# Патруль

Ксения Катлер

Психологический триллер о цене морального выбора в системе, где человеческая душа становится разменной монетой. История молодой выпускницы полицейского института, оказавшейся в мрачном лабиринте собственных страхов, коррупции и семейных травм.

Через призму внутреннего кризиса героини раскрывается безжалостная правда о том, как система ломает личности, превращая их в покорных исполнителей. На фоне удушающей атмосферы рабочего процесса разворачивается драма о предательстве, насилии и потере себя.

Главная героиня балансирует на грани между собственным достоинством и необходимостью выживания в мире манипуляций и двойных стандартов. Её история – это исследование человеческой природы, где переплетаются реальные проблемы общества и глубоко личный опыт.

Книга заставляет задуматься о границах морали, цене компромиссов и силе духа, необходимой для сохранения человечности в бесчеловечных условиях. Это жёсткое предупреждение о том, как легко потерять себя в погоне за успехом.

## Глава 1

Ветхий тёмный переплёт,

Жёлтые страницы,

Пыльный в кожу оборот

Расскажет небылицы.

Открыв вступление главы,

Бросает тело в дрожь

От образа смутившей мглы,

В кой сразу пропадаешь.

В ней множество людской мольбы,

В ней душно, как в печи.

Как выйдешь в мире из игры,

Там встретят палачи.

Открыв чернеющую дверь

От гнили, разложенья.

Воскликнешь: "Боже, что за зверь?"

Впадает ум в забвенье.

Чёрный злобный красноглаз-

Саблей блеск во ртах.

И когтей по камню лязг

Нагоняет страх.

Как взревет трехглавый пёс

В зловония ущербе,

Пустишь много жалких слез,

Крича: "Помилуй, Цербер!"

Сзади смерть с косой в руке,

Костьми перебирая,

Плывёт в грехах людских реке,

Угрозой зазывая.

В лодку, где кишат клещи,

Залазить заставляет.

И тихо шепчет: “Не кричи!”

На весла налегает.

Из тьмы пробился свет скупой,

И гулкие рыданья,

Там черти в жиже кровяной

Несут жильцам страданья.

Копытом топчут души тех,

Которые пол жизни

Замаливали едкий грех,

Спасенья ждали в мысли.

Тупыми грязными ножами

Скребут людей нагих,

Которые родных предали,

Тем уничтожив их.

Пихают в тело змей, угрей

На следующей ступени,

Под пляски древних дикарей,

В плотских утех мигрени.

Ленивый тлен протянут вдоль

Упущенной мечты,

Где зависть пропитает соль

Апатии волны.

От жадности свою же плоть

Кровавые бароны

Пихают в узкий лгущий рот

Под жалобные стоны.

Вскипает ниже в лаве дно

Из люда пропитого,

В них крови нет, а лишь вино,

За всю жизнь залитого.

Психоделика сплошная,

Ниже углубляясь,

В постапокалипсис вникая,

Все больше сотрясаясь.

Душить под громкий смех кишками

Воров нормально здесь,

И чтоб фекалии стекали

На тех, кто любит месть.

Там люди тонут в тоннах денег,

Им нет конца и края,

И новый бесконечный ценник

Растет, надежд лишая.

Кругом огонь, страх, боль и крик,

Зловоние с мученьем,

И сатаны на стенах лик

Всех держит в заточенье.

Дальше, словно Холокост-

Километры тел,

Те во рву, а сверху мост

Пламенем горел.

Бросил свет на замок он,

Осветив лишь часть,

Раздался волков воя стон,

Смерть потеряла власть.

Лодка без движения встала,

Сердце защемило,

Чувство истины настало,

И душа застыла.

Ты от боли усмирев,

Покорно слазишь вниз.

И конвоя волчий гнев

Исходит за каприз.

Гиены у входной двери

Слюною истекают,

Раздался вопль: "заходи!"

Ворота открывают.

Стая из пяти собак,

Как в угол загоняет.

Виден трон, чертей зевак,

Что зал тот заполняет.

И накинулись гурьбой,

Тела не касаясь,

С сильной матерной тоской

Над ликом извиваясь.

В замке блеск и чистота,

Трон золотом покрыт,

Сиянья люстры красота

Над ним огнём пестрит.

Дворцовый свод пяти колонн,

На них резной массив.

И каждый внутренний нейрон

Стал низменно игрив.

Вдруг живность вся оцепенела,

На мрамор вмиг припала,

Впервые мысль пролетела,

Что это пик накала.

Зашёл во фраке человек,

Поправив воротник,

Смотря в глаза, спросил про век,

И что ты так поник.

Глаза почти что золотые,

Лезут прямо в душу,

Из уст вопросы все простые

Внутри навеют стужу.

Харизмой предрасполагает,

По-дружески себя ведёт,

Улыбкой ласковой прельщает,

Лишь правда с уст твоих течёт.

Признаешься в своих грехах,

Того не замечая,

А он пускает пыль в словах,

От радости вскипая.

Сменилась милость Сатаны,

И изменился глас,

И снова взвыли черти, псы.

Тебя никто не спас…


Предисловие

Во что вы верите? Верите ли вы в человека? Возможен ли такой вариант развития событий, когда ваша реальность разрушится, разбившись о скалы ненависти, подлости, коррупции, безответственности и гнили палочной системы? Грешили ли вы по-крупному? Благодарите ли вы себя за выбранный путь или, напротив, корите за содеянное? Будете ли вы отвечать на все заданные вопросы? Или, возможно, ответит кто-то другой…

Мы ежедневно смотрим в зеркало, однако не всегда видим в нем себя. Отражение может, на первый взгляд, казаться таким знакомым и полностью изученным, но вдруг что-то изменяется, и тот человек из зеркала становится непредсказуемым и ненавистным. Сталкиваются с этим все, просто, кто-то в меньшей степени, а кто-то в большей.

Человек, в течении всей своей жизни, делает выбор. И выбор не всегда правильный, порой даже омерзительный, бесчеловечный. Он старается оправдаться, найти виноватых, уговаривает совесть смириться и идет по неустойчивой, темной дорожке в собственный ад, боясь каждого шелеста, каждой кочки и этой же темноты, в которой невозможно страшно оставаться в одиночестве. Исчезают сон и радость жизни. Тревожность заносит чемоданы в мозг и основательно делает ремонт, а в гости к ней приходят депрессия, апатия и панические атаки.

Так почему человек шагает в эту пропасть? Каждый знает про последствия, боится их, но делает.

Потому что нет выбора? Бросьте… Выбор есть всегда. Потому что общество любит успешных людей? Нет. Многие страдают от испепеляющей зависти и под её эгидой умерщвляют толику хорошего. Даже если ее прогоняют и стараются искренне порадоваться, она как та самая подружка, желающая вам добра, но язвительная как стерва, внезапно напоминает о себе и твоем положении, обесценивая успехи.

Давайте будем честны, мы не умеем быть счастливыми без денег и хоть какой-то власти. Не научили, времена тяжелые были, родители как-то не так объяснили слово “счастье”. В погоне за этим обязательным слагаемым, мы выгрызаем свою возможность приблизиться к мечтам. Да и твои ли они?

Проблемы морального выбора особо ярко проявляется в конкуренции, на любой работе и в любом бизнесе. Судьба подает возможности тайком, через черный ход приносит в конверте с грифом совершенно секретно, а после следит, как человек достает из него то самое яблоко. Она ждет роковой час, когда душа сдастся, откусив хотя бы маленький кусочек. К сожалению, ей не наестся им, она всегда будет надеяться на новое яблоко, ждать его как приз за страдания.

Люди думают, что если есть возможность взять, то это непременно нужно сделать, потом создают эти ситуации искусственно, оправдывая свои действия, чтобы совесть не смогла воспротивиться. Эти истины передают доверенным, чтобы не чувствовать одиночества, утягивают в адские топи. И этот “ад” не будет после смерти, он будет на земле, вокруг и внутри, а его земные проявления, поверьте, самые справедливые и беспощадные.


Глава 1

Выпуск

Белые рубашки блестели на солнце. Выглаженная полушерстяная форма царапала стрелками на штанах глаза довольных офицеров. Фуражки с пилотками в ровный строй горели кокардами на одинаковых головах так ярко, что слепили дроны, снимающие счастливые лица выпускников. Черные нефтяные туфли отражали своими носами подбородки, прикрытые медицинскими масками. Жара топила сальные железы так, что даже самые стойкие невольно покачивались на незаметные миллиметры, и глобальная тишина выдавала вздохи задыхающихся лейтенантов. Идентичные друг другу они ждали мнимой воли.

Наконец-то раздался крик: «Инстииитуууут! Равняйс, смирно! Равненье на средину!» Заместитель начальника, хорошенько расправившись, громко затопал под барабаны к всемогущему генерал-майору, чтобы тот дал напутственные слова, и мы, в своеобразной форме, попрощались с флагом родного института.

Время пролетело. Однако на многократных репетициях парада оно стояло как вкопанное и портило весь настрой на данное торжество. Новоиспеченным офицерам уже ничего не было нужно, поэтому нервничали все.

Наконец-то из-под колена по традиции упали на счастье монетки, шумно ударившись о землю. Толстые офицеры и важные гости раздали выстраданные дипломы, и настало время торжественного потного марша.

Ноги затекли и припухли от давящей обуви на небольшом каблучке, собственный вес, казалось, вырос на 5 – 6 кило, а воздуха по-прежнему не хватало из-за мокрой медицинской маски. Стройная музыка загремела торжеством, заполняя в то же мгновение сердца патриотизмом, барабаны и марш слились воедино. Строй развернулся направо и зашагал… «Раз, раз, раз, два три», – говорили барабаны, а трубы им нервно поддакивали и выдавали неопытность музыкантов. Курс проходил мимо таких же влажных, полусонных, полнотелых полковников и серьезного генерала с щуренными, но улыбающимися глазами.

Вот-вот все должно было закончиться. Я все думала, как из жизнерадостной, с горящими глазами девчонки я превратилась в ровно противоположного своему естеству незнакомого мне человека, которому стало невероятно страшно делать самостоятельный выбор. Моя жизнь превратилась в существование и стала принадлежать только моему непосредственному начальнику Аркадию Станиславовичу. К слову, он же скоро сменится на нового командира… И не факт, что тот будет добрее, снисходительнее или просто дружелюбнее.

Отгоняя плохие мысли, я сконцентрировалась на предстоящем отпуске, старалась представить пляж, фрукты, прохладную озерную воду, в которую буду погружаться без какого-либо смотрителя. Я предвкушала его каждой своей клеточкой, рисуя в голове картинки побега не только из этого места, но и от своего нового естества.

Слезы накатывались на глаза, я стала чрезмерно плаксивой. Чего нельзя было сказать о моих коллегах, принявших неизбежность подчинения. Настроенные на дальнейшую служебную деятельность, о которой мечтали в институте, они искренне радовались всему, что происходило с ними в последние дни обучения, от подписания рапорта до заключения контракта. Однако были и те, кто злился от места своего распределения, подготавливаясь к худшему, или вовсе не осознавал, куда идет, и что его ждет за новой колючей проволокой.

Марш закончился, и пришло время прощаться. Слова, улыбки, рукопожатия, объятия напоминали утренник в детском саду, отличаясь лишь двуличностью как курсантов, так и офицеров. А может, я просто смотрела на людей под призмой обиды на выбранный мной же отрывок жизни. Некоторые персонажи раздражали.

К примеру, наш начальник, шестидесятилетний, крупный и назойливый мужчина, всегда был с двойным дном. Он умел манипулировать людьми, по крайней мере, искренне в это верил. Делал зло, но в то же время так тщетно себя оправдывал, выставлялся обиженным, недооцененным, что аж тошнило. Многие поплатились за свой острый язык и недопустимую критику в его адрес. Поплатились, естественно, своим свободным временем и выходными, проведенными в патрулях с субботы на воскресенье. Конечно, были и светлые стороны в этом человеке, но хорошее мало кто помнит, как показывает практика. А уж после очередного несправедливого решения это его «хорошее», во все сносится в раздел очередных манипуляций.

Соответственно, были крысы, доносившие у него под столом, и слежка не заканчивалась внутри института. Самое сочное, что можно было сдать – ночные гульбища. Они являлись неотъемлемой частью жизни, ребята прятали свои грешки от начальства как могли. Заместитель начальника лазил и днем, и ночью по социальным сетям, регистрируясь в них под разными именами, получал доступ к закрытым страницам, дивясь с историй нередких ночных похождений подчиненных, после чего специально проверял их наличие у себя в квартирах в этот же день, ведь курсанты по уставу не имеют права выходить из дома позже десяти вечера. Наказания можно было избежать, только назвав своих соучастников или сдав рыбу покрупнее.

Любимым делом Капитошки, так мы называли зам. нач. курса Антона Величко, за его незначительный рост и очень детское лицо, не соответствующее возрасту капитана полиции, было ставить людей в наряды непременно в их дни рождения и тогда, когда приезжают родители. А если его предупредить и отпроситься, то это будет равносильно красному флагу, и сто процентов тот доверчивый бедолага пойдет именно тогда и будет предупрежден о заступлении ровно за 24 часа.

Про руководство в моем взводе слагали стихи, талантов было много… Там был даже целый сборник веселейшей карикатуры на каждого главного персонажа, ребята развлекались как могли. Частенько не только на нудных лекциях, но и на сложных контрольных, они старались снять напряжение и от души насмеяться. Шедевры графомании сыпались прямо из ядовитых недр каждого обиженного, прыскали истерическим смехом в моменты отчаяния, когда приходило понимание, что хуже уже быть не может.

В общем и целом, возвращаясь к выпуску, с ним фотографировались и обнимались из жалости, так как не хотелось портить этот день. Все понимали, что это, возможно, последний раз, когда они видят его. Многим наверняка нужна была эта фотография только для галочки, ну или чтобы распечатать крупным планом и закидать дротиками для дартса, выплескивая негативные эмоции, продолжая жить без озирания на его настроение.

Распрощавшись, курсанты начали потихоньку расходиться. Девчонки поднялись в женскую раздевалку, чтобы проверить, не забыли ли они свои вещи, а кто-то шел выдохнуть, остыть и покурить. В этой маленькой комнате царил смрад дыма, запаха всевозможных курительных смесей, сопревших ног, носков, тряпок, которыми мыли пол, еды в контейнерах и потной полицейской формы. Здесь собирались всевозможные сплетни, обсуждения, разборки между собой, дни рождения, сюда приходили на полуденный сон. Одним словом, это было местом силы.

– Нууу, какие планы на жизнь? – спросила однокурсница, с которой мы никогда раньше тесно не общались.

Я осмотрелась, проверяя наличие недружелюбных в этой комнате, достала из кармана под, и глубоко затянувшись, устало выдохнула дым. Повисла пауза. Я думала, что ответить. В этот момент пришло осознание, что мы в какой-то яме, ведь наши друзья постарше пугали дальнейшей службой, об этом говорить было тяжело.

– Да… Не знаю, уволиться, уйти в декрет, сделать всё, чтобы только не работать. – сказала я на выдохе и достала телефон, уткнувшись в него и показывая всем видом, что не хочу разговаривать.

Нахлынули мысли о друзьях. О моей соседке, с которой снимали комнату и пили вкусный чай вечерами после учебы, о двух мальчишках на год старше, с которыми было здорово петь песни под гитару на квартирниках, об однокурснице, с которой бегали между парами в буфет за вкусняшками, пихали неуместившуюся еду в карманы формы. Мы делились переживаниями, поднимали друг другу настроение мелкими подарками, вечерами выходили на прогулки в местный небольшой парк, а на выходных могли устроить небольшое путешествие в торговые центры, кафешки или просто часами бродили по центральным улочкам нашего небольшого города. Эти люди стали спасательным кругом в море палочной системы.

Я вспоминала о патрулях, где можно было прогулять какие-то контрольные работы, сплетничать ночами с напарником, спать на маршруте, ругаться с офицерами из дежурной части, а самая неотъемлемая часть – это нытье, по всем сферам своей, как часто казалось, бессмысленной жизни. Ведь когда я была совсем ребенком, мне мечталось, что я совершу какой-то подвиг, как это делали мои любимые персонажи из фильмов, или создам что-то полезное для человечества, нарисую невероятную картину или издам книгу, основанную на реальных событиях, а может, буду заниматься благотворительностью, стану защитником природы. Я никогда не думала, что отдам лучшие годы моей жизни этой душегубке.

Нельзя быть свободолюбивым мечтателем и работать в полиции, стать идентичным основной темно-синей массе, если ты каждый день настолько разный, что аж сам не понимаешь, какой сегодня твой цвет настроения. Нельзя идти туда, если ты себя уважаешь и бережешь, если у тебя творческая эмпатичная натура, если твоя тонкокожесть мешает спокойно воспринимать какую-либо критику, если внутри есть свое на все мнение.

Я не заметила, как под гул затихающих мыслей покинула стены института. Шла по асфальтированной дорожке не спеша, осматриваясь, как дикая кошка, перед которой распахнули дверь из клетки и сказали, что она свободна. А она уже разучилась жить на воле и без хозяина рискует умереть.

Железные кованые ворота разомкнулись и отворили мир, где мне разрешено немного погулять перед тем, как поймают и отправят жить в новую клетку

## Глава 2

Глава 2


Хроническая боль


Я так сильно хотела сбежать от тяжелой процессуальной работы, что пошла на некоторые отвратительные для самой себя действия. Случайно познакомившись с офицером со связями и как следует подружившись с ним, приняла его настойчивую помощь, за которую отдала должок постыдным способом.

Меня порой так удивляла эта похотливая мужская часть, работающая на земле, что волей-неволей я задавалась вопросом: они делают подобное от безделия и скуки или от того, что им нужно удовлетворить свои темные стороны души, подпитать уверенность и мнимую власть. Что в головах у взрослых образованных людей, с большими семьями, со стабильной работой, чтобы вот таким способом самоутверждаться. В тот момент, когда я оправдала в своей голове эту отвратительность, моя совесть перестала бубнить и не подавала никаких признаков жизни, чему я начинала радоваться, ведь этот карт-бланш перестал редактироваться кем-то вроде нее. Само по себе возвращение в отчий дом меня пугало больше, чем новая работа. Ведь там меня ждали старые нерешенные проблемы.

Моя семья из четырёх человек всю жизнь прожила в маленькой двушке, и эта квартира находилась не в самом лучшем районе города. К сожалению, старая пятиэтажка уже начала покрываться изнутри плесенью, и никакие средства не могли её вывести. Мою комнатку 6 квадратов с маленьким окном после отъезда на учебу отдали сестренке. Ей на тот момент было уже 14 лет. И когда я приезжала в летнем отпуске домой, а это было примерно в одно и тоже время, то всегда наблюдала одну и ту же картину…

Диван – раскладушка, табуретка, на которой стоит маленький ноутбук, блондинка с сигаретой на подоконнике, смок дыма. Она молча смотрит в окно на раскаленный город-призрак. Пустые улицы, все разъехались по тем местам, на которые хватало средств. Город «К» – город металлургов, местный гигантский завод во всей красе погружает пейзажи в смрад химических отходов, купол серого дыма закрывает синее небо. +32 градуса по Цельсию.

Эта блондинка – и есть моя сестра. Она закончила школу в этом году, сдала ЕГЭ на достаточно высокий балл, наконец-то выполнила разряд мастера спорта по художественной гимнастике, что довольно поздно для данного вида спорта, влюбилась в достойного мальчика, старше нее на один класс, и хочет поступить за с ним в МГИМО.

К сожалению, я о нем мало знаю, так как последние 5 лет очень редко общалась с Машей. Чувствуя за это вину, я все равно ничего не предпринимала, не звонила, не писала, не приглашала к себе. Возможно, сестренка до сих пор таит на меня обиду, ведь перед моим отъездом выпросила с меня обещание не забывать о ней и хотя бы изредка позванивать в трудный час.

Она была не умной и не глупой, что-то вроде крепкого середнячка. Такая всегда пунктуальная, опрятная и чистая, но и своеобразия во внешнем самовыражении было достаточно. Её нельзя было застать в платье, вся одежда доставалась ей из мужского отдела, а вместо девичьих нарядов на праздники частенько носила красивые брючные костюмы. На ногах практически всегда висела весьма тяжелая обувь. Часто берцы, редко кеды. Но абсолютно вся обувь на высокой подошве.

Походка вальяжная, размашистая, но сутулостью не отличающаяся. Часто руки при разговорах принимали защитную позу, скрещиваясь на груди, или она их держала в карманах, пряча от посторонних взглядов искусанные до крови кутикулы на пальцах, которые ни разу в жизни не бывали за маникюрным столиком, но исправно посещали старый наборчик с кусачками в прикроватной тумбочке.

Есть и часть тела, которую моя сестра никогда бы не стала прятать, а даже наоборот, выставляла на показ при каждом удобном случае, ведь не так давно покрыла ее татуировкой в виде стаи черно-белых драконов, скромно ютящихся изгибающейся линией на левой ключице, уходя вверх по сонной артерии и прячась за мочкой уха.

Мама на удивление никак не ругала Машу за столь дерзкую, по моим меркам, выходку. Лишь посоветовала следить за собой, отшучиваясь тем, что если она будет кушать булки, то и драконы начнут быть похожи на летающих свинюх. Ну а мне до ее драконов уж тем более никакого дела не было, разве что пару раз директор путал мамин номер телефона с моим, и выругивался на расстоянии, утопая в море склочных фраз по поводу непристойности дочери, собственно, в чем не было нужды его переубеждать, тем более, что, когда он выговаривался, тут же бросал трубку без какого-либо встречного объяснения.

В детстве мы с сестрой были «не разлей вода», хоть и разница в возрасте была, как нам тогда казалось, существенной. Многие мои знакомые не гуляют и не ходят на тусовки со своими младшими, однако я очень хотела, чтобы она общалась с людьми немного старше нее.

На мой взгляд, чем раньше человек взрослел, тем быстрее он добивался каких-то результатов. А где в ее годах брать опыт, если не в общении с теми, кто уже пережил этапы становления?

Так получилось, что, когда я уехала, моя близкая подруга Энни начала присматривать по просьбе мамы за Машей. Мама боялась, что черствый характер сестры будет отпугивать от нее хороших людей. Однако это не помогло, и Мария окончательно обросла коконом, подселила в сердце жестокий расчет и меркантильность, очень редко подпуская к себе новые лица. Даже с добродушной Энн сестра перестала общаться, нередко жалуясь на нее в социальных сетях. Как колючий еж, щетинясь и шипя, моя бедная сестра отпугивала всех, кто хотел ей искренне помочь.

Внешность была типична ее состоянию души. Волосы от природы были светло-русые, длинные до пояса, но теперь стали пепельно-белыми и слишком короткими, даже для парней из ее класса. Брови хоть и остались своего притемненного цвета, но с одной стороны над правым глазом красовался пирсинг у самого края, а с другой багровела выстриженная полоска, напоминающая шрам. Носик нам с сестрой достался бабушкин, маленький, тонкий и немного вздернутый, с веснушками, орошающими не только его, но и щеки, а вот губы – папины, бледные, крохотные, словно детские. Самое красивое, что дополняло не только ее нынешний образ, но и подчеркивало красоту лица – сильные скулы. Они были не слишком широкие, но все же имели строгое очертание, об которое, казалось, можно неволей обрезаться. Ушки аккуратные, максимально прижатые к черепной коробке, на мочках свисали маленькие титановые кресты. Когда-то давно эта мадам проколола и хрящ, который не просто загноился, а в последствии попал на хирургический стол, поэтому кажется, что часть левого уха будто подрезана.

Никто не планировал проплачивать ей обучение в МГИМО, а баллы по ЕГЭ все равно не дотягивали до бюджетного места. После сдачи экзаменов она в истерике впервые за последние полгода позвонила мне. Её обуревал страх за поступление. К слову, зачисление планируется на следующую неделю, а перед ней по меньшей мере 10 человек. Маша подозревала, что ее возлюбленный, скорее всего, уже ходил налево, ведь ни он, ни она не верили в отношения на расстоянии. Срок любви – года три, и за это время Мария довольно много своих секретов доверила ему, открыла страхи, проблемы, психологические травмы. Иногда, тайком от матери, ночевала с ним, в мыслях многократно становилась его женой, воображая свое единственное белое свадебное платье, ведь только этот повод заставил бы ее вообще надеть хоть какое-то платье.

Когда я переступила порог дома, меня никто не встретил, кроме Кузи – темно-серого, как тлеющий уголек, невероятно пушистого кота с колтунами по бокам. В первую нашу встречу он сидел возле подъезда, голодный, тощий, блохастый и совсем еще маленький. Заметив его, у меня не было раздумий, схватила и потащила домой. Сейчас он толстяк с доброй душой, обожающий тушёнку, огурцы и сливы. Жаль, что в мое отсутствие Маша не позаботилась о его шерсти, теперь только стричь.

Кузя был единственным членом семьи, который обрадовался моему возвращению. Запрыгнув на старую советскую тумбочку возле замыленного зеркала, кот мурчал как трактор. Он с голодными глазами смотрел на меня, словно выпрашивал взять его на ручки, подкрепляя свое намерение, облокачивая передние лапы на мой урчащий живот. «Ох, Кузенька, никто о тебе не позаботился…» Я взяла кота на руки и запустила пальцы в его уютную шубку. Кузя закрыл глаза, а мои привлек мерцающий светильник.

В коридоре было достаточно узко, старый ремонт сыпался, от малейшего прикосновения, лампочка светила желтым приглушенным светом и напоминала мне о том, что накануне своего первого отъезда в институт, измотанная работой мать меняла ее и упала с табуретки, сломав себе запястье. Мы сидели в травмпункте в ночь, наблюдая жуткую картину: на входе, прям в коридоре, лежала на носиках старуха в ночнушке, она молилась, видимо, ее боль была настолько невыносимой, что этот молебен был переполнен всхлипами и хрипом. Рядом сидела девушка на скамейке, она смотрела прямо, безучастно, абстрагировавшись от всей больницы, и лишь изредка поднимала голову, чтобы оценить очередь. Старый дед по соседству потирал руки, похожие на гнилую картошку, они тряслись, словно пытались дожить до утра. Дед ворчал, задевая острыми словами молодого юношу, стоящего поодаль с замотанным предплечьем. Далее можно было увидеть нерасторопных работников скорой помощи, от которых сильно воняло сигаретами, врачей со злыми и сонными лицами, быстро пишущих в медицинской карточке неразборчивым почерком. Где-то плакал ребенок, а где-то плакала мать ребенка.

Мерцал белый свет от лампочек, казалось, что я мотылек, завороженный им. Перезагрузка началась. Глаза смотрели на свет, и мне чудилось, что вот-вот я выпорхну из своего дома, там дальше меня ждет другая жизнь, в которой забуду о бедности, найду себе угол, обустрою его, сделаю таким, каким представляла себе многие годы. Заберу Кузю, поставлю ему когтеточку и домик, куплю новые игрушки и мягкий плед. У меня будет наконец-то живой цветок, а может даже несколько, будут новые знакомства, и я встречу настоящих друзей, преданных и честных.

– Ань! Это ты? – крикнула Маша, громко затопав по скрипучему полу мне навстречу.

– Привет, подружка! – улыбнулась ей я, скидывая черный огромный рюкзак с вещами. – Я наконец-то дома, можешь меня поздравить!

– Я уже завидую, красавчик! Жаль, что мама уже не оценит…

У меня подступил ком к горлу, я не знала, что говорить дальше, она меня огрела с порога, и теперь звенит в ушах подкравшаяся мигрень.

– Зачем ты так? – у меня оцепенело тело, Кузя спрыгнул на пол, громче, чем я это сказала.

– Напомнить хочу, что ты бросила тут меня, и отец тоже. – с неприкрываемой злобой ответила Маша.

Повисла удушающая тишина. В сердце затаилась обида. Неужели она настолько ненавидит меня, что теперь при любом удобном случае будет напоминать про смерть мамы?

Рак забрал ее у нас практически сразу после моего поступления в институт. Она его распознала поздно, когда тот перетекал в четвертую стадию. Врачи были в шоке, узнав, что она при таких осложнениях еще может вести активный образ жизни, продолжая заниматься своим любимым делом. Между прочим, наша мама была замечательным художником, она расписывала стены в разных местных кафешках, другие холсты выставлялись на конкурсах, где иногда завоевывали призовые, а некоторые богатеи отдавали ей на реставрацию диковинные старые вещи, стоящие целое состояние.

Папа старался всячески поддерживать маму, но его сильно пугало будущее, которое ему уготовило оставшееся время. Отец откладывал свою работу на потом, брал больничные, чтобы больше времени провести с семьей, пока начальство не оштрафовало его на двадцать процентов от зарплаты, посчитав такое поведение наглостью.

Но семейное сплочение около матери было недолгим. Фасад счастливой семьи рушился на тысячи мелких осколков, обнажая внутренности настоящего. Отец стал частенько задерживаться на работе, выполнял сверхурочную. Иногда, выйдя рано утром из комнаты попить водички, я обнаруживала через приоткрытую дверь, что он спал на полу. Ссоры множились, из-за смежной стены с родительской доносилась сильная ругань. Влезать в нее нам было страшно.

И вот мои ноги нехотя занесли эти мысли в ту самую страшную комнату. Я осмотрелась, все было в нетронутом виде. Пыль била в нос. Новые волны воспоминаний замолотили в дверцу сознания и ворвались, повышая уровень кортизола в моем организме.

В свои четырнадцать лет моя сестра потеряла себя.

## Глава 3

Глава 3

Мир рухнул


15 июля 5 лет назад была очень ясная и тёплая погода. Родители увезли нас из знойного города на каникулы в деревянный домик, арендованный на пару дней. Там было очень уютно, тихо и безмолвно. Этот оплот спокойствия находился на холме, правый склон которого был чрезмерно вертикальным и уводил к быстрой неширокой речке. Над ней нависал массивный мост из бруса, закрепленный посередине на стволе старого лиственного дерева, и углами опирающийся на длинные деревянные балки, утопающие в реке. К мосту была проложена самодельная бетонная лестница, украшенная битой плиткой. Видно, что хозяева старались сделать данное место притягательным для туристов.

Сестра день и ночь играла в телефон, лежа на старинной перине, устеленной бархатным зеленым покрывалом, но изредка откладывала в сторону своего друга и долго рассматривала громоздкий ковер, свисающий с бревен. На нем была изображена косуля, блуждающая по лесу, а края окаймлены одиноковыми повторяющимися узорами.

Такие ковры я видела только в старых советских квартирах, хранивших отголоски своего рода. К слову, здесь всё пропитанно стариной. Помимо ковра на стене, были: тумбы с резными узорами, антресоль с хрупкой фарфоровой посудой в русском стиле, дубовые столы и стулья на кухне, настоящая печка, керасиновые лампы – всё кричало о том, что хозяева смогли сохранить память предков и поделиться ей со своими гостями. И хоть по внутреннему ощущению я находилась как в музее, меня больше увлек сериал, отвлекающий сознание от предстоящего поступления, однако внутри звучал голос, что нужно оставаться внимательной к семейным переживаниям и вовремя прийти на помощь.

В отличие от сестры, я замечала некоторую взволнованность, смешавшуюся со злостью. Словно оголенные провода под напряжением, мать с отцом игнорировали друг друга и лишь изредка могли обмолвиться исключительно по делу. Мама пряталась на открытом балкончике, занимаясь своим любимым делом – расписывая наброски на новом холсте. Отец собирал снасти и заготавливал приманку на рыбалку. Я ни разу не видела, как отец рыбачит. Мне показалось это наблюдение крайне странным и не похожим на прежнего папу.

В этом одиночестве мы провели пару дней. Мама рисовала, папа отшельничал на реке, а мы с сестрой растворялись в цифровом мире. Рано или поздно это должно было закончиться. И катализатором послужила очередная родительская ссора.

– Кто такая, эта твоя Михаил шиномонтаж!? – огрела мама с порога отца, вернувшегося поздно с рыбалки.

– Тебя бесы попутали? Чего ты орешь? – изумился тот от неожиданности.

– А то, что она названивала тебе весь день, и я ответила этой сволочи!

– Ну и?

– Что “ну и”!?

– Ты сейчас будешь при детях это обсуждать? – указал отец рукой на нас с сестрой высунувшихся в кухню-гостинную.

– А что, тебе же не стыдно при живой жене налево ходить, скотина! – бросила сгусток желчи на выдохе мать.

– Мы пойдем пройдемся. – тихо произнесла я и прошмыгнула с сестрой за руку из дома.

Позади остались крики взрослых. Маша была сильно расстроена. Казалось, ее надломленная психика не выдерживала.

– И что, они теперь разведутся? – буркнула под нос она.

– Ну… Как бы. Не знаю. Маш. Может и остануться вместе, просто какое-то время будут жить отдельно. – насыпала я неопределенности перед сестрой. – Слушай, а не пойти бы нам с тобой на разведку? – и попыталась переключить ее внимание.

– Ты про центральную улицу? Про ту, куда еще вчера хотела сходить?

– Ну… Пойдем? Там вроде должен быть магазин, купим пива, ахахах.

– Тебе как восемнадцать стукнуло, так теперь гештальт надо закрыть, ахаха. – посмеялась Маша.

– Не гештальт закрыть, а скорее оскомину сбить. – поправила я ее.

– А мне привить?! – кинула толику сарказма Маша, вскинув брови и скрестив на груди руки.

Мы начали знакомство с местной забегаловки. Бар, если его можно было так назвать, находился в центре села. Там крутились люди абсолютно разных возрастов, от 12 до 50 лет, а может был кто-то и младше, по детям сейчас и не скажешь, какого они года.

На часах было около 9 вечера, когда мы шагнули на территорию заведения. Тут было довольно простенько: пара уличных столов со стульчиками, скамеечки у клумб, освещенные тусклыми гирляндами, подсвечивающийся разноцветными лампами фонтанчик, в общем, уютно, я бы даже отметила, что там была домашняя атмосфера, будто бы какой-то богатый дядя устраивает у себя по выходным вечеринки. Внутрь мы не заходили и боязливо осматривались, стесняясь сделать хоть одно резкое движение.

Первое, на что я обратила внимание, некоторые ребята сновали туда-сюда в щель забора, отделяющий бар от соседнего недостроенного сооружения, будто бы настоящая тусовка проходила именно в том темном месте, огражденном от непосвящённых глаз. Сначала в голову пришла догадка, что это просто курилка, но что-то в этом месте будоражило мое воображение, и я дала себе слово, что зайду туда немного позже. Вероятно, мне не хватало адреналина, бестолкового разговора, хотелось похулиганить, вкусить запрещенный плод, никотина, расслабляющего от кончиков пальцев до макушки, и, конечно же, мужского внимания.

На нас с сестрой смотрели крайне заинтересованно, мы ловили вопросительные взгляды, в момент я забеспокоилась, что надо мной вот-вот кто-то гадко пошутит, сделав мою персону центром всеобщего внимания, однако никто не осмеливался даже приблизиться. Надо было срочно вливаться в эту атмосферу, ведь белой вороной быть явно не приветствовалось.

Поднявшись по ступенькам ко входу, мое плечо, не заметив мальчика, случайно его толкнуло. Наши взгляды пересеклись, но подтверждать свою заинтересованность я не стала, поэтому быстро отвела карие глаза от его голубых и пронеслась вперед как можно быстрее. Сестра заметила эту неловкость и обернулась назад, смеряя взглядом кучерявое недоразумение, а после выдала:

– Блин, а он милый, поздороваемся?

– Не сейчас. – улыбнулась я Маше, залившись краской.

– Спорим, ты не осмелишься, а только будешь пялиться и пялиться.” – шепнула она мне в ухо, подходя к прилавку со снеками.

– Давай возьмем уже вкусняшки, – хитро прищурилась я, – и пойдем на улицу? – схватила пачку с самой большой граммовкой, нервно шмыгнув к кассе.

– Нам две бутылочки вашего местного и вот. – протянула я угрюмой женщине за прилавком.

Бар был больше похож внутри на продуктовый магазин, а все алкогольные напитки прятались в холодильнике за спиной продавца, охранявшего его, как сторожевой пес. Паспорт у меня даже не спросили, женщина молча пробила товар и приняла оплату, безразлично вытащив две бутылки пива.

– Вау, ты на лицо после дня рождения и вправду постарела… – съязвила сестра, протягивая руки к бутылке.

– Ты офигела?! – пихнула я сестру в плечо. – Дура, блин!

Маша заливисто засмеялась и выпорхнула из душного помещения на улицу. Догнав ее на крыльце, я снова зацепила взглядом того паренька, сделала пару глотков освежающего пива и зашагала к своей цели. Каждая клеточка моего тела сопротивлялась этому решению, а в голове закружились мысли, твердившие, что это не самая лучшая идея, и, к сожалению, в тот момент надо было прислушаться к ним, развернуться, схватить сестру в охапку и, не оглядываясь ни на секунду в его сторону, бежать домой. Но, на тот момент, отвергая крики интуиции, я, назло ей, решительно приблизилась к объекту импульсивной симпатии, расправив плечи и втянув живот.

Рядом с парнем болтался взрослый мужчина с большим неровным родимым пятном на щеке, который что-то бубнил ему на ухо, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Они метнули пару фраз друг другу и перевели свой взгляд на меня.

– Не угостите сигареткой? – спросила я с наигранным равнодушием, выдавшим мой интерес, и улыбка на их лицах изогнулась двусмысленной дугой.

– Это получше будет, – затянулся взрослый мужчина, подавая мне свою сигарету.

– А есть что-то обычное? – брезгливо оглядела ее я.

– Нет, ты попробуй, если понравится, я тебе новую подожгу.

Я недоверчиво взялась за влажный фильтр и покрутила в руках, меня обуревали сомнения. Взглянув мельком на Машу, я заметила недопонимание и удивление на ее лице, видимо, эта затея ей совсем не нравилась.

– А что это? – грубо спросила сестра.

– Это наше местное производство! – громко выплюнул кто-то, подкравшийся сзади.

Резко обернувшись, мы увидели довольно взрослого и неприятного мужчину, от него плохо пахло, пальцы рук были с татуировками, а на правом мизинце торчал длинный ноготь. Повисло секундное молчание, а сердце, как одуревшее, скакало где-то в горле и молило уходить.

– О, Марк! – хлопнули ладошки в рукопожатиях. – Отпустила твоя тебя, я смотрю? – спросил парень.

– Я сбежал, эта прошмандовка сегодня у Татьяны Ивановны на ка-а-артах гадает. Хочет узнать, что Людка наша шлюха. – нервно начал Марк. – А вы, дамы, я смотрю, в наших краях новенькие. – и перевел тему, неоднозначно приобняв нас с сестрой за плечи.

– Мы на пару дней приехали, свежим воздухом подышать. – пролепетала испуганно Маша, убирая руку с плеча.

– К этим? К Ефремовым, что ль? В треуголник в этот? – забирая мою самокрутку, спросил Марк.

В этот момент белобрысый парнишка протянул мне новую отраву.

– Да в этот треуголник. – приняла я подачку, покрутив в руке.

– Жень, подкури, мадам! – буркнул мужик с родинкой.

– Подкурю, если она имя скажет. – хитро улыбаясь слегка желтыми зубами, сманипулировал кудрявый.

– Я… Саша. – соврала я ему, убирая руки в карманы одежды.

– Ну привет. Саша… Я Женя.

Я растеклась в улыбке, а сестра прижала к уху телефон и отошла, словно ей кто-то позвонил.

– Димк, ты не хочешь побачить с Толиком, мож у него шо покрепче найдется? И к Николке тоже б надо сходить за самогоночкой. – кинул на нас Марк неоднозначный взгляд, будто бы разрешая поближе познакомиться, а после что-то шепнул на ухо мужчине и, подталкивая его рукой в спину, направился с ним к заполненной отдыхающими беседке.

– Ты не хочешь ее, так зачем попросила? – кивнул Женя в сторону самокрутки.

– Так заметно? Я в жизни ничего подобного не пробовала. – решила я немного пооткровенничать в надежде заполучить доверие и сделала затяжку.

По горлу ударила горечь, кашель вырвался наружу.

– Зачем тебе это? – заинтересованно буркнул он, посматривая на мою сестру, приближающуюся к нам.

– Хочу. А сестре не дам, она еще карапуз. – хрипло отгородила ее я от ненужного интереса.

– Может проводить вас тогда до дома? Ей явно пора к маме под бочек.

– Я думаю, она сама справится.

– Никуда я не пойду. – схватила Маша меня за локоть и наморщила грозно лоб. – А если и пойду, то только с тобой!

– Маш!

– Отец тебя убьет, если ты не вернешься со мной. – разозлилась она.

Краем глаза я заметила, как Женя скрестил руки на груди и чуть заметно хихикнул.

– Не убьет, а отругает… – обернулась я к парню, чувствуя неловкость за сестру, которая в этот же момент потянула меня за локоть к себе и шепнула в ухо:

– Мне кажется, это не очень хорошая идея, ты его совсем не знаешь, мало ли что случится, тем более ему на вид около тридцатки, он сильно старше тебя.

Я извиняющимся взглядом попросила паренька подождать меня минутку и недалеко отошла с мелкой паникершей.

– Плохое у меня предчувствие. Я скажу папе как есть.

– Маш, он прибежит сюда сразу же. Скажи, что… – повисло молчание. – Что… Сама придумать даже не можешь?”

Я недовольно сделала затяжку забытой в руке сигаретой, снова поперхнувшись.

– Скажи, что мы поссорились, и я решила побыть одна, сижу у воды и смотрю очередную серию.

– Так. А если это не сработает, а он пойдет на проверку к речке, я скажу, что ты здесь, ясно? – разнервничалась сестра и сунула мне бутылку пива, из которой был сделан максимум один глоток. – Я как приду домой, позвоню, Ань. Только дождись, прошу. Уже стемнело.

Маша обиженно метнула на меня и, подходившего к нам Женю взгляд, схватила чипсы и пошла быстрым шагом домой.

– Держи, можешь допить за моей сестрой. – немного робея, протянула я стеклянную бутылку блондину.

– Пойдем прогуляемся? – предложил тот, сделав несколько освежающих глотков.

Мы пошли вдоль по улице, медленно и молчаливо. По сторонам на нас выпучились одноэтажные домики, в которых горели желтые лампы, подсвечивающие узорчатый тюль на окнах, где-то играла музыка, где-то у ворот сидели бабушки на скамеечках. Небо уже совсем почернело, а асфальт сменился на мелкую гальку.

Я нервничала, односложно отвечая на вопросы собеседника. После того, как тот вовсе замолчал, моя голова поникла и опустилась, а глаза боковым зрением старались рассмотреть молодого человека.

Он был среднего роста, белые кроссовки, темные джинсы, белая майка, джинсовая куртка в цвет штанов. На шее висел серебряный крестик. Лицо его было немного осунувшимся, он поджимал тонкие губы, иногда щурился, выдавая некоторую напряженность.

Вдруг мы зашли на тупиковую улицу, подул прохладный ветерок. Женя вытащил свой портсигар и, немного осмотревшись, выдернул оттуда две самокрутки. Одну он отдал мне.

– Подкурить? – перехватил парень мой взгляд, хитро, будто лис, улыбаясь.

– Не стоит… – хотела было я отказаться, но тот уже протягивал мне свой косяк.

– Не отравишься, держи.

Затянувшись, я почувствовала холод, пробежавшийся по ногам, голова предательски закружилась, а тело расслабилось. На этот раз в нос ударил странный неприятный запах. Однако мне было все равно, мысли обложились тонной интимных вопросов, хотелось приблизиться к нему вплотную, дождаться какого-то интригующего действия, но этого так и не происходило.

Паренек тоже меня рассматривал, словно мстил за мою откровенную любознательность. Мы стояли так несколько минут, молчание, казалось, длилось вечность, в голову закрадывалась тревога и ощущение, будто бы мной забыта какая-то безумно важная вещь. Он заметил, что меня немного начало потрясывать.

– Тебе холодно? – заботливо спросил он. – Отдать тебе свою куртку?

– Нет, мне не холодно, скорее я волнуюсь. – с комом в горле произнесла я, упершись взглядом в его глаза.

Он снял джинсовку и бережно укрыл меня ей, продолжая поджимать губы, а на его лбу появилась складка, словно внутренняя борьба, которой страшно делиться, терзала душу.

“Чего он ждет от этой прогулки?” – подумала я.

Сделав вторую тягу, картинка в глазах начала немного смазываться, расфокусировываться. Пришло какое-то безудержное веселье, породившее глупые смешки.

– Это тебя так с пива развезло? – засмеялся Женя, наконец-то по-настоящему широко улыбаясь.

– Ды, вроде, вот. – подняла я самокрутку правой рукой вверх, будто школьница, знавшая верный ответ на вопрос учителя.

– А-а-а, я забыл, что ты девственница. – рассмеялся парень, вгоняя меня в краску. – Тебе сестра отписалась? – продолжил он ухмыляться.

И тут разум охватила паника, и вернулась трезвость. Я вытащила телефон из белых шорт и не увидела ни одного звонка и сообщения от нее. Прошло уже полчаса, как Маша должна была пересечь порог дома и отзвониться мне.

– Спасибо, что напомнил, – задрожал мой голос. – Она должна быть давно дома, я отвечаю за нее.

Набирая номер, я заметила, что Женя тоже напрягся. Началась суета. На звонок никто не ответил. На второй – тоже. В голове мелькали картинками все возможные плохие события. Я должна была убедиться, что она пришла.

– Так, молчи, я звоню папе. О, Боже.

Шел дозвон…

“А вдруг у него сейчас плохое настроение, и он поймет все неправильно, а вдруг они с мамой сейчас ругаются, а вдруг…”

– Алло, да дочь? – раздался мамин голос.

– Как у вас там дела? Спите уже? – сосредоточено и неестественно прозвучал вопрос.

– Мы решили дождаться вас, есть серьезный разговор. Вы вообще собираетесь возвращаться или вас в розыск объявить? – разозлилась мать.

– Да мы уже собираемся, скоро будем.

Связь оборвалась.

– Саш, что происходит? Тебе нужна помощь? Сестра дома? – прозвучал взволнованный голос справа.

– Жень, кажется, мне надо срочно искать сестру!

Мы быстро зашагали в сторону бара, иногда ноги срывались на бег, я спотыкалась от волнения, а по щекам покатились слезы, я чувствовала, что что-то произошло… Что-то страшное.

– Да че ты разошлась-то? Что может с ней случиться?

– Да что угодно! – прикрикнула я на парня, ускоряя бег.

– Навряд ли, это очень маловероятно…– В смысле, Жень, маловероятно? – появившаяся отдышка не давала говорить спокойно, и последние слова прозвучали истерично.

– Давай доберемся до бара и там посмотрим? Не делай поспешных решений.

Бар полнился людьми. Толпа пьяных подростков захватила преддомовую территорию. Музыка била по барабанным перепонкам. Быстро перебирая глазами людей, Женя заметил своего друга с родинкой. Мы, сбавляя темп, обратились к нему.

– Слушай, Дим, ты помнишь девочку? Она с ней пришла. – указал парень на меня пальцем. – Не видел ее тут одну?

Я забежала внутрь бара, осмотрелась и еще раз набрала сестре. Гудок. Еще гудок. Сигнал сброшен. Тремор. Я побежала к Жене. Дима размахивал руками, гулкий скандал разносился по скученности людей, что аж те подходили поглазеть и дать наставления.

– Надо было проводить! – кричал Дима.

– Тут идти ей пару улиц. – оправдываясь буркнула я.

– А тебя не посетила мысля, шо эту малышку примут местные задиры и отмудохают, или чего похуже, а чего стоит только Марк? Или ты забыл его отсидку?

– Да не может быть. – отвел глаза Женя.

Я же продолжала мучать мобильник, пока не вспомнила про щель в бетонном заборе.

– Слушай, мы ее найдем, все будет нормально. – взял меня Женя за руку и, вздохнув, продолжил. – Зря вы пришли одни.

– Я… Что это за щель? – указала я рукой в сторону забора.

– Ааа… Ты хочешь проверить там?

– Пошлите, – встрял мужик с родимым пятном – быстрее.

Нырнув сквозь щель, мы очутились на веранде какой-то заброшки. Недостроенное здание погрязло в пьяном смехе подростков. Кругом валялся мусор, пахло мочой.

– Сюда. – крикнул Женя и побежал вверх по лестнице.

Чем выше мы бежали вверх, тем больше голосов доносилось с разных углов. И один пронзил слух:

– Помо, помоги-те. Прошу. – донеслось откуда-то жалобно справа.

Сердце замерло, она нашлась.

– Помогите-е-е! – простонала Маша.

– Жень, я нашла ее! – крикнула я парню и побежала на голос.

Маша лежала на полу, из носа текла кровь, на лице синими блямбами виднелись ссадины.

– Прости-и-и. – протянула она заплаканным голоском.

Я прильнула к ней и крепко заключила в объятия, чуть поглаживая по спине, покачиваясь, словно убаюкивая.

– Ничего не говори. – тихо прошептала ей я.

Женя галопом спустился на этаж ниже, видимо, побежал искать тех, кто это сделал.

– Они забрали мой мобильник. – всхлипывала сестренка. – Папа убьет меня!

По спине пробежался холод. То, что с ней произошло, пугает не так сильно, как разъяренный отец.

– Они хотели… О-они хо-о-о-те-е-ли… – сестра погрузилась в гулкие рыдания.

По моим щекам потекли слезы. Заиграл рингтон. На экране появилась надпись «Папа». Это переключило мои мысли, что мне говорить ему?

– Не бери трубку, прошу! – прорыдала сестра.

“Нельзя ему говорить.” – подумала я.

– Не бери! – истерически закричала Маша, вцепившись в мою футболку. – Он убьёт меня! Он скажет, что это моя вина!

Она дрожала, плакала навзрыд, не могла говорить связно. Каждый её вдох срывался в судорогу.

– Маш, успокойся, всё… – я пыталась обнять её, но она вырывалась, как в панике.

– Нет! Нет! Они сказали, что если я кому-то расскажу… – она закрыла лицо руками, тело её сотрясало.

Женя вернувшись стоял в дверном проёме, бледный, сжав губы.

– Надо вызывать полицию, – резко сказал он.

– Нет! – взвизгнула Маша. – Никакой полиции! Папа узнает… Он не поверит… Он скажет, что я сама виновата!

– Ты не виновата, – твёрдо произнёс Женя, но в его голосе слышалась не уверенность – а отчаяние.

Телефон в моей руке снова зазвонил.

«Папа».

Маша прижала ладони к ушам и зарыдала ещё громче. Её привычный мир рухнул.

Я посмотрела на Женю. Он молча кивнул – не «да», не «нет». Просто: “решай сама”.

А за стеной – где-то внизу – скрипнула дверь.

Кто-то шёл.

Быстро. Целенаправленно.