Василий Попков
Исповедь Империи

Исповедь Империи

ПРОЛОГ

Санкт-Петербург, октябрь 1791 года

Бумага ждала.

Она лежала на полированном столе из карельской березы, белая и безмолвная, как снежное поле перед битвой. Её молчание было обманчивым. Бумага таила в себе гул будущих катаклизмов, шепот ярости и отзвуки падающих империй. Она была опаснее яда, острее кинжала и тяжелее всей короны Российской империи.

Екатерина Вторая, самодержица всероссийская, подошла к столу. От ее фигуры, еще могучей, но уже отягощенной годами и грузом не сбывшихся надежд, по кабинету побежали тени, стремительно меняющиеся в пляшущем пламени свечей. В кабинете не было ни золота, ни парчи, только запах воска, старого пергамента и вечного, невысказанного одиночества. За окном, в колючей мгле петербургской ночи, на секунду возник призрак Медного всадника – её великий предшественник, её проклятье и её вечный соперник в битве за место в истории.

Она взяла перо. Пальцы, подписывавшие указы, менявшие границы государств и ломавшие судьбы миллионов, на мгновение дрогнули. Она писала не для современников. Их она могла обмануть блеском двора и громом побед. Она писала для тех, кто придет потом, через двести, триста лет. Для тех, кто будет судить её, не зная цены её компромиссов.

«Знайте вы, грядущие…» – начало письма к потомкам было таким же пафосным и высоким, как и всё её правление. Но уже в следующем абзаце тон сменился. Исчезла Императрица. Осталась лишь женщина с циркулем в одной руке и окровавленным мечом – в другой.

«Сила России – в её терпении. Слабость – в этом же. Я расширила её границы так, что от ужаса сего деяния у меня самой сжимается сердце. Но что есть Империя? Это тело, пораженное неизлечимым недугом. Я прописывала ей слабительное реформ, прикладывала припарки просвещения. Но болезнь – рабство духа, страх как основа бытия – возвращается вновь. Она в нас. В нашей крови. Она переживет и меня, и те стены, что я возвела».

Она писала о будущем с точностью провидицы. Она видела трещины, которые однажды разорвут страну на куски. Видела, как её преемники будут замуровывать эти трещины не реформами, а страхом, пока однажды всё не рухнет в кровавом хаосе. Она давала им имена, эти призраки грядущего: «Великое Потрясение», «Эпоха Застоя», «Время Великой Лжи».

Это была не гордая исповедь. Это был диагноз, поставленный пациенту, которого она любила больше любовников, больше сына, больше самой себя. И этот диагноз был смертным приговором, вынесенным самой себе.

Закончив, она откинулась в кресле. Воск от горящей свечи упал на бумагу, как одинокая слеза. Она знала, что этот документ никогда не увидят. Он был слишком страшен. Он подрывал сами основы её власти, её легитимность, её Великий Миф. Он был правдой.

А правду, как известно, нужно прятать. Тщательнее, чем самое ценное сокровище. Глубже, чем государственную тайну.

Она аккуратно сложила листы, запечатала их сургучом с личным, тайным вензелем и перевязала черной шелковой лентой. Цвет траура по несбывшемуся будущему.

Бумага перестала ждать. Она начала свое долгое молчаливое путешествие в забвение, в архивную пыль, в лабиринт полок, где её должны были найти лишь тогда, когда пророчества станут реальностью, а боль прошлого – единственным ключом к пониманию настоящего.

Глава 1. Прах и алмазы

Бесконечный день подходил к концу, выцветая за высокими окнами с решетками, похожими на распластанные крылья летучей мыши. Алексей Горский провел ладонью по лицу, ощущая на коже невидимый налет вековой пыли, и отложил в сторону очередное дело. «О поставке провианта для лейб-гвардии Измайловского полка. 1853 год». Полторы сотни листов, испещренных убористым почерком канцеляриста, сливались в монотонный серый поток. Он не читал, он сканировал, его сознание работало как шлифовальный станок, отсекая частное, выискивая системное, цепляясь за аномалии. Это был его метод, его крест и его проклятие.

Архив в этот час был идеален. Мертвая тишина, нарушаемая лишь невесомым шорохом переворачиваемых страниц да отдаленным гулом вентиляции, напоминающим дыхание спящего исполина. Стеллажи уходили ввысь, теряясь в полумраке под потолком, ярус за ярусом, город мертвых букв, лабиринт, где вместо Минотавра обитала Истина, столь же неуловимая и требующая жертв. Алексей чувствовал себя не то археологом, раскапывающим погребенный город, не то могильщиком при нем. Белые хлопковые перчатки на его руках стали серыми, впитав в себя прах поколений. Он снял их привычным движением, вывернул наизнанку и положил в специальный бокс для стирки. Кожа пальцев, лишенная защиты, казалась неестественно голой и уязвимой.

Он откинулся на спинке стула, позволив усталости накрыть себя с головой. В глазах плавали багровые круги. Пять лет. Пять лет он провел в этом царстве вечного полумрака, среди фолиантов, пахнущих тлением и тайной. Когда-то, на первом курсе, он представлял себе работу историка как головокружительное приключение, череду озарений, решения великих исторических загадок. Он видел себя проводником, ведущим диалог сквозь века. Реальность оказалась куда прозаичнее. Бесконечные описи, каталогизация, отчеты. Историческая наука давно превратилась в служанку бюрократии, где ценились не блестящие гипотезы, а умение безропотно заполнять формы.

Его последняя статья о трансформации института фаворитизма при Екатерине II легла под сукно в редакции «Вестника исторических наук». Рецензент, седовласый академик, написал размашисто на полях: «Интересно, но неактуально. Автор излишне увлекается психологизмом в ущерб структурному анализу». Алексей с горечью вспомнил, как на той же конференции рукоплескали молодому харизматичному коллеге, выступившему с сенсационным докладом о «тайном браке Екатерины и Потемкина», основанном на сомнительных мемуарах. Блеф, построенный на воде и жажде публики к пикантным подробностям, победил кропотливую работу с документами. Мир жаждал мифов, а не правды. Правда была скучна, как этот отчет о провианте.

Его размышления прервал скрип двери. В проеме возникла сутулая фигура начальника отдела обеспечения сохранности архивных документов, Виктора Сергеевича Круглова. Мужчина лет пятидесяти, с лицом вечного должника и взглядом, привыкшим выискивать малейшее нарушение регламента.

– Горский, еще здесь? – его голос скрипел, как несмазанная дверца шкафа. – Уже восемь. Режимный объект, помнишь?

– Заканчиваю, Виктор Сергеевич, – Алексей постарался, чтобы в его голосе не прозвучало раздражения. – Фонд N-183 почти описан.

Круглов кивнул, его взгляд скользнул по столу, проверяя, все ли в порядке.

– Ну, как там? Никаких сенсаций? – он произнес это с легкой усмешкой, каждый раз задавая один и тот же вопрос. Для него архив был складом бумажного хлама, мертвой зоной, где служили такие же неудачники, как он сам.

– Пока нет, Виктор Сергеевич. Только провиантские ведомости, – ответил Алексей.

– А я к тебе, – Круглов достал из кармана пиджака ключ на массивной бляхе и маленькую картонную папку. – Завтра с утра приступаешь к новому фонду. «Секретные дела Кабинета Её Императорского Величества. 1762—1796». Только что рассекретили. Полный доступ. Для начала – предварительная опись и оценка сохранности.

Алексей замер. Сердце его сделало в груди один гулкий, тяжелый удар. Кабинет Её Величества. Святая святых. Личная канцелярия императрицы. То, о чем он мог только мечтать.

– Понял, – он взял папку и ключ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. – Спасибо.

– Не за что, – Круглов уже поворачивался к выходу. – Только смотри, Горский, никакой самодеятельности. Все по регламенту. Каждый чих – в журнал. Фонд особый, ответственность колоссальная. Малейшее нарушение – и ты у меня попляшешь.

Дверь закрылась. Алексей остался один, сжимая в руке холодный металл ключа. Он смотрел на папку. На ней было аккуратно выведено черной тушью: «Фонд 8. Разряд 2. Опись 1. Дела секретные». Его пальцы сами развязали шнурок. Внутри лежала стандартная форма передачи, но для него это был пропуск в иной мир.

Он не стал ждать до завтра.

Хранилище фондов ограниченного доступа находилось этажом ниже, за бронированной дверью с кодовым замком. Воздух здесь был иным – более густым, холодным, наполненным ароматом старой кожи, сургуча и чего-то неуловимого, сладковатого, похожего на запах увядших роз. Стеллажи здесь были ниже, сейфовые, каждый ящик опечатан. Он нашел номер, указанный в описи. Ящик был тяжелым, массивным. Металл с глухим стуком поддался ключу.

Внутри, в аккуратных рядах, лежали картонные коробки, оклеенные потертым, когда-то зеленым, теперь скорее землисто-серым коленкором. Он выдвинул первую. «Переписка с генерал-прокурором Вяземским. С приложениями». Вторая. «Донесения тайной экспедиции. 1774—1775 гг.». Третья. Четвертая. Каждая коробка – запечатанный временем сосуд.

Он работал методично, с привычной осторожностью. Открывал коробку, извлекал дела, проверял сохранность листов, фиксировал название, крайние даты, количество листов и вносил все это в электронную базу. Его сознание, еще минуту назад бывшее вязким от усталости, теперь работало с предельной ясностью. Он читал не слова, а подтекст. За сухими строчками рапортов проступали контуры великих событий и малых интриг. Вот доклад о ходе работ по возведению Медного всадника, с пометкой Екатерины на полях: «С Фальконе поступить как он того заслуживает – с настойчивостью, но без унижений». А вот – счет от ювелира за золотую табакерку, подаренную очередному фавориту. И тут же, рядом, – секретное предписание о слежке за ним же.

Он погружался в этот мир, ощущая его сложность и противоречивость. Это была не парадная версия истории из учебников, а ее изнанка, живая, пульсирующая нервными узлами закулисных сделок, страхов и амбиций. И в центре этого запутанного клубка была Екатерина Великая. Ее почерк – размашистый, уверенный, ее резкие, точные пометки, ее ирония, сквозившая в самых официальных документах. Он начинал слышать ее голос.

Но сенсации, чего-то, что перевернуло бы устоявшиеся представления, не было. Была рутинная, пусть и высочайшего уровня, работа огромного государственного механизма. Чувство легкого разочарования начало подкрадываться к нему, как холодный сквозняк из-под двери. Он уже почти смирился с мыслью, что и этот фонд окажется просто еще одним пластом информации, важным, но не революционным.

И тут его взгляд упал на коробку, стоявшую в самом углу ящика, отдельно от других. Она была меньше, из темного, почти черного дерева, с простой металлической защелкой. В общей бумажной внутренней описи она значилась просто: «Коробка №17. Разное». Никаких конкретных дел.

Любопытство, главный двигатель любого исследователя, заставило его потянуться к ней. Дерево было гладким, отполированным временем и прикосновениями. Защелка поддалась беззвучно. Внутри, без всяких папок и обложек, лежала стопка писем, перевязанная шелковой лентой цвета воронова крыла. Лента была завязана сложным, немеханическим узлом, который явно не развязывали десятилетия, если не столетия.

Алексей замер. Это было личное. Не дело, не документ для отчетности. Это была частная переписка. Он осторожно, боясь разрушить чары, взял стопку в руки. Лента была прочной, шелк сохранил свою упругость. Он несколько минут, с почти ювелирной тщательностью, разбирал узел. Наконец, лента ослабла и сползла на стол, как змея.

Первые письма были от французских просветителей. Вольтер, Дидро. Язык был цветистым, полным комплиментов и философских рассуждений, но в рамках принятого этикета. Алексей читал, погружаясь в изящный мир интеллектуального флирта между северной Семирамидой и властителями дум Европы. Это было прекрасно, но не ново. Основной корпус этой переписки был давно издан и изучен.

И вот он добрался до последнего листа в стопке. Бумага была иной – более тонкой, плотной, с водяными знаками, которые он сразу не распознал. Почерк был другим – не каллиграфическим почерком секретаря и не размеренным шагом официального документа. Это был стремительный, нервный, порывистый почерк. Почерк самой Екатерины. Тот самый, что он видел на пометках, но здесь он был не сдержан, а обнажен.

Текст был написан на французском, но это было не письмо. Это был хаос. Фразы, обрывающиеся на полуслове. Отдельные слова, подчеркнутые несколько раз. Цифры, выстроенные в столбцы без видимой логики. Геометрические фигуры – треугольники, окружности с точками в центре. И странные аббревиатуры, которых он никогда не встречал: «З.И.», «В.Л.», «С.П. к. д.в.».

Это был шифр. Не просто метафорический шифр души, а самый настоящий, преднамеренный криптографический текст. Созданный, чтобы скрыть смысл от посторонних глаз.

Сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Вот оно. То, о чем он мечтал. Алмаз в груде породы. Уникальный, никому не известный документ, способный перевернуть все. Его пальцы потянулись к телефону, чтобы сделать снимки. Он снял перчатки, чувствуя, что для такой работы нужна тактильная связь с бумагой. Кадр за кадром, с максимальным разрешением, он запечатлел каждый миллиметр хрупкого листа.

И тут его взгляд упал на верхний угол, туда, где бумага была чуть более потертой. Там, карандашом, очень аккуратно, был выведен вопросительный знак, а под ним – три слова: «См. „Зеркало“? Предельная осторожность».

Мир вокруг замер. Гул вентиляции стих. Алексей не дышал. Этот почерк он знал. Уставший, чуть дрожащий, но невероятно четкий. Почерк его научного руководителя, профессора Финкельштейна. Борис Леонидович. Тот самый, кто когда-то привел его в эту профессию, кто говорил ему: «История, Алеша, это не про даты. Это про мотивы. А мотивы всегда скрыты».

Финкельштейн видел этот документ. И не просто видел. Он его изучал. Он оставил эту пометку. «Зеркало». Что это? Название шифра? Ключ? И это предупреждение… «Предельная осторожность». От кого? От чего? От коллег? От начальства? Или от чего-то более серьезного?

Эйфория открытия сменилась стремительно нарастающей, холодной тревогой. Он нашел не просто исторический артефакт. Он нашел доказательство. Улику. Причем улику в деле, о котором ничего не знал. Он держал в руках не просто текст, а причину, по которой кто-то мог действовать. Причину, которая, судя по предупреждению профессора, могла быть опасной.

Он медленно, с невероятной бережностью, сложил листы обратно. Его движения были теперь лишены восторга, они были наполнены ритуальной точностью. Он снова перевязал стопку той самой черной лентой, стараясь повторить оригинальный узел. Голос истории, который он так жаждал услышать, обернулся зловещим, неразборчивым шепотом из-за двери, за которой могло скрываться что угодно. Он вернул коробку на место, закрыл ящик, повернул ключ.

Выйдя на улицу, Алексей вдохнул полной грудью влажный, промозглый воздух спящего города. Фонари отбрасывали на брусчатку длинные, расплывчатые тени. Он застегнул пальто, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по спине. Он оглянулся на монументальное здание архива, поднимавшееся в ночное небо темным неприступным утесом. И впервые за многие годы он почувствовал не благоговейный трепет, а животный, первобытный страх. Он унес с собой тайну. И был абсолютно уверен, что за этой тайной уже кто-то следит. Кто-то, для кого пыль архивов была не опилками времени, а прикрытием для очень современных и очень опасных игр.

Глава 2. Последний совет профессора

Утро, пришедшее на смену той беспокойной ночи, было серым и влажным, словно промокший пепел. Алексей провел несколько часов в лихорадочном полусне, где причудливо переплетались образы шифрованных букв, черной шелковой ленты и пронзительного, умного взгляда Екатерины с портрета кисти Левицкого. Он встал с ощущением тяжести во всем теле, будто не спал, а таскал всю ночь мешки с цементом. Первым делом он проверил телефон – зашифрованная папка с фотографиями документа была на месте. Это принесло слабое, призрачное утешение.

Он не мог думать ни о чем, кроме вчерашней находки и, главное, карандашной пометки профессора Финкельштейна. Борис Леонидович. Человек-легенда, ходячая энциклопедия, последний из могикан старой, доцифровой исторической школы, для которого работа в архиве была сродни мистическому ритуалу. Именно он когда-то, на первом курсе, разглядел в застенчивом и упрямом провинциале не просто способного студента, но родственную душу, живущую тем же восторгом перед шепотом минувших эпох. Финкельштейн открыл ему мир за стенами лекционных аудиторий, мир, где по клочку бумаги можно было восстановить крупицу чьей-то давно угасшей жизни, чьих-то страстей и надежд.

Именно Финкельштейн привел его в РГАДА, сказав как-то: «Архив, Алеша, это не склад. Это интенсивная терапия для истории. Мы здесь не сторожа, мы реаниматологи. Мы пытаемся запустить сердце прошлого, заставить его снова биться в настоящем». С тех пор прошло много лет. Профессор отошел от активной работы, ссылаясь на здоровье, и появлялся в архиве все реже. Их общение стало эпизодическим, ограничиваясь редкими звонками и случайными встречами на конференциях. Алексей чувствовал легкую, невысказанную вину за то, что забросил старого наставника, погрузившись в трясину собственных карьерных разочарований и бытовой рутины.

И вот теперь эта нить снова натянулась, и натянута она была чем-то тревожным, зловещим. Пометка «Предельная осторожность» не давала ему покоя. Что могло заставить уважаемого, давно находящегося вне каких-либо научных баталий академика оставить такое предупреждение? Это было не похоже на привычную профессорскую манеру – несколько отстраненную, ироничную, всегда устремленную вглубь веков, а не в сиюминутные проблемы.

Он долго колебался, прежде чем набрать номер. Палец замер над кнопкой вызова. Что он скажет? «Борис Леонидович, я нашел какую-то шифровку и вашу пометку»? Звучало как бред. Но деваться было некуда. Только Финкельштейн мог пролить свет на эту загадку.

Трубка была снята почти мгновенно, после первого же гудка.

– Алло? – голос профессора был таким, каким Алексей помнил его всегда: негромким, чуть хрипловатым, с бархатистыми интонациями человека, привыкшего взвешивать каждое слово.

– Борис Леонидович, здравствуйте, это Алексей Горский. – Он почувствовал, как глупо звучат эти церемонные слова.

На другом конце провода на секунду воцарилась тишина.

– Алеша… – произнес наконец Финкельштейн, и в его голосе послышалась какая-то сложная гамма чувств: удивление, настороженность, а может быть, и что-то вроде облегчения. – Какой неожиданный звонок. Как ты?

– Спасибо, все нормально, – поспешно ответил Алексей, пропуская мимо ушей стандартные вежливые формулы. – Борис Леонидович, я вчера работал с фондом Кабинета Её Величества. Рассекреченные дела.

– Да? – голос профессора стал чуть более собранным, заинтересованным. – И что, нашел что-нибудь любопытное?

– Я нашел… одну коробку. Деревянную. С письмами. Перевязанными черной лентой.

Тишина в трубке стала густой, плотной, почти осязаемой. Алексей даже подумал, что связь прервалась.

– Борис Леонидович? Вы меня слышите?

– Слышу, – ответил Финкельштейн, и его голос внезапно утратил всю свою бархатистость, став сухим и колким, как щепка. – Продолжай.

– Там было одно письмо… вернее, не письмо, а текст. Шифрованный. И на нем… ваша пометка. Карандашом. «См. „Зеркало“? Предельная осторожность».

На этот раз пауза затянулась настолько, что Алексей начал нервно похлопывать пальцами по столу.

– Алеша, – наконец произнес профессор, и его слова были медленными, тщательно выверенными, будто он переступал через невидимое препятствие. – Где ты сейчас?

– Дома. Собираюсь на работу.

– Нет. Не иди в архив. Встретимся. Сейчас. Ты знаешь кафе «Лист» на набережной? То, что в старом особняке, с витражами.

– Знаю, – удивился Алексей. Это было дорогое, пафосное место, не в его стиле и, как он думал, не в стиле аскетичного профессора.

– Через сорок минут. И, Алеша… – голос Финкельштейна понизился до шепота. – Никому ни слова. Ни единого слова. Понял меня?

– Понял, – кивнул Алексей в трубку, хотя профессор не мог этого видеть.

– И возьми… то, что ты нашел. Только снимки. Оригинал не трогай. Ни в коем случае.

Связь прервалась.

Дорога до кафе заняла у Алексея около получаса. Он шел быстрым шагом, не замечая ни прохожих, ни нависшего низкого неба. Внутри все клокотало. Спокойная, размеренная жизнь, которой он жил еще вчера утром, треснула по швам, и из трещины на него смотрело нечто неизвестное. Поведение Финкельштейна было не просто странным. Оно было пугающим. Этот шепот, эта поспешность, это требование немедленной встречи в уединенном месте – все это было списано с плохого шпионского триллера, а не с реальной жизни ученого-историка.

Кафе «Лист» и впрямь располагалось в отреставрированном особняке XIX века. Высокие потолки с лепниной, полумрак, пробивающийся сквозь цветные витражи, глухие стены, поглощающие звуки. Воздух пах дорогим кофе, свежей выпечкой и стариной. Алексей выбрал столик в самом дальнем углу, за массивной колонной, скрывавшей его от входа и от большинства других посетителей. Он заказал двойной эспрессо и стал ждать.

Ожидание растянулось на пятнадцать мучительных минут. Каждая новая входящая в зал фигура заставляла его вздрагивать. Он ловил себя на том, что неосознанно изучает лица людей, ища в них признаки угрозы. Он чувствовал себя параноиком, и это ощущение было ему глубоко противно.

Наконец дверь открылась, и в кафе вошел профессор Финкельштейн. Алексей едва узнал его. Невысокий, всегда подтянутый, с аккуратной седой бородкой и живыми, умными глазами за стеклами очков, Борис Леонидович обычно выглядел человеком, не подвластным времени. Сегодня же он показался Алексею постаревшим на десять лет. Плечи его были ссутулены, пальто висело мешком, а на лице лежала печать крайней усталости. Он оглядел зал быстрым, нервным взглядом, заметил Алексея и направился к его столику, двигаясь чуть быстрее, чем обычно, но при этом как-то несвободно, скованно.

– Борис Леонидович, – Алексей встал, чтобы поприветствовать его.

– Сиди, сиди, – отмахнулся профессор, снимая пальто и опускаясь в кресло напротив. Он дышал чуть тяжеловато, будто прошел не несколько шагов от двери, а взбежал по лестнице. – Заказал уже?

– Эспрессо. Вам?

– Мне… мне чай. Крепкий. Черный. С лимоном.

Алексей поймал взгляд официантки и сделал заказ. Когда они остались одни, воцарилась неловкая пауза. Профессор смотрел в стол, водя пальцем по узору на скатерти.

– Покажи, – наконец произнес он, не поднимая глаз.

Алексей достал телефон, нашел папку с фотографиями и протянул аппарат профессору. Тот взял его с какой-то странной осторожностью, будто это была не электронная безделушка, а старинный, хрупкий артефакт. Он надел очки, наклонился к экрану и начал листать снимки. Алексей наблюдал за его лицом. Вначале оно оставалось непроницаемым, затем на нем появилось сосредоточенное выражение глубокого аналитика, вживающегося в текст. Но чем дальше он листал, тем явственнее проступало на этом лице другое – тревога. Даже не тревога, а нечто более глубокое, похожее на страх. Рука, державшая телефон, слегка дрогнула.

Он долистал до конца, поднял взгляд на Алексея, и в его глазах отражалась та «предельная осторожность», о которой гласила карандашная пометка.

– Ну? – тихо спросил Алексей. – Что это, Борис Леонидович?

Профессор медленно положил телефон на стол и отодвинул его от себя, словно он был раскаленным.

– Так ты и не знаешь? – переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде разочарования. – Не догадываешься?

– Я понял, что это шифр. И что вы его уже видели. И что-то он вас сильно встревожил.

– Встревожил, – усмехнулся профессор беззвучно, безрадостно. – Это мягко сказано, Алеша. Ты нашел не просто исторический курьез. Ты нашел… – он оглянулся, проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос до едва слышного шепота, – …«Исповедь Империи».

Слова повисли в воздухе между ними, тяжелые и зловещие. Алексей почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.

– «Исповедь Империи»? – переспросил он. – Что это такое? Документ?

– Не документ. Мина. Мина замедленного действия, заложенная под основы нашего государства двести пятьдесят лет назад, – глаза профессора горели лихорадочным блеском. – Легенду о нем передают устно, от одного посвященного к другому, с тех самых пор, как умерла Екатерина. Все думали, что это просто миф. Бабушкина сказка для историков. Оказалось – нет.

– Но что в ней? О чем эта «Исповедь»?

– Обо всем! – прошептал Финкельштейн с такой страстью, что слюна брызнула с его губ. – Она писала его в последние годы. Без придворных, без секретарей. Она описывала не то, что было, а то, что будет. Она… она видела будущее, Алеша. С математической точностью. Все наши кризисы, все наши падения, все наши взлеты. Она знала, куда качнется маятник. И главное… – он снова умолк, подбирая слова, – …главное, она знала, где находится точка невозврата. Точка, после которой империя обречена на коллапс. И мы, по ее мнению, уже прошли ее.

Алексей слушал, и его мозг отказывался верить. Звучало это как бред сумасшедшего. Мистика. Лженаука.

– Борис Леонидович, вы же сами меня учили – история не знает сослагательного наклонения. Это же… это гадание.

– Это не гадание! – резко, почти сердито оборвал его профессор. – Это анализ. Гениальный, хладнокровный, беспощадный анализ тенденций. Она взяла все слабости Российской Империи – крепостное право, гигантские территории, коррупцию, проблему престолонаследия – и экстраполировала их развитие на столетия вперед. Она не предсказывала будущее, она его просчитывала. Как математик решает уравнение. И ее выводы… ее выводы ужасают. Потому что они сбываются. С пугающей точностью.

Официантка принесла заказ. Профессор замолчал, уставившись в свою чашку с чаем. Его руки снова дрожали, когда он поднимал ее. Алексей молча ждал, пока она уйдет.

– И что же в ней? В этой «Исповеди»? – снова спросил он, уже без тени скепсиса. Легенда, пусть и безумная, начинала обретать плоть.

– Я не знаю до конца, – честно признался Финкельштейн. – Я видел только фрагменты. Намеки. Я наткнулся на эту коробку лет пятнадцать назад, когда начали потихоньку рассекречивать старые фонды. У меня было меньше времени, я успел лишь бегло все сфотографировать и сделать несколько пометок. Потом доступ к фонду снова закрыли. Надолго. А когда я начал потихоньку расшифровывать то, что успел сохранить… ко мне пришли.

– Кто? – Алексей почувствовал, как у него перехватило дыхание.

– Не знаю. Не представились. Два молодых человека в строгих костюмах. Очень вежливые. Сказали, что интересуются моими исследованиями. Задавали странные вопросы. Не о Екатерине, а о моих политических взглядах, о том, что я думаю о современном состоянии государства. Потом, как бы между делом, спросили, не находил ли я в архивах чего-то… «неудобного». Что-то, что могло бы подорвать исторические основы нашей страны.

– И что вы сказали?

– Я сказал, что я историк, а не политик. Что меня интересуют только факты. Они ушли. Но через неделю в моей квартире… – он замолчал и сделал глоток чая, чтобы успокоиться, – …в моей квартире был произведен обыск. Обыск! Представь? Причем вели себя как слоны в посудной лавке, все перевернули, но ничего, естественно, не взяли. Просто дали понять. После этого я все свои заметки, все копии уничтожил. Сжег в котельной на даче. И сделал вид, что ничего не было. И меня оставили в покое. Потому что я старый, я никому не интересен. А ты… – он посмотрел на Алексея прямым, тяжелым взглядом, – …ты молодой, амбициозный. Ты – угроза.

Алексей откинулся на спинку стула, пытаясь осмыслить услышанное. За всем этим стояла какая-то теневая структура, которая следила за архивами и устраняла все, что могло представлять идеологическую опасность. Звучало как паранойя. Но испуг профессора был настоящим. И его предупреждение на документе – тоже.

– Кто они, Борис Леонидович? ФСБ?

– Не знаю, – снова покачал головой профессор. – Может быть, они. А может, какая-то их внутренняя, особая группа. А может, вообще кто-то другой. Неважно. Важно, что они существуют. И они очень серьезны. И теперь, когда фонд снова открыли, и ты в него полез… они начнут следить и за тобой. Если уже не начали.

Они помолчали, каждый сконцентрировался на своих мыслях. Алексей чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Вчера он был архивистом, сегодня – мишенью для неизвестных спецслужб.

– Что же мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучала беспомощность, которая ему не понравилась.

– У тебя есть копии? – переспросил Финкельштейн.

– Да. На телефоне. И в облаке, в зашифрованном виде.

– Удали из облака. Сейчас же. И с телефона тоже. – приказал профессор.

– Но…

– Нет никаких «но», Алеша! – голос Финкельштейна снова стал резким. – Они могут получить доступ к твоим аккаунтам. Они уже, возможно, его имеют. Ты должен стереть все следы. Оригинал в архиве ты не трогаешь. Никаких заявлений, никаких научных статей. Ты забываешь об этом. Как о страшном сне.

– Забыть? – возмутился Алексей. – Вы сейчас сами сказали, что это величайшее открытие! Анализ государственного устройства, не имеющий аналогов!

– И именно поэтому оно должно быть забыто! – почти прошипел профессор, наклонившись через стол. Его лицо было совсем близко, и Алексей видел в его глазах не только страх, но и отчаянную, жгучую убежденность. – Ты думаешь, это знание поможет стране? Нет! Его используют враги, чтобы разрушить ее. Его используют глупцы, чтобы сеять панику. Или, что еще хуже, его используют те, у кого есть власть, чтобы эту власть укрепить, оправдывая любые меры «неизбежностью исторического процесса» по Екатерине! Эта информация – яд. В руках ребенка, каким являешься ты, да и я тоже, она убьет того, кто к ней прикоснется. Ты понял меня? Удали все. И забудь.

Алексей смотрел на профессора, и в его душе бушевала буря. С одной стороны – инстинкт самосохранения и авторитет учителя. С другой – жажда знания, профессиональный долг исследователя и какое-то новое, рождающееся в нем упрямство. Просто взять и отказаться от величайшей находки в своей жизни? Перечеркнуть все? Он не мог.

– Хорошо, – сказал он, просто чтобы прекратить этот разговор. – Я подумаю.

– Не думай, а делай! – настаивал Финкельштейн. – Сейчас же, сию минуту!

– Я сказал, я подумаю! – огрызнулся Алексей, и в его голосе впервые зазвучали металлические нотки.

Профессор откинулся в кресле, и на его лице появилось выражение горького понимания. Он видел, что не смог убедить Алексея.

– Глупец, – тихо произнес он, но беззлобно, скорее с сожалением. – Я тебя предупредил. Я выполнил свой долг.

– Борис Леонидович, а что значит «Зеркало»? – вспомнил Алексей. – Вы написали «См. «Зеркало»?

Финкельштейн вздохнул.

– Это ключ. Или название шифра. Я не уверен. Я так и не смог его расшифровать до конца. Но я понял одну вещь. Екатерина мыслила метафорами. Ее шифр – не просто замена букв. Он образный. «Ищи отражение в словах», – сказал он, и это прозвучало как заклинание. – Она любила зеркала. И аллегории. Каждое слово в ее шифровке, возможно, имеет прямое и переносное значение. Истина скрыта не в сути, а в отражении. Запомни это.

Он посмотрел на часы и вдруг резко поднялся.

– Мне пора. У меня… консультация в академии.

Алексей понимал, что это отговорка.

– Борис Леонидович, подождите…

– Нет, Алеша, все. Больше я ничего не знаю. И знать не хочу. – Он уже надевал пальто, его движения были поспешными, суетливыми. – Поступай как знаешь. Но помни о последствиях. Не только для себя. Для всех. Для страны.

Он повернулся и быстрым шагом направился к выходу, не оглядываясь. Алексей смотрел ему вслед, чувствуя, как в его груди образуется ледяная пустота. Профессор скрылся за дверью, и эта дверь захлопнулась не только в кафе, но и в той жизни, где все было просто и понятно.

Алексей остался сидеть за столом, в стынущей чашке с недопитым эспрессо. Приказ профессора был ясен: уничтожить все следы и отступить. Но внутри него что-то упрямо сопротивлялось. Жажда истины, что привела его в историю, оказалась сильнее страха. Слова «Исповедь Империи» горели в его мозгу раскаленным железом. Он не мог просто так сдаться.

Алексей достал телефон. Палец повис над иконкой зашифрованного облачного хранилища. Удалить? Или… скопировать еще в одно, более надежное место? Решение созрело мгновенно, импульсивно, вопреки всем доводам разума. Он не будет удалять. Он пойдет до конца. Он должен узнать, что скрыто в этих загадочных символах. Он должен понять, что же такого ужасного увидела в будущем России Великая Екатерина.

Он расплатился наличными, оставил на столе крупную купюру, не дожидаясь сдачи, и вышел на набережную. Серый, влажный воздух обволок его, но уже не казался таким унылым. В нем теперь чувствовался вызов. Опасность. И странное, щекочущее нервы предвкушение охоты.

Он посмотрел на часы. До вечера было еще далеко. До той встречи в архиве, которую назначил профессор, но которая, как Алексей теперь смутно понимал, могла и не состояться. Он повернулся и быстрым шагом пошел в сторону своего дома. У него было дело. Ему предстояла битва с тенью, и первым полем боя должен был стать его собственный компьютер и тайнопись императрицы. Он не знал, что профессор Финкельштейн, выйдя из кафе, не пошел в академию, а сел в первую попавшуюся маршрутку и всю дорогу до дома оборачивался, проверяя, не следят ли за ним. И не знал, что в тот самый момент, когда он, Алексей, выходил на набережную, на другом конце города его старый наставник уже набирал на своем старомодном кнопочном телефоне номер, состоящий всего из трех цифр, чтобы сообщить, что проклятая находка снова всплыла, и на этот раз у нее появился новый, молодой и куда более опасный хранитель.

Глава 3. Несчастный случай

Вечер опустился на город тяжелым, промозглым покрывалом, и первые редкие снежинки, словно белые мухи, кружились в свете фонарей, и таяли, едва коснувшись земли. Алексей шел по направлению к архиву, и каждый его шаг отдавался в висках глухим, тревожным эхом. После разговора с профессором он провел весь день в лихорадочном, почти безумном состоянии, пытаясь осмыслить услышанное. «Исповедь Империи». Тень тайной организации. Предупреждение об опасности. Его мир, состоявший из упорядоченных стеллажей и пыльных фолиантов, треснул, и из трещины на него смотрела пугающая, иррациональная реальность, больше похожая на параноидальный бред, чем на жизнь ученого-историка.

Он не послушался Финкельштейна. Вместо того, чтобы удалить файлы, он, вернувшись домой, скопировал их в еще более защищенное, оффлайновое хранилище, и спрятал зашифрованную карту памяти в потайном отделении своего старого студенческого блокнота. Это было импульсивное, глупое решение, продиктованное не разумом, а упрямым азартом, что когда-то привел его в науку. Он не мог позволить страху похоронить величайшее открытие его жизни. Мысль о том, что он владеет знанием, способным перевернуть представления об истории и, возможно, о современности, опьяняла его, приглушая голос осторожности.

Встреча, которую профессор назначил на семь вечера в архиве, казалась ему теперь не просто беседой, а неким рубежом. Возможно, Финкельштейн, видя его решимость, согласится помочь. Возможно, у него сохранились какие-то старые наброски, черновики расшифровки. Алексей почти бежал, торопясь, чувствуя, что каждая минута промедления может стоить ему шанса узнать правду.

Он свернул на знакомую улицу, и здание архива выросло перед ним темным, неприступным бастионом. Но его монументальную тишину пронзал резкий, чужеродный звук – вой сирен. У подъезда, неестественно ярко мигая, стояли машины скорой помощи и патрульные автомобили. Дежурное освещение в вестибюле было усилено, из распахнутых дверей лился холодный свет. На тротуаре сбились в кучу несколько сотрудников, их испуганные, возбужденные лица были обращены к входу.

У Алексея похолодело внутри. Он инстинктивно ускорил шаг, почти подбежав к группе.

– Что случилось? – его голос прозвучал хрипло и неестественно громко.

Пожилая женщина из отдела кадров обернулась. Ее глаза были круглыми от ужаса.

– Алексеюшка… Господи… – она схватила его за рукав, ее пальцы судорожно сжали ткань. – Беда… С Борисом Леонидовичем…

– С профессором? Что с ним? – сердце Алексея ушло в пятки, а потом подскочило к самому горлу, забилось бешено и беспорядочно.

– Упал… на лестнице… Говорят, упал… – женщина была не в состоянии говорить связно.

Алексей не слушал больше. Он рванулся к входу, но на пути у него встал рослый сотрудник службы безопасности архива, обычно добродушный и словоохотливый, а сейчас – строгий и непроницаемый.

– Горский, стой! Нельзя! Там…

– Пропустите меня! Это мой научный руководитель! – попытался силой прорваться Алексей, но охранник был непреклонен.

– Никого не пускаем! Следствие работает. Успокойся.

– Какое следствие? Что случилось?!

– Несчастный случай, – сухо ответил охранник. – Профессор Финкельштейн упал с лестничного пролета между третьим и четвертым этажами.

Словно тяжелый свинцовый колокол ударил у Алексея в голове. Все поплыло перед глазами. Несчастный случай. Всего через несколько часов после их разговора. После его предупреждений. Это не могло быть совпадением. Это не было совпадением.

В этот момент из дверей вышли двое людей в штатском, но с такими осанками и взглядами, что не оставалось сомнений – они из правоохранительных органов. Один, постарше, с усталым, умным лицом, возглавлял группу. Второй, помоложе, вел фотосъемку. За ними следовали медики с пустыми носилками. Их работа здесь была закончена.

Алексей, воспользовавшись минутной невнимательностью охранника, рванулся вперед.

– Извините! Я его ученик! Мы должны были встретиться! – его голос сорвался на крик.

Старший из оперативников обернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Алексею.

– Вы кто?

– Алексей Горский. Архивариус. Профессор Финкельштейн был моим научным руководителем. Мы договорились о встрече сегодня вечером. Что здесь произошло?

– Вы опоздали, – бесстрастно констатировал оперативник. – Произошел несчастный случай. Пожилой человек оступился на лестнице. Плохое освещение, скользкие ступени после уборки. Упал с высоты.

Алексей попытался заглянуть внутрь, в распахнутые двери. Его взгляд пронзил полумрак вестибюля и ухватился за страшную картину в проеме лестничной клетки. Там, внизу, на бетонном основании, лежало неподвижное тело, накрытое куском темной технической ткани. Из-под края этого импровизированного савана виднелась узкая полоска паркета и знакомый каблук профессорской туфли. Туфли, которую Алексей видел всего несколько часов назад.

Что-то в нем оборвалось. Он почувствовал приступ тошноты, оперся о косяк двери, чтобы не упасть. Воздух был наполнен запахом влажной уборки, пыли и чего-то еще… сладковатого, металлического. Запахом крови.

– Я могу… я могу его увидеть? – выдохнул он.

– Нет, – ответ оперативника был окончательным. – Тело скоро увезут. Не надо вам это видеть. Ничего приятного.

В этот момент молодой оперативник что-то сказал своему напарнику, и они отошли в сторону, заговорив вполголоса. Алексей остался стоять на пороге, его взгляд, затуманенный шоком и ужасом, бессознательно блуждал по окружающему пространству, цепляясь за детали, как утопающий за соломинку. Он видел следы грязи на обычно безупречно чистом полу, видел осколок стекла от очков, валявшийся в углу, видел бледные, испуганные лица дежурных.

Алексей неслышно проскользнул внутрь и взбежал на площадку третьего этажа. На перилах лестницы, где они делали поворот с третьего на четвертый этаж, на темном, покрытом слоем пыли лаковом дереве, четко выделялся странный след. Это был отпечаток подошвы. Грубый, массивный след, с глубоким, агрессивным протектором, словно от рабочего башмака или армейских берцев. След был свежим, он пересекал запыленную поверхность перил, будто кто-то встал на них ногой, перевесившись через край.

Ледяная волна прокатилась по телу Алексея. Все встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Несчастный случай? Пожилой человек, страдающий от головокружений, мог оступиться. Но он не мог оставить на перилах след от грубого башмака. Этот след принадлежал кому-то другому. Тому, кто, возможно, помог профессору совершить этот последний, роковой шаг в пустоту.

Он почувствовал, как его охватывает паника, дикая, животная. Они были здесь. Они убили профессора. Потому что он знал. Потому что он предупредил Алексея. И теперь они, наверное, знают и о нем. Он оглянулся, и ему показалось, что из темноты служебного помещения на него смотрят десятки чужих глаз. Он выбежал на улицу. Каждый силуэт за окном патрульной машины, каждый прохожий в сумерках превращался в потенциального убийцу.

Алексей должен был уйти. Немедленно. Но его ноги были ватными, а разум отказывался работать.

– Вам плохо? – его снова окликнул старший оперативник, подходя ближе. Его взгляд стал пристальным, изучающим. – Вы очень бледны. Может, присядете?

– Нет… нет, я… я пойду, – пролепетал Алексей, отступая. – Мне просто… нужно побыть одному.

Он повернулся и, почти не помня себя, зашагал прочь от архива, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока не перешел на бег. Снег хлопьями падал ему на лицо, смешиваясь со слезами. Он бежал по темным улицам, не разбирая дороги, гонимый одним единственным, кристально ясным знанием, вбитым в его сознание, как гвоздь, вот этим следом на перилах.

Это не был несчастный случай. Это было убийство. И предупреждение, адресованное лично ему. Предупреждение о том, что будет, если он продолжит искать «Исповедь Империи».

Глава 4. Первый визит

Бег был слепым, животным, лишенным всякой логики. Алексей мчался по темным, засыпаемым первым снегом переулкам, не разбирая дороги, с одной только целью – оказаться подальше от архива, спрятаться, скрыться от этого внезапно враждебного мира. След от грубого башмака на полированных перилах стоял у него перед глазами, как клеймо, выжженное на сетчатке. Он не видел лиц убийц, но его воображение дорисовывало их – безликие, холодные, профессиональные. Те самые «люди», о которых говорил профессор. Они не просто предупреждали. Они зачищали. Надежно. Окончательно.

Он влетел в подъезд своего дома, запыхавшийся, с колотящимся сердцем, и стал лихорадочно нажимать кнопку лифта, постоянно оглядываясь на стеклянную дверь. Поездка на четвертый этаж показалась вечностью. Выйдя на площадку, он еще раз убедился, что за ним никто не идет, и лишь тогда, дрожащими руками, начал искать ключи. Они застряли в замке, не желая поворачиваться, и он с силой, граничащей с истерикой, дернул их, боясь, что дверь не откроется никогда, что он заперт снаружи, на виду, на растерзание.

Наконец щелчок. Он ввалился в прихожую, захлопнул дверь, повернул все замки – основной, цепочку, дополнительный ригельный. Прислонился спиной к твердой деревянной поверхности и медленно сполз на пол, не в силах удержаться на ногах. В квартире царила знакомая, уютная тишина, пахло кофе и старой бумагой, но сегодня этот запах дома, этот островок его личного пространства, казался обманчивым, хрупким, как бумажная ширма.

Тело била крупная дрожь. Он обхватил колени руками, пытаясь унять эту конвульсию, но безуспешно. Перед ним снова и снова проносились кадры прошедшего вечера: испуганные лица у архива, мигающие синие огни, кусок темной ткани и тот самый, зловещий след. И голос оперативника: «Несчастный случай». Такое простое, такое удобное объяснение. Кто станет копаться? Пожилой человек, плохое освещение. Дело можно закрывать, не задавая лишних вопросов.

Но он-то знал. Он видел вопрос, отпечатанный на пыльных перилах. И этот вопрос был адресован ему.

Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем он смог заставить себя встать. Ноги были ватными, в голове – густой туман. Он прошел в комнату, повалился на диван и уставился в потолок. Мысли путались, перескакивая с ужаса смерти профессора на холодный страх за собственную жизнь. Что ему делать? Куда бежать? Кому рассказать? Кто поверит в историю о тайном документе Екатерины и убийцах-невидимках? Его примут за сумасшедшего. Или хуже того – устранят, как помеху, оформив все как еще один «несчастный случай». Падение под поезд в метро. Замыкание электропроводки в ванной. Внезапный инфаркт. Вариантов у них было много.

Алексей должен был думать. Но единственной ясной мыслью была необходимость посмотреть на документ снова. Не как историк, ищущий истину, а как человек, пытающийся понять, за что убили его друга. Этот шифр был теперь не просто интеллектуальной загадкой. Это был ключ к пониманию мотивов убийц. В нем должна была скрываться причина. Очень веская причина.

Он встал, подошел к столу, где лежал его ноутбук. Включил его. Пока система загружалась, он извлек из потайного отделения блокнота маленькую, матовую флешку. Его пальцы все еще дрожали. Он вставил ее в порт, ввел пароль – длинную, бессмысленную последовательность символов, которую он заучил наизусть и никогда нигде не записывал.

На экране появилась папка с фотографиями. Он открыл первую – снятый крупным планом лист с шифром. И теперь, глядя на эти хаотичные строки, геометрические фигуры и цифры, он видел в них не отвлеченную головоломку, а нечто зловещее. Каждая загогулина, каждый символ казались теперь пропитанными кровью профессора. «Ищи отражение в словах», – сказал Финкельштейн. Что это значило? Как искать отражение?

Он вглядывался в текст, пытаясь найти скрытую логику, второй план, но мозг отказывался работать, цепляясь за внешние, бытовые звуки – скрип лифта в шахте, гул воды в трубах, доносящийся с верхнего этажа смех. Каждый шорох заставлял его вздрагивать и оборачиваться на дверь.

И вдруг привычные звуки дома сменились другими. Тяжелые, уверенные шаги на лестничной площадке. Не один человек, а двое. Шаги замедлились прямо напротив его двери. Алексей замер, перестав дышать. Сердце заколотилось где-то в горле, громко, предательски громко. Он боялся пошевельнуться, боялся издать любой звук.

Раздался резкий, требовательный звонок. Звонок был не обычным коротким «здравствуйте», а длинным, настойчивым, словно кто-то не просто звонил, а проверял, дома ли кто, давя на кнопку пальцем с нетерпением и властностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.