# СЕМЬ СТУПЕНЕЙ

Юлия Марчина

Это как если бы "Ешь, молись, люби" встретилась с "Американской трагедией" по накалу страстей, да еще и с щепоткой мистики Карлоса Руиса Сафона.

Остросюжетная психологическая драма о женщине, оказавшейся разменной монетой в мужской дружбе.

Его лучший друг – искушение. Для одного она – любовь, для другого – трофей в давнем соперничестве.

Но главная битва происходит внутри: ее терзают видения, где ошибки прошлого проклятием ложатся на дочь.

Разорвать этот кармический круг – единственный шанс подарить ребенку иное будущее.

Чтобы сделать выбор, ей предстоит пройти таинственный ритуал, где её ждёт встреча с самой собой. Сможет ли она разобраться в чужих манипуляциях и собственных чувствах? Или кармический долг станет приговором для нерожденной дочери?

Разрешение на использование изображения для обложки получено у Шедеврума.

## ПРЕДИСЛОВИЕ

«Семь Ступеней» – это самостоятельное, законченное произведение, которое продолжает историю, начатую в романе-приквеле «Эхо забытых дорог» (где рассказывается история знакомства и обретения себя главных героев).

Данная книга обретает собственную, более мрачную и взрослую тональность, фокусируясь не на зарождении чувств, а на их болезненном, страстном и деструктивном испытании на прочность.

В книге присутствуют сцены интимной близости, являющиеся прямым отражением эмоционального состояния героев, психологическое насилие и эмоциональные манипуляции в паре, выяснение отношений на грани срыва. Сцены саморазрушения: алкоголь, акты ярости, откровенно показывающие тёмную сторону одержимости и неконтролируемых эмоций. Сложный любовный треугольник, где третий лишний – не просто соперник, а катализатор, обнажающий все скрытые страхи и комплексы главного героя, а также объект неоднозначного влечения и искушения для героини.

Мистика как психологическая метафора: «Семь Ступеней» и видения – это не магия в чистом виде, а образы внутренней борьбы, что делает роман привлекательным для широкой аудитории, не увлекающейся фэнтези.


## ПРОЛОГ

Озеро неподвижно мерцало под серебристым светом луны, отражая ночное небо. На острове, в самом его сердце, возвышались семь древних каменных ступеней. Именно сюда, ведомые неведомым зовом, явились семь избранных:

Проводник, чьё сердце билось в такт с сердцами ушедших;

Целитель, чьи пальцы чувствовали боль самого времени;

Провидец, чей взгляд скользил по тропам грядущего;

Творец, чьи руки вдыхали душу в холсты;

Умиротворитель, чьё присутствие врачевало саму жизнь;

Проницатель, для которого не было тайн за масками лиц;

Чаровник, чьи слова открывали в душах родники и бездны.

Их фигуры скрывались под серыми плащами, лица – под глубокими капюшонами.

Сначала каждый услышал голос, звучащий глубоко в сознании:

«Семь ступеней – семь детей Эрзина. Время пришло! Каждый из вас несёт в себе дар и свою тьму. Лишь осознав её, вы обретёте силу».

И затем появился он – силуэт, сотканный из лунного света и тумана. Странник. Он обратился к тёмным водам озера, словно к живому существу: «Эрзин, хранитель тайн, свидетель вечности! Мы здесь, чтобы укрепить твою защиту, чтобы вновь распечатать то, что жаждет свободы. Испытание станет очищением. А награда – исполнение самого сокровенного желания. Ибо лишь пройдя сквозь бездну собственной тьмы, можно обрести свет».

Его безликий взгляд скользнул по собравшимся.

«Займите свою ступень. Ту, что отзывается на зов вашей сущности».

И, словно эхо, прокатившееся по берегу, прозвучало:

«Гордыня!»

Женщина с царственной осанкой – Провидец – шагнула вперед. Её плащ развевался, как знамя, когда она уверенно ступила на первую ступень, сбрасывая капюшон. Русые волосы, тронутые сединой у висков, были туго сплетены в косу, ниспадающую на плечо. Она заняла это место, уверенная, что её дар видеть будущее делает её сильнее тьмы. В её горящем взгляде, которым она окинула остальных, читался не просто вызов, а готовая вспыхнуть искра ярости, сдерживаемая железной волей. Казалось, её истинное место – не на ступени, а на поле битвы.

Тень мелькнула на бесстрастном лице Странника. Путь каждого должен начаться с выбора, пусть даже и ошибочного.

«Зависть!» – призвал Странник. Следующая фигура – Чаровница – дернулась, словно от внезапного укола. Срывая капюшон, она почти вбежала на камень. Рыжеватые волосы обрамляли круглое лицо, а глаза, полные едкой обиды, жадно скользнули по силуэтам других, желая отобрать и присвоить.

«Чревоугодие!» – воззвал Странник.

На третью ступень, опираясь на палку, взобралась коренастая старуха с короткими рыжими волосами. Проницательница. Её глаза-щелочки жадно бегали по собравшимся, а тонкие губы складывались в голодную гримасу. Её грех был не в еде, а в ненасытной жажде чужих секретов и сплетен – она пожирала чужие жизни, чтобы хоть как-то заполнить собственную пустоту.

«Алчность!» – провозгласил Странник.

Творец, ступивший на четвёртую ступень, резко откинул капюшон, открыв лицо зрелого мужчины. Густая шевелюра и аккуратная эспаньолка были тронуты сединой, выдавая былого красавца, чьи черты заострило время. Пальцы, привыкшие сжимать кисть, судорожно вцепились в пряжку плаща. Перед ним возникло видение – сияющая сфера, пульсирующая всеми знаниями мира. Но стоило протянуть к ней руку, как иллюзия рассыпалась прахом. Его алчность была не к золоту, а к недостижимой истине.

«Похоть!» – назвал Странник.

Ему пришлось повторить дважды, прежде чем следующая фигура – Умиротворитель – неохотно поднялась на пятую ступень. Мужчина откинул капюшон и поднял взгляд. Немолодой, сутулый, с бегающими глазами и аккуратной бородкой-клинышком. Его жадный взор тут же принялся обшаривать женские силуэты, выискивая и оценивая изгибы даже под грубой, равнодушной тканью плащей – словно пытаясь утолить ненасытный голод.

«Гнев!» – произнес Странник.

Мощная фигура качнулась, неуверенно шагнула вперёд. Широкоплечий мужчина – Целитель, чей гнев был щитом для его раны, прошёл мимо первой ступени, уже занятой, не замедляя шага. Его взгляд даже не задержался на женщине, стоявшей там. Тяжёлой поступью он взошёл на шестую. Резко сдёрнув капюшон, обнажил волевое лицо с упрямым подбородком, носом с горбинкой и коротко стриженными волосами. В его глазах вспыхнуло знакомое, жгучее пламя. Да, это было оно – чистое, праведное кипение крови, та сила, что вела его через всё. И разве могла быть у этой силы иная, более глубокая причина?

Странник покачал головой, но не стал ничего менять. Тот, кто занял чужую ступень, так и не познал сокровенной сути и, поддавшись собственной воле, сделал первый неверный шаг.

«Уныние!» – завершил Странник.

Седьмая фигура, Проводник, заняв своё место, сбросила капюшон с таким видом, будто на это ушли последние силы. Мягкие черты женского лица в обрамлении светлых волос искажала тихая мука. Янтарные глаза смотрели печально и отрешённо, словно видели не лунное озеро, а лишь густой туман безысходности.

Теперь они все увидели друг друга. И в этом молчаливом признании каждый узнавал в другом отражение своей собственной борьбы, той, что ведётся в тишине каждой человеческой души.

Странник смотрел на них, и в его молчании читалось нечто, похожее на сожаление.

«Вы сделали выбор. Для большинства путь ясен. Ваша тьма ждёт под своим именем. Но для двоих… вы приготовились сражаться с тенью, не видя настоящего врага в себе. Ваше испытание начнётся с прозрения, что вы сражаетесь не на той стороне».

Его силуэт начал таять.

«Первый шаг… уже сделан».

Семеро проснулись. Пятеро – зная своего врага. Двое – в полной уверенности, что знают, с чем им предстоит встретиться. И эта уверенность была их главным заблуждением.


## Глава 1

Первая половина сентября выдалась удивительно тёплой. Леса вокруг Ромашино пылали жёлтыми и багряными оттенками, а воздух наполнялся ароматом спелых яблок и прелой листвы – идеально для пробежки.

Я уже зашнуровала кроссовки, когда из спальни спустился сонный Миша. Видимо, всё-таки разбудила, пытаясь выскользнуть из его объятий. По его лицу я сразу поняла: что-то не так.

– Конфета, ты куда? – в его голосе звучала тревога.

– На пробежку, как обычно, – я улыбнулась, но улыбка быстро сошла с лица.

– Нет, никуда ты не пойдёшь. Сейчас нельзя бегать. Первый триместр – очень ответственный период.

Внутри всё сжалось.

– Миша, это перебор. Я чувствую себя прекрасно. Всего три километра в медленном темпе – только на пользу.

– На пользу? Я читал, что нельзя. Не хочу рисковать.

– Ты-то не хочешь рисковать? – Я старалась смягчить тон, но голос дрогнул, а к глазам подступили слёзы. – А я не хочу чувствовать себя запертой в четырёх стенах! Ты думаешь, я не понимаю, что со мной происходит?

– Я просто забочусь о нас. О тебе, – тихо произнёс он, но это прозвучало как обвинение.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, не отводя взгляда. Затем Михаил молча отвернулся и ушёл на кухню.

Я застыла. Может быть, он и прав, но… я была не готова. Уступить сейчас значило уступить навсегда. Будь это просьбой – всё было бы иначе. Но он не оставил мне выбора. Игнорировать его недвусмысленный запрет означало спровоцировать открытый конфликт. Да и, наверное, это действительно неправильно.

Я медленно сняла кроссовки и аккуратно поставила их на полку. «Раз так, – подумала я, пытаясь унять нарастающую панику, – тогда на УЗИ я поеду одна. В Питер». Откуда взялись эти мысли, я не знала, но они родились из чистого отчаяния.

Слёзы душили меня. Я поднялась в спальню, скинула спортивные штаны на кресло и снова легла в постель. Простыни ещё хранили тепло – его тепло.

Он не понимает, что для меня значит бег. Это мой способ чувствовать себя живой, мой способ отдыхать от всего мира. Но, наверное, он прав. Беременность в моём случае – настоящее чудо. Я слишком долго ждала этого и теперь не могу так просто перестроиться.

Но как же грустно! Только открыв для себя этот мир, только погрузившись в него с головой, я вынуждена отказаться. На какой срок? Полгода? Год? Или больше – ведь с младенцем я уже не буду принадлежать себе.

Дверь тихо открылась. Я отвернулась к стене. Михаил вошёл, и его половина кровати прогнулась под весом. Он забрался под одеяло, обнял меня и начал целовать в шею, в плечи, в спутанные волосы на затылке.

– Конфета моя, ты плачешь? Не надо. Обещаю, как только можно будет, ты снова начнёшь бегать. Я буду помогать. Няню найдём, если надо.

Я рыдала, не в силах остановиться. Никогда мне не было так сладко плакать – в его объятиях.

Он осторожно развернул меня к себе.

– Что случилось? Почему тебе так больно?

Я всхлипывала, уткнувшись в его грудь.

– Разве ты не видишь? Ты хочешь контролировать мою жизнь…

Его ладони нежно гладили мои волосы.

– Лена, прости. Я не хотел тебя ограничивать, я просто люблю тебя. Это всё серьёзно, серьёзнее некуда.

Он наклонился и поцеловал мой живот. Я положила ладонь на его стриженый затылок.

– Я думала, беременность – это счастье, а на деле… И это только начало.

Миша кивнул, целуя мои пальцы.

– Ты беременна, но это временно, – рассмеялся он. – Надо приспособиться. Ты сможешь кататься на велосипеде, если врач разрешит, гулять, плавать. Найдём что-то безопасное.

– Я уже думала, поеду на УЗИ одна. В Питер, – призналась я, глядя на него.

Он покачал головой.

– Нет уж, одна ты никуда не поедешь. Надо, кстати, спросить врача, можно ли нам теперь…

Он выразительно погладил моё бедро.

– А если нет?

– Нет – значит, нет. А пока…

Он стянул футболку и приник к моей шее. Его дыхание обжигало, горячая ладонь легла на живот. Он помог мне снять майку, на мгновение застыв, глядя на меня. Он не спешил.

– Как же ты хороша, – пробормотал он, уткнувшись лицом в мою грудь.

Я потянулась к нему, обнимая. Его губы нашли мои. Поцелуй был нежным, но настойчивым, и тревога таяла, а тело податливо откликалось на каждое его движение. Ладонь на пояснице приподняла меня, направляя, и всё остальное перестало иметь значение…

А следующим утром выехали рано. В машине тихо звучала музыка, а я сидела рядом, время от времени поглядывая на Мишу: не засыпает ли. Он отвечал ободряющей улыбкой, иногда спрашивая: не устала ли я, не голодна ли, не пора ли остановиться.

Молчание не тяготило, и я даже немного дремала. Но мысли не давали покоя. Когда-то материнство казалось мне чем-то далёким, потом – недосягаемым. А теперь, в тридцать шесть, когда я уже смирилась, оно стало реальностью. С Мишей всё закрутилось так стремительно, что я не успевала осознать, как кардинально изменилась моя жизнь. И это пугало.

Что, если что-то пойдёт не так? Я не могла с этим ничего сделать. Оставалось лишь надеяться и делать всё, что в моих силах. Стану ли я хорошей матерью? В моём возрасте привычки и образ жизни уже устоялись. Смогу ли я их изменить и дать ребёнку всё необходимое?

И самое противное: я не ощущала того всепоглощающего счастья, о котором так часто говорят. То, что росло внутри, казалось чем-то абстрактным. У Миши, похоже, материнских чувств было гораздо больше. Что со мной не так?

Часа через четыре мы въехали в Москву. Столица встретила нас шумом и бледным солнцем, пробивавшимся сквозь смог.

Клиника в Строгино оказалась современным двухэтажным зданием с зеркальными стёклами. Внутри ощущался запах антисептика и свежего ремонта. Врача и клинику Миша выбирал сам, перелопатив тонны отзывов. И это было кстати – в Москве я всё равно ничего не знала.

Администратор встретила нас профессиональной улыбкой, выдала документы для заполнения, провела оплату и направила в зал ожидания. Вскоре меня пригласили в кабинет.

Врач, ухоженная блондинка средних лет, приветливо кивнула:

– Присаживайтесь, Елена Александровна. Расскажите, что вас беспокоит?

Я села, стараясь держать спину прямо, чтобы не выдать волнения.

– Дело в том, что тест показал две полоски. Несколько тестов подряд.

– Тесты – это хорошо, но для уверенности нужны осмотр и УЗИ, – ответила она, начиная заполнять медицинскую карту. На вопрос о предыдущих беременностях я молча протянула ей папку с моими старыми исследованиями, где значилось: «бесплодие неясного генеза».

Врач на мгновение нахмурилась, перебирая бланки.

– Начнём с осмотра, – отодвинула она клавиатуру. – Пожалуйста, на кресло, а затем на УЗИ.

Наконец самый неприятный этап закончился, и я перебралась на кушетку. Холодный гель на животе, и на экране замерцало что-то неясное.

– Вижу плодное яйцо, – ровным голосом сообщила врач. – Эмбрион в матке, развитие соответствует сроку семь-восемь недель. Сердцебиение хорошее, около ста пятидесяти ударов в минуту.

Она нажала кнопку, и кабинет наполнился частым, квакающим звуком. Это было удивительно.

– Позвать будущего папу послушать? – предложила она.

Я кивнула, и она, прикрыв меня простынёй, позвала Мишу.

Он вошёл. Доктор снова включила звук.

– Это?.. – его глаза сияли.

– Да, это сердечко, – подтвердила врач, указывая на монитор. – А вот ваша ягодка!

– Это девочка? – уточнила я. – Разве уже видно?

– Нет, конечно, – рассмеялась она. – Просто размер пока с ягодку.

Миша стоял, ссутулившись, и, не отрываясь, смотрел на экран. Вид у него был ошалевший и совершенно счастливый.

Когда его попросили выйти, а я начала вытирать гель и одеваться, врач произнесла самое важное:

– Всё развивается хорошо, Елена Александровна. Никаких отклонений не вижу.

Облегчение нахлынуло тёплой волной.

– Пол пока определить нельзя, слишком рано. На первом скрининге, возможно, получится. Можете вставать на учёт.

С результатами УЗИ я вышла в коридор. Миша тут же поднялся с дивана, его глаза всё ещё светились.

– Моя Конфета теперь с ягодкой внутри, – улыбнулся он.

– Потом вообще с арбузом буду ходить, – поддразнила я.

– Арбуз – тоже ягода, – подхватил он игру. – Ну что, до следующего врача ещё час. Пообедаем?

Есть хотелось дико. И немного мутило. Вот оно, наконец-то, пришло – это знаменитое «утреннее недомогание».

– Давай, – согласилась я. – И побыстрее. Мне как-то… не пойму даже. Вроде ничего не болит, а жить тошно. Голова чугунная, и к горлу ком подкатывает.

– Сейчас найдём, – озабоченно сказал Миша, доставая телефон. – Посмотрим, что ближе.

Он помог мне надеть куртку, снять бахилы (хотя я бы и сама справилась) и крепко обнял, поцеловав в висок.

Мы вышли. Солнце то пряталось за сизые тучи, то снова выглядывало, будто играло в прятки.

Миша усадил меня в машину, и я свернулась калачиком, закрыв глаза. За веками плясали разноцветные пятна.

– Смотри, – начал он перечислять, – рядом ресторан с домашней кухней, пиццерия и кофейня с пирогами. Что выбираем?

– Ресторан, – решила я. – Хочется нормальной еды.

– Погнали! – он тронулся с места.

Заведение оказалось уютным: огромные окна, запах свежей выпечки и тихая музыка. Я устроилась у окна, Миша сел напротив.

– Что будешь? – спросила я, листая меню.

– Думаю, кофе, палтус и мусс из картофеля, – улыбнулся он. – Мусс из картошки… Это, кажется, то, что раньше называлось пюре?

Я рассмеялась, пролистывая раздел с первыми блюдами. Супы не вызывали никакого желания.

– А я возьму гречку с телячьими щёчками, салат из квашеной капусты и творожную запеканку-суфле в черничном соусе. И клюквенный морс.

– Здравствуйте! Готовы сделать заказ? – появилась официантка, и Миша перечислил всё.

– Жаль, что пока не видно, кто у нас будет, – вздохнула я, нежно поглаживая живот. – Даже не знаю, кого больше хочется.

– А я уже знаю, – загадочно улыбнулся он.

– И кого же?

– В смысле, пол знаю, – в его глазах заплясали озорные искорки.

Я хотела расспросить его подробнее, но тут зазвонил телефон.

– Привет, мам, – он посмотрел на меня. – Да, всё хорошо… В Москве.

Он замолчал, слушая.

– Можем к тебе заехать, – его взгляд искал моего согласия, но я замялась. – Да. Мы… Я не один… С будущей женой.

Я замерла. На том конце провода, судя по всему, воцарился шок. Стало очевидно: он совершенно ничего обо мне не рассказывал. По спине пробежал неприятный холодок.

Закончив разговор, он осторожно спросил:

– Ты не против? Мама пригласила. Раз уж мы здесь, может, заедем, познакомимся?

Меня словно током ударило. Опять он решил всё сам, не посоветовавшись. Или я слишком остро реагирую? Но отступать было поздно.

– Давай, – кивнула я, стараясь улыбнуться. – Только о беременности – ни слова. Не хочу так рано.

– Хорошо, – его пальцы едва заметно дрогнули, когда он коснулся моей руки. – Если почувствуешь себя плохо, сразу скажем и поедем домой.

– Надеюсь, тошнота пройдёт, – вздохнула я. – Вряд ли я смогу очаровать твою маму в таком состоянии.

– Не парься, – улыбнулся он. – Она адекватный человек.

Еда оказалась восхитительной. Телячьи щёчки буквально таяли во рту, а квашеная капуста напомнила мне бабушкины заготовки.

– Миша, мне нужно ведро такой капусты, – заявила я блаженно.

– Именно этой? – поднял бровь Михаил.

– Просто квашеной, с клюквой.

– Всё, что хочешь! – он рассмеялся.

После обеда – снова в клинику, вставать на учёт. Миша ждал в коридоре. Врач, Диана Сергеевна, оказалась молодой женщиной с собранными в пучок каштановыми волосами. Она принялась оформлять обменную карту, дала свои контакты, сказав, что в случае экстренной ситуации можно обращаться к ней напрямую. По любым вопросам.

– Можете считать себя в группе низкого риска. Остались вопросы?

– Да, – ответила я, вспомнив о недавнем конфликте. – Могу ли я продолжать заниматься спортом, бегать?

– Если вы бегали до беременности и чувствуете себя хорошо, то можно, но с оговорками. Снизьте интенсивность, следите за пульсом и самочувствием. Но лучше перейти на низкоударные нагрузки: плавание, йогу.

Она заметила, как я повеселела, и добавила:

– Но должна вас предупредить: излишняя нагрузка может ослабить связки и мышцы таза, что в дальнейшем может привести к опущению матки. Это особенно актуально после рождения ребёнка, когда организму требуется время на восстановление.

Я кивнула, расстроившись.

– Что касается интимной близости, – продолжила она, – воздерживаться необязательно, но важно избегать резких движений. Слушайте своё тело.

– А можно, вы скажете это и ему? – попросила я, указывая на дверь. – Он в коридоре.

Врач согласилась. Я позвала Мишу, и она повторила рекомендации, вручив ему листок с анализами. Когда мы вышли, он, просматривая их список, пробормотал:

– Я здоров! Названия-то какие жуткие. Это и тебе, и мне?

– Всем, кто хочет нормального ребёнка, – подтвердила я, надевая куртку.

– Ты поешь? – спросил он, помогая с одеждой.

– Постоянно хочу есть, – вздохнула я. – Но мы же едем к твоей маме?

– Я ей позвонил, пока ты была у врача. Она ждёт нас с ужином. Ты уверена, что хочешь ехать?

– Если уж собрались, то лучше сейчас.

– Тогда поехали, – он открыл дверцу машины. – Только пристегнись.

Я молча защёлкнула ремень, но внутри вскипела. Я и так всегда пристёгиваюсь. Зачем это напоминание?

– И всё-таки, кто у нас там? – спросила я, решив избежать назревающей перепалки.

Он кивнул на мой живот:

– Девчонка.

– Уверен?

– Абсолютно.

– И как назовём? Мне нравятся Полина, Варвара, Анна, Лилия…

– Нормально, – в его глазах мелькнула улыбка. – А ещё Елизавета, Надежда или Ульяна.

– А если вдруг мальчик? Иван, Владимир, Никита…

– Только не Никита, – засмеялся он. – Но о мужских именах я даже думать не буду.

Шоссе тянулось бесконечной серой лентой, и меня вдруг охватила тоска. Вспомнилась бывшая свекровь, Нинель Викторовна. Вечный экзамен. К чести Сергея, он не позволял матери слишком активно вмешиваться в нашу жизнь, но даже тех крох, что до меня долетали, было достаточно.

– Как твою маму-то зовут? – спросила я.

– Ой, точно, – он хлопнул себя по лбу. – Совсем нет опыта в таких делах, я неопытный.

В его словах мне почудился укол. Или это гормоны шалят, и я стала невыносимо обидчивой?

– Маму зовут Наталья Леонидовна, – сказал он, улыбнувшись. – Профессор, до сих пор преподаёт. Статьи пишет, ведёт научную работу. Получается, вы коллеги. Педагоги.

– Типа того, – произнесла я. – А отец?

– Отец был военным врачом, – тихо добавил он. – Умер, когда мне было десять. Опухоль. Мать больше замуж не выходила, растила меня одна. Тяжело ей пришлось. Братьев и сестёр у меня нет, бабушек и дедушек тоже. Так что она – единственный близкий человек, с которым тебе предстоит познакомиться. Не так уж и много, правда?

– И обо мне ты ей не рассказывал, как я понимаю? – осторожно уточнила я.

– Нет, вот только сегодня, – признался он, избегая моего взгляда. – Ну, у нас просто так не принято. Я не маменькин сынок, чтобы докладывать обо всём, что со мной происходит. Но теперь знакомство неизбежно.

Я кивнула, переваривая информацию. С одной стороны, было немного обидно, что он не удосужился сообщить матери о наших отношениях, с другой – его объяснение было не лишено здравого смысла.

Сентябрьский вечер окутал Москву золотистым светом, когда мы с Мишей переступили порог квартиры его мамы у метро «Сокол». Наталья Леонидовна встретила нас на пороге – статная, высокая, она смотрела на меня сверху вниз. Сразу стало понятно, в кого такой Миша. Те же серые глаза, выразительный нос, губы – точная копия матери.

– Елена, мне очень приятно, – произнесла она ровным, но оценивающим голосом.

– Мне тоже очень приятно, – я постаралась улыбнуться как можно естественнее.

Квартира была просторной, с книжными шкафами и картинами. Миша показал свою бывшую комнату: постеры на стенах, турник в углу.

– Здесь можно будет устроить детскую, – прошептал он, обнимая меня.

– Ты собрался здесь жить? – испугалась я.

– Нет, конечно, – усмехнулся он. – Но наша дочка будет приезжать к бабушке. Пойдём ужинать.

За столом в кухне-гостиной меня охватило волнение. Миша положил свою руку поверх моей. Не укрылось это и от Натальи Леонидовны.

– Волнительный момент, да? – обезоруживающе спросила она. – Предлагаю расслабиться и насладиться ужином.

Стол буквально ломился от угощений: золотистые куриные отбивные, нежное пюре, ароматный оливье, бутерброды с красной рыбой. Я старалась есть не спеша, хотя голод так и подталкивал наброситься на еду.

– А к чаю у нас будет яблочная шарлотка, – объявила Наталья Леонидовна. – Миша, будь добр, поухаживай за нами.

Он послушно разложил еду по тарелкам, предложил хлеб.

Наталья Леонидовна начала оживлённо рассказывать о своей работе, шутила, расспрашивала Мишу о его делах.

– Лена, Михаил упомянул, что вы из Санкт-Петербурга? – спросила она, изящно поддевая вилкой кусочек куриной отбивной. – Вы давно там живёте? Или вы коренная петербурженка?

Вот оно, началось, подумала я.

– Да, я родилась и выросла в Петербурге, – ответила я, стараясь говорить уверенно.

– Как интересно. А чем вы занимаетесь? – её взгляд был внимательным, но не навязчивым.

– Я дошкольный педагог-психолог и логопед-дефектолог, – пояснила я. – Сейчас начинаю частную практику.

– О, как любопытно, – Наталья Леонидовна кивнула, её взгляд задержался на моём лице. – В какой-то мере мы с вами коллеги. У меня, правда, детишки постарше.

– Научной работой Лена тоже занимается, – добавил Миша. – Публикует статьи.

– Надо же, а преподавать не думали? – спросила Наталья Леонидовна.

– Пока не думала, но кто знает, – улыбнулась я.

Наталья Леонидовна кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое, чего я не смогла расшифровать.

Разговор естественным образом перешёл к моей семье и увлечениям. Она не пыталась смутить, но её проницательность давила. Я чувствовала себя под микроскопом.

Дело дошло до чая с шарлоткой.

– Мам, ужин как всегда восхитительный, – Миша прервал повисшую паузу. – Но мы же не для того приехали, чтобы допрос устраивать.

Он вдруг взял мою руку и, повернувшись к матери, добавил:

– Мам, мы с Леной завтра подаём заявление в ЗАГС.

– Завтра? – слово прозвучало оглушительно громко в наступившей тишине. Овладев собой, она произнесла ровным тоном: – Поздравляю. Михаилу давно пора остепениться.

Её лицо застыло. Медленно отложив вилку, она перевела взгляд с Миши на меня.

– Простите за бестактность, Елена, – произнесла она. – Вы так спешите с ЗАГСом… есть какая-то особая причина?

Её холодный взгляд скользнул по моему животу.

## Глава 2

Кровь бросилась в лицо. От такой прямой и неожиданной атаки я онемела. Миша сжал мою руку.

– Мам, ну что за вопросы? – нахмурился он. – И почему Лене, а не мне?

Наталья Леонидовна проигнорировала его, её взгляд требовательно остановился на мне. Я глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– Да, я беременна. Хотелось сообщить иначе, но раз уж вы спросили, отрицать нет смысла.

– А ты, Миша? – она перевела взгляд на сына. – Ты уверен, что это то, чего ты хочешь? Или ты просто… поддался моменту?

Мы заговорили одновременно. Он что-то возражал, кажется, но я не расслышала – кровь стучала в висках, заглушая всё.

– Мне пора, спасибо за ужин, – я поднялась, отодвигая стул. – Всего доброго!

– Лена, зачем же так остро реагировать? – послышалось мне вслед. И Мише: – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив и не совершил ошибку!

– Спасибо, мам, за заботу. Позже поговорим.

В прихожей я дрожащими руками искала выключатель. Миша обхватил мои плечи, прижал к себе.

– Прости, я даже предположить не мог…

Он включил свет, помог одеться. В дверях появилась Наталья Леонидовна.

– Сынок, я, наверное, не с того начала! Я не хотела обидеть!

– Мам, ты никого не обидела, – Миша открыл дверь, пропуская меня вперёд. – Ты просто очень расстроила. Я думал, ты порадуешься.

Мы вышли. Он нажал кнопку лифта.

– Миша! Я позвоню! – крикнула она из дверей.

Он махнул рукой. Двери лифта закрылись. Я облегчённо вздохнула.

В машине пахло кожей. Миша включил радио, настроив тихую, расслабляющую музыку.

– Конфета, – мягко начал он. – Я не ожидал, что она так отреагирует. Думаю, просто растерялась. Всё-таки я ни разу такого не проделывал…

– Да я понимаю, – подула я на свои холодные пальцы. – Наверное, она как-то иначе представляла жену для единственного сына.

Он тяжело вздохнул.

– Обычно ей не занимать такта. Это не похоже на неё. Забей, в общем. Просто забей!

Мы ночевали в Москве – завтра предстояла куча анализов и ЗАГС. По дороге домой Миша неожиданно припарковался у банка.

– Посиди тут, – попросил он. – Быстренько оплачу госпошлину, чтобы завтра не задерживаться.

– Неужели нельзя через приложение? – удивилась я.

– Пытался, – усмехнулся он, открывая дверцу машины. – Там с реквизитами какая-то путаница, нормально выбрать невозможно. Проще зайти в отделение, отдать деньги тётеньке в окошко и сразу получить квитанцию.

Дверца захлопнулась. Странно. Скорее всего, он хочет переговорить с матерью без меня. Я быстро набрала Алине: «Знакомство состоялось».

«И как?» – тут же пришёл ответ.

«Так себе. Потом расскажу».

Миша вернулся минут через десять с двумя стаканчиками кофе и печеньем. Он казался сосредоточенным, но уже не хмурился. Я решила не нагнетать.

Его квартира в Химках оказалась типичной холостяцкой берлогой: просторная студия с минималистичной мебелью и полным отсутствием безделушек. Зато вечерний вид из окна на огни города завораживал.

Холодильник был почти пуст. Я решила, что так даже лучше – утром анализы натощак. Позавтракаем после, по дороге.

Позже, в постели, он был особенно нежен, словно боялся меня сломать. Двигался осторожно, обнимал крепко, но без привычной страсти. А я всё никак не могла настроиться и выкинуть навязчивые мысли из головы. Когда всё закончилось, он расслабился и тяжело прижался ко мне всем телом.

– Ты… нет? – выдохнул он, зарывшись лицом в мои волосы. Потом добавил: – Не больно было?

– Всё в порядке, – солгала я, чувствуя внутри пустоту. – Просто… в другой раз.

Он приподнялся, внимательно посмотрел, но промолчал. Поцеловал, ещё крепче прижал к себе и вскоре уснул.

***

Солнечные лучи слепили сквозь витражные стёкла ЗАГСа. Лена поморщилась, будто от зубной боли.

– Миш, ну правда, как в школьном актовом зале, – пробормотала она, прикрывая рот ладошкой. – И эти люстры… меня сейчас вырвет.

Я вздохнул. Утро выдалось знатное. Сначала анализы, потом обход врачей, после которого она вышла зелёная и заявила, что это чистой воды садизм. Затем кафе, где Лена грозилась съесть больше меня, но по факту почти ничего не тронула.

– Потерпи, Конфета. Сейчас заявление подадим и отвезу тебя домой. Выспишься, и всё наладится.

Она скептически хмыкнула.

– Ага, как же.

Мы стояли около информационного стенда, выбирая подходящее заявление. Вокруг толпились такие же счастливые пары, их лица выражали смесь восторга и лёгкой паники.

– Слушай, а может, ну его, этот официоз? – вдруг тихо спросила Лена. – Фату, Мендельсона и толпу гостей я не переживу.

Я огляделся. Все, казалось, заняты своими делами и не слышали, как невеста пытается меня отфутболить.

– Лен, ты серьёзно? Ты не хочешь быть моей женой?

– Твоя мама считает, что я тебя пузом в ЗАГС толкаю. И ведь она права!

– Я говорил с мамой. Она извинилась, сказала, что была не в себе, плохо себя чувствовала. Не хотел тебе снова напоминать, но раз уж ты сама заговорила на эту тему…

Лена пожала плечами.

– И ты бы женился, если бы не пузо? – спросила она, тут же предостерегающе выставив руку. – Не отвечай, всё равно правды мы уже не узнаем.

Мне стало смешно. Я обнял её и предложил:

– Давай выберем неторжественную регистрацию. Просто распишемся вдвоём и укатим отдыхать.

Она прикусила губу.

– Ты точно не против?

– Абсолютно!

Я взял бланк со стойки и кивком предложил Лене присесть на низкий диван у столика. Оказалось, заявление у нас одно на двоих.

– Заполню свою часть, потом ты, – сказал я, повертев в руках страницы и вопросительно взглянув на неё.

– Тут в конце про смену фамилии.

– Ну конечно, возьму твою, – Лена улыбнулась. – И я хочу быть твоей женой. Не сомневайся.

– Елена Луговая. Ну красиво же? – примерил я вслух то, что не раз делал мысленно.

– Красиво, – подтвердила она.

Жаль, что мы сразу не сообразили занять очередь. После заполнения пришлось ждать. Лена прикорнула у меня на плече.

Когда очередь подошла, в кабинете нас встретила женщина с причёской-башней и тяжёлым взглядом, будто видела уже всё на свете. Казалось, ничто не могло её удивить. Мы сели напротив.

Я протянул ей заявление, паспорта, квитанцию об оплате госпошлины, справку.

– Справка о беременности? Это меняет дело. Ускоряем процесс? Желаемая дата?

Лена посмотрела на меня.

– Начало октября, если возможно, – ответил я.

Женщина-башня что-то печатала в компьютере, щелкая мышкой.

– Седьмое октября? Приходите за час до назначенного времени. Не опаздывать!

Она заполнила какие-то журналы, распечатала бланк и подвинула нам.

– Проверьте данные и распишитесь. Здесь, здесь и тут.

Мы вышли на улицу, ослеплённые ярким солнцем.

– Ну вот, – сказала Лена. – Сделано.

– Было совсем и не страшно, – весело сообщил я. – Говорят, сложно быть женатым. Но у нас есть шанс это опровергнуть.

Она рассмеялась. В этот миг её телефон настойчиво зазвонил.

– Мама, – вздохнула она, глянув на экран. Ответила. Я слышал обрывки: «Да, мам… Что?… Хорошо… Пока».

Она отключилась и задумчиво посмотрела на телефон.

– Проблемы? – осторожно спросил я, наблюдая, как солнце играет в капельках влаги, проступившей на её ресницах.

– Как обычно, – отозвалась она, убирая телефон в сумку. – Вечная песня. Не хочу тратить на это нервы.

– Едем тогда? – предложил я, бросив взгляд на часы. – Ты поспишь дома, а я быстро сгоняю в офис, вернусь часов в девять.

Вечером, вернувшись, я застал совсем другую картину. Осторожно войдя в квартиру, увидел Лену, которая вовсе и не спала, а сидела на диване с ноутбуком.

– Ты даже раньше, – заметила она, глянув на часы.

– Спешил к тебе, Конфета. Как самочувствие?

– Сносно, немного поспала.

Я снял куртку, разулся, помыл руки и присел рядом.

– Что смотришь?

– Вот, – она развернула экран, – обручальные кольца.

– Какие тебе нравятся? – я наклонился, чтобы рассмотреть.

– Классика, – Лена указала на массивные золотые кольца. – Без лишнего пафоса.

– У тебя было похожее? – вырвалось у меня, и я тут же пожалел. – Прости, я не то хотел…

– У меня было другое, – тихо прервала она. – И оно осталось в прошлом. Тебе придётся смириться с тем, что я была замужем. Думаешь, мне стоит переживать из-за твоего прошлого?

Промолчав, я накрыл её пледом и достал из кармана бархатный футляр. Протянул, ловя изумлённый взгляд.

– Выйдешь за меня?

Она кивнула, и на её лицо вернулась улыбка. Осторожно надела изящное кольцо с квадратным камнем.

– Я выбирал на свой вкус. Надеюсь, размер подошёл? Замерять было сложно. Нравится?

Она посмотрела на кольцо, потом на меня, и её глаза заблестели.

– Точно – моё. Как ты угадал?

Я улыбнулся, потому что ответ был у меня в голове. В памяти всплыли те самые полчаса в ювелирном магазине, где я чувствовал себя полным идиотом, стоя у витрин. Фоновая чилаут-музыка и едва уловимый аромат дорогого парфюма – всё здесь было настроено на одну волну: чтобы деньги перестали иметь значение. Консультант с безупречным маникюром и строгим, почти невыразительным лицом показывала одно кольцо за другим, бормоча что-то про «каратность» и «чистоту». Я кивал, ничего не понимая, глядя на хитросплетения из розового и жёлтого золота, на массивные камни, которые кричали о своей цене, но ничего не говорили о Лене. Мне было неловко.

В памяти всплыл её смех, солнечный зайчик, прыгающий по ворсинкам свитера. В ней не было ничего вычурного, ничего лишнего. Она всегда выбирала простоту.

– А это? – я ткнул пальцем в самое скромное из всего, что видел: тонкий ободок белого золота и маленький квадратный бриллиант. Никаких завитушек, никакой попытки поразить.

Консультант с мягкой улыбкой достала кольцо: «Строгий классический фасон. Очень элегантно».

Но я уже не слушал. В этот миг я вдруг понял: это оно.

…Быстро поцеловав меня, Лена прошептала:

– Восторг!

Я потянулся к ней, но она выскользнула из объятий:

– А куда поедем после?

– Надо подумать. Есть варианты?

– Ну… я смотрела: Алтай, Калининград, Сочи, Карелия.

– Без походов по горам и прочего экстрима. Сочи? Кажется, море ещё будет тёплое, если повезёт.

Она пожала плечами.

– Судя по всему, ты всё равно не дашь мне залезть в море, поэтому – без разницы.

– Ну зачем ты так?

– И ещё кабинет, – добавила она нерешительно. – Хочу обустроить рабочее место для занятий и уже дать рекламу.

Я нахмурился. Какой-то замкнутый круг: что бы я ни сказал, всё равно окажусь виноватым.

– Может, не сейчас? – твёрдо заявил я. – Тебе бы отдыхать, а не работать.

Лена дёрнула плечиком, но досаду не высказала прямо. Видимо, готовилась к чему-то вроде этого.

– Хорошо, послушаемся доктора Михаила, – ответила она, возвращаясь к экрану ноутбука. – Ссылку скину, если ты не против этих колец. Ну или сам смотри, какие.

Её телефон настойчиво завибрировал.

– Алина, – сообщила Лена, увидев имя на экране. – Извини, отвечу.

– Отвечай, – пробормотал я и пошел соорудить ужин.

Но на плите меня уже ждали две кастрюльки: аппетитно пахнущее тушёное мясо и горячие спагетти. Я вернулся в прихожую, забрал пакет с продуктами, оставленный у стены, и отнёс его на кухню, чтобы убрать в холодильник. Пачку пельменей отправил в морозилку, в дальний угол – сегодня они мне не понадобятся.

Лена, тихо посмеиваясь, болтала ногами, сидя на подлокотнике дивана. Она разговаривала по телефону спиной ко мне. Что-то мне подсказывало, что сегодня я смогу хорошо выспаться перед завтрашней дорогой.

***

Утренняя тошнота накатила внезапно, как всегда – волной жара, сдавившей горло. Я замерла с закрытыми глазами, вжавшись в подушку, пытаясь усилием воли отогнать этот приступ. «Пронесёт, должно же пронести хоть раз», – билось в висках. Но нет. Слюны во рту становилось всё больше, дыхание перехватило. Я резко вскочила с кровати и, зажав ладонью рот, бросилась в ванную.

Всё моё тело содрогнулось от мучительных, пустых позывов. Из глаз брызнули слёзы. Желудок был пуст, но тело выворачивало с упорством маньяка, выжимая из меня остатки сил и самоуважения. За дверью послышались осторожные шаги. Он стоял там. Наверное, сжимал в руке стакан с водой, и от этой мысли становилось только хуже. Его молчаливое присутствие, его беспомощность – всё это давило тяжелее собственной слабости.

– Лен? – его голос за дверью прозвучал тихо и виновато. – Может, сухарик?.. Я читал…

Я не ответила, сглотнув противную горечь. Хотелось крикнуть, чтобы он ушёл, оставил меня одну в этом аду. Но сил не было даже на это. Я отползла от унитаза, прислонилась к холодной стене, прикрыла лицо ладонями и пыталась отдышаться, чувствуя липкий пот на спине. Это была не болезнь. Это была пытка. Ежеутренняя, унизительная, безжалостная, стиравшая во мне всё – и личность, и надежду на то, что когда-нибудь это кончится.

Когда отпустило, я кое-как поднялась, умылась ледяной водой и, не глядя на бледное отражение, вышла. В воздухе витал запах еды.

Я села за стол, но взглянуть на тушёное мясо, которое вчера с таким трудом приготовила, не могла – оно казалось мне отвратительным. Наблюдала, как Миша, с хмурым лицом, ест, и не могла заставить себя попробовать.

– Это вкусно? – спросила я, ковыряясь в тарелке.

Он кивнул и поблагодарил.

– Купим мне по дороге фастфуд? Картошку и бургер. Мне очень хочется вредной еды.

Миша вскинул на меня глаза, губы его сжались. Было видно, как он борется с собой, но в итоге кивнул – моё зелёное лицо победило.

Машинально я погладила кольцо на пальце. Оно было безупречным, идеальным воплощением Мишиной заботы. И стоило это, наверное, кошмарно дорого. Он так старался, тайком замерял мой палец. А я… не испытывала никакой радости. Меня грызли раздражение и неудовлетворённость. Я дулась на Мишку и избегала его ласк. Почему я не хочу секса? Гормоны? Или дело глубже? Ночью я уже откровенно отвергла его, и теперь меня съедала вина. Эта адская мешанина эмоций сводила меня с ума, хотелось рыдать и томатного сока.

Поплакав в ванной, кое-как привела себя в порядок. В магазине я судорожно бродила по проходам, пока не нашла томатный сок с солью. Выпила больше половины прямо там, жадно глотая густую, холодную амброзию. Тошнота отступила.

– Охренеть, – выдохнула я, прочитав то же самое во взгляде Миши.

Мой терпеливый мужчина стоял рядом, кротко наблюдая за моим пищевым апокалипсисом. Он молча оплатил сок и взял пакет с остальными упаковками.

В машине я снова коснулась кольца. Тонкий золотой ободок наконец-то начал радовать. Я представила, как его разглядывает Наталья Леонидовна. «Вкус у моего сына… своеобразный», – будто прозвучал в голове её холодный голос. Я с силой стряхнула эту мысль.

Вспомнился вчерашний разговор с Алиной.

– Лен, ты уверена? – её голос взлетел до сопрано. – Это же настоящее чудо!

– Тесты полосатые, УЗИ подтвердило, сердечко бьётся, – ответила я, и в голосе прорвалась та самая смесь страха и восторга, которую я так старательно скрывала от Мишки. – Представляешь?

– Да я уже танцую! – засмеялась Алина. – А как будущий отец?

– Он замучил меня правильным питанием и сверхзаботой.

– Ну, он же мужчина. Как может, так и заботится.

Я фыркнула. Она, как всегда, угадала.

– У меня теперь есть моя прелесть… Алина, он тайком снял мерку с моего пальца, пока я спала. И выбрал идеальное кольцо.

– Ой, да ладно тебе растекаться! – поддразнила она. – А тебя тошнит?

– По утрам – да. И от запахов. И настроение – будто на американских горках. Минуту назад хотелось плакать, а сейчас – томатного сока до дрожи в коленках.

– Добро пожаловать в клуб, – вздохнула Алина. – Со мной в первую беременность было то же самое. Гормоны, Ленка. Они с тобой сейчас делают что хотят. Ты не сходишь с ума, это просто период. Пройдёт.

Её слова немного успокоили. Значит, это нормально.

Дорога бежала серебристой лентой. Из колонок тихо журчала музыка. Я наблюдала за ним.

– Миш… – позвала я.

Он быстро взглянул на меня, улыбнулся.

– Мать вчера настаивала, чтобы мы приехали.

– Вторая часть Марлезонского балета? – усмехнулся он. – Я уже заранее боюсь встречи с тёщей.

– Миш, я сама не хочу, там весёлого ничего не будет, но, наверное, надо.

– Надо, конечно.

– Она сказала, что отец плоховато себя чувствует. Врачи в поликлинике напугали подозрениями на рак.

– Вот как, – Миша посерьёзнел.

– И поэтому отказаться сейчас я не могу. Давай это сделаем.

– У тебя не очень-то тёплые отношения с родителями?

– Ну, есть такое. Не сложилось близких. Но я знаю, что бывает и по-другому. И я хочу для своего ребёнка – по-другому.

– Понял. Когда поедем?

– Ну, это ты решай, я-то что – безработная и беззаботная.

– У нас всё не очень-то хорошо, да? – он глянул на меня, язвительный укол попал в цель.

– Думаю, прямо сейчас выяснять отношения – не лучшая идея.

– Потом ты не скажешь, в чём я опять провинился.

– А сейчас скажу?

Он тряхнул головой, его будто передёрнуло.

– Так, всё. На заправку – выпьем кофе. И ты мне расскажешь, что у нас происходит. Да?

«Если бы я знала», – подумала я, но вслух не озвучила.

Зеркало в туалете на заправке отразило бледное, измождённое существо с впалыми щеками и покрасневшими глазами. Я тяжело вздохнула. Не так я себе это представляла.

Выйдя, я увидела Мишину широкую, напряжённую спину – он стоял лицом к окну. И так мне стало его жалко, такая накатила нежность, что я подошла и изо всех сил обняла его сзади, прижавшись лицом.

– Конфета, ты как ниндзя: незаметно подкралась и напала, – услышала я его смеющийся голос.

– Где мой вредный фастфуд? – отпустила я его.

– Всё там, – он кивнул на бумажный пакет.

В машине я набросилась на бургер. Миша молчал, и эта тишина давила сильнее любых слов. Я смотрела на его сильные руки на руле. «Если бы он просто обнимал, и ничего больше», – пронеслось в голове.

Машина тронулась, и он заговорил, глядя на дорогу:

– Ну так что? – его голос был тихим и уставшим. – Скажи мне, что я делаю не так. Я не могу читать твои мысли.

– Ты ничего не делаешь не так, Миша. Всё – правильно. Ты – идеальный будущий отец и идеальный мужчина. А я… – голос сломался. – А я чувствую себя куском дерьма, который вечно всем недоволен. И мне за это так стыдно, что жить не хочется. И я не хочу сейчас ничего! Совсем ничего из того, что ты от меня требуешь.

– Я требую?! – он резко сглотнул.

– Ты! Немым укором! – выдохнула я, и по щекам потекли слёзы. – Я не узнаю саму себя. Я куда-то делась. Осталась вот эта… – я ткнула пальцем себе в грудь, – вечно ноющая истеричка, которую тошнит от всего на свете, даже от твоей любви.

Я не пыталась остановить слёзы. Пусть видит.

Миша ничего не сказал. Он просто снял правую руку с руля и накрыл ею мою, сжатую в холодный кулак на коленях. Его ладонь была большой, тёплой и удивительно спокойной. Он не пытался ничего объяснить или утешить. Он просто держал меня за руку, пока я плакала, глядя в лобовое стекло на убегающую дорогу.

## Глава 3

Квартира моих родителей напоминала музей моей юности – уютный, но застывший в двухтысячных. Всё было чисто, аккуратно и с претензией на «богато»: разноуровневые глянцевые потолки с рисунками, шторы с ламбрекенами, напольные вазы. Но за этим фасадом скрывалась та же старая «хрущёвка» с тесными комнатами.

Мать встретила нас на пороге в нарядном костюме, с безупречной укладкой.

– Наконец-то! Михаил, проходите, чувствуйте себя как дома! – её голос звенел, а взгляд скользнул по мне. – Ленка, ты что-то плоховато выглядишь. Не выспалась, что ли? Опять за книгами ночами сидишь?

Она была слепа ко всему, что не крутилось вокруг неё и отца. Рассказывать ей о беременности мне расхотелось.

Медленно поднявшись с кресла, отец пожал Михаилу руку. Когда-то крепкий, он теперь казался похудевшим и каким-то… размягчённым. Его лицо было бледным и отрешённым, а я снова поймала себя на мысли: всё во мне – от мамы. И только этот светло-карий цвет глаз – его единственный подарок.

Мать постаралась не ударить в грязь лицом – стол ломился от еды: селёдка под шубой, «Мимоза», блинчики с красной икрой и, конечно, её фирменный рассольник.

– Садитесь, садитесь! Покушайте нормально, – с притворным вздохом пригласила она. – Покушайте нормально, а то, небось, у вас на столе один только борщ.

– Антиреклама – тоже реклама, мама, – пробормотала я, покусывая губу и чувствуя знакомый укол.

Миша помалкивал, лишь отвечал на вопросы и будто невзначай касался моей руки. Отец тоже был немногословен, изредка вставляя короткие реплики. Зато мать не умолкала, сыпала шутками и расспрашивала, изо всех сил демонстрируя радушие.

Едва Миша вышел в туалет, она схватила меня за рукав у балкона.

– Мужик он что надо, – прошептала она, одобрительно кивнув в сторону коридора. – Надёжный. На гуляку не похож… – Она сделала паузу, её взгляд стал задумчивым. – Жаль, конечно, что Серёжу потеряла. Вот он бы сейчас отцу помог, не пришлось бы по коридорам поликлиник толкаться. У него все связи. Позвони ему, намекни там… Как попасть к нему на приём в клинику бесплатно и побыстрее? Платно – ценник просто конский.

– Это сложно, мама, – выдавила я. – Почему именно к нему? Там и другие врачи есть. Давай я денег дам?

– У нас есть деньги! – отрезала мать, её голос стал твёрже. – По знакомству всегда лучше – внимательнее относятся. Они же с отцом нормально общались, да и я не обижала зятька.

– Сама и позвони тогда, – посоветовала я, раздражаясь. Кажется, она совершенно забыла, что Сергей мне изменил, мы развелись, и я не хочу с ним общаться.

– Ты такая интересная! – всплеснула мать руками, словно я предложила что-то немыслимое. – А если он откажет?

– А мне он не откажет? – горько усмехнулась я. – Ну, хорошо, – пообещала я, понимая, что другого выхода нет, она не отстанет. – Как-нибудь позвоню.

Я сказала «как-нибудь», чтобы отделаться и чтобы самой поверить, что этот звонок можно отложить навсегда. Мише я об этом не скажу. Ни слова.

Знакомство закончилось. Прощаясь, я поймала на себе взгляд отца. В его усталых глазах мелькнуло понимание, смешанное с едва уловимой жалостью.

На улице я с облегчением вдохнула свежий воздух. Токсикоз отступил, уступив место привычной тяжести после общения с семьёй.

У метро в сумке зазвонил телефон.

– Да, Вер? – ответила я, предвкушая её звонкий голос.

Но в трубке прозвучал сдавленный шёпот:

– Лен, удобно говорить? У меня был жуткий сон. Я до сих пор отойти не могу!

Она замолчала, перевела дух.

– И вот только что… Виктор подходит ко мне и вдруг начинает рассказывать… мой сон! До мельчайших деталей! Мы видели одно и то же…

В её голосе послышалась паника.

– Лена, прости, что спрашиваю… но ты… тоже что-то такое не видела ли? Семь ступеней, озеро, люди в плащах…

Я замерла на месте, глядя на спину тактично ушедшего вперёд Михаила. Холодок пробежал по коже.

– Вера… – выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим. – Я тоже… недавно это видела.

В трубке воцарилась гробовая тишина.

***

За окном скоростного поезда проплывали осенние пейзажи. Я прижалась лбом к прохладному стеклу, пытаясь отогнать тягостное послевкусие от визита к родителям.

– Ну как тебе моя семья? – осторожно спросила я.

– Всё нормально, Конфета, – усмехнулся он, скользнув взглядом по моему лицу.

– По крайней мере, при мне никто тебя не предостерегал от ошибки.

В кармане снова завибрировал телефон. Сообщение от Веры:

«Лена, это не просто сон… Все семеро стояли у озера, и Странник сказал, что пришло время. Время защищать».

И следом ещё одно:

«Виктор рисует то, что видел… Знаки».

Я украдкой, под таким углом, чтобы Миша не увидел, листала присланные ею фотографии.

Широкие, чёрные, как траурный креп, полосы ила проступали из-под песка, окаймляя воду неестественно чёткой, запретительной линией. Глубокие трещины: земля на берегу разверзлась, обнажая влажную, тёмную глину. Кроваво-красные пятна: вода у самого берега была окрашена в ярко-алый цвет от внезапно расцветших водорослей. Зрелище было одновременно пугающе красивым и отталкивающим.

И снова Вера: «Витя говорит, что озеро кричит. И скоро его крик услышат все».

Сообщения сыпались одно за другим. Я выключила экран и покосилась на Мишу – он явно не одобрил бы.

Пытаясь заглушить вину, я открыла соцсети и замерла. Первым же постом было фото Сергея с какой-то конференции. Его уверенная улыбка, пронзительный взгляд. И меня охватило странное, щемящее чувство. Не любовь – нет. Обида, сожаление и… да, укол ревности.

Меня вдруг затошнило. Не от токсикоза. А от осознания, что эти грязные чувства вообще ко мне пришли. Этот провал в самой себе испугал меня куда больше, чем знаки озера.

В памяти, как укор, всплыла та ночь с Сергеем. Одна из последних. Тогда я ещё пыталась вернуть хоть что-то. Я подошла к дивану, села рядом. Коснулась будто невзначай его плеча, провела по линии волос. Накрыла рукой его ладонь, державшую книгу, и губы коснулись шеи, чуть ниже уха. Улыбнулась, дотрагиваясь кончиком носа до его кожи. Я верила: если очень постараюсь, если покажу, как сильно люблю его, смогу вернуть хоть каплю прежней пылкости.

Сергей отложил книгу, посмотрел усталым, отстранённым взглядом и просто кивнул. «Ладно, давай», – читалось в его глазах.

Всё происходило в полной тишине. Он делал всё правильно, технично, без единого лишнего движения. Касания были скупыми, поцелуи – без желания. Это не была близость. Это была процедура. Я лежала под ним, глядя в потолок, и ощущала лишь пустоту и стыд за эту пародию на интимность.

Когда всё кончилось, он без слов поднялся и направился в душ. Я осталась лежать, слушая шум воды. Думала, что быть нежеланной обязанностью – это самое унизительное для женщины. Но я ошибалась. Самое унизительное было впереди: когда он уже и эту «процедуру» выполнять не хотел, отвергая любые попытки просто даже поговорить. У него тогда уже появилась игрушка поинтереснее.

***

– Миш, ты не мог бы забрать мои вещи из старого домика? – я постаралась, чтобы голос звучал максимально естественно. – В кладовке осталась большая коробка, я туда свалила всякие нужные мелочи. И… купишь мне шоколадного мороженого?

Михаил улыбнулся, погладил меня по голове.

– Сейчас, Конфета. Полчаса – и я вернусь.

Едва за ним закрылась дверь, я схватила телефон. Сердце бешено колотилось. Я нашла номер и набрала.

Трубку Сергей взял почти мгновенно.

– Ленка? – в его голосе прозвучал лёгкий вопрос.

– Серёж, привет… – а мой голос дрогнул.

– Какая приятная неожиданность.

– Это… Я по поводу отца. У него проблемы, подозревают рак. Я… я не знаю, к кому ещё обратиться.

– Успокойся, всё решаемо, – его голос стал собранным. – Присылай все его обследования: снимки, выписки, что там у него ещё есть. Я посмотрю. Не зря же я все эти дипломы на стенку вешал?

– Спасибо, Серёж… что сразу откликнулся. Мама хотела бы привезти его на консультацию, как только ты скажешь. Если можно.

Повисла пауза.

– Мама? – он произнёс это с язвительным удивлением. – А ты? Что, твой… новый защитник боится тебя ко мне отпустить? Или ты сама боишься?

– Причём тут я? – сдавленно выдохнула я. – Я даже не в городе.

– Как скажешь, Лен. Присылай документы. И… береги себя.

Он положил трубку. По телу разлилось двойственное чувство: облегчение и гложущее ощущение, что я впустила в свою жизнь призрак прошлого.

Я обернулась, чтобы пройти в коридор.

И застыла.

В проёме двери, прислонившись к косяку, стоял Михаил. Его лицо было каменной маской. В одной руке он сжимал связку ключей.

Он слышал всё.

Мы молча смотрели друг на друга. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой, звенящей.

– Ключи забыл от твоего дома, – его голос был пустым. – Коробку уже не ищем?

Он вошёл в комнату. Его тяжёлый взгляд заставил меня съёжиться.

– Целый спектакль, чтобы поговорить с бывшим. «Серёж… Я не знаю, что бы без тебя делала…» – с мёртвой интонацией процитировал он.

– Это не так! Просто он лучший онкоуролог в городе!

– Лучший? – он подошёл ко мне вплотную, и я невольно отступила. – А я, значит, даже не догадался бы врача найти? Я бы не справился? Да я бы тебе десятка два таких же «лучших» нашёл, – его голос был тихим и плоским, но каждое слово обжигало. – Но ты решила не рисковать и нашла повод флиртовать с бывшим мужем!

– Я не флиртовала!

– А это выглядит как полное доверие ему и полное недоверие – мне. – Он коротко, беззлобно усмехнулся, и это прозвучало страшнее любого крика. – Мороженое, я так понимаю, – это мой потолок?

– Ты не веришь мне, – прошептала я, и слёзы хлынули по щекам.

– Ты сама всё расставила по местам, Лена. Твоя опора – он. А я – так, клоун с мороженым.

Но ссора выдохлась, сменившись тяжёлым молчанием. Мы помирились, слишком устав, чтобы выяснять дальше. Он формально извинился за грубость, я – за скрытность. Но осадок остался: горький и едкий.

Ночь тянулась без сна. Его подозрительность, его вспышка гнева… Не ошиблась ли я в нём? Не близится ли час расплаты?

В тишину ворвался звонок его телефона. Миша взял трубку.

– Воробей… Да… – пауза. – На днях? Серьёзно? Ладно… Сказал же – всегда рад. Welcome.

Влад, его лучший друг. Теперь придётся принимать гостя.

Утро началось с тяжёлого, показного перемирия. Я пыталась вести себя так, как будто трещины в наших отношениях не было: готовила завтрак, пока он молча пил кофе. Мы играли в семью, и это было невыносимо. Затем он достал ноутбук и погрузился в работу. Я же, накинув куртку, вышла на террасу. Телефон завибрировал. На какую-то секунду я испугалась, что это Сергей. Но нет.

– Леночка, мы были прямо с утра у Серёжи! – голос матери в трубке звучал непривычно оживлённо, почти восторженно. – Представляешь, он всё организовал так быстро! За один день! И всё бесплатно, по знакомству, конечно: анализы, УЗИ, даже эту… биопсию.

Я сидела на скамейке, сжимая в руке кружку с остывшим чаем, и слушала.

– Отец, знаешь, как упрямился, – продолжала мать, понизив голос. – Говорил: «Не пойду, унизительно это, больно…» А Сергей с ним поговорил. По-мужски. Как-то сумел его убедить. Только он на него и действует. – Она сделала многозначительную паузу. – Знаешь, какие в его клинике докторицы-медсестрицы ходят? Святой не удержался бы, а Серёжа-то живой, между прочим, мужчина. И одинокий теперь.

Её слова вонзались точно в цель, в старую, незаживающую рану.

«Только он». Эти два слова жгли сильнее всего.

– Он… он молодец, – с трудом выдавила я.

– А как у вас? – спросила мать.

– Да, нормально… В выходные, кстати, гость будет. Друг Мишин, Влад.

– Ой, ну развлекайтесь, – рассеянно ответила она. – Знаешь, а папа… после всего аппетит совсем потерял. Мне так страшно, Лен…

Я опустила телефон, ощущая, как пустота заполняет меня.

И почти сразу же аппарат снова завибрировал.

– Лено, привет! – голос Алины был таким беззаботным. – Мы созрели! На этих выходных очень хотим к вам в гости приехать, наконец-то твоего Михаила увидеть и твоё новое гнёздышко! Хватит нам места?

Я замешкалась. Холод после ссоры ещё не растаял. Этот дом был его территорией. Но сказать Алине, что мне нужно спрашивать разрешения? Это было бы унизительно.

Выглянув в гостиную, где за ноутбуком работал Миша, я ответила:

– Конечно, хватит. Буду рада вас видеть.

***

Я стоял на крыльце и ждал. В воздухе висело осеннее томление, а у меня в душе – тяжёлое предчувствие. Сегодня должен был приехать Воробей. Мой лучший друг и… конченый бабник, для которого не существует слова «нельзя».

Всего пару недель назад, когда я планировал познакомить свою невесту с другом, я размышлял: а не попросить ли его держаться поскромнее? А не предупредить ли её заранее о его кобелизме? Но даже тогда я отмёл эти стрёмные мысли. Я был уверен, что Лена не хуже меня разбирается в людях. А если что-то пойдёт не так, я всегда смогу вмешаться и одёрнуть парня. Но теперь оставалось лишь наблюдать, как пойдёт дело.

Я смотрел на Елену, которая нервно поправляла скатерть на столе в гостиной. Наш «холодок» после истории со звонком так и не растаял. С сексом я уже не приставал к ней, и что-то не заметил, чтобы она расстраивалась по этому поводу. Мы разговаривали вежливо, но между нами будто выросла невидимая стена. И сейчас я впускал за эту стену диверсанта.

Или всё-таки сказать ей? Мысль мучила меня. Предупредить, что Влад флиртует со всеми, у кого есть… юбка? Что трахает всё, что движется, при живой-то жене? Но это прозвучало бы так унизительно. Как будто я боюсь, что он подмигнёт ей, и это перевесит всё, что есть между нами. Нет.

Рёв мотора пронзил тишину и затих у моих ворот. Я нажал на брелок, и в распахнувшиеся ворота вкатился спортивный мотоцикл. Чёрный карбон и яркие вставки кислотно-зелёного. «В прошлый раз хвастался японцем, теперь вот это. Меняет, как перчатки». Даже по звуку глушителя было ясно: это не солидный круизер, а игрушка для гонщика. Влад, в облегающем чёрном экипе, легко соскочил на землю. Снял шлем, встряхнул волосами.

– Мамонт! Дарова, говнюк! – он хлопнул меня по плечу, а его глаза уже искали и нашли Лену. На лице расплылась фирменная ухмылка. – А это, должно быть, та самая Елена, что смогла приручить нашего медведя. Надеюсь, ты хотя бы носки по дому разбрасывать перестал?

Я обернулся и залюбовался: она застыла на ступеньках – в простой футболке, джинсах, с волосами, стянутыми в хвост. «Смотри, мудила, и облизывайся».

Он двинулся к ней упругой, пружинящей походкой. Я – следом, потащился будто на привязи. Он взял её руку и с лёгким, почти театральным поклоном поцеловал в ладонь. Я видел, как расширились её глаза от неожиданности, а на щеках выступил румянец.

– Влад, – представился он, не выпуская её руки. – Но для друзей – Воробей. Теперь понимаю, почему он поселился в такой глуши. Настоящие сокровища нужно прятать подальше от чужих глаз. Я бы спрятал вас.

– Лена, – она смущённо улыбнулась, высвобождая руку. – Очень приятно.

И понеслось. Влад развалился на стуле с непринуждённостью хозяина, которому всё дозволено. Его расслабленная поза, широкий жест, захватывающий полстола, обволакивающий тембр голоса, заполняющий комнату, – всё это мгновенно перетянуло внимание на него. Он сыпал историями, шутками, комплиментами. Он не просто рассказывал, а вовлекал её в разговор, обращаясь исключительно к ней:

«Чувствовали ли вы когда-нибудь, как ветер становится плотным, будто вода, и обтекает вас целиком на бешеной скорости?» – его томный, с поволокой взгляд скользил по её лицу, губам, линии шеи, словно лаская. Это было нагло, откровенно, но придраться вроде было не к чему – руками-то он её не трогал.

«А представьте: вы просыпаетесь на яхте в открытом море, и вокруг нет ни единого клочка земли. Лишь небо, океан и вы…»

Он смотрел только на неё, как будто она была тут единственным человеком. Проникновенно втирал ей: «Знаете, обычно дом наполняется светом, когда в нём живёт прекрасная женщина. Но здесь, кажется, свет живёт в вас. Вы приносите его с собой».

Казалось, он читал её по едва заметным реакциям. Заметив, как её взгляд на секунду задержался на книжной полке, он тут же, к месту, ввернул цитату из Хемингуэя о море. Уловив, как она машинально поправила прядь волос, его следующая шутка была уже о том, как трудно сосредоточиться рядом с такой отвлекающей красотой.

И я видел, как она оживилась, как её глаза заблестели, а с губ не сходила улыбка. Она отвечала ему, смеялась, и в её смехе не было той натянутости, что сопровождала наши последние разговоры.

Я сидел и молча ревновал – едкой и беспомощной ревностью. Я не мог просто вмешаться, не показавшись уродом и психом. Пытался вставить своё слово, вернуть её внимание, но мои шутки звучали плоско, а рассказы – скучно. Оставалось только наблюдать, как он, не прилагая видимых усилий, делает то, чего не мог сделать я последние недели, – заставляет её сиять. И каждый её смех отзывался во мне тихой, унизительной болью.

Позже, в бане, когда мы парились, Влад признался:

– Ну ты, брат, молодец. Девушка – реально огонь. Серьёзно.

Я хмыкнул. В голове вертелись слова: «Она не просто девушка. Она моя невеста. И она носит нашего ребёнка». Но что-то удержало меня.

Я просто кивнул и брякнул первое, что пришло в голову:

– Да уж… Не промахнулся.

И горький привкус этих слов остался во рту надолго.

Через пару часов двор наполнился новыми голосами. Приехали друзья Лены – Алина с мужем Андреем и маленьким Ванечкой. Их появление разбавило токсичную концентрацию Влада в воздухе, и я с облегчением перевёл дух.

Вечер выдался на удивление тёплым для октября. Во дворе пахло дымом и жареным мясом. Андрей, муж Алины, оказался моим человеком – спокойный, основательный мастер на все руки. Пока мы управлялись у мангала, он рассказывал о ремонте техники, а я кивал, погружаясь в знакомую тему. Рядом резвился его сын Ваня. Казалось, вот он – идеальный вечер.

Но моё спокойствие было обманчивым. Я видел всё. Стало ещё хуже.

Я наблюдал, как Алина смотрела на Влада томным, голодным взглядом. А её муж, стоявший в двух шагах, спокойно переворачивал угли.

– Влад, можно я хоть посижу на твоём мотоцикле? Ужасно хочется прокатиться! – взмолилась она, кокетливо наклонив голову.

Воробей, с бокалом коньяка в руке, лишь усмехнулся и покачал головой:

– Прости, красавица, но есть железное правило – не каталозить беременных. Это табу.

Алина застыла с открытым ртом, а затем расхохоталась, отмахнувшись:

– Ой, да что ты! Я просто поправилась немного!

Но Влад лишь многозначительно поднял бровь – этот хитрый мудак всё просёк.

А потом его взгляд, как прицел, переключился на Лену. Она сидела чуть поодаль, рассеянно ковыряя вилкой салат. Мясо на её тарелке осталось нетронутым.

– А ты, Прекрасная Елена, почему вино игнорируешь? – легко спросил Влад, подходя к ней со спины и проведя ладонью по плечам. – Неужели тоже ведёшь здоровый образ жизни? Без всяких шалостей?

Она подняла на него глаза, и на её лице расцвела та самая лёгкая, едва уловимая улыбка, которую я так давно не видел.

– Ага, – ответила она шутливым тоном. – Я ЗОЖница.

Все засмеялись. Алина подхватила тему, Влад блеснул очередной остроумной шуткой. Но для меня в этой кутерьме не было ни звука веселья.

Она солгала.

Вернее, спрятала правду. Ей стыдно сказать моему лучшему другу, что носит моего ребёнка? Почему? Потому что тогда его флирт, эти его похабные взгляды и намёки наверняка прекратятся. А ей, похоже, это нравится. И этот удар был больнее всего, что было до этого.

Хватило меня ещё минут на десять. Я встал так резко, что стул заскрипел, бросил что-то вроде «Нужно отлучиться» и ушёл, не оглядываясь. Пусть думают что хотят.

Сидел потом на мостках у речки, глядя на чёрную воду. Вечерний октябрьский воздух обжигал лёгкие, но был лучше, чем удушливая атмосфера в доме. В кармане глухо раздался сигнал телефона.

«Ты где?» – от Лены.

Я не ответил. Через несколько минут услышал шаги. Она села рядом, закутавшись в куртку.

– Думаешь, я там с Владом в кусты от тебя сбежала? – её голос звучал устало.

Я сжал кулаки.

– А почему бы и нет? – выдавил я. – Он весёлый, интересный. А я тут ревную, как последний…

– Дурак, – тихо закончила она. – Просто дурак. Я ничего не сделала. Никогда. А ты ведёшь себя так, будто поймал меня на месте преступления. Мне надоело постоянно быть виноватой.

В её голосе не было вызова, была пустота. И от этого стало по-настоящему страшно.

– Почему ты не сказала ему? – спросил я. – О ребёнке. Почему?

– Потому что ты не сказал, – ответила она, поворачиваясь ко мне лицом. – Это же твой друг. Ты не представил меня ему никак. Если для тебя моя беременность – не повод для гордости перед лучшим другом, то с какой стати я должна была об этом трубить?

Её слова попали точно в цель.

– Прости, – прохрипел я. – Я… Конфета, я просто с ума схожу.

Она вздохнула, её холодная ладонь легла поверх моей.

– Всё, хватит. Идём домой. Замёрзла.

Мы шли обратно, её рука покоилась в моей. Слабое облегчение коснулось меня, но на душе всё ещё скреблись кошки. Я сжимал её пальцы – не чтобы быть ближе, а чтобы не дать уйти.

Утро было солнечным и тихим. Мы сидели за завтраком.

Я переглянулся с Леной. Она кивнула.

– У нас новость, – сообщил я. – Мы завтра едем в Москву. У нас регистрация в ЗАГСе.

Алина всплеснула руками, её лицо озарилось искренней, хоть и немного театральной радостью.

– Как регистрация?! Так значит, будет свадьба? Когда? Я уже представляла, какое платье…

– Свадьбы не будет, – мягко, но твёрдо прервала её Лена. – Только регистрация. Вдвоём. А после… мы уезжаем в Сочи.

Наступила тишина. Алина смотрела на нас с недоумением, будто мы говорили на неизвестном ей языке.

– Как это «вдвоём»? – переспросила она. – Но ведь это такой праздник! Я думала, мы все вместе…

– Это наш выбор, – я положил руку на ладонь Лены, чувствуя, как она напряглась. – Мы хотим тишины.

Алина что-то пробормотала про «непонятную романтику», но Андрей тихо её одёрнул. Влад же смотрел на нас с той самой, всё понимающей ухмылкой.

– Ребята, я только «за», – сказал он, поднимая свою кружку с кофе. – Главное – чтобы вы были счастливы. А формальности – дело десятое.

И тут я сделал это. Глядя прямо на Воробья.

– И ещё… У нас будет ребёнок. Лена беременна.

Реакция была мгновенной. Андрей улыбнулся и пожал мне руку. Алина, уже знавшая, всё равно радостно закивала. А Влад… его брови удивлённо поползли вверх, а лицо расплылось в широкой, немного фальшивой улыбке.

– Вот это да, Мамонт! Поздравляю! – он встал и обнял меня так, что хрустнули кости. – Теперь-то я всё понял.

Гости вскоре стали собираться. Я чувствовал облегчение. Казалось, самый тяжёлый разговор позади.

Влад, уже стоя в дверях, обернулся. Его взгляд скользнул по Лене.

– Ну что, Елена Прекрасная, поздравляю. Теперь в вашей семье будет двое детей. Один – вот этот будущий, – он кивнул на её живот, – а второй – этот большой, – он указал пальцем на меня. – Справишься? Придётся нянчиться с обоими. Кстати, – он будто бы случайно вспомнил, похлопав себя по карманам, – я оставил тебе свою визитку там, на тумбе. На всякий случай. Мало ли… какая помощь понадобится.

Он вышел, хлопнув дверью. Я стоял и смотрел на дверь, за которой затих рокот его мотоцикла. Дико захотелось догнать его, выдернуть из седла и вбить в асфальт его ухмыляющуюся рожу. Кулаки сами собой сжались, пальцы онемели от напряжения. Но тело, словно чужое, не слушалось. «…Помощь…» Со мной? Или… та самая, мужская?

Визитка. На тумбе. Этот ублюдок не просто флиртовал. Он метил территорию, прямо у меня под носом. И самое подлое было в том, что он попал в точку – в страх, который я сам в себе растил все эти недели. Страх, что я и правда не дорос.

Я сглотнул, чувствуя, как горит лицо. Повернулся к Лене. Она смотрела на меня, и в её глазах я прочёл… не сочувствие, не поддержку, а настороженность. Тот самый испуганный взгляд, которого я так боялся.

Я коротко кивнул и прошёл мимо, вглубь дома, сжимая и разжимая кулаки. Оставил её одну в прихожей, с этой чёртовой визиткой на тумбе.

## Глава 4

После отъезда гостей в доме повисло тяжелое, ненатуральное молчание. Я складывала вещи в чемодан, чувствуя каждый его шаг за спиной. Михаил ходил из комнаты в комнату, брал вещи, ставил на место. Напряжение висело между нами почти осязаемой пеленой.

Вот-вот. Вот-вот он сорвётся. Спросит снова про Влада, про визитку, выдавит из себя очередную колкость. Я мысленно выстраивала линию обороны: одно слово, один упрёк, один намёк – и всё. Я возьму эту сумку, вызову такси и уеду. Обратно в старый дом, в Петербург к родителям, к Алине – куда угодно. Никакого ЗАГСа. Никакого Сочи. Конец.

Но вместо этого он тяжело вздохнул и, не глядя на меня, пробормотал:

– Я… во двор выйду. Покручу чего-нибудь.

Дверь закрылась. Я подошла к окну. Он стоял спиной к дому, его плечи были ссутулены. Он бессмысленно вертел в руках механизм уличного фонаря, просто чтобы занять руки. В этом было столько беспомощности и желания совладать с собой, что моя собственная броня треснула.

Когда он вернулся, от него веяло холодом и металлом.

– Всё готово? – его голос звучал тихо, устало, но без тени вызова.

– Почти, – так же тихо отозвалась я.

– Завтра рано вставать, – он подошёл, но вместо объятий взял из моих рук увесистую пачку вещей и сам уложил в чемодан. – В шесть поезд. В ЗАГС к одиннадцати. Потом в аэропорт… Успеем.

– Успеем, – согласилась я, и впервые за несколько дней я почувствовала, как уходит напряжение.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло облегчение.

– В Сочи, говорят, солнце. Море ещё тёплое. Просто… выспимся. Погуляем.

Это было предложение о перемирии. Не словами «прости», а планом, где было место солнцу и сну. Я кивнула.

– Да. Это будет хорошо.

Мы допаковывали вещи в тишине, но она уже не давила. Он не сорвался, не бросил ни единого упрёка, и моё решение «уйти при первом же слове» осталось невостребованным. Завтра ЗАГС. Это слово вдруг перестало пугать, став просто следующим шагом.

Проходя мимо тумбы, я краем глаза заметила белую визитку. Лежала там, где Влад её и оставил. Я даже не прикоснулась. А утром её на месте уже не было. Я заметила случайно: Миша стоял у мусорного ведра, зажав её между пальцами. С невозмутимым лицом он одним щелчком отправил картонку в урну, развернулся и пошёл заваривать кофе.

Утро ворвалось стремительно. Скоростной поезд промчал нас сквозь предрассветную дымку в Москву. Я дремала, прильнув лбом к его плечу. Он сидел рядом, молча держа мою руку. В этом молчании звучало куда больше общения, чем во всех долгих и мучительных разговорах.

В московской квартире он, сосредоточенный и серьёзный, сам колдовал с утюгом и отпаривателем, тщательно выглаживая свою белую рубашку и чёрные брюки свободного кроя. Классическое чёрное полупальто сидело на нём безупречно. На мне – свободное пальто винного оттенка и струящееся бежевое платье, приталенное, с пышными рукавами, удачно скрывающее то, что пока ещё и не было заметно. Никаких визажистов. Лёгкий макияж и простая укладка – всё, как я хотела.

Регистрация проходила не в помпезном зале с вычурными люстрами, а в небольшом, почти домашнем кабинете. Ни музыки, ни гостей, только строгая сотрудница за столом, фотограф и мы.

Фотографа я нашла сама. Миша спрашивал, хочу ли я, чтобы он этим занялся. Но я подумала, что если он всё возьмёт на себя, это будет похоже на то, что мне самой это безразлично. Поэтому я нашла девушку, чьё портфолио состояло из живых, не постановочных кадров.

Когда настал момент обмена кольцами, Михаил взял мою руку. Он не просто надел кольцо, то самое, которое хотела я, – он на мгновение задержал мою ладонь в своей, поднёс к губам и тихо, так, что слышала только я, поцеловал её. Этот жест, такой интимный и лишённый показной торжественности, заставил сердце трепетать.

– Всё, – так же тихо сказал он, глядя мне в глаза. – Теперь ты моя. Официально.

В его взгляде не было ни ревности, ни желания контролировать. Только безграничная ответственность и та нежность, ради которой всё и затевалось. Я улыбнулась ему в ответ и впервые за долгое время ощутила себя лёгкой и безоружной.

После того как мы вернулись в квартиру, посыпались звонки. Алина кричала в трубку что-то радостное. Мама, сквозь вздохи о том, как жаль, что без праздника, всё же выдавила: «Главное, чтобы ты была счастлива, дочка». Наталья Леонидовна ограничилась сдержанным сообщением.

Михаил выложил несколько наших фотографий, и почти сразу под ними появился комментарий Влада: «Мамонт, поздравляю! Береги её. Ведь у тебя теперь есть то, о чём, возможно, мечтал не ты один». И почти следом мой собственный телефон завибрировал. Пришло короткое сообщение от Влада: «Поздравляю, миссис Луговая. Ты сегодня невероятна. Загляденье». Я так и не поняла, откуда у него мой номер.

Когда я через полчаса снова зашла посмотреть поздравления, пост Михаила с фотографиями уже исчез. Он удалил его вместе со всеми комментариями.

Мы уже сидели в такси, когда телефон снова завибрировал – Вера. Я не ожидала от неё поздравлений – не говорила ей о свадьбе. Сообщение было обрывистым: «Лена, на берег озера прибыли строители с техникой. Начинают разметку под коттеджи. Виктор в ярости, пытается их остановить».

Я подняла глаза и встретила взгляд Михаила. Он что-то говорил о документах на рейс, но я уже не слышала его слов. За окном такси мелькали огни Москвы, провожающие нас к морю, а я сидела и понимала – наша «тихая гавань» только что закончилась, даже не успев начаться. Что-то приближалось, и бегством не отделаться.

Номер в отеле оказался красивым и просторным, с панорамным окном, открывающим вид на тёмное море. Но уютно мне так и не стало. После ужина, вновь омрачённого моей тошнотой, в комнате повисло гнетущее молчание. Передышка длилась недолго – всего несколько часов простого человеческого счастья и покоя.

Я сидела на краю кровати, теребя в руках телефон. Сообщение от Веры горело в памяти, как сигнал тревоги. «Строители… Виктор в ярости…» И этот сон… Если его видели не только я, но и Вера с Виктором, значит, это не просто плод больного воображения беременной женщины. Это что-то большее. В последнем разговоре с Верой мы так и не смогли нормально обсудить это – Миша был рядом, и я чувствовала его настороженность, ту самую глухую стену, которую он возводил каждый раз, когда речь заходила о чём-то, что он не мог контролировать.

Меня беспокоило и кое-что другое. Я не выдержала и написала Алине: «Влад прислал мне личное поздравление! Откуда у него мой номер? Мишка точно не мог дать».

Ответ пришёл не сразу. Сначала был статус «печатает…», который долго висел на экране.

Наконец, пришло сообщение: «Лен… я, кажется, облажалась. Он тогда на той нашей вечеринке ко мне подошёл, такой… напористый. Спросил наши номера «на всякий случай, для связи». Твой тоже дала. Я бы никогда… спросила бы у тебя прежде! Сама не поняла, как это вышло… Попала под его харизму, как под танк. Но мне показалось, мой номер ему – до лампочки».

Я смотрела на экран. Что Владу от меня нужно? Влюбился? Смешно. Ради мимолётного приключения он готов рушить их дружбу? В это тоже не верилось. Значит, дело в чём-то другом. Но в чём?

Михаил вышел из ванной, облачённый лишь в спортивные шорты. Капли воды стекали с его волос на плечи.

– Конфета, как ты? – спросил он, взглянув на меня. В его глазах читались подавленное разочарование и усталая покорность. – Может, чаю?

– Спасибо, не надо.

Он не стал настаивать, не попытался обнять, как бы это сделал раньше. Просто лёг на свою половину кровати, отвернувшись к окну. Его широкая спина была немым укором моей недоступности.

Не выдержав, я, уставившись в потолок, позвала:

– Миш…

– Ммм?

– Ты… тебе не снился странный сон? Недавно. Семь ступеней, озеро, люди в серых плащах… Странник…

Я ощутила, как его тело напряглось. Он медленно повернулся ко мне.

– Что? – голос был абсолютно пустым. – Сон? – переспросил он с тщательно выверенной нейтральностью.

В полумраке я не видела его глаз, но почувствовала, как изменилось дыхание. Он будто проверял, что именно мне известно. И в этой сдержанной реакции прозвучал ответ, возможно, громче любых слов. Он знал и тоже видел этот сон.

Следующий день встретил нас ласковым, почти летним солнцем, хотя сезон уже близился к концу. Мы вышли на пляж. Широкая полоса гальки была почти пустынна. За длинным волнорезом море лежало спокойное и прозрачное. Миша, не раздумывая, нырнул в воду. Я наблюдала, как он легко плывёт, и в его улыбке светилась детская радость. Но стоит мне зайти в воду, как его наслаждение сменится гиперопекой: «Не замёрзла? Не наглоталась воды? Пора выходить!» Лучше уж сидеть на тёплой гальке, любуясь, чем портить этот редкий миг его абсолютной свободы.

Блаженство длилось недолго. Позвонила мать.

– Леночка… – голос был измождённым.

– Мам, что случилось?

– Опять этот упрямец… Лекарства пить отказывается. Говорит, зачем травиться, если всё равно… – она не договорила, сдавленно всхлипнув. – Вчера ночью ему стало так плохо… Сердце. Дышал тяжело, я уж скорую хотела вызывать. Чуть у самой сердце не остановилось от страха».

– Мам, успокойся. Он сейчас как?

– Спит. А я сижу и думаю… Лена, как же так? Мы же боремся, а он… он просто сдался.

Я слушала, глядя на безмятежное море, и чувствовала себя совершенно беспомощной. Отсюда, так далеко, я не могла ни на что повлиять.

– Держись, мам. Я скоро вернусь. Попробую что-то придумать.

– Хорошо… Прости, что отрываю от отдыха. Просто… оказывается, больше не с кем.

За обедом в прибрежном ресторане я заказала рыбу на гриле. Она пахла морем и казалась вполне съедобной. Михаил, с румянцем на щеках после купания, с аппетитом уплетал стейк. Но когда запах жареного мяса донёсся до меня, желудок снова предательски сжался. Я отвернулась, делая вид, что рассматриваю яхты вдали.

Вечерняя набережная была почти пустынна. Мы шли молча. И в этот миг меня накрыло такой волной нежности и благодарности, что стало трудно дышать. Он так старался, а я… я была вечной проблемой, вечным поводом для тревоги. Уже в номере я подошла к нему сзади и обняла.

– Спасибо. За всё.

Он обернулся, и в его глазах промелькнуло удивление. На этот раз я сама повела его в постель. Это была не страсть, но пронзительная нежность. После он уснул почти мгновенно, крепко обняв меня.

Тишину нарушал лишь мерный звук его дыхания. Я машинально взяла телефон. Соцсети, общая группа наших деревень… И застыла. Первым же постом были фотографии тяжёлой техники на берегу Эрзина. Ниже – бурное обсуждение. Кто-то выложил трясущееся ночное видео с подписью: «Что это было?!». На кадрах, снятых над водой, в тумане то появлялись, то исчезали неяркие, мерцающие белые огни. Комментарии сыпались один за другим: «Я тоже видел!», «Каждый вечер!», «Озеро подаёт знаки!».

Я выключила экран и снова прислушалась к дыханию Михаила. Огоньки над озером были уже не сном. Их видели все.

Ранним утром нас разбудил звонок. Я сонно потянулась к телефону, но Миша опередил меня. Он взглянул на экран и нахмурился.

– Мама твоя, – хрипло сказал он, протягивая трубку.

Голос матери был тонким, надтреснутым.

– Леночка… Вчера были у Серёжи… Не стала тебе сразу звонить. Результаты пришли… – она замолчала, сглотнув. – Рак. Но метастазов, слава Богу, не нашли. Сергей говорит, шансы есть, но нужно срочно начинать лечение…

Я слушала, глядя в потолок. Слова будто пролетали мимо, а потом обрушились всей тяжестью. Рак. Срочное лечение. Я что-то пробормотала про «держаться» и положила трубку.

– Что там? – тихо спросил Миша.

На этот раз я не стала прятать чувства. Слёзы подступили к горлу.

– У папы всё-таки рак. Метастазов нет, но… – я не смогла закончить.

Он не стал ничего говорить. Тяжело вздохнул и молча обнял меня. Я прижалась к его груди, давая волю слезам – не столько от горя, сколько от накопившегося напряжения и жалости.

В голове роились обрывки воспоминаний: отец, который никогда не приходил на школьные праздники. Его равнодушный взгляд. И теперь эта болезнь… Она не стирала обиды, но делала их какими-то мелкими, ненужными.

Перед глазами возникла обыденная, оттого ещё более горькая картина. Мне было лет десять. Я на кухне рисовала ему открытку на 23 февраля, старалась, выводила буквы. Вручила ему. Он взял, бросил мимолётный взгляд, кивнул и положил на стол. «Спасибо». И всё. Ни на стену, ни в кошелёк. Просто… на клеёнку. И пошёл читать газету. Тогда я поняла: моей любви недостаточно, чтобы достучаться до него. Нужно было стать чем-то громким, значительным, как новость в той газете. А я была лишь тихой девочкой с фломастерами.

И тут меня осенило: я всю жизнь ждала любви от тех, кто не умел или не хотел её давать – от отца, от Сергея. А теперь рядом Миша, который любит щедро, без условий, – и мне страшно. Я не знаю, как принимать. Я привыкла заслуживать. А его забота, его контроль… Может, это и не гиперопека вовсе? Может, так и должно быть? Просто на фоне привычного равнодушия его любовь душит, а забота кажется чрезмерной, давит?

Я расстроилась ещё сильнее, окончательно запутавшись. И от этого становилось до боли жаль и ту девочку с открыткой, и себя сегодняшнюю.

Позже мы поехали в дендрарий. Поднявшись по канатной дороге, мы увидели Сочи, раскинувшийся под нами, словно на ладони. С высоты открывалась панорама: бескрайнее море, сливающееся с горизонтом, и изумрудные склоны гор. Мы бродили по аллеям среди секвой и кипарисов, прошли через бамбуковую рощу, постояли у пруда с чёрными лебедями. Всё было красивым и чужим, как открытка.

– Мы как на самой грустной экскурсии в мире, – сказала я, глядя на секвойю.

Мишка коротко хмыкнул.

– Медовый месяц особого назначения. С приветом из дома.

В этой шутке не было веселья, лишь горькое понимание, что от реальности не спрятаться даже в раю.

Мы провели там всё утро. Перед уходом я сняла на телефон важного белого пеликана и отправила Алине. Через минуту телефон взорвался: «Какая прелесть!!!», «Вы где?! Это же дендрарий!», «Как папа? Держитесь…». Её искренняя радость на секунду согрела меня.

Днём, на балконе, он налил мне чай и, глядя на море, сказал:

– Не думай ни о чём. Я с тобой.

Он сказал это так просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Стало чуть легче.

Позже мы спустились к воде. Море под вечерним солнцем казалось спокойным и ласковым.

– Я немного поплаваю, – сказала я.

Он удивлённо поднял бровь:

– Одна? – и через секунду уже стягивал футболку. – Давай вместе.

Вода была тёплой. Мы отплыли, и он, словно мальчишка, нырнул, а потом схватил меня за ноги. Я взвизгнула, и мы несколько минут дурачились, как дети. Потом просто лежали на спине, раскачиваясь на волнах, держась за руки. В эти минуты не было ни болезни, ни тревог – только мы, море и заходящее солнце.

Вышли продрогшие и счастливые. Он тут же укутал меня в полотенце и принялся растирать спину.

– Не холодно?

– Нет, – ответила я, и это была чистая правда. Изнутри меня согревало чувство, похожее на надежду.

Когда сгустились сумерки, снова зазвонил телефон. Сергей. Я почувствовала, как холодеют пальцы: боялась новых, пугающих новостей. Отдавая себе отчёт, с ужасом поймала себя на мысли: ещё я опасалась увидеть в глазах мужа ревность, которая могла бы разрушить весь этот хрупкий вечер. Я нажала «принять».

– Да, Серёж.

Я стояла у балкона и слушала его ровный, деловой голос.

– Лена, я получил согласие отца на информирование, поэтому сообщаю тебе: опухоль локализована, стадия ранняя. Есть очень эффективный метод – ультразвуковая абляция, малоинвазивный, с высокой долей успеха. Я готов провести её сам.

Он продолжил, я слушала, не перебивая.

– Но проблема не в технологии, – в его тоне появилась усталая нота. – Проблема в нём самом: он не намерен лечиться. Попробуй поговорить с ним. Хотя, зная ваши отношения… вряд ли это что-то изменит.

Я поблагодарила и положила трубку.

– Ну? – спросил Миша, отодвинув ноутбук.

– Рак. Ранняя стадия. Есть метод. Но отец лечиться не хочет, и я должна на него повлиять.

Я горько усмехнулась.

– Как я могу его в чём-то убедить? Он меня за дочь-то особо не считал. Мы с ним чужие люди, Миш. Просто чужие.

Михаил помолчал, его взгляд был устремлён в сторону.

– Мой отец тоже умер от болезни. И я до сих пор помню это чувство: будто бьёшься головой о стену. Ты ничего не можешь сделать. Абсолютно ничего.

Он не обнял меня и не стал говорить, что всё будет хорошо. Он просто сидел рядом, разделяя эту тяжёлую, бессильную тишину. И в этом было больше поддержки, чем в любых утешениях.

Чтобы развеяться, мы вышли на набережную. Прохладный воздух пах йодом и жареными каштанами. Я пыталась не думать об отце.

Внезапно зазвонил телефон. Вера. С обречённым вздохом я ответила.

– Лена! – её голос был сдавленным, словно она запыхалась. – Ты где? Тут такое творится! На берегу уже палатки, техника… Всё грохочет! И эти огни… ты видела?

– Да, в соцсетях.

– Так это правда! Они каждую ночь! Рабочие пугаются… Я не позволю! Буду бороться! – её голос вдруг осёкся. – Но большинство-то только «за». Говорят, рабочие места, деньги… Разве их переубедишь?

– А разве не появятся новые рабочие места? – уточнила я.

– Какие? – с сарказмом бросила Вера. – Дворники? Сторожа? На нормальные места свои приедут из Москвы. А наша Алексеевка превратится в помойку, как и озеро.

Она сделала паузу.

– Ладно, это лирика. Ты-то где пропадаешь?

Я перевела взгляд на Михаила.

– Я… в Сочи. Мы с Мишей поженились.

На другом конце провода повисла секундная тишина, затем послышался вздох.

– Поздравляю! Очень рада за тебя! – её голос смягчился, но почти сразу снова стал серьёзным.

– У тебя праздник, а у меня… тоже. Я на развод подала с Гришкой. Очень вовремя. Выяснилось, что этот козёл… он сошёлся с Танькой. Ну, теперь будет молодой отец с молодой женой.

Я не знала, что ответить. Вера, почувствовав мою растерянность, коротко бросила:

– Ладно, иди к своему молодожёну. Целую.

Я сунула телефон в карман. Миша молча притянул меня к себе, его губы коснулись виска.

– Пойдём…

Его рука скользнула по спине, и мы поднялись в номер. Дверь закрылась, отсекая внешний мир.

Он повернул меня к себе, пальцы мягко вплелись в мои волосы.

– Всё хорошо, – прошептал он. И это было не требованием забыть, а просто напоминанием: мы здесь, и мы вместе.

Позже, когда мы лежали сплетённые, его рука на моей груди, я прислушалась к тишине, прижалась губами к его коже, чувствуя ровный пульс. И, засыпая, поймала себя на мысли, что всё действительно хорошо. У нас с ним.

Утро началось с того, что Михаил забрал у меня телефон и, с деланно-суровым видом, положил его в тумбочку.