Михаил Звягинцев
Хроники Пограничного племени

Когда потекла река времени

Солнце Аркэлии, единственное истинное божество, стояло в зените, и его лучи превращали сталь доспехов в расплавленное серебро. Легат Кайлан Аррос смотрел на Порубежье с высоты сторожевой башни форта «Тихая Заводь» и чувствовал, как священный жар проникает сквозь латы, касаясь кожи. Это было благословение, знак незримого присутствия Света, что изгонял тени и сомнения. Здесь, на самой кромке цивилизации, где упорядоченная мощь Империи упиралась в сумрачную дикость Ноктэрна, такая уверенность была не роскошью, а необходимостью.

Кайлан обвел взглядом вверенный ему участок границы. Слева – холмы, поросшие золотистой травой, выжженной праведным аркэлийским солнцем. Справа – темная, почти черная стена вечнозеленого леса, откуда начинались земли Ноктэрна, земли вероломства и сумерек. А между ними – река, вялая и мутная, точно шрам на теле земли. Река, служившая условной границей. Кайлан презирал ее. Она была непостоянна, ее русло менялось после каждого сезона дождей, порождая бесконечные споры о клочках грязной земли. В его идеальном мире граница была бы высечена в камне, прямой и несокрушимой линией, очерченной божественной волей и сиянием имперских штандартов.

«Все спокойно, легат», – доложил центурион Гай, его заместитель, поднимаясь на башню. Голос его был ровен, как и положено аркэлийскому воину.

«Спокойствие на границе – лишь затишье перед бурей, Гай, – ответил Кайлан, не оборачиваясь. – Ноктэрн не спит. Он затаился в своих тенях, как ядовитая змея в норе».

Он верил в эти слова так же, как верил в восход солнца. Их учили этому с колыбели: Аркэлия – это порядок, свет, истина. Ноктэрн – хаос, тьма, ложь. Война между ними была не просто конфликтом за территорию или ресурсы. Это была священная битва за душу мира, и каждый аркэлийский легионер был мечом в длани самого Света. Но здесь, в «Тихой Заводи», эта великая битва превращалась в унылую рутину. Дни тянулись, похожие один на другой: патрулирование, муштра, починка частокола. Величие замысла тонуло в болоте повседневности. Иногда Кайлану казалось, что сама эта земля, ни аркэлийская, ни ноктэрнийская, высасывает из веры ее пламень, оставляя лишь холодный пепел долга.

Именно в этот момент он заметил это. Далеко на востоке, там, где за скалистыми пиками, по слухам, дремал Источник, воздух начал подрагивать, словно над раскаленными камнями. Это было едва уловимое искажение, похожее на марево в жаркий день, но оно обладало странным, неестественным оттенком. Кайлан прищурился. Горизонт, обычно четкий под безжалостным солнцем, поплыл. Цвета смешались. Ему на мгновение показалось, что зубцы горной гряды удвоились, наложившись друг на друга призрачным контуром.

«Ты видишь это, Гай?» – спросил он, не отрывая взгляда.

Центурион всмотрелся. «Марево, легат. Обычное дело для полудня».

Но это было не обычное дело. Оттуда, с востока, донесся звук. Или, вернее, его предчувствие. Низкий, вибрирующий гул, который ощущался не ушами, а костями. Он был похож на самую нижнюю ноту гигантского органа, и от него по коже пробегали мурашки. Кайлан привык доверять своим инстинктам, отточенным в Академии Света и закаленным в нескольких пограничных стычках. И сейчас все его нутро кричало, что незыблемый порядок мира дал трещину.

«Поднять дозорных на всех башнях, – приказал он, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. – Усилить патрули вдоль реки. Я хочу знать о каждом камне, который сдвинется с места на том берегу».

Гай козырнул и спустился вниз, его сандалии застучали по деревянным ступеням. А Кайлан продолжал смотреть на восток, где дрожащее марево начало обретать цвет. Оно переливалось оттенками больного заката – лиловым, багровым, ядовито-зеленым. Это было красиво и в то же время чудовищно, как цветение ядовитого растения.

Прошло не больше часа, когда тревожный рог прорезал воздух. Кайлан уже был внизу, на плацу, облачаясь в боевой шлем. К нему подбежал запыхавшийся дозорный.

«Легат! Отряд «Тень» на том берегу! Движутся к броду!»

Сердце Кайлана забилось ровным, сильным молотом. Вот оно. Не выдуманная угроза, не предчувствие, а реальный враг. Отряд «Тень» – так называли себя лазутчики Ноктэрна, их элита. Они не ходили в атаку широким строем. Они просачивались сквозь оборону, как вода сквозь песок, чтобы нанести удар в самое сердце.

«Сколько их?»

«Не больше дюжины, легат. Но движутся быстро. Очень быстро. Ими командует женщина».

Кайлан кивнул. Женщина. Он слышал донесения о ней. Лира тэн-Морр. Ее имя произносили с ненавистью и суеверным страхом даже ветераны пограничных войн. Говорили, она не ходит, а скользит в тенях, а ее клинки находят горло прежде, чем жертва успевает издать звук. Циничное порождение тьмы, воплощение всего, что он презирал.

«Первый и второй манипулы – за мной! – прогремел его голос над плацем. – Третий – держать форт! Мы встретим их у брода. За Аркэлию и Свет!»

«За Свет!» – единым громовым выдохом ответили легионеры, и лязг стали наполнил двор.

Они выступили сомкнутым строем, сверкающий прямоугольник стали и алой ткани, живое воплощение порядка и дисциплины. Кайлан шел впереди, его белый плащ развевался на ветру. Он чувствовал, как сила Света наполняет его, делая мысли ясными, а руку – твердой. Сейчас он был не просто солдатом. Он был орудием божественной воли.

Они достигли брода как раз вовремя. Из прибрежных зарослей камыша выскользнули темные, гибкие фигуры. Они были одеты в черную кожу, не сковывающую движений. Их лица были скрыты масками или измазаны грязью. Они двигались не как солдаты, а как стая волков – бесшумно, стремительно, каждый сам по себе, но в то же время составляя единое целое. И впереди была она.

Лира тэн-Морр. Она была ниже ростом, чем он ожидал, и стройнее. Никаких доспехов, только плотно пригнанная кожаная броня. Длинные черные волосы были заплетены в косу, которая металась по спине, словно змея. В каждой руке она держала по короткому изогнутому клинку, и даже на расстоянии Кайлан видел, что лезвия их темнее обычной стали. Она двигалась с невероятной, хищной грацией. Когда она остановилась на мелководье, ее серые глаза впились в него через разделявшее их расстояние. В них не было ненависти. В них был холодный, трезвый расчет охотника, оценивающего дичь.

«Аркэлийский щенок, – ее голос был низким, с легкой хрипотцой, и удивительно громким в наступившей тишине. – Уйди с дороги. Наше дело не с тобой».

Кайлан выставил вперед свой меч, острие которого в лучах солнца казалось каплей жидкого огня.

«Земля Аркэлии священна, – провозгласил он. – И всяк, кто ступит на нее с оружием в руках, неся волю тьмы, найдет здесь лишь смерть. Сложите оружие и сдайтесь на милость Света».

Вместо ответа Лира усмехнулась. Это была кривая, злая усмешка, которая исказила ее лицо.

«Свет… – прошипела она. – Ваш свет слепит вас. Вы видите лишь то, что хотите видеть».

И в следующее мгновение ноктэрнийцы бросились в атаку.

Они не пытались прорвать строй. Они ударили по флангам, рассыпавшись, заставляя легионеров нарушить монолитную стену щитов. Начался бой – яростный, беспорядочный. Звон стали о сталь, хриплые крики, глухие удары тел о землю. Аркэлийцы брали дисциплиной и мощью. Каждый удар их гладиусов был выверен и смертоносен. Ноктэрнийцы отвечали скоростью и коварством. Они уклонялись, ныряли под удары, били в незащищенные сочленения доспехов.

Кайлан сошелся с Лирой в центре брода. Вода вскипала у их ног. Он атаковал – прямой, сильный выпад, рассчитанный на то, чтобы пробить любую защиту. Она не стала парировать. Она отступила на полшага, пропуская его меч в сантиметре от себя, и ее левый клинок метнулся к его горлу. Кайлан едва успел отбить удар краем щита. Искры брызнули во все стороны.

Она была невероятно быстра. Ее клинки мелькали, сплетаясь в смертоносную паутину. Он был вынужден уйти в глухую оборону, отражая удар за ударом. Он чувствовал ее ярость – холодную, сосредоточенную ярость профессионала, выполняющего свою работу. А он был для нее лишь препятствием.

«Ты хорошо дерешься, мальчик, – прошипела она, блокируя его очередной выпад. – Слишком хорошо, чтобы умирать здесь, в этой грязной воде, за идеалы, в которые ты веришь только потому, что тебе так велели».

«Я верю в порядок, который защищаю от вашего хаоса!» – выкрикнул он, вкладывая в удар всю свою праведную ярость.

Именно в этот момент мир раскололся.

Гул, что дремал на грани слышимости, взорвался оглушительным, невыносимым крещендо. Это был не звук, а физический удар. Он пришел отовсюду и ниоткуда, пронзив доспехи, плоть и кости, добравшись до самой души. Земля под ногами содрогнулась так, что Кайлан едва устоял на ногах. Он увидел, как Лира на миг потеряла равновесие.

А потом он поднял глаза к небу. И его вера пошатнулась.

Небо над восточными пиками треснуло. По нему, словно по стеклу, расползались багровые и фиолетовые трещины, из которых сочился неземной, пульсирующий свет. Солнце, божество Аркэлии, на миг померкло, заслоненное этой кошмарной иллюминацией. Река вздулась, вода в ней потемнела, и по ее поверхности пошла рябь, идущая против течения.

Выброс. Невидимая волна энергии ударила по ним. Это было похоже на погружение в ледяную воду. Воздух загустел, стал вязким. Кайлан почувствовал странный металлический привкус во рту и запах, который он никогда не смог бы описать – смесь озона после грозы, вековой пыли из запечатанной гробницы и чего-то еще, совершенно чуждого этому миру.

Бой замер. Аркэлийцы и ноктэрнийцы застыли, глядя на небо с одинаковым ужасом на лицах. Древние инстинкты, куда более могущественные, чем верность флагу или идеологии, кричали об одном: бежать. Но бежать было некуда.

А потом с гор сошел туман.

Он не был похож на обычный туман. Он был плотным, молочно-белым, и двигался с противоестественной скоростью, клубясь и извиваясь, будто живое существо. Он поглотил изуродованный горизонт, а затем хлынул в долину, накрывая поле боя непроницаемым саваном. Звуки утонули в нем, стали глухими и далекими. Видимость сократилась до нескольких шагов.

Кайлан услышал, как один из его легионеров закричал. Это был крик не боли, а чистого, животного ужаса. Кайлан повернулся на звук, пытаясь разглядеть что-то в белой мгле.

«Держать строй! Не поддаваться панике!» – крикнул он, но его собственный голос показался ему чужим и слабым.

Из тумана начали проступать силуэты.

Сначала Кайлан подумал, что это подкрепление ноктэрнийцев. Но фигуры были слишком высокими, слишком… неправильными. Они двигались в унисон, шагая в ногу, и этот ритмичный, тяжелый шаг отдавался в земле глухими толчками. Лязг их доспехов был странным, приглушенным, будто доносился из-под толщи воды.

Они вышли на свет, и Кайлан почувствовал, как холодные иглы страха вонзились ему в позвоночник.

Это были солдаты. Но таких доспехов он не видел даже в самых старых хрониках. Они были сделаны из тусклой, почерневшей бронзы, покрытой замысловатой вязью рун, которые, казалось, светились слабым, трупным светом. Их шлемы были увенчаны высокими гребнями, а лица скрыты за глухими забралами без смотровых щелей. В руках они держали огромные зазубренные мечи и тяжелые копья с широкими наконечниками.

И они были полупрозрачны. Сквозь их тела можно было разглядеть колышущийся туман. Они выглядели так, будто были сотканы из лунного света и застарелой скорби, проекции давно минувших дней, обретшие жуткую плоть.

Они не обращали внимания ни на аркэлийцев, ни на ноктэрнийцев. Они шли вперед мерным, неумолимым шагом, их призрачные ряды казались бесконечными. Они шли, как шли сотни лет назад, выполняя свой последний, так и не оконченный приказ.

Один из легионеров, молодой парень из пополнения, не выдержал. Он с криком бросился на ближайшего призрака, вонзая свой гладиус ему в грудь. Меч прошел насквозь, не встретив сопротивления. А призрачный солдат, даже не замедлив шага, поднял свое огромное копье и пронзил легионера. Наконечник вошел в стальной нагрудник так же легко, как в масло. Парень захрипел и осел на землю, а призрак пошел дальше, выдернув копье из его тела.

Паника, холодная и липкая, охватила отряд Кайлана. Строй распался. Солдаты, которые без страха смотрели в лицо смерти от клинка врага, дрогнули перед лицом невозможного.

В этот момент Кайлан почувствовал движение рядом. Это была Лира. Она стояла так близко, что он мог бы коснуться ее плеча. Ее маска слетела, и он увидел ее бледное, напряженное лицо. Ее глаза были расширены, но в них не было паники. В них была предельная концентрация, ум хищника, столкнувшегося с неведомой угрозой. Ее люди, оставшиеся в живых, сбились в кучу позади нее, их клинки были направлены на призраков.

«Что это за чертовщина?» – прошипела она, не сводя глаз с надвигающейся фаланги.

«Я… не знаю», – честно ответил Кайлан. Вся его уверенность, вся его вера в незыблемый порядок вещей испарилась, оставив после себя звенящую пустоту. Он был легатом Аркэлии, воином Света. Он должен был знать, как бороться с тьмой. Но это была не тьма Ноктэрна. Это было нечто иное. Древнее. Неправильное.

Призрачный батальон разделился на две части. Одна двинулась на остатки его отряда. Другая – на группу Лиры. Они больше не были аркэлийцами и ноктэрнийцами. Для этих призраков из расколотого времени они все были просто чужаками на их земле, на их поле последней битвы.

Первый призрак замахнулся на Кайлана своим зазубренным мечом. Кайлан инстинктивно поднял щит. Удар был чудовищной силы. Щит, выкованный лучшими мастерами Аркэлии, выдержал, но рука Кайлана онемела до самого плеча. Он понял, что эти существа были более чем материальны.

Сбоку от него мелькнула тень. Лира скользнула под руку другого призрака, который атаковал ее, и ее темные клинки вонзились в сочленение под его рукой. Раздался скрежет, будто лезвие царапнуло по камню, и призрак на мгновение пошатнулся. Его движения стали прерывистыми, как у сломанного механизма.

«Они уязвимы! – крикнула она, ее голос был резким и четким, как удар кнута. – Но их слишком много!»

Она была права. На каждого из них приходилось по десять призраков. Их окружали. Рядом упал еще один легионер. Один из ноктэрнийцев захрипел, пронзенный копьем.

Кайлан отбросил призрака ударом щита и отступил на шаг, оказавшись спиной к спине с Лирой. Тепло ее тела ощущалось даже через доспехи. Запах ее – пот, кожа и что-то терпкое, как полынь – ударил ему в ноздри. Враг. Воплощение хаоса. И единственный человек в радиусе лиги, который понимал весь ужас происходящего.

«Нам не выстоять», – сказал он, отражая очередной удар.

«Знаю, – ее дыхание было частым, но ровным. – Но умирать, стоя на месте, не в моих правилах. Прорыв. К лесу. Это единственный шанс».

Лес. Территория Ноктэрна. Убежище тьмы. Идея искать спасения там была для Кайлана кощунственной. Но альтернативой была смерть здесь, под мечами армии, которой не должно было существовать.

Он посмотрел в ее серые глаза. В них больше не было насмешки или ненависти. Только суровая, отчаянная решимость выжить. И в этот миг, окруженный ревущим хаосом, под небом, которое кровоточило неестественным светом, аркэлийский легат и теневая лазутчица Ноктэрна поняли без слов: старая война закончилась. И только что началась новая, куда более страшная.

Шепот из расколотой земли

Прорыв был не тактическим маневром, а паническим бегством, судорожным рывком живого из пасти небытия. Лес Ноктэрна, еще час назад бывший для Кайлана символом враждебной тьмы, теперь стал единственным обещанием спасения. Он бежал, ломая сапогами сухой валежник, не обращая внимания на ветви, что хлестали по шлему и царапали незащищенное лицо. Воздух в легких превратился в огонь. Каждый вдох был болью, каждый выдох – стоном. Порядок, дисциплина, незыблемая стена щитов – все это рассыпалось в прах, смытое волной невозможного. Его легионеры, его братья по оружию, остались там, в белом тумане, поглощенные армией, которой не было на картах. Их крики, оборвавшиеся так внезапно, до сих пор звучали у него в ушах, смешиваясь с лязгом призрачной стали.

Рядом, почти не отставая, неслась тень. Лира. Она двигалась иначе. Не как солдат, проламывающий себе путь, а как ручей, огибающий препятствия. Ее тело было напряжено, но движения оставались плавными, экономными. Она не тратила силы на ярость или отчаяние. Она просто выживала. Кайлан видел это краем глаза и чувствовал укол стыда, смешанного с глухим раздражением. Она, порождение сумерек, казалась в этом хаосе более органичной, чем он, воин Света, чей мир только что рухнул.

Они остановились лишь тогда, когда легкие Кайлана отказались повиноваться. Он согнулся пополам, уперевшись руками в колени, и его вырвало горькой желчью. Тело дрожало от перенапряжения. Он сорвал шлем, и смрадный, густой воздух Порубежья ударил в лицо. Он пах мокрой землей, гниющими листьями и чем-то еще, незнакомым и тревожным – запахом раскаленного металла и пылью, которая, казалось, была старше самих гор.

Лира замерла в нескольких шагах, прислонившись спиной к стволу черного, покрытого мхом дерева. Она не была запыхавшейся. Ее грудь вздымалась ровно, лишь капельки пота блестели на висках. Она держала свои клинки наготове, ее серые глаза обшаривали окружающий их лес.

«Передышка окончена, легат», – ее голос был тихим, но резал слух, как скрежет ножа по стеклу. «Они могут пойти за нами».

«Они… не могут», – выдавил Кайлан, вытирая рот тыльной стороной латной перчатки. «Они призраки. Фантомы. Они привязаны к тому месту». Он пытался убедить не ее, а себя. Пытался нащупать хоть какую-то логику, хоть какой-то закон в том, что произошло.

Лира посмотрела на него так, будто он был слабоумным ребенком. «Ты видел, как эти «фантомы» пробивали аркэлийскую сталь. Все законы, которые ты знал, остались там, на том берегу реки. Здесь действуют другие. И лучше бы нам выучить их побыстрее».

Она была права. Ослепительное солнце Аркэлии сюда почти не проникало, запутавшись в густых кронах исполинских деревьев. Здесь царил вечный сумрак, в котором зеленый мох светился фосфорическим светом, а под ногами хрустели кости неведомых тварей. Земля Ноктэрна. Он чувствовал ее враждебность каждой клеткой своего тела. Сам воздух казался ему еретическим.

Они двинулись дальше, но уже не бежали. Шли осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Негласное перемирие, заключенное перед лицом общей угрозы, было хрупким, как первый лед. Они держались на расстоянии друг от друга, готовые в любой момент снова стать врагами. Кайлан шел, сжимая рукоять меча, его мысли были вязким, мутным потоком. Свет… Где был Свет, когда его люди умирали? Почему он не испепелил этих тварей, не развеял этот проклятый туман? Впервые в жизни молитва, привычная, как дыхание, застряла у него в горле комком сомнений.

Лира, напротив, казалось, полностью растворилась в этом сумрачном мире. Ее чувства обострились до предела. Она слышала, как бьется кровь в ее висках, как тяжело дышит идущий сзади аркэлиец, как шуршит в листве что-то маленькое и невидимое. Она анализировала. Туман не был обычным. Он искажал звуки и расстояния. Призраки были не просто духами. Они обладали массой и силой. Выброс энергии, спровоцировавший все это, был не магическим штормом, а чем-то вроде разрыва ткани реальности. Ее разум, натренированный на поиск уязвимостей и просчет ходов, лихорадочно пытался сложить из этих фрагментов цельную картину, но каждый раз натыкался на абсурд. Это было похоже на попытку сыграть в шахматы на доске, клетки которой постоянно меняются местами.

Именно она услышала это первой. Протяжный, воющий звук, который не был похож ни на крик животного, ни на стон человека. Он был прерывистым, механическим, словно кто-то пытался завести проржавевший механизм.

«Стой», – прошептала она, и Кайлан замер.

Они присели за поваленным деревом, ствол которого был толщиной в человеческий рост. Вой повторился, на этот раз ближе. К нему добавился треск ломаемых веток. Что-то большое продиралось сквозь чащу.

Из-за зарослей папоротника, похожего на застывшие зеленые фонтаны, оно вышло на поляну. Существо было кошмарной химерой, порождением воспаленного разума. Телом оно напоминало огромного волка, но его шкура была покрыта не только свалявшейся серой шерстью, но и редкими, тускло поблескивающими перьями, как у какой-то доисторической птицы. Вместо передних лап у него были две многосуставчатые конечности из потемневшего металла, заканчивающиеся серповидными лезвиями, которые скребли по земле, оставляя глубокие борозды. Его глаза горели неестественным синим огнем, а из пасти, полной иглоподобных зубов, вырывался не только вой, но и тихий, едва слышный скрежет шестеренок.

Тварь остановилась, повела головой, принюхиваясь. Ее движения были дергаными, неестественными. Она будто не до конца понимала, как управлять этим собранным из разных эпох телом.

«Порождение Бездны…» – выдохнул Кайлан, чувствуя, как по спине пробегает холод. В священных текстах Аркэлии говорилось о демонах, приходящих из-за грани миров, но даже самые жуткие описания не могли сравниться с этим.

«Это не демон, – прошептала Лира, ее взгляд был прикован к существу. – Это… ошибка. Парадокс. Что-то, чего не должно быть». Она видела не мистическое зло, а нарушение системы. И это пугало ее гораздо больше.

Тварь издала очередной скрежещущий вой и повернула голову в их сторону. Синие огни в ее глазницах сфокусировались на их укрытии. Она знала, что они здесь.

«Назад, тихо», – скомандовала Лира, начиная медленно отступать.

Но было поздно. Существо сорвалось с места. Его скорость была невероятной. Металлические когти взрывали землю, когда оно неслось к ним.

«Врозь!» – крикнула Лира и метнулась вправо, исчезая в тени огромного валуна.

Кайлан откатился влево, выставляя перед собой щит. Тварь пронеслась мимо, ее серповидное лезвие ударило по щиту с такой силой, что по руке прошла волна острой боли. На стали осталась глубокая царапина, края которой светились слабым голубым светом, а затем покрылись инеем. Эта тварь не просто ранила. Она искажала саму материю.

Кайлан вскочил на ноги, готовый к бою. Он был воином. Он знал, как сражаться. Это было единственное, что еще имело смысл в этом обезумевшем мире. Он рубанул мечом, целясь твари в бок. Лезвие со скрежетом скользнуло по перьям, которые оказались твердыми, как чешуя. Существо развернулось, и его вторая металлическая лапа нанесла удар снизу. Кайлан едва успел отпрыгнуть.

В этот момент из-за спины твари выскользнула Лира. Ее движения были быстрыми и точными. Она не пыталась пробить броню. Один ее клинок вонзился в сочленение, где металлическая конечность крепилась к плечу. Второй – в сухожилия на задней лапе.

Тварь взвыла, и в этом вое уже не было ничего механического. Это был чистый крик боли. Она закрутилась на месте, пытаясь достать Лиру, но та уже отскочила назад, снова растворяясь в полумраке.

Раненное, существо стало еще опаснее. Оно металось по поляне, круша все на своем пути. Кайлан понял, что грубой силой его не взять. Он закрыл глаза на долю секунды, отгоняя сомнения, и воззвал к Свету. Он сосредоточился, пытаясь нащупать ту теплую, уверенную силу, что всегда наполняла его. Но отклик был слабым, прерывистым, как голос из-за плохой стены. Словно сам Свет с трудом пробивался в эту проклятую землю. И все же, этого хватило. Его меч окутался мягким золотистым сиянием.

Когда тварь снова бросилась на него, он не стал блокировать удар. Он шагнул ей навстречу, пропуская смертоносное лезвие мимо, и вонзил свой сияющий клинок ей в открытую пасть.

Раздался оглушительный визг, в котором смешались животная агония и звук ломающегося механизма. Голубое пламя в глазах твари вспыхнуло и погасло. Ее тело содрогнулось в последней конвульсии и рухнуло на землю, поднимая тучу прелых листьев. Через мгновение оно начало распадаться. Шерсть превращалась в пыль, перья – в пепел, а металл – в ржавую труху. Через минуту на земле не осталось ничего, кроме глубоких борозд и тонкого слоя серого порошка, который пах озоном.

Кайлан стоял, тяжело дыша. Сияние на его мече угасло. Он чувствовал себя опустошенным. Битва не принесла ему удовлетворения, только ледяное осознание того, насколько хрупким стал их мир.

Лира вышла из тени. Она подошла к тому месту, где только что лежала тварь, и присела на корточки, изучая оставленную пыль.

«Что это было?» – спросил Кайлан.

«Я же сказала. Ошибка. – Она подняла на него взгляд. В ее глазах было что-то новое – не насмешка, а холодное любопытство исследователя. – Оно было собрано из разных времен. Шерсть – из этого. Перья – из далекого прошлого. Металл… – она нахмурилась, – металл из будущего. Время здесь течет неправильно. Оно смешивается. И иногда из этой мешанины рождается… вот такое».

Она встала. «Нам нужно уходить. Этот шум мог привлечь других».

Они шли еще несколько часов, погруженные в молчание. Лес вокруг них менялся. Иногда им попадались деревья, которые, казалось, прожили тысячу лет за один день – их стволы были покрыты толстой, морщинистой корой, а ветви превратились в сухие коряги. А рядом могли расти молодые, тонкие побеги, пробившиеся сквозь землю, которая еще вчера была каменистой пустошью. Время здесь было не рекой, а болотной трясиной, где можно было завязнуть или провалиться в бездонную топь.

Они вышли к деревне внезапно. Или к тому, что от нее осталось. Она располагалась на небольшой возвышенности, и когда-то, должно быть, была уютным местом. Теперь же это было зрелище тихого безумия. Некоторые дома стояли нетронутыми, но их деревянные стены были серыми и трухлявыми, словно простояли под дождями не одно столетие. Другие были разрушены, но не войной или пожаром. Их крыши прогнулись внутрь, как будто под тяжестью невидимого груза, а стены изогнулись под немыслимыми углами. В центре деревни стоял колодец, из которого вместо воды медленно, как смола, вытекала клубящаяся серая дымка.

Но самое страшное было не это. Самым страшным была тишина. Не было слышно ни пения птиц, ни лая собак, ни человеческих голосов. Только шелест ветра в мертвых кронах деревьев.

«Здесь никого нет», – сказал Кайлан, и его голос прозвучал неуместно громко.

«Не скажи», – возразила Лира, указывая подбородком на одну из хижин, стоявшую на отшибе.

Она выглядела иначе, чем остальные. Она не была ни старой, ни разрушенной. Она была… прозрачной. Она мерцала, как отражение в воде, то становясь почти невидимой, то снова обретая очертания. И возле нее повторялась одна и та же сцена.

Из дома выбегала женщина с ребенком на руках. Она делала несколько шагов, ее лицо было искажено ужасом. Потом в воздухе рядом с ней появлялась тонкая, вибрирующая линия, похожая на трещину в стекле. Женщина застывала, ее крик замерзал на губах. И затем ее тело рассыпалось на мириады светящихся частиц, которые медленно оседали на землю. Через секунду дом снова становился плотным, женщина снова выбегала из него, и все повторялось. Снова и снова. Беззвучный, бесконечный крик, запертый в петле времени.

Кайлан почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Это было хуже смерти. Это было осквернение самой сути жизни и памяти. «Что это?»

«Похоже на эхо, – ответила Лира, ее голос был напряжен. – Сильное эмоциональное событие, отпечатавшееся в этом месте. А теперь из-за этого… разрыва… оно зациклилось. Играет само себя, как шарманка».

И тут они увидели его. Старика. Он сидел на земле в нескольких метрах от мерцающего дома, спиной к огромному камню. Он был худ, как скелет, обтянутый кожей, его седые волосы спутались в колтун. Он смотрел на повторяющуюся сцену немигающим взглядом, и по его морщинистым щекам текли слезы. Он не замечал их. Он был полностью поглощен этим кошмаром.

Кайлан шагнул было к нему, но Лира схватила его за руку. Ее хватка была на удивление сильной.

«Не подходи. Видишь эту трещину? Это нестабильная зона. Попадешь в нее – и будешь переживать свою смерть вместе с ней до скончания времен».

Они медленно, по дуге, обошли опасное место и приблизились к старику сбоку. Только тогда он их заметил. Он медленно повернул голову, и Кайлан увидел его глаза. Они были мутными от катаракты, но в их глубине таилась такая древняя, всепоглощающая скорбь, что у Кайлана перехватило дыхание.

«Вы… настоящие», – прошептал старик. Его голос был сухим и скрипучим, как скрип старого дерева.

«Мы настоящие, – ответил Кайлан, опускаясь перед ним на одно колено. – Кто вы? Что здесь произошло?»

Старик снова посмотрел на женщину, которая в очередной раз рассыпалась в пыль. «Это моя дочь. А это – мой внук. Они умирают уже третий день. А я… я не могу отвести взгляд».

Лира подошла ближе, ее взгляд был острым и цепким. «Ты из Пограничного племени?»

Старик кивнул. «Меня зовут Элдан. Я был старейшиной этой деревни».

«Был?» – уточнила она.

«Теперь я старейшина этого кладбища», – с горькой усмешкой ответил он.

Кайлан чувствовал, как в груди поднимается волна сострадания, смешанного с праведным гневом. «Мы можем помочь. Я могу…» Он хотел сказать «помолиться», «призвать Свет», но слова застряли в горле. Что мог его Свет против этого?

Лира обошла аномалию, изучая ее со всех сторон. «У этой петли должен быть якорь. Что-то, что держит ее здесь. Камень, дерево, предмет…»

Элдан поднял дрожащую руку и указал на небольшой резной амулет из дерева, висевший на шее у призрачной женщины. «Оберег. Я вырезал его для внука, когда он родился. Она никогда с ним не расставалась».

«Вот оно», – сказала Лира. Она посмотрела на Кайлана. «Мне нужно ее отвлечь. А тебе – разбить амулет. Быстро».

«Отвлечь? Как?»

«Я что-нибудь придумаю».

Лира подобрала с земли несколько камней. Она дождалась момента, когда петля перезапустится. Как только женщина выбежала из дома, Лира с невероятной точностью метнула камень в стену хижины, слева от двери. Призрачная женщина на долю секунды обернулась на звук. Ее запрограммированное движение было нарушено. Она замерла, начиная мерцать еще сильнее.

«Сейчас!» – крикнула Лира.

Кайлан не раздумывал. Он рванулся вперед, чувствуя, как воздух вокруг него становится холодным и плотным, как вода на большой глубине. Он видел, как по нему пробегают разряды статического электричества. Он занес свой меч, сияющий остатками Света, и нанес удар по амулету.

Раздался звук, похожий на треск разбитого кристалла. Амулет разлетелся на тысячи осколков. Фигура женщины и ребенка в последний раз ярко вспыхнула и растворилась в воздухе, но на этот раз – навсегда. Мерцание дома прекратилось, и он предстал перед ними таким же серым и трухлявым, как и остальные. Петля разорвалась.

Кайлан отшатнулся назад, тяжело дыша. Он чувствовал себя так, будто только что провел казнь. Лира подошла и молча положила ему руку на плечо, тут же ее отдернув, словно сама удивилась своему жесту.

Элдан закрыл лицо руками, и его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Они дали ему время. Когда он наконец поднял голову, в его глазах больше не было безумного оцепенения. Только глубокая, спокойная печаль.

«Спасибо», – сказал он. «Вы освободили их».

Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на посох, который лежал рядом с ним. «Вы пришли с разных сторон, – сказал он, глядя то на сияющие доспехи Кайлана, то на темную одежду Лиры. – Солнце и Тень. Свет и Сумрак. Но пришли вместе».

«Нас свела случайность», – холодно бросила Лира.

«У мира не бывает случайностей, дитя. Только предзнаменования, которые мы не хотим видеть, – Элдан обвел взглядом изуродованную деревню и небо, на котором все еще виднелись неестественные фиолетовые разводы. – Источник пробудился. Намного раньше срока. И он не просто пробудился. Он болен. У мира началась лихорадка, и то, что вы видели – лишь первые ее симптомы».

«Болен? – переспросил Кайлан. – Источник – это средоточие силы. Как он может заболеть?»

«Даже самая чистая вода может отравиться, если в нее веками плевать ядом, – ответил старик. – Ваша война. Ненависть Аркэлии и Ноктэрна. Она копилась в этой земле триста лет. Она пропитала камни, деревья, саму воду. И она отравила сердце мира. А преждевременное пробуждение стало последней каплей. Кто-то… или что-то… намеренно ткнуло палкой в больное место, чтобы гной хлынул наружу».

Он посмотрел на них своими слепыми, но всевидящими глазами. «Древнее пророчество моего народа гласит: когда Источник заплачет кровью раньше срока, когда прошлое станет будущим, а мертвые пойдут рядом с живыми, мир будет стоять на краю гибели. И спасти его смогут лишь те, кто научится видеть свет в тени и тень в свете. Те, кто примет в себя обе стороны одной войны».

Элдан тяжело вздохнул. «Я думал, у нас есть еще десятилетия. Я должен был подготовить новых стражей. Научить их. Но я не успел. Теперь вы здесь. Рыцарь, чья вера в свет ослепляет его. И лазутчица, которая так долго пряталась в тенях, что забыла, как выглядит солнце».

Он помолчал, давая им осознать сказанное. Кайлан чувствовал, как слова старика проникают под его доспехи, вскрывая раны, о которых он и не подозревал. Лира стояла с непроницаемым лицом, но ее пальцы нервно сжимали рукояти клинков.

«Пророчество начало сбываться, – закончил Элдан. – И вы оказались в самом его сердце. Хотите вы того или нет, но теперь ваш путь – один на двоих. И он ведет через самое пекло этой лихорадки. Потому что если Источник умрет, он заберет с собой весь этот мир».

Пыль забытых королей

Они шли по тропе, которой не было. Элдан ступал по земле так, словно читал невидимые письмена, оставленные на ней ветром и временем. Его посох из искривленного грозой дуба не стучал, а касался почвы, будто боясь разбудить то, что спало под тонким слоем прелых листьев. За ним, на расстоянии в три шага, следовал Кайлан. Каждый его шаг был усилием, продавливающим зыбкую корку реальности. Доспехи, некогда бывшие символом несокрушимого порядка, теперь казались нелепой, громоздкой клеткой, в которой билась его смятенная душа. Он пытался проложить в уме маршрут, найти ориентиры, но пейзаж отказывался подчиняться логике. Скала, что пять минут назад была слева, теперь маячила справа, а ручей, который они только что перешли, снова тихо журчал впереди, будто насмехаясь над самой идеей движения вперед. Мир больше не был картой. Он стал бредом умирающего.

Лира замыкала их маленький отряд. Она двигалась в ином ритме, ее тело было натянутой струной, готовой в любой миг издать смертоносный звук. Она не доверяла этой земле, этому старику, этому аркэлийцу с глазами побитой собаки. Но она доверяла своим инстинктам, а они молчали. Не было ни засады, ни погони. Было только это медленное, тягучее погружение в безумие. Ее взгляд не скользил, он впивался в детали: в плесень на коре дерева, что складывалась в узор, похожий на человеческое лицо; в тишину, которая была не отсутствием звука, а его активным подавлением; в цвет неба, который здесь, под серой пеленой облаков, казался выцветшим, словно старый гобелен. Она видела не распад мира. Она видела появление новых правил, и ее разум хищника уже пытался к ним приспособиться.

«Мы заблудились», – произнес Кайлан. Голос его был глух и лишен металла. Это был не вопрос, а констатация полного краха его мировосприятия.

Элдан остановился, но не обернулся. «Заблудиться можно лишь тогда, когда знаешь, куда идешь. Мы же идем туда, куда пускает нас путь».

«Путь? – фыркнула Лира. – Это не путь. Это агония земли. Она корчится, и мы ползем по ее коже, как вши».

«Даже у агонии есть свой ритм, дитя тени, – спокойно ответил старик. – Нужно лишь научиться его слушать».

Он указал посохом вперед. Среди черных, узловатых стволов деревьев проступили очертания чего-то рукотворного. Каменная кладка, заросшая мхом, остатки стены, увенчанной щербатыми зубцами.

Сердце Кайлана на мгновение замерло, узнав знакомый силуэт. «Форт Скорби», – прошептал он. Древний аркэлийский аванпост, заброшенный еще во времена его прадеда. Легенды гласили, что его гарнизон сгинул за одну ночь, не оставив ни следов борьбы, ни тел. Теперь это были просто руины, дурное место, которое патрули обходили стороной. Но то, что он видел сейчас, было не просто руинами.

Воздух перед ними задрожал, как в полуденный зной. Контуры развалин начали двоиться, на них, словно плохо наложенное изображение, проступала другая картина. На месте обрушенных стен вырастали высокие, стройные башни из черного обсидиана. Разрушенная арка ворот становилась целой, увенчанной гербом с изображением коронованного черепа. Над главной башней на мгновение появлялся и тут же таял в воздухе истлевший штандарт. Развалины форта никуда не делись, они были здесь, реальные, поросшие бурьяном. Но сквозь них, как воспоминание, обретшее плоть, просвечивал огромный, мрачный замок из другой эпохи. Ветер, проносившийся сквозь пустые бойницы руин, смешивался с фантомным эхом боевых рогов и лязгом оружия. Запах сырого камня и гнили переплетался с призрачным ароматом дыма от очагов и запахом пролитого вина.

«Что это?» – спросила Лира, и в ее голосе впервые послышалось нечто похожее на трепет. Ее цинизм был броней против человеческой лжи, но бессильным перед ложью самой реальности.

«Шрам, – ответил Элдан, подходя ближе к границе аномалии. – Рана на теле времени, которая так и не зажила. Задолго до вашего форта здесь стоял замок короля Валериуса. Последнего из династии Полуночных Королей. Его прозвали Безумным, но он не был безумен. Он был горд. Так горд, что заключил сделку с силами, которых не мог понять, пообещав им то, чего не имел. Когда пришло время платить, он заперся в своей крепости, и она стала его гробницей». Старик постучал посохом по земле. «Земля помнит все. Особенно боль и предательство. Источник, пробудившись, всколыхнул эту память, и теперь она кровоточит в ваш мир».

«Мы можем обойти», – предложил Кайлан, глядя, как одна из стен замка на секунду становится почти материальной, а затем снова тает, как дым.

«Не можем, – покачал головой Элдан. – Этот шрам пересекает наш путь. Он не в пространстве, он во времени. Чтобы пройти дальше, мы должны пройти сквозь него. Сквозь память Валериуса».

Они подошли к тому месту, где арка руин совмещалась с призрачными воротами замка. Воздух здесь был плотным и холодным, он вибрировал, как струна. Когда Кайлан сделал шаг вперед, пересекая невидимую границу, мир изменился. Цвета стали глубже, тени – длиннее. Звуки внешнего мира стихли, сменившись гулким эхом и тихим шепотом, который, казалось, исходил от самих камней. Они стояли на мощеном дворе замка, который одновременно был заросшим травой плацем форта. Под ногами хрустел настоящий гравий и фантомные осколки прошлого.

Над ними, на стенах, возникли фигуры. Стражники в тяжелых черных доспехах, с лицами, скрытыми за глухими забралами. Они не были прозрачными, как те солдаты у реки. Они казались плотными, реальными, но их движения были слишком плавными, а с их доспехов не капала дождевая вода, а стекали струйки чистой тьмы. Один из них поднял рог и протрубил. Звук был беззвучным, но он ударил по сознанию Кайлана, как таран. Это был зов, который слышали не ушами.

«Чужаки!» – пророкотал голос, исходивший, казалось, от всех стражников сразу. «Никто не войдет в чертоги скорби, не назвав имени своей печали!»

Десятки призрачных арбалетов были подняты и нацелены на них.

Кайлан инстинктивно выставил щит, его разум солдата заработал, оценивая угрозу. «Их слишком много. И они на высоте. Штурм – самоубийство».

«Они не просят боя, аркэлиец, – прошептала Лира, ее глаза внимательно изучали фигуры на стенах. – Они просят ответа. Это ритуал, а не оборона».

«Имени своей печали?» – переспросил Кайлан, не понимая. – Что это значит?»

Элдан шагнул вперед, опираясь на посох. Его старческое тело выглядело хрупким на фоне массивных стен. «Король Валериус потерял все из-за своей гордыни. Он заперся здесь не от врагов, а от своего позора. В его королевство мог войти лишь тот, кто тоже познал горечь утраты. Его стража пропускает не сильных, а сломленных».

Старик поднял свое морщинистое лицо к стенам. «Мое имя – Элдан. И моя печаль – это деревня, стертая из времени, и смех внука, который я больше никогда не услышу».

На мгновение воцарилась тишина. Затем один из стражников медленно опустил арбалет. Затем другой. Призрачные ворота, сделанные из теней и сожалений, со скрипом, которого не было, приоткрылись, пропуская его. Элдан прошел внутрь и обернулся, ожидая их.

Лира колебалась лишь секунду. Ее лицо стало жестким, непроницаемым, как маска, которую она носила в Ноктэрне. Она шагнула вперед. «Мое имя – Лира. Моя печаль – это доверие, которое я однажды подарила и за которое заплатила кровью единственного человека, который был мне дорог».

Ворота приоткрылись еще шире. Стражники на стенах стояли неподвижно, их скрытые лица были обращены к Кайлану.

Теперь была его очередь. Он стоял, чувствуя на себе их незрячие взгляды. Печаль? Какая у него печаль? Он был легатом Аркэлии, воином Света. Его учили подавлять чувства, превращать их в праведный гнев или холодную решимость. Скорбь была слабостью, роскошью, недопустимой для тех, кто стоял на страже Империи. Он думал о своих погибших легионерах. Это была ярость. Он думал о своей пошатнувшейся вере. Это был страх. Что же было его печалью?

«Мое имя… Кайлан Аррос», – начал он, и слова давались ему с трудом. Он посмотрел на свои руки в стальных перчатках. Руки, которые держали меч, чтобы нести порядок. – «Моя печаль… это мир, который я должен был защищать, но который рассыпался у меня на глазах. И ярость от того, что я не знаю, кого винить в этом – врага или самого себя».

Последние слова он произнес почти шепотом, обращаясь не к призракам, а к звенящей пустоте внутри себя. Ворота распахнулись полностью. Путь был открыт.

Лира посмотрела на него с новым, странным выражением. В ее взгляде больше не было презрения. Было лишь холодное, отстраненное понимание. Она увидела в нем не просто фанатичного солдата, а человека, чей мир был разрушен так же основательно, как и ее собственный, пусть и по другим причинам.

Внутри замок был еще более сюрреалистичным. Они шли по коридорам, которые изгибались под невозможными углами. Гобелены на стенах изображали сцены великих побед, но лица победителей были стерты, а на месте знамен зияли черные дыры. Из-за закрытых дверей доносился шепот, спорящие голоса, иногда – женский плач, который тут же обрывался. Воздух был тяжелым и пах пылью веков и несбывшимися надеждами. Иногда одна из стен внезапно становилась прозрачной, и они видели на мгновение реальный мир за пределами аномалии – колышущиеся на ветру деревья, серые облака. Это было похоже на хождение по дну глубокого, темного омута, сквозь толщу воды которого иногда пробивался тусклый свет с поверхности.

Они вышли в огромный тронный зал. Сводчатый потолок терялся во тьме, которую не могли разогнать призрачные факелы в настенных канделябрах. Их свет был холодным, как свет далеких звезд, и не давал тепла. Посреди зала, на высоком помосте, стоял трон из полированного обсидиана. И на нем сидела фигура.

Король Валериус. Он был огромен, даже сидя. Его тело было полупрозрачным, сотканным из дыма и лунного света. На голове – тяжелая черная корона, которая, казалось, давила ему на плечи. Длинные седые волосы и борода спадали на доспехи, которые были покрыты не ржавчиной, а инеем отчаяния. Он не смотрел на них. Его пустые глазницы были устремлены на огромные витражные окна за троном. Но в окнах не было цветного стекла. В них клубилась вязкая, непроглядная тьма. Король поднял руку, и в ней материализовался кубок, наполненный темной, как кровь, жидкостью. Он поднес его к губам, но не смог сделать глоток. Кубок прошел сквозь его лицо и с тихим звоном, которого не было, упал на пол и растворился. Этот жест он повторял снова и снова, запертый в вечной жажде, которую не мог утолить.

Когда они подошли ближе, король медленно повернул голову. Движение было исполнено бесконечной усталости.

«Еще одни тени пришли в мое царство теней», – его голос был не звуком, а вибрацией, которая рождалась в самом сознании слушателей. Он был глубок и полон трещин, как старый колокол. «Вы назвали свою печаль моим стражам. Но печаль – это лишь ключ к двери. Чтобы пройти через мой дом, вы должны понять суть моей темницы. Ответьте мне, и путь ваш будет свободен. Ошибитесь, и ваши тени останутся здесь, чтобы вечно бродить по коридорам моей памяти».

Он вытянул вперед свою призрачную руку. В его ладони лежала невидимая тяжесть. «Я возвел свое королевство из камня, крепче которого нет. Я выковал свою армию из стали, острее которой не найти. Я наполнил свою сокровищницу золотом, ярче которого лишь солнце. Но все это рассыпалось в прах. Ответьте мне, что за сокровище я держал в руках, но потерял, и тем погубил все остальное?»

Тишина в зале стала плотной, давящей. Кайлан напряженно думал. Ответ казался очевидным, лежащим на поверхности аркэлийских ценностей. Камень, сталь, золото… Все это материально. Что же нематериально, но дороже всего этого?

«Честь, – уверенно сказал он, делая шаг вперед. – Вы потеряли свою честь, заключив темную сделку. Королевство не может стоять без чести своего правителя».

Призрачная фигура короля едва заметно качнула головой. «Честь – это лишь блестящая обертка для гордыни. Я был преисполнен чести, когда вел свое королевство к гибели. Твой ответ – пепел».

Лира презрительно усмехнулась. «Глупости. Честь – это сказка для детей и солдат. Ответ прост. Власть. Ты потерял власть. Та сила, с которой ты заключил сделку, отняла у тебя контроль. А без власти король – ничто, и его королевство – пыль».

Валериус снова медленно качнул головой. Его фигура на миг замерцала. «Власть – это кнут, которым погоняют страх. Я владел ею безраздельно. И чем крепче я сжимал кнут, тем быстрее песок моего королевства утекал сквозь пальцы. Твой ответ – ложь».

Оба ответа, два полюса их мировоззрений, были отвергнуты. Кайлан и Лира переглянулись. Впервые они столкнулись с загадкой, которую нельзя было решить ни мечом, ни хитростью. Они зашли в тупик.

Элдан, до этого молча стоявший в стороне, сделал несколько шагов вперед. Он посмотрел не на короля, а на его руки, вечно повторяющие жест с кубком, и на окна, заполненные тьмой.

«Они оба не правы, король Валериус, – тихо сказал старик. – Потому что они смотрят на вершину твоей горы, на блеск твоей короны. А нужно смотреть на ее основание». Он повернулся к Кайлану и Лире. «Что стоит в основе любого королевства? Любой империи? Любого союза, даже такого хрупкого, как наш?»

Кайлан нахмурился. «Вера».

Лира покачала головой. «Выгода».

«Нет, – сказал Элдан. – И то, и другое – лишь следствия. В основе всего лежит слово. Обещание. Король обещает защищать свой народ. Народ обещает подчиняться королю. Аркэлия обещает своим солдатам вечную славу во имя Света. Ноктэрн обещает своим шпионам защиту клана. Все построено на этом».

Он снова повернулся к трону. «Ты не сказал, Валериус, что именно ты пообещал темным силам. Но ты пообещал что-то и своему народу. Процветание. Безопасность. Величие. Они верили твоему слову. И когда ты не смог сдержать обещание, данное тьме, ты нарушил и то, что дал свету. Ты предал их веру. Ты потерял не честь и не власть. Ты потерял данное тобой слово».

Кайлан посмотрел на призрачного короля и вдруг понял. Вся эта крепость, вся эта аномалия была не памятником гордыне. Она была памятником нарушенной клятве.

Он сделал шаг вперед, и его голос прозвучал в гулкой тишине твердо и ясно. «Сокровище, которое ты держал и потерял, – это твое обещание. Оно не имеет веса, но на нем держатся троны. Оно не имеет цены, но за него платят королевствами. Ты построил свой замок из камня, но фундаментом ему служило твое слово. Когда фундамент треснул, рухнуло все».

Фигура на троне застыла. Вечный цикл с кубком прервался. Король Валериус медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел прямо на Кайлана. Впервые в его пустых глазницах вспыхнул огонь осмысления.

«Обещание…» – прошелестел его голос, и в нем прозвучало нечто похожее на облегчение. «Да… Я обещал им вечный полдень… а привел в бесконечную ночь…»

Тьма в витражных окнах за его спиной всколыхнулась. Она начала редеть, и сквозь нее проступили звезды. Затем звезды поблекли, уступая место робкому, серому свету рассвета. Фигура короля стала прозрачнее, она распадалась на мириады искр, похожих на пылинки в солнечном луче. Тронный зал таял вместе с ним. Черные стены становились серыми и щербатыми. Высокие своды опускались, превращаясь в обрушенные балки форта.

«Спасибо… чужак…» – донесся последний шепот короля, растворяясь в воздухе.

И затем все кончилось. Они стояли посреди центрального двора разрушенного форта Скорби. Над головой было все то же серое, безразличное небо Порубежья. Под ногами – обычная земля, поросшая крапивой. От замка, от призрачных стражей, от скорбящего короля не осталось и следа. Только в воздухе еще висел едва уловимый запах озона и старой пыли. Пыли забытых королей.

Кайлан опустил меч, который все это время сжимал в руке. Он чувствовал себя выжатым, но в то же время… легким. Он не просто прошел через препятствие. Он заглянул в зеркало чужой трагедии и увидел в нем отражение трещин в своем собственном мире, построенном на незыблемых, как ему казалось, обещаниях Света и Империи.

Лира молчала, но ее взгляд, брошенный на Кайлана, был долгим и задумчивым. Этот напыщенный аркэлийский идеалист, которого она считала предсказуемым, как смена дня и ночи, только что нашел ответ, до которого не додумалась она, привыкшая видеть мир в простых категориях силы и выживания. Он увидел то, что лежало глубже. И это было опасно. Это делало его непредсказуемым.

Элдан подошел к арке, ведущей из форта, и посмотрел на тропу, уходящую дальше, в сумрачный лес. «Путь свободен, – сказал он. – Но не обманывайтесь. Это было лишь эхо старой боли. Впереди нас ждет боль, которая рождается прямо сейчас».

Карты, что лгут

Они вышли из тени форта Скорби, и Кайлану показалось, что он снова учится дышать. Воздух за пределами фантомного замка был другим – редким, острым, настоящим. Он нес в себе запах влажной земли и горечи полыни, и в нем не было привкуса вековой пыли и невыплаканных слез. Но легкость была обманчива. Пройдя сквозь память о нарушенной клятве, он чувствовал, что и сам стал немного призраком. Что-то внутри него, какая-то несущая конструкция его души, покрылась трещинами. Обещание. Слово. Фундамент, на котором Аркэлия воздвигла свою сияющую империю. Он никогда не сомневался в нем. До сегодняшнего дня.

Элдан шел впереди, и его шаг казался более уверенным, словно разговор с мертвым королем вернул ему часть утраченных сил. Старик больше не вел их сквозь заросли, что меняли свое местоположение. Он следовал за чем-то, что было невидимо ни для Кайлана, ни для Лиры. Иногда он останавливался, прикладывал ладонь к стволу дерева, покрытого серебристым мхом, или опускался на колено, чтобы коснуться камня, чьи очертания напоминали спящего зверя. Он словно читал пульс этой больной земли, находя артерии, по которым еще текла здоровая кровь.

Лира двигалась рядом с Кайланом, но между ними пролегала пропасть. Она больше не смотрела на него с откровенным презрением. Ее взгляд стал иным – цепким, изучающим, как у анатома, разглядывающего диковинный орган. Она видела, как он изменился. Его прямолинейная, почти осязаемая уверенность, которая так ее раздражала, испарилась. На ее месте появилось что-то более глубокое и опасное – сомнение. Для Лиры сомнение было инструментом выживания, скальпелем, которым она вскрывала ложь мира. Для него же, она это чувствовала, это была открытая рана. И она не знала, что с этим делать. Слабость врага следовало использовать. Но был ли он еще ее врагом?

Они шли несколько часов в молчании, которое было плотнее тумана. Лес вокруг них становился все древнее. Деревья здесь были титанами, их кроны сплетались так высоко, что небо превратилось в далекое воспоминание. Стволы, толщиной в несколько обхватов, были покрыты узорами мха, которые светились в полумраке слабым изумрудным светом, складываясь в спирали и руны, которые, казалось, меняли свой смысл, стоило лишь отвести взгляд. Воздух стал прохладным и чистым, он пах грибницей, озоном и чем-то еще – смолой, которая была старше любой империи.

Элдан остановился перед отвесной скалой, которая выглядела как стена, возведенная самой природой. Она была гладкой, без единой трещины или уступа. Тупик.

«Пришли», – сказал старик.

Кайлан огляделся. Кроме скалы и исполинских деревьев, здесь не было ничего. Никаких признаков жилища. Никакого святилища. «Куда пришли?»

Лира не задавала вопросов. Она обошла скалу, постукивая по ней костяшками пальцев, прислушиваясь к звуку, изучая текстуру камня. Ее прагматичный ум искал механизм, потайную дверь, рычаг.

Элдан усмехнулся, глядя на ее тщетные поиски. «Вы ищете дверь там, где нужно найти порог. Вы думаете, как войти. А нужно – как быть впущенным».

Он подошел к скале и приложил к ней обе ладони. Он не давил и не толкал. Он просто стоял, закрыв глаза. Кайлан не услышал ни заклинания, ни молитвы. Но он почувствовал. Почувствовал, как по земле пробежала едва уловимая дрожь, которая поднялась по его ногам, по позвоночнику, и заставила волосы на затылке встать дыбом. Камень под ладонями Элдана начал светиться. Сначала тускло, потом все ярче, пока свет не стал таким же изумрудным, как мох на деревьях. Узор из световых линий побежал по скале, образуя сложную паутину, в центре которой был круг. Затем камень перестал быть камнем. Он стал текучим, как вода, его поверхность пошла рябью, и он раздвинулся, открывая темный проход. Изнутри пахнуло глубокой, влажной прохладой и покоем.

«Некоторые стены созданы не для того, чтобы не пускать чужих, – сказал Элдан, оборачиваясь к ним. – А для того, чтобы отсеивать тех, кто несет с собой шум внешнего мира».

Они вошли внутрь. Проход за ними бесшумно закрылся, снова превратившись в монолитную скалу. Они оказались в огромной пещере, но она не была похожа ни на одну из тех, что Кайлан видел раньше. Здесь не было мрака и сырости. Свод пещеры терялся где-то высоко вверху, и с него свисали не сталактиты, а толстые, переплетенные корни деревьев, что росли на поверхности. По этим корням, словно по венам, струился все тот же мягкий изумрудный свет, который заливал все пространство ровным, успокаивающим сиянием. В центре пещеры росло гигантское дерево, но оно было не из древесины. Оно, казалось, было вырезано из цельного куска бледно-зеленого, полупрозрачного кристалла, и свет, исходящий от корней, концентрировался в нем, заставляя его пульсировать, как огромное, медленно бьющееся сердце. Вокруг этого кристального дерева были построены немногочисленные жилища – не из камня или дерева, а сплетенные из тех же светящихся корней, они были частью пещеры, а не чужеродным элементом в ней. Здесь было тихо. И в этой тишине Кайлан впервые за последние дни услышал не звон в ушах, а биение собственной крови.

Здесь было несколько десятков человек – остатки Пограничного племени. Мужчины, женщины, дети. Они двигались медленно, без суеты. Их лица были суровы, но в глазах не было ни страха, ни паники, лишь глубокая, вековая усталость. Они молча кивали Элдану и провожали Кайлана и Лиру долгими, изучающими взглядами, в которых не было ни враждебности, ни гостеприимства. Они были похожи на деревья в этом лесу – просто были здесь, являясь неотъемлемой частью этого места.

Элдан привел их к подножию кристального дерева. Он опустился на гладкий, отполированный тысячелетиями пол и жестом пригласил их сесть. Кайлан подчинился, чувствуя, как прохлада камня проникает сквозь доспехи, успокаивая гудящие мышцы. Лира осталась стоять, прислонившись к одному из корневых столбов. Она не расслаблялась. Никогда.

«Это Сердце Леса, – сказал Элдан, кивнув на пульсирующее дерево. – Оно помнит, когда на этом месте еще не было гор. Оно помнит первый рассвет и будет помнить последний закат. Оно – наша память. Наш дом. И единственный якорь, который еще удерживает этот клочок земли от того, чтобы раствориться в безумии».

Он помолчал, собираясь с мыслями. Его голос в акустике пещеры звучал глубоко и гулко, как будто говорила сама земля.

«Вы хотите знать, что происходит. Вы видели симптомы – призраков, тварей, петли времени. Но вы не знаете причину болезни. Вы думаете, что две ваши империи ведут войну за Источник, как за колодец, полный силы, из которого можно черпать, чтобы поить свои армии и растить свои города. Вы боретесь за право владеть им. Какие же вы слепые дети…»

В его голосе прозвучала не насмешка, а безграничная скорбь.

«Источник – это не колодец. Это не место. Это… существо. Разум. Спящее сердце этого мира. Он не дает силу, он и есть сила. Он не управляет реальностью, он видит ее во сне. И весь наш мир, все, что вы знаете – горы, реки, ваши империи, само время – лишь рябь на поверхности этого сна. Каждые триста лет он на мгновение приоткрывает глаза, и его пробудившийся взгляд меняет мир. Затем он снова засыпает, и мир стабилизируется в новой форме. Так было всегда».

Кайлан слушал, и догмы, вбитые в него с детства, трещали и рушились, как лед под ногами великана. Источник – не божественный дар Света, не проклятый источник скверны Ноктэрна, а… живое, спящее божество, которому нет дела ни до света, ни до тьмы? Сама эта мысль была ересью, способной сжечь душу.

Лира прищурилась. Ее ум, привыкший к фактам и логике, отторгал эту мистику. «Если он спит, то что его разбудило?»

«Его не просто разбудили, – ответил Элдан, и его голос стал жестким, как замерзшая земля. – Его пытали во сне. Ваша вековая война, ваша ненависть… она просачивалась в его сон, как яд. Она стала его кошмарами. А несколько дней назад кто-то, кто знал о его природе, не просто воспользовался этим. Он намеренно вонзил в самый центр этого кошмара раскаленную иглу. Он спровоцировал пробуждение. Не мягкое, естественное, а судорожное, агонизирующее. Представь, что тебя вырывают из сна, выливая на тебя кипящее масло. Ты не проснешься. Ты взвоешь от боли, и твой крик разрушит все вокруг. Вот что сейчас происходит с миром. Он не меняется. Он рушится под крик агонии Источника».

Тишина, наступившая после его слов, была тяжелой, как надгробный камень. Идея искусственного пробуждения была еще чудовищнее, чем все остальное. Это не было стихийным бедствием. Это было преступление. Преступление против самого бытия.

«Кто? – выдавил Кайлан. – Кто способен на такое?»

«Тот, кто жаждет не просто победы, а полного переписывания правил, – ответил Элдан. – Тот, для кого хаос – не трагедия, а инструмент. У меня нет имени. Есть лишь понимание того, что удар был нанесен с двух сторон одновременно. Один – во имя слепящего порядка. Другой – во имя абсолютного контроля. Кто-то в Аркэлии и кто-то в Ноктэрне действовал согласованно, даже не зная друг о друге, ведомый одной и той же гордыней».

Кайлан хотел возразить, защитить честь своей родины, но слова застряли в горле. Он вспомнил фанатичный блеск в глазах инквизиторов, их готовность объявить предателем любого, кто хоть на йоту отклонился от догмы. Были ли они способны на такое? Он с ужасом понял, что да.

Лира молчала, но ее пальцы сжались в кулаки. Ноктэрн был построен на интригах и борьбе за власть. Идея о том, что кто-то из теневых правителей решит поставить на кон весь мир ради абсолютной власти, не казалась ей невероятной. Она казалась ей до тошноты знакомой.

«Что теперь делать?» – спросила она. Ее голос был ровным, практичным. Она уже приняла новую, чудовищную реальность и искала в ней рычаги воздействия.

«Успокоить Источник силой невозможно, – сказал Элдан. – Это все равно что пытаться криком унять плачущего младенца. Его нужно лечить. А для этого нужно найти и удалить занозы, которые причиняют ему боль – тех, кто это сделал. И те артефакты, которые они использовали».

Старик с трудом поднялся и подошел к подножию кристального дерева. Он приложил к его поверхности ладонь, и в глубине кристалла зажглись и поплыли туманные образы.

«Вы не сможете найти их, идя по обычным дорогам. Карты ваших империй теперь бесполезны. Они лгут. Они показывают мир, которого больше не существует. В этом бурлящем океане хаоса остались лишь небольшие островки, где сон Источника еще не до конца разрушен. Места, где реальность еще цепляется за свои старые законы. Очаги стабильности. Именно там, в этих островках порядка, вы сможете найти следы, подсказки, эхо того ритуала, что все начал. Нужно идти не по земле, а от одного такого очага к другому».

Элдан отнял руку от дерева. В ней он держал что-то, чего там не было секунду назад. Он протянул это Кайлану.

Это была не карта. Это был гладкий, плоский камень темно-серого цвета, похожий на большую речную гальку. Он был холодным и тяжелым, испещренный тонкими серебристыми прожилками, которые складывались в узор, похожий на звездное небо.

«Что это?» – спросил Кайлан, вертя камень в руках.

«Это Карта-что-не-лжет, – ответил Элдан. – Она не показывает горы или реки. Она показывает правду».

Старик накрыл камень своей морщинистой ладонью поверх руки Кайлана. «Очисти свой разум, сын Света. Забудь о границах, крепостях и городах. Почувствуй лишь одно – порядок. Тот самый порядок, которому ты служишь, но не имперский, а изначальный. Порядок восхода и заката, смены времен года, биения сердца».

Кайлан закрыл глаза. Он сделал то, что ему велели. Он отогнал мысли о войне, о долге, о своей рухнувшей вере. Он сосредоточился на ритме своего дыхания, на том, как кровь стучит в висках. И он почувствовал, как камень в его руке теплеет.

Он открыл глаза. Поверхность камня изменилась. Она стала иссиня-черной, как глубокая ночь. И на этой черноте начали загораться крошечные огоньки. Один, самый яркий, пульсировал прямо под его большим пальцем. Это были они, здесь, в Сердце Леса. Вдалеке, на северо-западе, мерцал еще один огонек, более тусклый. А на востоке, почти на самом краю камня, светилась целая россыпь мелких, дрожащих искорок, похожих на растревоженный улей. И вся остальная поверхность была покрыта едва заметной, серой рябью, похожей на помехи в кривом зеркале. Это и был хаос.

«Каждый огонек – это очаг стабильности, – пояснил Элдан. – Чем он ярче, тем крепче там реальность. Ваша первая цель – там». Он коснулся пальцем тусклого огонька на северо-западе. «Это портовый город Мираж. Место, построенное на сделках и контрактах, на нерушимости данного слова. Эта вера в порядок все еще удерживает его на плаву. Там вы должны найти первые ответы».

Лира подошла ближе и посмотрела на камень через плечо Кайлана. Ее глаза были сужены, она анализировала.

«Как он работает?» – спросила она.

«Он настроен на биение сердца мира, – ответил Элдан. – Когда вы будете двигаться, огонек, что отмечает вас, будет перемещаться по его поверхности. Ваша задача – идти так, чтобы он приблизился к другому огоньку. Он не покажет вам тропу. Он покажет лишь направление. Путь вы должны будете найти сами».

Кайлан смотрел на эту странную, живую карту. Это был не просто приказ, не просто задание. Это была единственная нить в лабиринте, единственная надежда. Его долг, который он считал потерянным, обретал новую, пугающую форму. Он больше не защищал границы Аркэлии. Он должен был стать лекарем, идущим по телу умирающего мира.

«Мы согласны», – сказал он, и, к своему удивлению, понял, что говорит за двоих.

Лира не возразила. Она молча смотрела на карту. Ее мотивация была иной. Выжить. Понять. Найти виновных и заставить их заплатить. В ее мире не было места высоким целям. Но пути, которыми шли они с Кайланом, на время совпали. Пока этого было достаточно.

Элдан кивнул, словно прочтя их мысли. «Вам нужно отдохнуть. И поесть. Здесь вы в безопасности. Но не задерживайтесь надолго. Очаги стабильности не вечны. Хаос подтачивает их, как вода точит камень. Они гаснут один за другим. Если погаснут все – мир уже будет не спасти».

Он оставил их одних у подножия кристального дерева. Одна из женщин племени молча принесла им две деревянные миски с какой-то дымящейся похлебкой из кореньев и трав и кусок пресного хлеба. Еда была простой, но после всего пережитого казалась пищей богов.

Они ели в тишине. Кайлан смотрел на пульсирующий кристалл, на мерные движения людей племени, на мягкий, живой свет. Здесь, в этом убежище, легко было поверить, что мир можно спасти. Легко было забыть о призраках, о химерах, о расколотом небе. Но он держал в руке холодный камень-карту, и тот был постоянным напоминанием.

«Ты веришь ему?» – спросила вдруг Лира, нарушив молчание. Ее голос был тихим, почти без обычной язвительности.

Кайлан поднял на нее глаза. «Я верю в то, что видел своими глазами. Мир рушится. Его объяснение – единственное, что имеет хоть какой-то смысл». Он помолчал. «А ты?»

«Я верю в то, что у старика есть цель, и для ее достижения ему нужны мы, – прагматично ответила она. – Я не верю в спящих богов и кошмары мира. Но я верю в то, что кто-то очень могущественный сломал нашу общую игрушку и теперь пытается замести следы. И эта карта, – она кивнула на камень, – единственный инструмент, который у нас есть, чтобы найти его. Поэтому я иду. Не из-за пророчеств. А потому что я не люблю, когда кто-то другой решает за меня, когда умирать моему миру».

Она доела свою похлебку и встала, отнеся пустую миску. Ее слова были холодными и циничными, но Кайлан впервые услышал в них нечто иное. Не просто волю к выживанию. А упрямую, злую жажду справедливости. Ту самую, что когда-то горела в нем самом, пока не начала затухать под пеплом рухнувших идеалов.

Он посмотрел на камень в своей руке. На крошечные, далекие огоньки надежды в безбрежной тьме хаоса. Карта, что не лжет. Но глядя на нее, он не чувствовал уверенности. Он чувствовал лишь вес пути, который им предстояло пройти. Пути по миру, где любая дорога могла оказаться ложью.

Город двух закатов

Путь до Миража ощущался как медленное всплытие из глубокой, темной воды на поверхность. По мере того как они удалялись от Сердца Леса, изумрудное свечение под ногами блекло, уступая место обыкновенной грязи и прелым листьям, но земля больше не извивалась под сапогами. Деревья перестали шептать рунами, а превратились в просто деревья. Воздух, густой и пахнущий вечностью, постепенно редел, наполняясь запахом соли и гниющей рыбы – зловонием жизни, которое после стерильной агонии Порубежья казалось почти благословением. Хаос не исчез, он лишь отступил, истончился, как туман на рассвете, оставив после себя едва уловимое напряжение в воздухе, словно перед грозой, которая так и не разразилась.

Камень-карта в руке Кайлана был единственным компасом в этом выздоравливающем мире. Огонек, отмечавший их положение, медленно полз по темной поверхности, приближаясь к тусклому мерцанию на северо-западе. Это была странная форма навигации, основанная не на зрении, а на внутреннем ощущении. Кайлан должен был двигаться, прислушиваясь к резонансу между камнем и собственным стремлением к порядку, и это было мучительно. Каждая частица его естества, воспитанного на четких приказах и прямых дорогах, восставала против этой интуитивной, почти мистической ходьбы. Иногда он сбивался, и огонек на карте начинал дрожать и тускнеть, и тогда Лира, молча наблюдавшая за ним, коротко бросала: «Не туда. Ты опять думаешь, а не чувствуешь».

Она шла рядом, и ее присутствие было постоянным раздражителем, острым камнем в его сапоге. Она несла в себе сумрак Ноктэрна, его прагматичную жестокость, и этот сумрак теперь был его тенью. Но в ее молчаливых поправках не было злорадства. Была лишь холодная заинтересованность специалиста, наблюдающего за работой незнакомого, но важного механизма. Она не понимала, как работает камень, но видела, когда он работает неправильно. Этого было достаточно.

Они увидели город внезапно. Лес расступился, и перед ними открылся склон холма, спускавшийся к заливу, синему и спокойному под равнодушным серым небом. И там, раскинувшись вдоль побережья, стоял Мираж.

Для Кайлана это было зрелище, причинившее почти физическую боль. Боль узнавания и утраты. Белые стены, прямые, как стрелы, улицы, сбегающие к порту, шпиль Храма Света, пронзающий облака – все это было Аркэлией. Той самой, чистой, упорядоченной, незыблемой, образ которой он носил в своем сердце. Той, которой, как он теперь боялся, больше не существовало нигде, кроме как в таких вот изолированных очагах стабильности. Он увидел ровные ряды черепичных крыш, аккуратные сады, почувствовал, как ветер доносит до него звон портовых колоколов, и на мгновение ему захотелось упасть на колени и возблагодарить Свет за это чудо. Но он не смог. Его вера, надломленная и больная, молчала.

Они спустились по тракту, и город принял их. Стражники у ворот, в начищенных до блеска доспехах с символом солнца, смерили их взглядами. На потрепанную броню Кайлана, лишенную знаков различия, они смотрели с недоумением. На Лиру, закутанную в темный плащ, скрывающий ее одежду и оружие, – с откровенным подозрением. Но они пропустили их, потому что порядок в Мираже был не в подозрительности, а в соблюдении ритуала. Есть дорога – по ней можно идти. Есть ворота – в них можно войти.

Внутри город гудел, как хорошо отлаженный механизм. Жизнь текла по своим предначертанным руслам. Торговцы выкрикивали цены на свой товар, дети сновали под ногами, матросы сгружали тюки с кораблей, стоявших у причалов. Воздух пах свежим хлебом, смолой и морем. Все было правильно. Слишком правильно. Кайлан чувствовал себя инородным телом, деталью из другого, сломанного механизма, случайно попавшей в этот идеальный хронометр. Люди сторонились его, их взгляды были быстрыми и оценивающими. Он был похож на солдата, вернувшегося с проигранной войны, о которой здесь еще не слышали.

Лира же, напротив, словно обрела новую кожу. Ее напряжение не ушло, но оно изменилось. Она больше не была зверем, ожидающим удара из любой тени. Она стала охотником в чужих угодьях. Ее глаза фиксировали все: маршруты патрулей, расположение складов, количество кораблей в гавани, лица людей, в которых можно было прочесть жадность, страх или власть. Она впитывала информацию, как сухая земля впитывает воду.

«Нам нужна еда и сведения, – тихо сказала она, когда они смешались с толпой на рыночной площади. – И лучше раздобыть их до того, как твой вид благородного оборванца привлечет внимание Инквизиции. Если она здесь есть».

Одно только упоминание Инквизиции заставило Кайлана внутренне содрогнуться. Он согласно кивнул. Они остановились у лотка с жареной рыбой. Лира торговалась с продавцом – жестко, коротко, сбивая цену почти вдвое. Кайлан наблюдал за этим с чувством неловкости. В Аркэлии платили столько, сколько просили, ибо цена была частью установленного порядка. Здесь, в портовом городе, порядок, видимо, включал в себя и право на обман.

Пока они ели горячую, обжигающую пальцы рыбу, спрятавшись в тени портового склада, Лира заговорила: «Город слишком спокоен. Слишком чист. Так не бывает. Особенно на границе. Это похоже на дом, в котором все прибрано перед приходом гостей, но за запертой дверью гниет труп».

«Это очаг стабильности, – возразил Кайлан. – Элдан говорил, что здесь реальность еще держится».

«Реальность никогда не бывает такой опрятной, – отрезала она. – Она всегда в шрамах. А у этого города их нет. Будто он каждое утро заново умывается». Она бросила кости чайкам, которые тут же с криком набросились на них. «Элдан говорил, мы ищем записи о геомантической активности. Такие вещи хранят в одном месте. В городском архиве. Обычно он находится в ратуше, под присмотром мэра или бургомистра».

Они направились к центру города, к самому высокому зданию после храма – ратуше с часовой башней. Солнце клонилось к западу, окрашивая белый камень в теплые, золотистые тона. Время шло. Кайлан посмотрел на часы на башне. Стрелки двигались ровно, отмеряя секунды, минуты, часы. Эта механическая точность успокаивала и одновременно вызывала тревогу. В Порубежье времени не было. Здесь же оно утекало, и Кайлан чувствовал, что с каждой отщелкнувшей минутой они что-то теряют.

Архив располагался в подвале ратуши. Их встретил сухой, похожий на древний манускрипт старик в запыленной мантии ученого. Его звали магистр Форос. Его глаза за толстыми линзами очков были блеклыми, но живыми и на удивление проницательными. Он долго изучал их, переводя взгляд с Кайлана на Лиру, и в его глазах не было ни страха, ни подозрения, лишь глубокая, всезнающая печаль.

«Вы не торговцы, – сказал он тихим, шелестящим голосом. – И не паломники. Вы пришли из-за Кромки. Оттуда, где мир расклеился».

Кайлан замер, его рука легла на рукоять меча. Лира осталась неподвижной, но все ее тело превратилось в сжатую пружину.

«Не бойтесь, – вздохнул архивариус. – Я не служу ни Свету, ни Тени. Я служу памяти. А память этого города больна. Я вижу ту же болезнь в ваших глазах». Он повернулся и, не дожидаясь ответа, побрел вглубь архива, между высокими стеллажами, заставленными свитками и фолиантами. «Вы ищете что-то. Что-то, что объяснит лихорадку мира. Я прав?»

«Нам нужны записи о необычной активности земли, – сказал Кайлан, следуя за ним. – Показания сейсмографов, доклады геомантов. Все, что есть за последние сто лет».

Форос остановился и обернулся. Свет от единственной масляной лампы бросал на его морщинистое лицо глубокие тени. «Сто лет… Вы знаете, что произошло в этом городе сто лет назад?»

«Резня, – холодно ответила Лира. – Отряд «Полуночных клинков» из Ноктэрна вырезал гарнизон и половину жителей за одну ночь».

Архивариус кивнул. «Да. Официальная история Аркэлии гласит, что это было варварское нападение, акт бессмысленной жестокости. История Ноктэрна, я полагаю, говорит о справедливом возмездии за очередное нарушение границ. Обе лгут». Он указал на толстую, оплетенную в кожу книгу на одном из стеллажей. «В ту ночь здесь пробудился локальный геомантический узел. Земля дрожала, люди сходили с ума. Ваши соотечественники, дитя тени, пришли не резать, а забрать артефакт, который резонировал с этим узлом. А ваши, сын Света, защищали не город, а свою тайну. Резня была лишь следствием. Кровь, пролитая в ту ночь, пропитала эту землю так глубоко, что стала частью ее памяти. Частью ее проклятия».

Он подошел к маленькому окошку под самым потолком, через которое был виден кусочек неба, уже начавшего окрашиваться в оранжевые и пурпурные тона. «Солнце садится. Вам стоит поторопиться. У нашего города два заката. Первый – тот, что дарован Светом. Он приносит покой и отдых». Он помолчал, и его голос упал до зловещего шепота. «А второй закат приходит вместе с тьмой. Это закат из прошлого. Закат цвета крови и пожара. Каждую ночь Мираж умирает. Каждую ночь он снова становится руинами, которыми был сто лет назад. А вместе с руинами приходят и те, кто погиб в них. Они не призраки в привычном смысле. Они – эхо боли. И они очень, очень не любят живых, которые нарушают их вечное повторение смерти».

Кайлан почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с прохладой подвала. Он посмотрел на часы на ратушной башне. До захода солнца оставалось меньше часа.

«Записи, которые вы ищете, в дальнем зале, – сказал Форос, указывая вглубь темного коридора. – Секция «Геометрия Земли». Я не пойду с вами. Мое место здесь, среди живых книг. Когда часы пробьют закат, двери архива запрутся до восхода. Таков порядок. Если вы не успеете выйти… молитесь тому богу, в которого еще верите».

Старик вернулся за свой стол, зажег еще одну свечу и углубился в чтение, словно их больше не существовало. Он дал им информацию, дал им предупреждение. Остальное было их делом.

Они бросились вглубь архива, их шаги гулко отдавались в тишине. Воздух здесь был спертым, пах пылью и тленом. Лира зажгла небольшой фонарь, и его узкий луч выхватывал из темноты ряды стеллажей, уходящих в бесконечность.

«Он лжет или безумен?» – спросил Кайлан, перепрыгивая через стопку свитков.

«Ни то, ни другое, – ответила Лира, не сбавляя шага. – Он напуган. А страх заставляет людей говорить правду, которую в обычное время они прячут за зубами. Я верю ему. Этот город – рана, которая каждую ночь открывается и кровоточит».

Они нашли нужную секцию. Это был круглый зал, стены которого были сплошь уставлены толстыми, переплетенными в кожу книгами. В центре стоял большой стол с геомантическими картами. Времени на методичный поиск не было. Они начали лихорадочно выхватывать книги, пролистывая их в поисках нужных дат.

В этот момент снаружи ударил колокол. Глухой, протяжный удар, возвещающий о закате. И тут же, ему в ответ, раздался другой звук. Он пришел не с улицы. Он родился в самом воздухе, в камнях стен. Это был далекий, едва слышный крик, полный невыразимой агонии.

Кайлан замер, прислушиваясь. Свет в окошке под потолком сменился с оранжевого на кроваво-красный. Стены архива содрогнулись. С потолка посыпалась пыль. Штукатурка на стенах пошла трещинами, но из этих трещин сочилась не тьма, а копоть, словно за стеной бушевал невидимый пожар. Запах пыли сменился запахом гари и пролитой крови.

«Быстрее», – прошипела Лира. Ее лицо в свете фонаря было бледным и напряженным.

Крики снаружи стали громче, ближе. К ним добавились другие звуки – лязг стали, предсмертные хрипы, треск ломающегося дерева. Это была симфония резни, исполняемая оркестром призраков.

Кайлан увидел ее. Толстую книгу с тиснением в виде сейсмической волны. «Годовой отчет геомантической службы Миража». Он схватил ее, раскрыл на столе. Пальцы его дрожали. Лира посветила фонарем. Они быстро нашли нужный раздел. Сто лет назад. Вот она, запись. Резкий скачок активности, отмеченный красными чернилами. А рядом – приписка дрожащим почерком: «Аномалия совпала с атакой. Не уверен, что было причиной, а что следствием. Свет померк».

«Листай дальше, – скомандовала Лира. – Нам нужно наше время».

Кайлан перевернул несколько десятков страниц, каждая из которых, казалось, весила тонну. Год за годом отчеты были скучными и монотонными. Земля спала. И вот… последняя страница. Несколько дней назад. Он увидел точно такую же диаграмму. Такой же резкий, вертикальный скачок активности. Но он был в десять раз мощнее предыдущего. И приписка, сделанная, видимо, рукой Фороса, была короткой и страшной: «Он проснулся. Или его разбудили. Удар пришелся изнутри. Источник искусственный. Модулированный. Это не землетрясение. Это убийство».

Вот оно. Доказательство. Подтверждение слов Элдана.

В этот момент свет фонаря Лиры задрожал и начал меркнуть.

«Масло?» – спросил Кайлан.

«Полный, – ответила она. – Дело не в нем».

Температура в зале резко упала. Их дыхание стало вырываться изо рта облачками пара. По гладкому каменному полу поползли языки инея. И в наступившей полутьме они увидели их.

Они просачивались сквозь стены, словно дым. Фигуры, сотканные из теней и лунного света. Городские стражники с пробитыми шлемами, из которых сочилась тьма. Женщины, прижимающие к груди свертки, в которых не было детей, только пустота. И ноктэрнийские ассасины, их движения были быстрыми и рваными, как у сломанных марионеток, их клинки оставляли в воздухе темные, незаживающие шрамы.

Они не смотрели на Кайлана и Лиру. Они смотрели друг на друга, запертые в своей вечной битве. Стражник замахивался мечом на ассасина, тот уворачивался и наносил ответный удар. Женщина бежала, спотыкалась и падала. Снова и снова. Бесконечный цикл.

Но потом одна из фигур – высокий аркэлийский офицер с разрубленным лицом – остановилась. Его голова медленно повернулась, и пустые глазницы уставились прямо на Кайлана. Эхо почувствовало живое. Оно почувствовало его страх, его сомнения. Его теплую, живую душу в этом царстве холодной, мертвой памяти.

«Ты… не должен… быть… здесь…» – прошелестел голос, похожий на шорох сухого листа.

Кайлан инстинктивно шагнул назад. Он попытался воззвать к Свету, создать защитный барьер. Он сосредоточился, но в ответ получил лишь слабую, трепещущую искорку на ладони. Его вера была слишком слаба, слишком изъедена сомнением. И этот слабый свет подействовал на призраков, как кровь на акул.

Они все обернулись. Их вечная битва прервалась. Теперь у них появился новый, общий враг. Живой. Они двинулись на них – не быстро, а медленно, неотвратимо, как прилив. Их прикосновения не ранили тело. Они высасывали тепло. Высасывали волю.

«Кайлан!» – крик Лиры вырвал его из оцепенения.

Он увидел, как она выхватила свои клинки. Она не пыталась атаковать призраков. Она ударила эфесом одного клинка о лезвие другого. Резкий, чистый звук высек сноп искр. И на мгновение призраки отшатнулись, их фигуры замерцали и стали прозрачнее.

«Им не нравится настоящее! – крикнула она. – Звуки, свет, все, что не из их времени! Отвлекай их!»

Кайлан понял. Он отбросил страх и сосредоточился на действии. Он выхватил меч и ударил им плашмя по металлической оковке стеллажа. Гулкий, дребезжащий звук прокатился по залу. Призраки снова отступили, их лица, если можно было так назвать эти маски страдания, исказились.

Они начали отступать к выходу, создавая шум, отгоняя волны мертвой памяти. Но призраков становилось все больше. Они вытекали из книг, из пола, из потолка. Они обступали их, и холод становился невыносимым. Кайлан чувствовал, как его конечности немеют, а мысли становятся вязкими, медленными. Его захлестывала апатия, желание просто сесть и позволить холоду забрать его.

Призрак маленькой девочки возник прямо перед ним. Она протягивала к нему руки, и ее беззвучный плач разрывал душу. Кайлан замер. Он видел не призрака. Он видел всех детей, которых не смог защитить. Всех невинных, погибших в этой войне.

«Не смотри ей в глаза!» – голос Лиры прозвучал резко, как пощечина.

Она схватила его за руку, и ее прикосновение было на удивление теплым, живым. Она дернула его за собой с такой силой, что он едва не упал.

«Они питаются твоей жалостью! Твоим чувством вины! Выбрось это из головы! Ты не бог, ты солдат! Двигайся!»

Ее слова, жестокие и прагматичные, пронзили туман его отчаяния. Она была права. Он солдат. А солдаты сражаются.

Он вырвал книгу с отчетами, которую обронил, сунул ее за пазуху. И они побежали. Призраки текли за ними, их бесплотные руки тянулись, пытаясь ухватить, остановить, утянуть в свой холодный, безвременный ад.

Дверь в главный зал архива была впереди. Но путь преграждала фигура магистра Фороса. Он стоял к ним спиной, глядя на что-то, чего они не видели.

«Магистр! – крикнул Кайлан. – Бежим!»

Старик медленно обернулся. Его очки были разбиты, а на груди расплывалось темное пятно. Он улыбнулся им – печальной, всепрощающей улыбкой.

«Память всегда побеждает, дети, – прошептал он. – Я забыл запереть дверь. Так было и в тот раз…»

И он рассыпался в пыль, которую тут же подхватил невидимый сквозняк.

Тяжелая дубовая дверь, ведущая наверх, была заперта. Массивный засов был опущен.

«Проклятье!» – выругался Кайлан, наваливаясь на нее всем телом. Дверь не поддалась.

Призраки приближались. Холод сгущался.

Лира не стала тратить время на дверь. Ее взгляд метнулся вверх, к маленькому окошку под потолком. Оно было узким, едва ли шире ее плеч.

«Подсади меня», – бросила она.

Кайлан, не раздумывая, сцепил руки. Она наступила в них, легко, как кошка, оттолкнулась от его плеча, ухватилась за решетку на окне. Мышцы на ее спине напряглись. Раздался скрежет металла. Решетка, проржавевшая за столетие реального времени, поддалась. Она выломала ее и протиснулась в узкий проем.

Кайлан остался один. Призраки были в нескольких шагах. Он закрыл глаза, готовясь к концу.

Снаружи раздался грохот. Затем – треск дерева. Засов на двери дрогнул и с оглушительным звуком отлетел в сторону. Дверь распахнулась. В проеме стояла Лира, в руке она держала тяжелый железный лом, который, видимо, нашла на улице. Ее лицо было покрыто копотью, в глазах плясали отсветы далеких пожаров.

«Я же сказала – двигайся, солдат», – выдохнула она.

Он выскочил из архива, и она тут же захлопнула за ним дверь. Они оказались на ночных улицах Миража. И это был ад.

Город горел. Не по-настояшему. Призрачное пламя пожирало дома, не оставляя пепла. По мостовой текли реки темной крови, которые не пачкали сапог. В воздухе висели крики, застывшие во времени. Призрачные армии сражались на улицах, не замечая их, проходили сквозь них, оставляя за собой лишь ледяной холод и запах смерти. Весь город был одной огромной, незаживающей раной, и они стояли в самом ее центре.

«Сюда!» – Лира потащила его в узкий переулок, подальше от центральной площади, где битва была особенно яростной.

Они бежали по лабиринту горящих и одновременно целых улиц, уворачиваясь от призрачных клинков и спотыкаясь о призрачные тела. Наконец, они нашли убежище в полуразрушенной часовне у самого порта. Здесь огни были тусклее, а крики – дальше.

Они рухнули на каменный пол за алтарем, тяжело дыша. Кайлан вытащил из-за пазухи книгу. Она была цела. Они сделали это. Они нашли то, за чем пришли.

Он посмотрел на Лиру. Ее лицо было измазано сажей, в растрепавшихся волосах застряли щепки. Она прижимала ладонь к плечу, и сквозь прореху в плаще он увидел глубокую царапину – видимо, отлетевшим от двери засовом. Она была ранена. Она рисковала собой, чтобы вытащить его. Его, аркэлийца. Врага.

«Зачем?» – спросил он, его голос был хриплым.

Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом своих серых глаз. В их глубине не было ни жалости, ни благородства. Только холодная, упрямая логика.

«Мертвые не находят ответов, легат, – сказала она, морщась от боли. – А ты, со своей дурацкой картой и способностью ее читать, сейчас слишком ценный актив, чтобы позволить тебе превратиться в замерзшее воспоминание. Только и всего».

Она отвернулась, обрывая разговор. Но Кайлан знал, что она лжет. Или, по крайней мере, говорит не всю правду. Он видел, как на мгновение дрогнули ее губы, прежде чем она произнесла эти циничные слова. Он видел трещину в ее броне.

Он оторвал полосу ткани от своего плаща и протянул ей. «Дай сюда».

Она колебалась секунду, затем позволила ему перевязать рану. Их пальцы соприкоснулись, и в этом мимолетном касании, в этой тишине посреди горящего призрачного города, родилось что-то новое. Не доверие. Не дружба. А хрупкое, неохотное признание того, что они оба – живые. И в этом обезумевшем мире, возможно, это единственное, что имело значение.

За стенами часовни выла и умирала ночь столетней давности. А им оставалось лишь ждать рассвета, который должен был принести с собой не свет, а лишь отсрочку.

Черное солнце Аркэлии

Солнце Аркэлии в тот день было лжецом. Оно висело в безупречно синем небе над столицей, Этельгардом, и щедро заливало мир светом, но свет этот был холоден и тонок, лишен своей божественной тяжести. Он лежал на беломраморных плитах Вечного Форума не как расплавленное золото, а как слой кварцевой пыли, просеянной сквозь саван. Генерал Тиберий, Командующий Западным Легионом, чувствовал этот холод кожей сквозь алую ткань своего парадного плаща. Он стоял на балконе своей резиденции, глядя на город, и его старое, изрезанное шрамами сердце впервые за тридцать лет службы не находило покоя в этом зрелище.

Этельгард был воплощенной догмой. Его проспекты расходились от центрального Храма Света идеально прямыми лучами, его кварталы образовывали безупречные квадраты, а каждый шпиль, каждая колонна были выверены с математической точностью, чтобы в полдень отбрасывать тень под единственно верным, предначертанным углом. Город был молитвой, застывшей в камне, гимном порядку. Но сегодня в этой молитве слышались фальшивые ноты. Тишина на улицах была слишком гулкой. Смех детей у фонтанов казался слишком звонким, почти истеричным. Даже марш дворцовой стражи, обычно вбивающий в брусчатку незыблемый ритм Империи, звучал как-то неуверенно, словно солдаты боялись споткнуться. Тревога просочилась в столицу не с дымом пожаров и не с криками гонцов. Она просочилась сквозь молчание.

Уже неделю с западной границы не было вестей. Ни докладов, ни запросов, ни даже обычных жалоб на прокисшее вино от пограничных гарнизонов. Связь, поддерживаемая сигнальными башнями и вестовыми орланами, просто оборвалась. Сначала это сочли диверсией Ноктэрна – обычным делом. Но когда молчание затянулось, когда даже торговые караваны, выбравшиеся из Порубежья, не смогли рассказать ничего, кроме бессвязного бреда о «кривых небесах» и «реках, текущих вспять», тревога начала густеть, превращаясь в липкий, холодный страх.

Тиберий знал Кайлана Арроса с тех пор, как тот был мальчишкой, неуклюже размахивавшим деревянным мечом. Он видел, как этот мальчишка превратился в лучшего кадета Академии, а затем в самого молодого и самого многообещающего легата. В Кайлане Тиберий видел не просто блестящего офицера. Он видел Аркэлию в ее лучшем проявлении – чистую веру, несгибаемую честь, прямоту, не знающую компромиссов. И теперь эта лучшая часть Аркэлии молчала где-то там, на Кромке, поглощенная неизвестностью. Генерал провел рукой по седой бороде. Он не верил в дурные предзнаменования, но холодный свет лживого солнца заставлял его думать о худшем.

Вызов в Зал Эдиктов пришел внезапно. Тиберий облачился в парадный доспех, и слуги отметили, что старый генерал двигается с несвойственной ему поспешностью. Когда он вошел в огромный, гулкий зал, где любой шепот превращался в громовое эхо, он понял, что ожидание кончилось. Весь Высший Совет был в сборе. Военные – в начищенной до блеска стали. Прелаты – в белоснежных ризах. И в центре, на высоком троне из цельного оникса, сидел Божественный Регент Эллариус IV, дряхлый старик, чья власть уже давно была лишь символом, тенью отбрасываемой реальной силой Орденов и Легионов.

А перед троном, окруженный стражей, стоял человек. Или то, что от него осталось. Он был одет в лохмотья легионерской формы, его лицо было покрыто грязью и запекшейся кровью, а пустые, выцветшие глаза смотрели не на собравшихся, а сквозь них, в какую-то свою личную, непроглядную бездну. Тиберий узнал его. Оптион Маркус из гарнизона «Тихая Заводь». Один из людей Кайлана.

«Говори, солдат, – голос Регента был слаб и дребезжал, как треснувший фарфор. – Повтори Совету то, что ты сказал капитану стражи».

Маркус вздрогнул, словно его ударили. Он облизал потрескавшиеся губы. Его рассказ был не докладом, а предсмертным хрипом, потоком бессвязных, кошмарных образов. Он говорил о небе, которое раскололось, как чаша. О тумане, из которого вышла армия мертвецов в бронзовых доспехах. О земле, что потекла, смешивая холмы и леса в единую кашу. Он лепетал о том, как сталь проходила сквозь призраков, не причиняя им вреда, а их копья рвали плоть и металл, как пергамент. Он говорил о легате Арросе, который сражался с теневой ведьмой из Ноктэрна, а потом они оба исчезли в ревущем хаосе, поглощенные волной «неправильного света».

В зале воцарилась тишина. Тяжелая, вязкая, как ил на дне болота. Затем она взорвалась.

«Бред! – пророкотал генерал Квинт, командующий Южным Легионом, чье лицо было красным от возмущения. – Он либо безумен, либо подкуплен Ноктэрном! Призраки в бронзе! Какая ересь!»

«Его разум отравлен магией теней, – вторил ему верховный прелат Августин, нервно теребя свой золотой амулет. – Это явное колдовство. Солдат должен быть допрошен с пристрастием. Он выдаст своих хозяев».

Они спорили, кричали, пытались втиснуть невообразимое в привычные рамки своего мира. Для них существовала лишь война с Ноктэрном, диверсии, колдовство. Сама мысль о том, что могло произойти нечто, выходящее за пределы этой вековой вражды, была для их упорядоченных умов кощунственной. Тиберий молчал. Он смотрел на Маркуса и видел в его глазах не ложь и не безумие. Он видел там ужас такой чистоты и такой глубины, что его невозможно было выдумать. Он видел там истину. Страшную, непостижимую, но истину.

Именно в этот момент распахнулись огромные серебряные двери Зала Эдиктов. Они открылись сами, без помощи стражи, медленно и беззвучно. И в проеме, очерченный холодным светом, стоял он.

Верховный Инквизитор Малаки.

Он был одет в черное с серебром облачение своего Ордена Чистого Пламени. Он не носил доспехов, но сама его фигура, худая, аскетичная, почти изможденная, казалась выкованной из темной стали. Его лицо было бледным, с резкими, словно высеченными из камня чертами. Но главной в нем были глаза. Они не были злыми или жестокими. Они были абсолютно спокойны. Это было спокойствие эпицентра урагана, спокойствие бездны, в которой тонули любые сомнения, любые эмоции. В этих глазах горел огонь, но не теплый огонь жизни, а холодное, белое пламя абсолютной, несокрушимой веры.

Он вошел в зал, и его тихие шаги по мрамору звучали громче, чем крики генералов. Шум мгновенно стих. Все взгляды обратились к нему. Малаки не принадлежал к Высшему Совету. Орден Чистого Пламени всегда держался особняком, являясь не столько частью государственной машины, сколько ее совестью, ее карающим мечом, который опускался лишь тогда, когда в самой вере Империи появлялись трещины.

Он прошел мимо оцепеневшего Маркуса и остановился в центре зала. Он не поклонился Регенту. Он просто посмотрел на него, и в этом взгляде было больше власти, чем во всех регалиях старого правителя.

«Вы спорите о симптомах, пытаясь излечить лихорадку припарками, – его голос был негромким, но обладал странной резонирующей силой, проникая под кожу, в самые кости. – Вы видите диверсию, колдовство, безумие… Вы слепы. И глухи».

Он обвел взглядом затихших членов Совета. «Разве вы не чувствуете? Разве не видите, как изменился сам свет? Свет – это голос нашего бога. И сегодня он не благословляет нас. Он кричит. Кричит от боли и гнева».

Малаки подошел к огромному окну, выходившему на Форум. «То, что произошло на границе – не нападение Ноктэрна. Это – знамение. Это – суд. Триста лет мы вели эту вялую, гниющую войну. Триста лет мы терпели на теле мира эту гнойную язву по имени Ноктэрн, позволяя их еретическим учениям и теневой магии отравлять саму землю. Мы стали мягкими. Наша вера покрылась ржавчиной самодовольства. Мы молились Свету, но сердца наши были полны сумерек компромисса. И Свет устал ждать».

Его голос возвысился, наполнившись металлом проповеди. «Катаклизм на границе – это не проклятие. Это дар! Это священный огонь, ниспосланный нам, чтобы сжечь скверну! Чтобы очистить мир! Свет явил нам свою ярость, чтобы мы наконец обрели свою. Он показал нам, что будет с миром, если мы и дальше будем проявлять слабость. Хаос, о котором лепечет этот несчастный солдат – это лишь преддверие. Это то, что Ноктэрн готовит для всех нас!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.