тем временем, которое понадобилось, чтобы обойти площадь Бастилии; они тащились, прижавшись друг к другу, чтобы защититься от ледяной сырости, пробиравшей до костей на этих открытых просторах, с отчаянием прикидывая, где находится нужна им улица, до которой еще оставалось шагать и шагать целую вечность по безлюдным мостовым. Когда они перешли реку по мосту Сюлли, где фонари напоминали дрожащие шары, сотканные туманом на фоне черного неба, Фелиса закашлялась – раз, другой, а затем, уже на подходе к Рю-де-Бьевр, после двухчасового ночного марш-броска, когда они открывали дверь своего дома с таким нетерпением, будто вернулись из сибирских степей, Фелиса всем телом навалилась на руку Пабло, словно не могла выдержать собственного веса; в тот момент он подумал, что если кому-то из них суждено впоследствии заболеть, то они с научной достоверностью сумеют определить, когда все началось, в каком именно месте холод завладел их телом.

* * *

Фелиса так и не поняла, зачем понадобилось ехать на Монмартр – он находился очень далеко, – но им даже в голову не пришло ослушаться указаний. Утром пятого января, в первый вторник месяца, они сели в метро; учреждение нашлось без труда: безвкусная холодная контора на задворках впечатляющего здания мэрии округа. Фелиса подняла глаза к небу и указала на голубую заплатку на фоне серых шерстяных облаков:

– На минутку стало красиво, – заявила она, – а нам приходится таскаться по инстанциям. Спорим, там даже окон нет.

Она оказалась права: подвальное помещение заливал свет неоновых трубок, в котором под глазами Фелисы сразу же обозначились темные, как маслины, круги; такие же синие тени красовались и на лицах унылых чиновников, маявшихся за столами в клетушках, разделенных алюминиевыми перегородками. Через десять минут Фелису вызвали, но Пабло не сразу это понял, потому что во французском исполнении явно слышался другой гласный: «Бурстан», произнес голос, или «Бирстан», или нечто среднее. Наконец они уселись, положив пальто на колени, перед чиновницей – будто два школьника-разгильдяя в ожидании взбучки. Дама перед ними была слишком накрашена, ее волосы казались слишком кудрявыми, а блузка – слишком зеленой; не глядя на них, не замечая их присутствия, она что-то писала на желтом листе бумаги; затем поздоровалась и протянула раскрытую ладонь (Пабло чуть не пожал ей руку, думая, что это приветствие, но тут же понял, что дама вовсе не имела в виду рукопожатие, а хотела получить бумаги). Чиновница пролистала содержимое папки: фотографии, вырезки из газет на непонятном языке; на одной из работ Фелисы она задержалась и задала единственный вопрос, на который у них не нашлось ответа:

– А это еще что такое?

Смотрела она на фотографии скульптуры «Дань памяти Ганди»: пятитонный монумент высотой с дом был создан по официальному заказу из трех кусков стали, некогда служивших рамой гигантского тягача или бульдозера. Вытянутая абстрактная фигура словно указывает на небо в прогулочной зоне около Седьмой улицы, в северной части Боготы, в нескольких кварталах от воинских казарм; темно-зеленая гора на заднем плане напоминает театральный занавес.

– Что это? – переспросила Фелиса. – Это Ганди, сеньора. Но в профиль.

Пабло дал ей пинка под столом, отчего пальто чуть не съехали на пол. Чиновница посмотрела на Ганди, потом на Фелису, нахмурилась и вновь расслабилась, будто поняла для себя нечто новое; затем перевернула страницу, закрыла папку и встала, не потрудившись дать хоть какие-нибудь объяснения. Пабло и Фелиса увидели, как она скрылась за перегородкой в отсеке какого-то коллеги, и Пабло с трудом подавил порыв вскочить на ноги и проследить за ней взглядом, проследить за навязчиво-зеленым пятном ее блузки, чтобы ни на секунду не упустить из виду бесценные документы. Через несколько минут дама вернулась с двумя папками – оригиналами и свежими копиями. Из чистого любопытства Фелиса дотронулась до новых бумаг: они все еще хранили тепло. Чиновница поставила печать на какой-то формуляр и возвестила:

– Сеньор, сеньора, это все. Возвращайтесь в пятницу.

Выйдя из конторы, Фелиса предложила:

– Мне хочется пройтись. Давай вернемся пешком, нам всю дорогу под гору.

По улице Мон-Сени они дошли до улицы Маркаде и по ней спустились до того места, где тротуар круто изгибается и превращается – для удобства пешеходов – в вереницу лестниц с высокими ступенями. Пабло украдкой поглядывал на Фелису: она подчеркнуто аккуратно ставила ногу, держась правой рукой за металлические перила: явно осторожничала, чтобы не подвели лодыжки, и на каждой площадке останавливалась и задирала голову, давая глазам отдохнуть хоть на чем-то, отличном от следующей ступеньки; и тогда перед ее взглядом тканым ковром черепичных крыш расстилался Париж. По пути они сделали крюк к кладбищу Сен-Венсан – Фелисе захотелось увидеть одну скульптуру.

– Она была здесь, точно была, – говорила Фелиса. – Я сто раз ходила сюда, пока училась в Академии. Ходила, рисовала ее, потом опять возвращалась.

И когда наконец они нашли эту статую, Пабло понял, чем она заворожила Фелису. Это был ангел, он вел за руку женщину или просто указывал ей путь, а она легко опиралась на него, чтобы не упасть: романтичная и чарующая скульптура в глазах девушки двадцати трех лет от роду, какой была Фелиса, впервые приехавшая в Париж. Пабло думал об этом, когда она спросила, пойдут ли они сразу домой, и тут же, не дожидаясь ответа, улыбнулась этой своей новой легкой улыбкой, дотронулась пальцами до его руки, как та женщина с ангелом, и произнесла:

– Сегодня просто идеальный день. Не стоит дольше откладывать.

Она говорила о монументе Жертвам депортации. Не единожды она уже собиралась его посетить, пока жила у Пайи до приезда Пабло, но всякий раз что-то мешало: то нужно бежать смотреть квартиру, выставленную для аренды, то планировалась встреча с кем-то, кто мог бы ссудить ей денег. Сейчас она радовалась – ей вдруг показалось важным, чтобы Пабло ее сопровождал. Этот каприз – а был ли он лишь капризом? – они обсуждали на днях. Тогда они вели один из тех разговоров о прошлом и будущем, всегда повторяющихся, всегда одинаковых; но на этот раз непредсказуемым образом всплыл новый вопрос, страшный вопрос, который никто из них не хотел задавать первым.

Наконец Фелиса набралась мужества:

– Как думаешь, мы сможем когда-нибудь вернуться?

И тут Пабло – человек отнюдь не злопамятный, легко прощающий других и обладающий завидным талантом забывать обиды, – сам поразился собственной реакции:

– После того, как они с тобой обошлись? – услышал он себя словно со стороны. – Нет, ни за что. Пока там сидят эти люди, я не вернусь. Надеюсь, и ты тоже.

Больше они об этом не заговаривали, но было очевидно, что Фелису этот ответ не удовлетворил. Собственно, ее вопрос подразумевал нечто большее: ее не столько интересовало, суждено ли им однажды вернуться в Колумбию, сколько что́ потеряет Фелиса, если решит этого не делать. В Колумбии давно не оставалось близкой родни: отец умер двадцать лет назад, мать и сестра жили в Калифорнии, в нескольких километрах друг от друга, а три дочери Фелисы выстроили себе новую жизнь в Техасе, в тот далекий уже год, когда навсегда уехали от нее.

– Интересно, что они сейчас делают? – однажды спросила она невпопад.

– Кто? – удивился Пабло.

– Ну, мои дочки. Что они сейчас делают?

Дженни, Беттина и Мишель: думают ли они хоть иногда о своей матери, которая так их любила? Разобрались ли они во всем этом хаосе, задавали ли вопросы отцу? А если и задавали, то что он им отвечал? Теперь, спускаясь по бульвару Маджента и сворачивая на Севастопольский бульвар в сторону реки, Пабло подумал, что, наверное, можно себе позволить телефонный звонок: конечно, это обойдется недешево, но все оправдывала возможность поговорить с дочерями. И не только ради Фелисы, но и для себя самого – он любил их и очень скучал.

Пабло предложил:

– Мы могли бы позвонить им.

– Мне бы хотелось, – призналась Фелиса. – Мне их не хватает. Но я не знаю, что им сказать. Что у меня все хорошо, что я какое-то время не смогу вернуться в Колумбию. А может, не вернусь никогда. Как я сумею выговорить эти слова?

При одной мысли об этом она покрывалась холодным потом. И Пабло, само собой, тоже: несмотря ни на что, в Колумбии оставался их дом, большой дом, который они на протяжении многих лет перестраивали и приспосабливали к тому, чтобы он служил и семейным очагом, и складом металлолома, и художественной мастерской, и местом для дружеского общения. Для Фелисы этот дом был центром мироздания: по ее словам, он не только хранил память о ее родителях, но и берег воспоминания об их совместной жизни с Пабло. Например, как однажды утром Фелиса проснулась рядом с Пабло и вдруг сообразила, что после долгих лет разлуки в доме гостят ее дочери; или как она трудилась над своими железками в три часа ночи, умирая от холода, но наслаждаясь пронзительным ощущением счастья; или как вместе с Габо и Мерседес они распевали болеро.

– Вот это по-настоящему больно, – сказала она Пабло. – Лишиться дома.

– Но пока мы его не лишились, – отвечал он. – Он по-прежнему стоит на месте и по-прежнему наш, в свое время мы решим, как с ним поступить.

– Пабло, у нас все осталось там. Все, что имеет ценность. Все, что мы создали.

– Но ведь дом не потерян. Никто у тебя его не отнимет.

– А я боюсь, что отнимут. Столько вдруг появилось народу, желающего его купить. Ты же сам мне говорил! Вылезли из всех щелей, просили сдать в аренду, интересовались, за сколько продашь… Люди хотят нажиться на тех, кто вынужден уехать.

– Никто его не отнимет, Фелиса. Другое дело, что дом стоит пустой, никто в нем не живет. Но об этом мы можем подумать позже. Давай будем решать все потихоньку, в конце концов со всем разберемся.

– Потихоньку, – повторила Фелиса.

И Пабло сказал:

– Некуда торопиться.

Они срезали угол через сквер у башни Сен-Жак и по мосту Нотр-Дам перебрались к острову; вдалеке, теряясь в тумане, показался шпиль собора; задувал жестокий ветер, пробирая до костей и забирая с каждым порывом пару-тройку градусов тепла; никакое пальто не спасало. Они шли вдоль каменной стены, не теряя из виду реку, – плотный поток с металлическим отливом внезапно распахивался к востоку под необъятными серыми небесами, словно прямо там, на окраине города или в предместьях, их поджидало море. Не сговариваясь, не переглянувшись и даже не сделав друг другу знака, Пабло и Фелиса замолчали и продолжали молчать, пока огибали парки – огромные пространства с безлюдными скамейками и симметричными рядами голых деревьев.

Молча они спустились по лестницам до дворика без крыши, где слышался лишь шум речной воды, когда мягкие волны Сены бились в каменные стены и в забранное стеклом окно. Молча вошли в темное помещение, где глазам Пабло потребовалось время, чтобы привыкнуть; молча проследовали по навевающим клаустрофобию коридорам, заглядывая в комнаты, освещенные единственной лампочкой; с трудом они разбирали на камне словно высеченные рукой узника названия концентрационных лагерей: Пабло прочитал их все, одно за другим, некоторые были знакомы, другие он видел впервые; он не мог перестать думать о том, что за одним из этих имен скрывается место, где оборвалась жизнь какого-то мужчины или какой-то женщины, в чьих жилах текла кровь его жены: ее отца Якова, или ее матери Хаи, или ее дедушки Исаака Бурштына, который погиб не в концлагере, а был попросту повешен нацистами. Фелиса рассказывала, что дед находился в Нью-Йорке, где читал лекции о необходимости пересмотреть роль женщины в иудаизме, когда до Америки дошли новости о происходящих на его родине ужасах; он мог бы остаться в диаспоре, как поступили многие, но предпочел вернуться к своим, быть рядом со своими, и в семье об этом решении всегда говорили с благоговейным восхищением, с которым принято вспоминать мучеников.

– А когда он вернулся, было уже не спастись, – рассказывала Фелиса. – Если не виселица, то газовая камера.

Тем вечером, по возвращении в квартиру на Рю-де-Бьевр, они долго искали в бумагах фотографию дедушки Исаака, но никак не находили. «Она не могла потеряться, – твердила Фелиса. – Должна быть где-то здесь, она не могла потеряться». Этот снимок был ее величайшей драгоценностью. Фелисе исполнилось десять, когда до Колумбии дошла весть о гибели деда на виселице, и тогда никто ей ничего не сказал: девочка жила в безопасности, далеко от войны, не зная о ее невыразимой жестокости, потому что все взрослые единогласно решили, что нет никакого смысла начинать новую жизнь так далеко от дома, если продолжаешь тащить за собой прежние страхи и проблемы. Но позже, когда Фелиса уже выбралась из кокона блаженного неведения, она написала маслом портрет своего деда; увидев его впервые, отец заплакал: он не мог понять, как дочери удалось столь точно передать образ Исаака, если она никогда с ним не встречалась. Фелиса показала ему фотографию, с которой писала портрет: дедушка Исаак и бабушка Ента сидят на деревянной лавке перед раскрытой книгой, тень деревьев заслоняет их от яркого летнего солнца, и в этой мирной картине никто из них даже не догадывается о грядущей судьбе.

А теперь Пабло и Фелисе приходилось принять очевидное: фотография осталась в Колумбии, в их доме-мастерской: еще одно воспоминание, оказавшееся в плену в том месте, куда, быть может, им не суждено вернуться. В эти дни изгнания, в долгие бессонные ночи они говорили друг с другом о том, что оставили позади; Фелиса раз за разом повторяла, что одна мысль о том, чтобы не вернуться в Колумбию, навсегда закрывает историю, которая была не только ее собственной, которая принадлежала не только ей. Это означало бы поставить точку в истории нескольких десятилетий, начавшейся еще в тридцатые годы: тогда ее родители, встретившись во время путешествия по Колумбии, решили, что, пожалуй, не стоит возвращаться в Польшу.

– И вот я себя спрашиваю: а если бы они вернулись? – говорила Фелиса. – Вот ведь какой вопрос, Пабло. Если бы они вернулись в Польшу? Что бы это изменило?

И он понимал. Порой у него создавалось впечатление, будто не было ни единого дня в изгнании, когда бы между ними не вставал, в более или менее явной форме, тот же самый болезненный вопрос о неосуществленных возможностях. Что, если бы Фелиса родилась не в Колумбии? Что, если бы ее родители не поехали путешествовать, когда Гитлер пришел к власти? А если бы ее мать в тридцать третьем году не поняла, что беременна? Как бы это изменило жизнь Фелисы? Находилась бы она в этом случае там, где находится сейчас – в чужой квартире, в окружении чужой мебели, далеко от своего дома, от своих вещей и от памятных мелочей, оставшихся от ее семьи?

Об этом мы никогда не узнаем. Каждый человек время от времени представляет себя на месте другого: в другом теле, в другой эпохе, в другой стране. В случае Фелисы, однако, эти досужие размышления приобретали иной, более конкретный смысл, потому что всю ее жизнь можно было считать результатом одного-единственного случайного решения. Сколько раз Фелиса рассказывала эту историю и Пабло с глазу на глаз, и друзьям в его присутствии, с самого первого дня их знакомства… Оканчивался рассказ всегда одной и той же фразой: «Так что всему виной корабль». Фелиса повторяла эти слова вслед за своим отцом. В середине двадцатых годов Яков, молодой человек, увлеченный идеями социализма, приехал в Палестину, обуреваемый горячим стремлением строить новый мир. Там он трудился каменщиком в кибуце[25], как вдруг получил известие, что британцы схватили одного его приятеля и обвинили в терроризме. Тогда Яков на все деньги, накопленные за месяцы работы, сумел подкупить нужных чиновников, добыть для друга фальшивые документы и силком посадить его на первый же корабль, направлявшийся в Америку. Судно причалило в Барранкилье, на побережье Колумбии; с таким же успехом оно могло плыть в Маракаибо, или в Буэнос-Айрес, или в Гавану. Годы спустя, когда родители Фелисы уже жили в Варшаве и их старшая дочка Геля делала первые шаги, от друга пришло письмо, полное изъявлений благодарности: он приглашал навестить его в стране, давшей ему приют, – фантастическом месте, где жизнь течет мирно и спокойно и можно путешествовать круглый год, хоть зимой, хоть летом, по прекрасным горным дорогам. Яков и Хая сразу же откликнулись на приглашение; не столько потому, что их так уж прельщала заявленная смена сезона, сколько в надежде избавиться от ощущавшейся в воздухе Европы ненависти. Затем последовали дальнейшие события: рождение Фелисы, решение не возвращаться, ежедневные подтверждения того, что это решение было правильным. В итоге именно таким образом все и сложилось: они оказались в Колумбии по вине корабля.

Не раз Фелиса задавалась вопросом: а если бы корабль причалил не в Барранкилье, а в Маракаибо, или в Буэнос-Айресе, или в Гаване? Где бы мы сейчас находились? Нелепый вопрос, само собой, но Фелиса никогда не могла перестать об этом думать. Она снова задала его той ночью, когда Пабло уже засыпал; они оба устали после долгого дня – много ходили пешком и о многом вспоминали, а ведь, как известно, напряженный процесс извлечения чего-либо из памяти изнуряет и лишает сил.

– Какое это имеет значение, любимая? – ответил Пабло. – Мы ведь здесь и сейчас. А остальное уже неважно.

Она продолжала настаивать:

– Нет-нет, скажи, где бы мы оказались? Где бы мы были, если бы корабль причалил не в Колумбии?

Пабло обдумал это более серьезно, или притворился, что обдумывает, или же решил поддержать ее игру, или же понял, что речь вовсе не об игре, а об одном из вопросов, которые за месяцы их разлуки неожиданно приобрели для Фелисы величайшую важность.

– Мы бы все равно оказались в Париже, – попытался пошутить он. – Сюда съезжаются изгнанники со всего мира.

В среду днем они пошли в мастерскую Леонардо Дельфино[26]. Фелиса видела его впечатляющие скульптуры во многих каталогах, но Пабло подозревал, что ее интерес к рабочему месту Леонардо носил не вполне однозначный и не вполне объяснимый характер. Дельфино говорил по-испански с аргентинским акцентом, но родился он в Италии; все это в глазах Фелисы имело куда меньшее значение, чем тот факт, что недавно, уже в зрелом возрасте, ему удалось получить французское гражданство. Латиноамериканец с европейскими корнями живет и работает в Париже: Пабло считал, что Фелиса видела в этом человеке словно намек на возможное будущее. Если ему это удалось – а именно сейчас он работал над огромными скульптурами для общественного пространства в квартале Ла-Дефанс, – нет никаких причин думать, что на ее долю не может выпасть подобная удача, что ее железные статуи не займут улицы Парижа точно так же, как Ганди обрел свое место рядом с одним из важнейших проспектов Боготы.

Студия Дельфино находилась на авеню де Гобелен. Просторное помещение, с прекрасным освещением; даже тогда, при более чем скромных лучах зимнего солнца, не хотелось включать лампы. Переступив порог, Пабло и Фелиса увидели гигантских размеров статуи, занимавшие всю мастерскую, – будоражащие фигуры, узнаваемые и вместе с тем чужеродные, словно со временем они должны были превратиться в человеческие тела или, напротив, они прежде, в незапамятные времена, были человеческими телами. Гладкие пышные волосы хозяина напоминали карнавальный парик, а постоянно двигающиеся густые брови придавали ему вид озорного мальчишки. Он в восторге, что может показать свою мастерскую скульптору, который тоже работает с эксцентричным материалом, – так приветствовал их автор, тут же заговорив о полиэфирных смолах, будто они были величайшим открытием человечества со времен изобретения огня.

– Очень рекомендую, сеньора, очень рекомендую, – повторял он, скрестив на груди руки, что, впрочем, ничуть не умаляло его доброжелательности и радушия. – Ах, сколько всего можно из этого сделать! Но, конечно, следует соблюдать осторожность, испарения очень ядовиты. Я уже много лет не снимаю маски, как какой-нибудь грабитель. Наверняка и вы тоже. Стоило бы задуматься, как это трактовать, правда? Почему мы создаем свои творения, закрывая лицо?

У них оказалось много общего. Когда Дельфино спросил, каким образом Фелиса начала интересоваться металлоломом, она рассказала о Сезаре, который дал ей первые уроки сварки, а от Сезара перешла к Цадкину, а уж когда вспомнили Цадкина, естественным образом в беседе всплыла Академия де ла Гранд-Шомьер. Дельфино просиял. За пару фраз они выяснили, что жили в Париже в одно время: он приехал в тысяча девятьсот пятьдесят девятом, а Фелиса к этому времени уже два года жила здесь и посещала занятия в Академии; совершенно невероятно, что они не встретились в ту пору. Они начали обсуждать причины, по которым их пути так и не пересеклись, и Фелиса сказала, что она всегда ходила с одной и той же компанией латиноамериканцев.

– Но я латиноамериканец, – возразил Дельфино.

– Они, скорее, были писателями и поэтами.

– К счастью, я ни то, ни другое, – открестился Дельфино.

Не успели они оглянуться, как Дельфино достал бутылку вина и три низких стакана; они пили и разговаривали, сидя на деревянных стульях; грубая соломенная обивка впивалась в тело. Трудно придумать более неудобное сиденье, но Пабло это не волновало. Ему было приятно видеть, как радуется Фелиса.

– Ах, Цадкин! – говорил Дельфино. – Фелиса, расскажите еще!

И она рассказывала. И про стакан водки, который Цадкин предлагал своим ученикам в семь утра «для разогрева» и про полученный им во время Первой мировой шрам, который он показывал при каждом удобном случае… Пабло смотрел на нее. Разговор пробудил память Фелисы, а от вина ожили чувства: Пабло казалось, что он вновь обрел давно потерянную вещь. Она улыбалась, рассказывая о пятидесятых годах, вспоминая Цадкина и его шрам; в какой-то миг она сама осознала, что улыбается, словно бы проникнув в мысли Пабло, и тут же снова улыбнулась, немного шире, чем прежде, но предварительно удостоверившись, что он это заметил. Пабло хотелось сказать ей, чтобы она за него не волновалась: не стоит добавлять к своим печалям печаль Пабло, не нужно брать на себя тяжкий груз ответственности за благополучие другого человека. Но, быть может, в мыслях Фелисы в тот момент и не мелькало ничего подобного. Беда сильной любви к кому-то состоит в том, что со временем начинаешь думать, будто его знаешь: возникает иллюзия, что понимаешь, о чем он думает и что чувствует в каждый миг, обманчивая убежденность, что видишь его демонов и его страхи точно так же, как видишь свои. В этом и заключался один из величайших уроков совместной жизни с Фелисой: не нужно пытаться овладеть всем прошлым человека, чтобы вместе проживать настоящее. Фелиса не привыкла щедро делиться своими тайнами или признаниями, она не считала нужным изображать, будто между ними нет секретов или запретных тем, но именно с Пабло она преодолевала самые тяжелые минуты своей жизни, стараясь хоть немного облегчить невыносимую ношу. И Пабло принимал этот груз.

Когда они вышли из студии, уже совсем стемнело. Фелиса замотала шарфом лицо и натянула шерстяную шапку, без которой обычно обходилась, и они зашагали по улице Муфтар. Недалеко от бульвара Сен-Жак, перед кафе, украшенным гирляндой желтых фонариков, Фелиса подняла руку и указала на уходящую налево улицу:

– Там находится Академия, – сказала она, хотя Пабло уже это знал, она сама его приводила к самым дверям. – И там стоял дом Цадкина.

Да, там лежал мир ее молодости: мир учебы, первых ран и последующих исцелений. В тот раз раны исцелились, подумал Пабло, почему бы и сейчас им не исцелиться, и однажды, когда пройдет время, Фелиса, возможно, вспомнит эту зиму восемьдесят второго года так же, как сейчас она вспоминает осень пятьдесят седьмого: как момент, когда разорванная в клочья жизнь начала восстанавливаться и обретать новую форму. И правда, эти два путешествия походили друг на друга; правда и то, что может показаться, будто история повторяется, поскольку и тогда Фелиса приехала в Париж, тоже убегая от чего-то; с другой стороны, не стоит слишком уж полагаться на подобные случайные совпадения, и не только потому, что в ее стране у любого человека в любой момент найдется веская причина, чтобы спасаться бегством, а потому, что тогда Фелиса приехала в Париж с совершенно иным багажом: ей только исполнилось двадцать три, но она уже успела выйти замуж, родить трех дочерей, уйти от мужа и в первый раз умереть.

II. Первая смерть

От тех времен осталось не слишком много фотографий: Фелиса еще не успела прославиться, и фотографы пока не толпились у дверей, чтобы сделать ее портрет; но есть один снимок с зубчатым краешком, где она запечатлена с прической из каталога «Сирс» и темно-красной помадой на губах; я прикрепил эту карточку кнопкой к обитой зеленым войлоком рабочей доске над письменным столом, рядом с фотографиями дедушки Исаака и бабушки Енты. Фелиса смотрела оттуда прямо на меня. Фелиса Флейшер: так ее звали в то время. На снимке были и две ее дочери, Дженни и Беттина, а третья, Мишель, либо еще не появилась на свет, либо была слишком мала, чтобы позировать, сидя на диване; там фигурировал еще и Ларри, муж, блондинистый американец из Нью-Йорка, с младенческой улыбкой на губах и румяными щеками, – добрый сосед, который каждые выходные стрижет лужайку перед домом. Однако в действительности он был далеко не так прост: авиационный инженер, во время войны пилотировал бомбардировщики на юге Германии и на границе с Австрией, хотя никогда не рассказывал ни о том, что он видел, ни о том, что сделал. Только недавно до нас дошли слухи о какой-то награде или медали, присужденной ему после сложнейшей операции, когда посреди полета люки бомбардировщика заклинило, и Ларри, инженер, сумел починить их и открыть в нужное время, чтобы сбросить бомбы на неприятеля. Но это было в прошлом, а о прошлом не говорили. Теперь Ларри решил переехать в Колумбию – супруги всем сообщили эту новость, – чтобы Фелиса могла жить поближе к родителям; а еще он хотел и финансово вложиться в семейный бизнес, и участвовать в нем лично. Подруги Фелисы завидовали ей: и дочки – блондинки, и муж – американец, а к тому же еще и летчик, а к тому же еще и герой, получивший награды в борьбе с нацистами. Они говорили об этом так, словно Фелисы не было рядом, а она слушала эти речи – молодая столичная дама, образцовая мать, преданная жена с жемчужными сережками, хорошая дочь из хорошей семьи – и поражалась тому, что никто не замечает, как ее жизнь катится под откос.

У нее было все для счастья. Семейное дело Бурштынов обеспечивало комфортное существование и даже позволяло иметь кое-какие буржуазные привилегии – машину с шофером, частные школы, двух молодых скромных девушек для работ по дому и уходу за детьми, – в Европе такое и не снилось. Речь шла о фабрике по изготовлению тонкого сукна для обивки мебели; Яков, отец Фелисы, запустил это производство пятнадцать лет назад, купив здание некогда знаменитого, а сейчас пришедшего в упадок Французского Дома рубашек: конструкция в форме буквы «L», отделенная от улицы старинной кирпичной стеной с металлическими воротами. Бурштыны жили неподалеку, в квартале Теусакильо. Там, среди влиятельных соседей, – в этих домах всегда имелись ухоженные лужайки, доходящие до пояса низкие каменные ограды и место для машины перед кованой решеткой на въезде, – Яков и Хая стали уважаемыми членами еврейской общины, людьми, к чьему мнению прислушивались и учитывали его при возникновении разногласий. В свое время Якова готовили в раввины, как и его отца; хотя он и не пошел по этому пути, все же полученное образование придало ему веса в общине и даже позволяло проводить некоторые обряды. Хая же, в свою очередь, училась в талмудической школе, что было редкостью для женщин ее круга, но в колумбийском квартале это не давало никаких преимуществ: здесь Хая была просто милой дамой с экстравагантным акцентом – ей часто приходилось объяснять, как произносится ее имя; сеньорой, которая устраивает праздники, чтобы ее две дочки могли приглашать соседок – дочь врача, дочь местного промышленника, дочь министра – на пятичасовой шоколад с сыром[27].

Вот так и росла Фелиса: в буржуазном доме, в семье уважаемых иностранцев, преисполненных благодарности приютившей их стране. Яков не только часто повторял, что им невероятно повезло оказаться в Колумбии, когда Гитлера избрали канцлером, но и при малейшей возможности упоминал о том, что очень скоро после приезда он начал помогать другим: хлопотал, писал письма, посылал деньги и добился того, чтобы нескольких родственников и немалое количество друзей приняли в колумбийских консульствах, даже несмотря на распоряжение правительства заморозить выдачу виз «еврейским элементам». Это были нелегкие годы. Министр иностранных дел публично прокомментировал свое решение, сказав, что таким образом он пытается избавить страну от нашествия «нежелательных персон», ибо евреи настроены на «паразитический образ жизни». Страницы газет сообщали об основании нацистской партии в Барранкилье, а смуглые молодые парни с карибского побережья поднятой рукой приветствовали идею о превосходстве арийской расы. Некая группа манифестантов несколько дней подряд шаталась по центральной улице Калье-Реаль, размахивая флажками с криво нарисованной свастикой, уговаривая прохожих «покупать колумбийское, а не еврейское» и прося президента «защитить их от семитских вампиров». А из Европы продолжали идти письма, вопли о помощи, выведенные аккуратным почерком на тонкой полупрозрачной бумаге, и Бурштыны делали все возможное, чтобы оказать хоть какую-нибудь поддержку. Однако зачастую они не могли ничем помочь; и тогда члены семьи с опущенной головой обсуждали эти совершенно невообразимые новости и признавали, что все они – правда, а потом люди собирались в домах других эмигрантов и вспоминали свои потерянные жилища, и говорили, не путая слов, на родном языке, и оплакивали пропавшую родню, от которой перестали приходить известия, – тех, кого арестовали, тех, кого увезли в нацистские лагеря, тех, кто не вернулся и не вернется никогда.

Фелиса узнала об этом только многие годы спустя. Она существовала в параллельном мире, вдали от катаклизмов общественной жизни, даже не подозревая, что ее фамилия может пробудить темные мысли у какого-нибудь соседа-немца. В семье иногда вспоминали, как однажды вечером, когда Фелисе было одиннадцать лет, Яков и Хая вышли на улицу, закрыв на замок двери фабрики, и увидели, что Ганнибал, их бессменный водитель, не ждет их на обычном месте. Нечто подобное произошло впервые, и в такси, пока они ехали домой, сгустилось тревожное молчание. Дома они узнали, что Ганнибал уехал с Фелисой, никому не сообщив куда и как надолго. Через семь часов, когда уже наступила ночь, а родители успели обзвонить всех соседей, матерей одноклассниц, ближайшую больницу и местную полицию, внезапно объявилась Фелиса, с виноватым видом и руками, полными исчирканных листов бумаги: оказывается, она попросила Ганнибала свозить ее на север, вдаль от города по дороге на Тунху: дескать, оттуда лучше видно горы, чтобы их зарисовать. Страх прошел, но посеял зерна сомнения. Фелиса еще не понимала, но жизнь в реальном мире – за пределами ее надежно защищенной вселенной – начала неумолимо меняться.

Девятого апреля тысяча девятьсот сорок восьмого года, в час пополудни, лидер либералов Хорхе Элиесер Гайтан[28], кандидат в президенты и сосед Бурштынов по кварталу Теусакильо, был убит тремя выстрелами, когда выходил из своего кабинета на Седьмой улице. Фелиса тогда не знала, что Гайтан, выходец из бедной семьи, был блестящим оратором, рупором социалистических идей; его ненавидели олигархи и обожали все остальные; он был ей знаком только как сеньор с огромной черной машиной. Иногда он прогуливался в парке, – всегда щегольски одетый и при галстуке, – ведя за руку маленькую девочку, которую Фелиса одаривала снисходительной улыбкой старшей сестры. Порой франтоватый господин снимал шляпу и здоровался с Фелисой, а порой вовсе ее не узнавал, словно не замечая ее присутствия. Он не казался человеком сердечным, да и в его лице таилось что-то жесткое, некое постоянное напряжение, но Фелисе и в голову не могло прийти, что кто-то захочет убить его, и уж тем более что это преступление вызовет неслыханную волну насилия в последующие дни. Но случилось именно так: после покушения в течение трех дней вспыхивали пожары, начались волнения, повлекшие тысячи жертв; Фелиса все это время просидела взаперти дома, наблюдая за озабоченными родителями и застывшим выражением лица сестры Гели, – та была всего на четыре года старше, но, в отличие от Фелисы, отчетливо понимала, что происходит в этом мире. Семья собиралась в гостиной у радиоприемника – огромного чудища, которое до недавнего времени включали только ради того, чтобы послушать оркестр Гленна Миллера; сейчас же он выплевывал сквозь хлипкую плетеную сетку омерзительные новости о мире, который катится в тартарары.

Сцены, описываемые взрослыми, напоминали картины города в осадном положении. Разъяренная орава, вооруженная мачете и молотками, растеклась от места преступления по всем улицам района Ла-Канделария, по пути грабя магазины и поджигая все, что ограбить не удалось; потом будут вспоминать фотографии вооруженных людей, которые тащили на спине холодильник, или в одной руке торшер, а в другой – пальто из английских портновских ателье. На бегу толпа громила витрины магазинов на Двенадцатой улице, и из ювелирной лавки Баумана, друга Бурштынов, утащили три бриллиантовых колье, несколько пар запонок и булавок для галстука, десять золотых колец, двенадцать наручных часов и радиоприемник, привезенный в конце двадцатых годов из Гамбурга. Яков, нарушив комендантский час, отправился помогать пострадавшим, чтобы спасти хоть что-нибудь; потом он скажет, что в жизни не видел ничего настолько похожего на фотографии Варшавы или Берлина: огромные острые куски битого стекла на мостовой, или мелкие колючие осколки в витринных рамах, словно иней после недавнего снегопада, или деревянные щепки и оторванный маятник – все, что осталось от слишком тяжелых часов. И то тут, то там, еще не отмытая кровь какого-нибудь незадачливого бедолаги, которого угораздило подвернуться под пули мародеров.

Тогда единственный раз он задал себе вопрос, настолько ли правильным было решение остаться в Колумбии. Как раз тогда, вскоре после того, как правительство президента Мариано Оспина Переса[29] разорвало дипломатические отношения с Советским Союзом, Бурштыны начали ездить в Нью-Йорк, чтобы оптом закупать ткани для последующей перепродажи в розницу в Боготе, и однажды они задумались, почему бы не остаться там навсегда. Действительно, Богота уже не была тем мирным городом, куда они приехали пятнадцать лет назад. Но что из всего этого могла понять девочка четырнадцати лет, к тому же из семьи иностранцев? Город изменился для взрослых, это признавали все: люди уже не сидели в кофейнях, а по улице ходили с недоверчивым или даже опасливым выражением лица, будто каждый боготинец представлял собой угрозу для другого боготинца: ведь было точно известно, что Гайтана убил кто-то другой. Либералы твердили, что его убили консерваторы за левые взгляды; консерваторы говорили, что его убили либеральные элиты за излишне революционный подход; но все допускали, что виновниками могли быть коммунисты, по прямой указке из Москвы: доказательством тому служили пожары, грабежи, захват радиостанций – известная тактика коммунистических атак, опробованная по всему миру… Яков и Хая прилагали неимоверные усилия, чтобы держаться подальше от враждебной политики, отравлявшей жизнь во внешнем мире, и порой им казалось, что вроде бы это удается; однако убийство Гайтана выпустило наружу всех худших демонов колумбийцев и развязало войну политических партий, лишь маскировавшую извечную вражду и ненависть; день ото дня до столицы доходили чудовищные рассказы об изнасилованных женщинах, обезглавленных в присутствии родни мужчинах, перерезанных ударом мачете глотках – бездне насилия, разверзшейся слишком близко, в паре-тройке часов езды от Теусакильо. Гайтана похоронили не на кладбище, как следовало, а в саду его собственного дома, всего в паре кварталов от жилища Бурштынов. Почему? Чтобы помешать его могиле стать местом паломничества, сборища фанатиков, подмостками возможного насилия. Нет, нет, все происходило слишком близко.

Возможно, наступило время перемен. Геля с головой ушла в учебу на кафедре бактериологии в Ксаверианском университете Боготы; она уже приступила к написанию дипломной работы – опыта по прививанию вируса бешенства куриным эмбрионам; целыми неделями она ездила по птицефермам на севере страны, чтобы купить дешевых птенцов, которые ни на что другое не годились, а потом мчалась назад в лабораторию к своим пробиркам, чашкам Петри с мутным питательным бульоном и к своим тетрадям, куда каллиграфическим почерком заносила данные об инкубационном периоде, температуре и скорости роста колоний бактерий. Но Фелису ничто не держало в городе, лежавшем в руинах; каждый день она видела обугленные остовы домов, таких же, как ее собственный, каждый день родители задавались вопросом, когда уже разруха и истощение сельской местности доберутся до города; в школу она ходила через силу, стиснув зубы, – так солдат возвращается в казарму после недельного отпуска. Последовали разговоры за обеденным столом, звонки некоему родственнику, который жил недалеко от Нью-Йорка, справки о приличном интернате для сеньорит. И вот, в одну августовскую среду, самолет с Фелисой и ее матерью на борту поднялся в воздух в Течо, совершил посадки в Барранкилье, на Ямайке и в Майями, и наконец приземлился в Нью-Йорке, в недавно открытом аэропорту, который тогда назывался Айдлуайлд[30], но позднее получил имя президента, убитого при неясных обстоятельствах (он пал жертвой одинокого волка, некогда успевшего пожить в Советском Союзе и бывшего членом комитета солидарности с революционной Кубой).

* * *

Два года спустя Фелиса получила диплом бакалавра; церемония вручения протекала безрадостно, и Фелиса пожалела, что не проходит эту процедуру в одиночку. Скрученный трубкой и перевязанный красной лентой диплом она не разворачивала, опасаясь, что оттуда, как из открытой клетки, вырвутся на волю все ее сомнения. В этом документе, казалось, значилось не ее имя – слишком много согласных, буква «з» вместо «с», – а один большой вопрос: что делать дальше? В Колумбию возвращаться не хотелось; хоть это было ясно. Родители писали, что страна истекает кровью, а люди с такой легкостью хватаются за оружие, что того и гляди перестреляют друг друга. Семью Розы, горничной одних соседей по Теусакильо, убили в их собственном доме в Бойаке, но не какие-то грабители, а полицейские, заметившие, как те голосовали на последних выборах. Нью-Йорк же казался воплощением свободы, он был пропитан непривычной атмосферой безнаказанности, которую Фелиса ощущала на каждом шагу, – когда в одиночестве гуляла по Манхэттену, когда садилась в автобус, когда плутала в метро, пытаясь разобраться в хитросплетении его линий, когда ходила по музеям, и все это вдали от бдительного надзора семьи.

Родители дали понять, что она может остаться в Нью-Йорке, если начнет изучать какую-нибудь серьезную специальность, и Фелиса пыталась как могла. В конце августа она наведалась в Колумбийский университет, навела справки и, следуя указаниям, добралась до аудитории с низким потолком, где проходила лекция по введению в психологию; ее терпения хватило на сорок минут, после чего она вскочила с места и, не дожидаясь пока преподаватель закончит фразу, зашагала к выходу, прижав тетрадки к груди и задевая портфелем парты соседей. «И куда это вы направляетесь, мисс?» – поинтересовался лектор.

– Сожалею, – ответила Фелиса, – но я не могу оставаться на вашем занятии.

– А можно ли узнать, почему?

– Потому что у всех вас проблема.

– Вот как? И что за проблема?

– Ну, этого я не знаю, – промолвила Фелиса. – Но она точно есть. И вы стараетесь решить ее, борясь с чужими проблемами.

Тем вечером она бездумно гуляла по Бродвею – десять, пятнадцать, двадцать кварталов, не чувствуя усталости в ногах и не находя сил думать ни о чем, кроме посещения очередного музея. Она открыла для себя удовольствие в том, чтобы теряться и вновь возвращаться к действительности, уходить, не докладывая куда и зачем, взяв с собой только уголь и альбом для рисования; она готова была проводить долгие часы перед Персеем с головой Медузы в руках или же внимательно разглядывать мадам Икс[31], ее сияющую, лишенную теней грудь и глубокий черный цвет ее платья. Объяснять свой выбор родителям Фелиса не стала, но для них не явилось сюрпризом известие, что она записалась в Лигу студентов-художников[32]. Она представила несколько своих работ: акварельный портрет одной подруги, сделанный по памяти, и рисунок углем «Зимы» Гудона[33]; когда Фелиса пришла за результатами, она обнаружила свое имя в списке, пришпиленном кнопкой на доске у входа.

Лига занимала здание с коваными дверями на Пятьдесят седьмой улице. На улицу выходили три арочных окна, забранные прозрачным стеклом в форме полумесяца, которые ярко сияли, озаренные льющимся изнутри светом. В маленьком вестибюле открывался вход в другой мир: стены и потолок украшали мозаичные фрески, а на полу такой же мозаикой была выложена эмблема Лиги. Учебные помещения оказались более просторными, чем ожидала Фелиса, а ее каблуки гулко стучали по деревянным полам (вскоре она сменила их на туфли с плоской подошвой, чтобы не шуметь); с высокого потолка свисали длинные лампы. Среди студентов Фелиса не была единственной женщиной, и даже не самой молодой: на занятиях по литографии она познакомилась с двумя девчушками от силы лет пятнадцати, со светлыми косичками, в белых рубашечках с коротким рукавом; на уроки они всегда надевали клетчатые передники, словно кто-то мог отругать их за испачканную краской одежду. В мастерских говорили о недавно разразившейся войне в Корее; студенты, молодые ребята, которые только-только нашли свое место за этюдником, боялись, что совсем скоро им придется все бросить и отправиться убивать коммунистов на другом конце света. По правде, большинству эта угроза не казалась реальной, но некоторые успели послужить в оккупационном корпусе в Берлине или воевали во Франции, Бельгии и даже на Окинаве; в Соединенных Штатах они повсеместно записывались в университеты благодаря новым законам, облегчавшим ветеранам доступ к высшему образованию. Именно так они и попали в мастерские на Пятьдесят седьмой улице: не столько для того, чтобы изучить основы глиняной скульптуры или масляной живописи, сколько с намерением – более простым и насущным – не сойти с ума.

Ларри Флейшер не был одним из них, но вполне мог бы оказаться в их числе. Впервые Фелиса увидела его на деревянной скамейке в коридоре первого этажа, рядом с дверью в живописные мастерские; она сразу же обратила внимание на то, что молодой человек хоть и не носил военную форму, но держался так, словно не снимал мундира. Она также предположила, что он не студент, и оказалась права: усевшись на край складного стула и закрепив холст на мольберте, Фелиса бросила взгляд на двери и заметила, что посетитель в невидимой униформе с кем-то разговаривает, затем прощается, жмет руку и исчезает. Она никогда так и не узнала, кто был его собеседником, в этом отпала нужда: через несколько дней она снова увидела светловолосого парня, но уже не у входа в класс, а на тротуаре перед зданием Лиги; он курил сигарету, греясь на солнышке, и Фелиса заподозрила, что он пришел именно к ней. Нельзя сказать, чтобы он ей не понравился. Было в его лице нечто наивное, даже, скорее, мягкое: то ли по-детски ровные зубы, то ли длинная светлая челка, за которой уже проглядывала начинающаяся лысина, а может, его манера ребром ладони разглаживать на себе одежду. Вскоре она уже не возражала против его появлений.

К этому времени в Нью-Йорк приехала Геля. Она успела получить диплом об окончании Ксаверианского университета и предложение работы на кафедре бактериологии в Колумбийском, но, помимо того, еще и имела родительский наказ присмотреть за младшей сестрицей, поскольку до Боготы докатились слухи – дескать, она ведет жизнь богемной художницы, абсолютно недопустимую в ее возрасте и явно не оправдывающую средства и усилия, вложенные семьей в ее образование. Фелиса сумела доказать сестре, что это не совсем так: она ходила на занятия по живописи и рисунку в мастерские Лиги, и да, действительно, порой приходилось работать над изображением почти обнаженной женщины, как правда и то, что она была вынуждена трудиться бок о бок с мужчинами, чьи любопытные взгляды, к ее досаде, раздевали ее, как ту самую натурщицу на подиуме; если она порой и возвращалась позже дозволенного, – комендантского часа, как шутил дядя, – то лишь потому, что ей нравилось посещать другие мастерские, чтобы узнать, чем там заняты ее сокурсники, или потому что она задержалась с подружками на лестнице, обсуждая Джексона Поллока или Марка Ротко. Однажды Фелиса потеряла счет времени, больше двух часов пытаясь передать, как ложится тень на женскую ногу, если посмотреть на нее сзади. Она сидела за ширмой, за которой обычно переодевались натурщицы, и поэтому никто не заметил ее присутствия, а она не обратила внимания, что все ее товарищи по мастерской уже ушли и в аудитории устраиваются ученики из следующей группы. Фелиса настолько погрузилась в работу, что спохватилась только тогда, когда в зале внезапно воцарилась полная тишина, а прямо перед ней встал серьезный человек со странной прической: его набриолиненные волосы идеальным треугольником спускались на лоб. Извинившись, она вскочила на ноги и быстро вышла; одна сокурсница потом сообщила, что Фелиса упустила шанс ненароком побывать на занятии у Георга Гросса[34]. Это имя ей ничего не говорило, поэтому на ее лице появилось отсутствующее выражение, и подруге пришлось растолковать: его вышвырнули из Германии, заклеймили дегенератом и большевиком. И больше она ничего не сказала.

Ларри обычно приходил по вечерам, еще засветло, и Фелиса принимала его в гостиной, неизменно под присмотром старшей сестры. Самой Геле роль бдительной дуэньи была не по душе, но деваться некуда: даже сам Ларри, казалось, взглядом молил ее об этом, и пару раз случалось, что, когда Геля задерживалась, Ларри ждал на улице, не осмеливаясь войти, а потом разворачивался и уходил. Было что-то неимоверно трогательное в его застенчивости и молчаливости, его готовности в любой момент слушать восторженные речи Фелисы, которая начинала с пересказа событий дня, а потом неожиданно перескакивала на свое недавнее открытие – Джорджию О’Кифф[35]. Фелиса уже начинала получать удовольствие от общения с этим робким юношей: он умел внимательно слушать, кивал, когда она соловьем разливалась о своей страсти к живописи, и даже терпеливо сносил раскаты ее хохота, от которого люди на улице оборачивались, а многие и недовольно хмурились. Прежде, в Колумбии, учительницы вечно ее укоряли: «Не смейтесь так громко», и тем же тоном просили: «Посидите хоть минутку спокойно». Ей советовали быть скромнее, негоже воспитанной девице обращать на себя внимание.

Здесь же, в Нью-Йорке, никому не было дела до ее манер. Когда она была предоставлена самой себе, ей казалось, что раньше ее держали в запертом шкафу, а сейчас выпустили на волю; если они гуляли с Ларри по Бродвею в сторону Коламбус-Серкл, а потом сворачивали в парк, то Фелиса замечала, что его общество избавляет ее от назойливых или слишком откровенных взглядов, нагловатых или попросту похабных шуток, этих якобы случайных мужских касаний, когда на улице вполне достаточно места, чтобы разойтись, никого не задев. В Нью-Йорке она ощущала себя свободной, а с Ларри эта свобода казалась еще больше. Как же можно от всего этого отказаться?

В конце пятьдесят первого года Ларри нарушил возникшую в разговоре неловкую паузу, предложив Фелисе выйти за него замуж.

Фелиса увидела обручальное кольцо: для нее оно означало круг, через который можно шагнуть в другой мир.

* * *

Яков и Хая противились изо всех сил.

– Ты совершенно к этому не готова, – говорила Хая и добавляла на своем корявом испанском: – Тебе восемнадцать, и ты совсем-таки не умеешь рутины.

Она напомнила дочери о ее наполеоновских жизненных планах, о которых наверняка придется забыть, потому что Ларри производил впечатление человека, принадлежащего к иному миру; словно одну жизнь он уже прожил и до конца дней будет испытывать усталость и апатию; помимо того, он не разделял ни одного из интересов Фелисы: зачем же ей выходить за него? Но материнские доводы не возымели никакого эффекта. Когда же стало очевидно, что Фелиса, проявляя извечное упрямство, сделает по-своему – с родительского благословения или без оного, – Хая и Яков поехали в Нью-Йорк, моментально организовали небольшой прием в отеле «Рузвельт» и подарили молодоженам новую машину, чтобы они могли отправиться в свадебное путешествие куда-нибудь неподалеку. Для медового месяца Фелиса составила список необходимых вещей, который возглавляла дюжина неглиже: она напоминала маленькую девочку, играющую во взрослую жизнь, будучи полностью уверенной, что в этой жизни она обретет больше свободы или что свобода придет к ней быстрее. Фелиса ошибалась, но потребовалось немало времени, пока она это поняла.

Первые месяцы в роли молодой жены Фелиса провела в Нью-Йорке, в квартире на Джексон-Хайтс, удивляясь этому замкнутому существованию с новыми правилами, – их никто не потрудился объяснить ей заранее – и ближе узнавая человека, который стал ее мужем: аккуратного мужчину, который каждый день разглаживал свою одежду ребром ладони. Фелиса просыпалась рядом с ним в комнате с какими-то затаенными посторонними запахами, неожиданно для себя лишившись единоличного права распоряжаться своим телом. Днем она ждала его с безнадежно подгоревшим обедом, а для раннего ужина, будто исполняя танцевальные па, накрывала стол на двоих – для него во главе стола, – легкими движениями рук подавала непритязательные блюда и спрашивала, как дела на работе. Но о работе Ларри говорил немного, собственно, как и о своей прежней жизни; он усаживался в кресло и снимал ботинки, оставляя на узорах ковра лужицу талого снега: к весне эта лужица превратилась в стойкое грязное пятно. Фелиса интересовалась, как прошел его день, кого он повстречал и какими историями порадовали его эти люди, но Ларри не был создан для того, чтобы рассказывать истории – ни свои, ни чужие. Есть люди, которых не волнуют рассказы других, они их вообще не замечают и сами не привыкли делиться тем, как живут: Ларри был именно из их числа.

Иногда, глядя на полученный после двух лет учебы в Лиге сертификат, Фелиса думала о просторных мастерских и беседах с художниками, чьи пальцы носили несмываемые следы краски, – беседах в коридоре первого этажа, рядом с большой копией «Пьеты» Микеланджело; она вспоминала, как сидела перед мольбертом с непослушной кистью в руках, стараясь воспроизвести на холсте анатомические особенности обнаженного манекена без гениталий. Там, в окружении людей с закатанными рукавами, которые изучали многообразие форм в этом мире, Фелиса была совсем другим человеком: готовым с головой окунуться в жизнь города – Центрального парка с его каменными или коваными мостиками, сверкающих огнями застроенных улиц, «food trucks»[36], которые приезжали к Колумбийскому университету, чтобы торговать хрустящими трубочками с разноцветным мороженым, – и все это она проделывала с высокомерием элегантной женщины в черном платье с картины Джона Сингера Сарджента. Сколько же лет было той женщине, той мадам Икс, когда она позировала художнику? А сейчас, в свои двадцать, кем была Фелиса, какое место она занимала в жизни? Фелиса Флейшер, жена Ларри. Она быстро забеременела, и тогда уже стала Фелисой Флейшер, женой Ларри и матерью другого человеческого существа, матерью девочки, матерью Жанетты, которую с самого начала стала звать Дженни, потому что так делал ее муж.

После рождения дочери отношение Фелисы к Нью-Йорку начало меняться. Это был уже не тот мир, какой она открыла для себя на Пятьдесят седьмой улице; та жизнь осталась в другом месте и происходила с другими людьми, со всеми остальными, пока Фелиса осваивала материнство. Она предалась ему с лихорадочным восторженным пылом, но в одиночку и, что самое главное, без чьей-либо помощи, поскольку Геля уже вернулась в Колумбию и успешно возглавляла работу бактериологических лабораторий Колумбийского института социального страхования. Дженни преображалась у Фелисы на глазах; иногда матери казалось, что ребенок, который просыпается по утрам, отличается от того, кого она кормила грудью накануне вечером. В редкие минуты отдыха она включала телевизор – на каком-то атолле в Тихом океане взрывалась водородная бомба, люди обсуждали Берта Ланкастера и Дебору Керр, а некий сенатор обвинял американскую армию в излишней мягкотелости по отношению к коммунистам. Иногда Фелиса звонила по телефону родителям – всегда с мыслью, что это слишком дорого – и жаловалась на усталость. Хая не могла себе представить Фелису в роли домохозяйки: как она справляется, как выживает без помощи? Именно тогда Хая решила озвучить идею, уже некоторое время витавшую в воздухе: нужно перевезти их в Боготу. Она стала строить планы, делать конкретные предложения; в доме Флейшеров эта мысль начала обрастать плотью, пока не показалось, будто она существовала всегда, примерно так, как происходит с ненужной вещью: сначала не знаешь, куда приткнуть, а потом она отвоевывает себе законное место.

Почему бы и нет? Судя по последним сведениям, на родине Фелисы воцарился мир, поскольку власть оказалась в руках военного Густаво Рохаса Пинилья[37], и люди, больше десяти лет убивавшие друг друга, сложили оружие. В жаркие месяцы тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, вскоре после того, как один армейский журналист спросил сенатора Маккарти, «есть ли у него еще хоть капля совести»[38], в Колумбии официально объявили коммунизм вне закона, и Ларри подумал, что там, в Колумбии, – дружеской стране, вставшей на верный путь, – им будет житься проще и удобнее. Фелиса робко согласилась: в Боготе можно рассчитывать на помощь родителей, жизнь там дешевле, и даже получится иногда себя побаловать, да и Дженни ни в чем не будет испытывать недостатка. Когда они сели в самолет, Ларри постучался в кабину пилота. Улыбаясь, он представился и завел разговор о войне, о бомбардировщике B-17 и Восьмой воздушной армии США. Стюардессы всячески заботились о Дженни, а Фелисе предложили шампанского, но она отказалась из-за недомогания; ее дважды стошнило в воздухе и еще раз во время пересадки в Кингстоне, и уже в Боготе, в клинике Марли, той самой, где Фелиса появилась на свет, врачи подтвердили, что она снова беременна.

Много лет спустя, когда Фелиса в интервью одному своему знакомому пыталась описать то время, она подытожила свою тогдашнюю жизнь резкими словами: «Я рожала и училась». Занятия носили случайный характер – в мастерских приятелей-художников или на лекциях в университетах Боготы; а родила она Беттину и Мишель: они появились на свет, когда она сама еще едва успела осознать реальность существования Дженни. Ларри устроился на работу на шинный завод в компании «Икольянтас»; ему неплохо платили, но домой он приходил, пропахнув резиной и едким клеем; Фелиса же, пользуясь его отсутствием, доставала свои старые кисти и учебники живописи. Она отвоевала себе место в углу гаража и поставила там мольберт и рабочий стол – такой маленький, что на нем с трудом умещался развернутый лист бумаги; при любой возможности она вызывала родителей, по одному или обоих вместе, чтобы они посидели с детьми. Яков был совершенно счастлив. Он снял для Флейшеров удобный дом на той же улице, где жили они с Хаей, чтобы как можно чаще видеть внучек, и в самый непредсказуемый момент мог заявиться в гости и забрать девочек на долгую прогулку, или накормить их мороженым в соседней лавке, или извести на их фотографии несколько катушек пленки, а потом заплатить за проявку целое состояние.

Тем временем отношения с Ларри претерпевали изменения.

– Вижу, между вами не есть очень хорошее понимание друг друга, – говорила Хая на ломаном испанском. И это еще был щадящий эвфемизм. В действительности же между ними то и дело вспыхивали споры, отравлявшие семейные встречи; эти стычки никогда ничем не заканчивались, потому что причина лежала не в сиюминутном разногласии, и даже не в столкновении характеров, а в неразрешимом противоречии их подходов к пониманию жизни; это непреодолимое различие проявилось внезапно, как выступают на коже болячки, долго исподтишка зревшие в крови. Ссоры начались, когда маленькой Мишель было чуть больше года. Фелиса поняла, что может уже с кем-нибудь оставлять своих трех дочек, и начала выбираться из дома при первом удобном случае: чтобы посмотреть выставку в Национальном музее, чтобы встретиться с друзьями во вновь открывшихся кафе в центре Боготы, чтобы просто подышать воздухом других улиц, а не той, где у всех кирпичных фасадов имелись глаза и уши. Неожиданно Фелиса обрела мир, больше похожий на нее саму, – а может, просто позволила этому миру постепенно становиться частью ее жизни. Она словно превращалась в другого человека.

Фелиса уходила из дома, не спрашивая разрешения и ни перед кем не отчитываясь. Забредала в салоны Школы искусств – обветшалой академии, которую художник Алехандро Обрегон[39] (у Фелисы его светящиеся полотна в стиле кубизма вызывали глубокое восхищение) превратил в открытое для творчества пространство, куда любой мог прийти со своими материалами и получить мольберт и место для работы. Она покупала первый номер какого-нибудь нового журнала, который издавался едва ли пару месяцев, а потом отправлялся в небытие, и садилась листать его в каком-нибудь кафе; зачастую ей приходилось спасаться бегством, потому что мужчины постоянно нарушали ее уединение предложениями выпить или составить компанию; ей нравилось убивать время в книжной лавке одного австрийского еврея по фамилии Унгар – он рекомендовал ей книги Цвейга или Германа Броха, а она в свою очередь советовала ему почитать Сэлинджера или Рэя Брэдбери. В этом же здании, почти с зеркальной точностью воспроизводя обстановку книжной лавки, располагалась галерея «Эль Кальехон»; ее хозяин, еврей с утонченными манерами, всегда выглядел элегантно, даже не прилагая никаких усилий; едва услышав имя Фелисы, он тут же пригласил ее на все нынешние и будущие выставки в своей галерее. Звали его Казимир Эйгер, происходил он, как и Бурштыны, из сонма раскиданных по миру поляков: он изучал историю искусств в Париже, когда к власти пришли нацисты; мать и брат погибли, ему же удалось сбежать в Марокко, и его побег длился и длился, пока спустя много месяцев какой-то корабль не высадил его в лагере для беженцев в Кюрасао. Получив отказ и от аргентинцев, и от бразильцев, и даже от гайанцев, в итоге он раздобыл себе визу в Колумбию.

– И вот я здесь, сеньора Флейшер, – говорил он, целуя Фелисе руку, – к вашим услугам.

Фелиса зачастила в эту галерею – то на открытие очередной выставки, то на прием с коктейлями, где толпы мужчин в темных галстуках, с сигаретой в пальцах, с важным видом обсуждали последние тенденции в искусстве: они только что открыли для себя и Ротко, и Джексона Поллока, и Джорджию О’Кифф. С недоверием, не лишенным сарказма, они говорили о некоей аргентинке, которая собиралась основать новый музей современного искусства; по их мнению, она замахнулась на проект, не подобающий ей ни как женщине, ни как иностранке. Через какое-то время, в конце концов, Фелисе удалось с ней познакомиться: она специально задержалась допоздна на выставке в Национальной библиотеке и уже утомилась в сотый раз рассматривать одни и те же полотна – только ради того, чтобы на выходе успеть подольше пообщаться с эпатажной аргентинкой. Вернувшись домой, она подумала, что эта беседа – самое интересное, что с ней случилось за последние годы.

Марта Траба[40] была старше Фелисы на десять лет – как и Ларри; однако, в отличие от Ларри, она обладала неутомимой любознательностью. Казалось, она взглядом, как руками, ощупывает все, что ей представляется интересным. Фелисе нравилась ямочка на подбородке Марты, мелодичный акцент уроженки Буэнос-Айреса, смягченный годами брака с колумбийцем, и ее кочевая жизнь – сначала Генуя, потом Париж, и дальше Сантьяго-де-Чили. Темы для беседы с ней никогда не иссякали, и все, что она говорила, всегда наводило на новые мысли, порой весьма провокационного свойства. Фелисе никогда не доводилось слышать подобные суждения из уст женщины, тем более такой – с курносым носиком и цыплячьими косточками. Если судить только по фотографиям, она производила совершенно безобидное впечатление. Возможно, людей вводила в заблуждение эта легкость, а может, коротко подстриженные и продуманно растрепанные по иноземной молодежной моде волосы, а может, этот ее тонкий, почти бестелесный голос; в любом случае, казалось, будто Мария Траба только-только вышла из подросткового возраста, а потом она открывала рот и сражала всех убийственно точными аргументами об искусстве как о способе протеста, о марксизме в Латинской Америке или войне в Алжире, и тогда половина мужчин подпадала под ее обаяние, а вторая половина пылала возмущением, словно их вываляли в грязи. Однажды Ларри захотел узнать, где Фелиса пробыла весь день.

– Нигде, – ответила она. А потом, заметив выражение лица мужа, добавила: – С подругой.

– С подругой, – повторил Ларри.

– Ну, мы только становимся подругами, – исправилась Фелиса. – Но уже почти стали. Как-нибудь я вас познакомлю.

В следующий понедельник, ближе к вечеру, Фелиса посмотрела на часы, взяла Ларри за руку – настолько ласково, насколько это удалось, – и отвела к своим родителям: те купили телевизор, как только обосновались в Колумбии. Он выглядел как темный деревянный комод без ящиков, но с экраном, напоминавшим аквариум, в центре которого плавало зыбкое и нечеткое изображение, будто кто-то все время взбалтывал воду. Хая и Яков смотрели программу «История искусства», и именно ее Фелиса хотела показать мужу. На экране показалась Марта Траба; сидя на подлокотнике кресла, она держала в руках книгу с иллюстрациями и рассказывала о Леонардо да Винчи. Казалось, Ларри ее слушает, но прошло несколько минут (а Марта говорила «chiaroscuro» и «sfumato»[41], а потом достала другой альбом и стала рассказывать о Рафаэле – Фелиса не могла отвести глаз), и резкое движение нарушило тишину в комнате: Ларри вскочил и ушел, бросив на прощание вместо каких-либо объяснений: «Меня бесит ее голос».

Фелиса же от Марты совсем не уставала. Она старалась не пропускать ее выступления на радио – они транслировались на совершенно непредсказуемых частотах; действительно, ее пронзительный голос был не самым приятным, но, напротив, ее образ на экране, когда она бледными пальцами показывала черно-белые фотографии какой-нибудь картины, заставлял забыть обо всем на свете. Потом они где-либо встречались: в кондитерской «Белалькасар», в кафе «Эксцельсиор», в книжном магазине австрийца, в какой-то галерее с выставкой пейзажей, над которыми Марта издевалась со свойственной ей беспощадной иронией.

– Видела мою программу? – спрашивала она у Фелисы. – Неплохо получилось, правда?

А потом рассказывала о людях, с которыми познакомилась на этой неделе, о встречах и расставаниях; ее речь пестрела громкими именами поэтов, художников, телевизионщиков, работающих над телепостановками. А потом они шли в «Эль Аутоматико»[42], где поэт Леон де Грейфф[43] в берете и круглых очках декламировал свои стихи пьяным восторженным почитателям. Время текло у Фелисы сквозь пальцы, и зачастую ей приходилось прерывать беседу на полуслове и бежать к детям. Но дома, в те моменты, когда она учила Дженни рисовать темперой или кормила маленькую Мишель, все остальное для нее переставало существовать, включая этот новый мир кафе, картин и поэзии.

Марта прожила в Боготе меньше двух лет, но уже хорошо знала город или, по крайней мере, делала вид, что знает, словно там родилась. Фелиса расспрашивала о ее жизни, и та рассказывала почти авантюрные истории о плавании на корабле, пребывании в итальянских монастырях, о своей первой зиме, когда она оказалась без теплой одежды и денег на пропитание: все эти лишения (а иногда и страдания) Марта претерпевала во имя одной-единственной цели: приехать в Париж.

– Побывать в Париже необходимо, – твердила она. – Кто не знает Париж, не знает жизни.

У нее имелись основания, чтобы это утверждать, потому что именно в Париже она познакомилась с Альберто, своим будущим мужем и отцом ее детей.

– Нет ничего лучше, Фелиса. Говорю тебе, нет ничего лучше, чем влюбиться в Париже, даже если ради этого придется жрать дерьмо.

Да, ей довелось испытывать трудности, но тем временем Марта изучала искусствоведение в Сорбонне или зарабатывала на жизнь переводами для ЮНЕСКО, а также подвизалась секретаршей некоего мексиканского поэта, который, будучи дипломатом, имел возможность ей платить. И вот Марта, успев перевести протокол встречи, посвященной предупредительным мерам в отношении незаконного вывоза из страны предметов искусства, а также переписав набело кипу бумаг, исчирканных заметками поэта, добиралась до крохотной квартирки, скорее даже комнатушки, где встречалась с Альберто, и они шли в Латинский квартал, чтобы вместе с друзьями пытаться изменить этот мир.

– Конечно, это было давно, – говорила Марта. – И сейчас мы здесь, в городе, где постоянно льет дождь, а все двери заперты на ключ. Но я собираюсь их открыть, даже если придется вышибать ногой.

Фелиса ясно видела, чем занимается Марта. В галереях и на вечеринках старшие подруги рассказывали ей о не столь давней жизни в Боготе: увидеть женщину где-нибудь в кафе на центральных улицах доводилось куда реже, чем встретить иностранца, а те, кто попадался, были официантками, и им приходилось совершать чудеса эквилибристики, чтобы увернуться от лап пьяных завсегдатаев. В нынешние времена официантки по-прежнему совершали чудеса эквилибристики, уворачиваясь от клиентов, и по меньшей мере раз в день отвешивали пощечину особо разгулявшемуся нахалу; однако Фелиса ходила одна в заведения, подобные «Эль Аутоматико», усаживалась в красное кожаное кресло поближе к граммофону, заказывала кофе с молоком и с книгой в руках ждала появления кого-нибудь из знакомых. В такие минуты она думала о Ларри, о своих трех улыбчивых дочурках, о доме, где она вечно отсутствовала, и тогда кофе с молоком приобретал горький привкус меланхолии.

* * *

Первая ссора случилась однажды вечером в июльскую среду, когда Фелиса провела весь день на студии телевидения, куда Марта пригласила ее, чтобы она вживую посмотрела передачу о колумбийском искусстве. Программа называлась «Азбука искусства»; снималась она двумя привезенными с Кубы камерами по незамысловатому сценарию: на фоне кулисы в глубине помещения стояли три мольберта с работами приглашенного художника. Марта беседовала с их создателем, говорила о картинах, двигаясь вдоль кулисы, а камера следовала за ней. На этот раз гостем был живописец по фамилии Оспина[44], а имя Фелиса забыла. Он демонстрировал одну картину маслом времен своего увлечения фигуративной живописью и два абстрактных полотна, пытаясь дать к ним комментарии, тогда как Марта – с элегантным синим фуляром на гибкой шее – задавала ему вопросы. Художнику явно было не по себе, поскольку в своих рассуждениях Марта звучала не просто как человек основательно информированный, но и обладающий бесспорным ораторским даром: не только все слова, но даже и знаки препинания в ее речи находились на своих местах; Фелиса подумала, что если бы кому-то пришло в голову записывать за Мартой, то можно было бы сразу отдавать в печать, без какой-либо правки. Марта говорила, что абстракция не должна ограничиваться формой, сводиться лишь к упражнению руки, и воспринимать ее подобным образом чревато легковесностью и леностью ума; Оспина же отвечал так, будто все сказанное не относится ни к нему, ни к его картинам, и его самого ничуть не пугает. Фелису поразило, насколько маленьким и невзрачным он вдруг показался, и она спросила себя, таким ли его видят телезрители. Однако она перестала об этом размышлять, когда поймала такси и дала шоферу свой адрес.

Добравшись домой, она застала Ларри в весьма раздраженном настроении.

– Где ты болталась весь день? – спросил он, и не один, а целых три раза, словно первый ответ его не устроил; затем он обвинил Фелису в том, что она безответственная мать и плохая жена; он быстренько перечислил все отлучки Фелисы за последнюю неделю, и ей пришлось признать его правоту. Да, она вместе с другими начинающими художниками ходила на выставку в Национальный музей; да, Марта пригласила ее на встречу с некими дамами, готовыми финансировать «Призму», новый журнал об искусстве.

– Но ведь это мой мир, – оправдывалась она. – Я просто встречаюсь со своими единомышленниками.

Ларри сказал, что нечего смешить народ, что все ее единомышленники находятся здесь, в этих четырех стенах, а он не для того переехал в Колумбию, – оставив свою страну, свой язык и обычаи, все способы достойно зарабатывать на жизнь, – чтобы по вечерам сидеть в одиночестве, пока жена встречается с другими мужчинами. Но тут же исправился:

– С другими людьми. – И добавил: – А как же наши девочки? Они должны быть с тобой, им нужна мать, которая все время дома. Я женился не на художнице! – процедил Ларри, и это слово в его устах прозвучало злобным сарказмом. – Я не против того, чтобы ты развлекалась, вовсе нет. Развлекайся на здоровье. Рисуй свои безделушки. Но здесь, дома, в моем доме, чтобы ты была рядом, когда нужна мне, когда нужна семье.

Ум Фелисы словно оцепенел при слове «развлекаться», замер, как птичка на проводе высокого напряжения, но внезапно перескочил на другую мысль: ей показалось почти чудом, как внезапно Ларри превратился в художника Оспину. Как такое возможно? Ее муж, мужчина немалого роста, с мощными ручищами и широкими ладонями, вдруг обернулся фигурой с телеэкрана, грязноватым черно-белым изображением, уменьшенным камерой и размытым помехами. Фелиса взглянула на люстру на потолке – ей непонятно отчего показалось, будто кто-то приглушил яркость света, затем посмотрела на мужа, постаравшись сохранить спокойствие, насколько это было возможно при накатившей горечи разочарования.

– Мне жаль, мне очень жаль, – сказала она. – Но я должна строить свою жизнь.

С тех пор претензии предъявлялись почти постоянно. Всякий раз, когда Фелиса ходила на выставку или на встречу с друзьями в кафе, Ларри попрекал ее: дескать, люди уже начали шептаться, она, похоже, превращается в уличную женщину, и неужели для нее хобби важнее семьи; потом поднимались крики, а потом эти крики сопровождались звонкими шлепками по столу в гостиной, отчего дом лишался покоя. Девочки тихонько хныкали. Вступалась Хая, старалась наладить мир между ними, но ничего не помогало. Наступили праздники, один год закончился, другой начался; Беттина и Дженни уже бродили по дому, осваивая новые движения, а Мишель, когда хотела есть, тонко попискивала, как несмазанная дверная петля. Фелиса свела к минимуму свои вылазки «в другой мир», но не перестала трудиться над серией акварелей – отчасти чтобы не потерять контакт с умолкнувшей частью своей души, отчасти чтобы создавать произведения сложные и вместе с тем удобные в работе. Иногда она выбиралась на выставки или в галереи на экскурсии, которые организовывала Марта; продолжала смотреть по родительскому телевизору ее программы; она открыла для себя телетеатр, где ставили спектакли по Кафке или по незнакомым ей пьесам Бертольта Брехта. Ей понравился «Процесс», понравился и мальчик, сыгравший главную роль в «Шпионе», – с пугающе серьезным личиком и маленькой свастикой на руке. Жизнь сосредоточилась в стенах дома в Теусакильо; глядя, как старшие девочки с широко открытыми глазами задают вопросы, как ласково ее муж говорит с ними по-английски в те дни, когда не вспыхивали шумные ссоры, Фелиса думала, что подобная перемена, возможно, не так уж плоха, поскольку другая жизнь, жизнь внешняя, рушилась с невообразимой скоростью.

Диктатура Рохаса Пинилья дала женщинам право голоса и допустила в страну телевидение; теперь женщины выходили на улицы с акциями протеста, а в телевизионные студии постоянно заглядывала полиция. Эти люди в униформе молча наблюдали, не произнося ни слова, но все прекрасно знали, почему они там: несколько месяцев назад диктатор прикрыл «Эспектадор» и «Тьемпо», две главных газеты в стране, и в городе уже веяло паранойей. Вскоре после Нового года Фелиса обедала с Мартой в кондитерской «Флорида» и заметила, что подруга чем-то озабочена. Выяснилось, что один из таких людей в форме, с блокнотом в руке, подошел к ней после недавней передачи и спросил об ее отношениях с Секи Сано[45], японским театральным режиссером, которого обвинили в симпатии к коммунистам и тайном прозелитизме и выслали из страны в конце тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Японец пробыл в Колумбию всего три месяца, но за это время успел обучить десяток актеров, а также научил держаться перед камерой целую группу людей не из числа профессионалов. К ним относилась и Марта. Она записалась на курсы Сано, когда начала вести свою программу об искусстве: научилась двигаться, жестикулировать, смотреть в объектив и говорить в парящий над головой микрофон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. Б. Ковалева. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Жозеф Франсуа Робер Влерик, известный как Роберт Влерик (1882–1944) – французский художник и скульптор.

Вернуться

3

Ив Брайе (1907–1990) – французский художник и литограф, один из основателей Парижской школы – интернационального сообщества художников, обосновавшихся в Париже с 1900 до 1960 годов.

Вернуться

4

Жен-Леон Жером (1824–1907) – французский художник и скульптор, представитель академизма и ориентализма.

Вернуться

5

Рене Артозул (1927–2015) – французский художник.

Вернуться

6

Осип Алексеевич Цадкин (1888–1967) – французский скульптор-авангардист; также художник, поэт и мемуарист, уроженец Витебска.

Вернуться

7

«El Espectador» – старейшая национальная газета в Колумбии, основана в 1887 году.

Вернуться

8

Марио Варгас Льоса (1936–2025) – перуанский прозаик и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе, один из столпов современной латиноамериканской прозы.

Вернуться

9

Франсуа Морис Адриен Мари Миттеран (1916–1996) – французский государственный и политический деятель, один из лидеров социалистического движения, 21-й президент Франции с 1981 по 1995 годы.

Вернуться

10

Во Франции отсчет этажей начинается со второго, первый этаж – это нулевой уровень.

Вернуться

11

11 сентября 1873 года в Чили произошел военный переворот, в результате которого было свергнуто правительство Народного единства. Президент Сальвадор Гильермо Альенде Госсенс (1908–1973) покончил с собой в резиденции Ла-Монеда. Мириа «Пайя» Контрерас (1927–2002) – личный секретарь президента.

Вернуться

12

Аугусто Хосе Рамон Пиночет Угарте (1915–2006) – чилийский государственный и военный деятель, генерал-капитан. Пришел к власти в результате военного переворота 1973 года.

Вернуться

13

Режис Жюль Дебре (родился 1940) – французский левый философ, политик.

Вернуться

14

Габо – сокращение от Габриэль, так обычно именовали Габриэля Гарсиа Маркеса его друзья.

Вернуться

15

Мерседес Барча Пардо (1932–2020) – жена Габриэля Гарсиа Маркеса.

Вернуться

16

Чудовищный год (лат.).

Вернуться

17

Hótel particulier (фр.) – городской богатый частный дом, снабженный оградой, внутренним двором и зачастую комплексом вспомогательных построек, то есть особняк или городская усадьба.

Вернуться

18

Мемориал Жертвам депортации был открыт в 1962 году генералом де Голлем. Посвящен 200 000 французов, в том числе и евреям, попавшим в нацистские лагеря. Расположен на острове Ситэ в Париже.

Вернуться

19

«Шекспир и компания» – названия двух независимых друг от друга книжных магазинов на левом берегу Сены в Париже. Первый был открыт Сильвией Бич 19 ноября 1919 года. В двадцатых годах двадцатого века в нем собирались такие писатели, как Эзра Паунд, Эрнест Хемингуэй, Джеймс Джойс и Форд Мэдокс Форд. Магазин закрылся в 1940 году во время немецкой оккупации в Париже. В 1951 году одноименный магазин был открыт в другом месте Джорджем Уитмэном; он существует по сей день.

Вернуться

20

Национальный музей Средних веков, или просто музей Клюни – музей в 5-м округе Парижа, в центре Латинского квартала. Расположен в средневековом здании бывшего бенедиктинского монастыря XV века.

Вернуться

21

Луис Кабальеро Ольгин (1943–1995) – колумбийский художник, акварелист, пастелист и литограф. Изображал мужские фигуры, которые часто включали как эротические, так и жестокие образы. Считается одной из самых важных фигур в колумбийском искусстве.

Вернуться

22

Сатурнино Рамирес (1946–2002) – современный колумбийский художник, основная тема его творчества – ночная городская жизнь.

Вернуться

23

Рубен Бладес (родился в 1948) – панамский музыкант, актер и политик, обладатель 9 премий Грэмми.

Вернуться

24

Леопольдо Галтиери (1926–2003) – аргентинский военный и государственный деятель, генерал, президент Аргентины с 22 декабря 1981 по 18 июня 1982 года. В современной Аргентине исключен из списка президентов.

Вернуться

25

Кибуц (киббуц) – сельскохозяйственная коммуна.

Вернуться

26

Леонардо Дельфино (1928–2022) – французский скульптор, рос и учился в Аргентине, в 1959 году переехал в Париж и получил французское гражданство.

Вернуться

27

Горячий шоколад с расплавленным сыром – популярный рецепт национальной кухни Боготы.

Вернуться

28

Хорхе Элиесер Гайтан (1903–1948) – колумбийский политический и государственный деятель либеральных взглядов. Застрелен при странных обстоятельствах, что вызвало вооруженное восстание в столице, а затем и в других регионах страны, получившее название «Боготасо» и ставшее прелюдией к кровавой гражданской войне.

Вернуться

29

Луис Мариано Оспина Перес (1891–1976) – президент Колумбии с 1946 по 1950 год, член Колумбийской консервативной партии.

Вернуться

30

Речь идет о Международном аэропорте имени Джона Кеннеди.

Вернуться

31

«Портрет мадам Икс» (фр. Portrait de Madame X) – портрет парижской светской красавицы Виржини Готро, написанный американским художником Джоном Сарджентом в 1884 году. Картина находится в музее Метрополитен.

Вернуться

32

Лига студентов-художников Нью-Йорка – художественное учебное заведение в Нью-Йорке. Среди педагогов и выпускников школы было много выдающихся художников самых разных течений в мире искусства.

Вернуться

33

«Озябшая, или Аллегория Зимы» – бронзовая скульптура Жана-Антуана Гудона, конец XVIII века.

Вернуться

34

Георг Гросс (1893–1959) – немецкий живописец, график и карикатурист, в 1932 году эмигрировал в Америку. В нацистской Германии его творчество было причислено к «дегенеративному искусству».

Вернуться

35

Джорджия О’Кифф (1887–1986) – американская художница, график, стояла у истоков американского модернизма.

Вернуться

36

Фургоны с едой (англ.)

Вернуться

37

Густаво Рохас Пинилья (1900–1975) – колумбийский генерал и политик, к власти пришел в результате военного переворота в 1953 году. 26-й президент Колумбии (1953–1957), диктатор.

Вернуться

38

Джозеф Рэймонд Маккарти (1908–1957) – американский сенатор-республиканец, придерживавшийся крайне правых реакционных политических взглядов; с его именем связывают период политических настроений в американском обществе, известный как маккартизм.

Вернуться

39

Алехандро Обрегон (1920–1992) – колумбийский художник-модернист, основоположник колумбийского импрессионизма.

Вернуться

40

Марта Траба Тайн (1930–1983) – искусствовед и писатель, известна своим вкладом в латиноамериканское искусство и литературу.

Вернуться

41

Кьяроскуро – совместное использование света и тени с резкими линиями и контурами; сфумато – постепенный тональный переход от светлого к темному «без линий или границ, как дым».

Вернуться

42

«El Automático» – легендарное кафе в Боготе; открылось в 1948 году. Здесь собирались поэты и литераторы, чтобы со сцены прочитать свои произведения.

Вернуться

43

Франсиско де Асис Леон Богислао де Грейфф Ойслер (1895–1976) – колумбийский поэт, журналист, музыковед и дипломат.

Вернуться

44

Марко Оспина (1912–1983) – колумбийский художник, скульптор и теоретик абстрактного искусства.

Вернуться

45

Секи Сано (1905–1966) – японский, а затем мексиканский актер, режиссер, хореограф и политический активист. Способствовал развитию театра в Японии, а затем в Мексике, оказал влияние на многочисленных режиссеров и актеров в Латинской Америке, считается «отцом» мексиканского и колумбийского театра.

Вернуться