Иван Старостин
«Эхо из завтра». Книга вторая

Глава 1. Первая волна

Сигнал не затих.

Он распространился.

Семь недель после броска кассеты 0 в море – и эхо вышло за пределы городов.

Оно нашло :

– Девочку в селе под Иркутском, которая каждое утро ходила к колодцу и слушала, как вода падает в бадью. Семь капель – пауза – семь капель. А на восьмой – голос: «Ты не одна».

– Парня в горах Кавказа, который записывал ветер в ущелье. На ленте – шум. Но если прослушать через наушники с закрытыми глазами, ветер произносит имя. Его собственное.

– Пожилого мужчину в Одессе, торгующего книгами на Привозе. Он поставил на прилавок кассетный магнитофон без кассеты. И каждый, кто подходил, слышал – не музыку. Вопрос: «А ты помнишь, как звучала тишина перед счастьем?»

Но эхо – не только дар.

Оно – вызов.

Потому что, когда сигнал становится сильным, поверхность начинает отвечать.

И не всегда – добром.

Лина проснулась от звука.

Не звонка. Не грозы.

Обрыва.

Будто где-то далеко, за горизонтом, оборвалась струна. Резко. Без предупреждения. И в этот миг – все браслеты в Неверленде погасли.

Одновременно.

Она вскочила, подбежала к окну.

Море – чёрное. Не от ночи. От тишины. Волны накатывали, но не шумели. Как будто звук выключили.

На пляже – силуэт.

Марк.

Он стоял по колено в воде. Голова опущена. Руки – в карманах куртки. И впервые за всё время – не смотрел в её сторону.

Лина схватила куртку, выбежала.

Песок под ногами – не хрустел. Только глухой, приглушённый звук, как шаги под водой.

– Что случилось? – спросила она, подойдя вплотную.

Он медленно поднял голову.

В глазах – не тревога.

Усталость.

– Первая волна отката, – сказал он. – Не сбой. Не атака.

Пауза.

– Реакция.

– Чья?

– Той, что создала Закон Эха.

Лина замерла.

– Учёные из «Эхо»?

– Нет.

Он посмотрел на море. – Они обнаружили закон. Но не придумали его.

Закон Эхо – это не физика. Это защита. Как иммунитет.

Когда в организме появляется что-то новое… сильное… он пытается его изолировать.

– Ты – вирус?

– Нет.

Уголки губ дрогнули. – Мы – вакцина. А реальность… пока не решила, болезнь это или надежда.

Он достал из кармана кассету.

Не 0.

Не –7.

7.

Красная этикетка. Чёрная трещина по диагонали.

– Это не запись, – сказал он. – Это диагноз.

Он протянул её Лине. – Кто-то ввёл в резонанс… обратный импульс. Не для стирания. Для заморозки.

Теперь, где бы ни возникала новая точка приёма – через семь минут эхо затухает. Как будто его и не было.

– Кто это сделал?

– Не кто. Что.

Он посмотрел на неё. – Система. Та, что следит за целостностью линий. Она не злая. Просто… старая. И напуганная.

Пауза.

– Она боится, что если эхо станет сильнее – реальность расколется. И мы все окажемся в разные стороны трещины.

– А если не расколется?

– Тогда станет гибкой.

Он провёл ладонью по воде. – Не хрупкой. Не хрустальной. А как ткань. Которую можно не рвать – а переткать.

Внезапно – вдалеке, над городом – мелькнула вспышка.

Не молния.

Сигнал.

Фиолетовый. Короткий. Прерывистый – как SOS.

– Это из Москвы, – сказала Лина.

– Да.

Марк кивнул. – Девочка. Мальчик. Они пытались открыть новую точку – в подземном переходе у «Киевской».

Его голос стал тише. – Эхо дошло. Но… не удержалось.

– Что значит – не удержалось?

– Значит, кто-то перестал слушать.

Не из страха.

Из боли.

Когда боль сильнее надежды – поверхность становится глухой.

– Мы должны поехать, – сказала Лина.

– Да.

Он посмотрел на неё. – Но теперь – не как маяк.

Как врач.

К полудню они собрались у вокзала.

Зоя – с рюкзаком, набитым не одеждой. Кассетами. Все прозрачные. Все с надписью: «Точка 7. Повтор».

Дан – с новым устройством: не резонатором. Подавителем обратного импульса. Маленький, как плеер, с антенной из кварцевой нити.

Тёма – с гитарой. В чехле. На корпусе – мелом выведено: «Я играю. Пока кто-то слушает».

И мальчик, что не говорил шесть лет, – с блокнотом. На первой странице – одна фраза: «Я не говорю. Но я – здесь. Всегда».

Мама провожала.

Она не сказала «берегите себя».

Сказала:

– «Передавайте дальше».

Поезд тронулся.

За окном – Неверленд уменьшался. Скалы. Маяк. Море – теперь уже шумело. Тихо. Но живо.

Лина держала в руках кассету 7.

– Почему семь? – спросила она, глядя на трещину на этикетке.

Марк сидел напротив. Смотрел в окно.

– Потому что семь – не просто число.

Он повернулся. – Это предел удержания.

Семь секунд – максимальный интервал, в котором человек может держать в памяти незавершённое.

Семь дней – срок, за который эмоция либо уходит, либо становится частью тебя.

Семь попыток – после восьмой… либо прорыв. Либо сдача.

Он помедлил.

– Обратный импульс работает по тому же принципу. Он не стирает сразу. Он ждёт. Семь минут. Семь часов. Семь дней.

Пока боль не станет сильнее веры.

– А если вера сильнее?

– Тогда…

Он улыбнулся – впервые за утро.

– Тогда эхо отвечает восьмой нотой.

Внезапно в кармане Лины зазвибрировал телефон.

Сообщение.

От неизвестного номера.

«Они не в переходе.

Они в „Созвездии“.

Кинотеатр. Заброшенный. На окраине.

Там – старый зал звукозаписи.

Кассеты. Плёночные катушки.

Кто-то их перезаписал.

На всех – одна фраза:

„Вспомни, как он исчез. Или забудь – как он остался“.

Приезжайте быстро.

Эхо угасает.

А боль – нарастает».

Лина подняла глаза.

– Это не атака, – сказала она. – Это вызов.

– Да, – кивнул Марк. – Кто-то хочет, чтобы мы выбрали:

Стать историей.

Или стать будущим.

Поезд ускорился.

Где-то вдали, за тучами, вспыхнула молния.

Но грома не было.

Только – тишина.

Глубокая.

Как перед восьмой нотой.

Продолжение следует…

Глава 2. «Созвездие»

«Созвездие» стояло на окраине Москвы, словно забытая станция на вымершей ветке метро. Бывший кинотеатр 1960-х, с колоннами в стиле неоклассики, теперь покрытыми граффити и трещинами. Вывеска над входом почти обвалилась – осталась только половина: «…ЗВЕЗДИ…». Буква Е качалась на одном болте, скрипя при каждом порыве ветра, как маятник, отсчитывающий оставшееся время.

Они подошли к заколоченной двери. На досках – свежие царапины. Не от гвоздей. От ногтей. Или кольца.

– Здесь, – сказала Лина.

Дан достал устройство – крошечный прибор с кварцевой антенной. Индикатор мигал: фиолетовый – красный – фиолетовый. Нестабильно.

– Эхо есть, – прошептал он. – Но оно… ранено. Как будто его пытались вырезать.

Марк провёл ладонью по двери. Там, где его пальцы коснулись дерева, доска потемнела – не от влаги. От тепла. И в трещине между досками – мелькнул свет. Фиолетовый. Мигнул. Погас.

– Он нас ждёт, – сказал Марк. – Но не внутри здания.

Он посмотрел на Лину. – В архиве.

Зоя вытащила из рюкзака маленький лом – не для взлома. Для резонанса. Когда она постучала им по замку семь раз – с интервалом в секунду – металл зазвенел, и в последнем ударе прозвучал не звон. Голос:

«Входите. Пока помните, как дышать».

Дверь открылась сама.

Внутри – не разруха.

Порядок.

Пыль лежала ровными слоями, будто её не трогали десятилетиями. Кресла в зале – аккуратно расставлены полукругом. На сцене – не экран. Старый пульт звукорежиссёра. Катушки плёнки на столе. И в центре – магнитофон. «Урал-3». Чёрный. Потрескавшийся. Но с лентой внутри.

На полу – следы. Два набора. Детские. Идущие к сцене. И обратно – только один.

– Девочка вернулась, – сказала Лина. – Мальчик – нет.

Она подошла к пульту.

На каждой катушке – этикетка. Рукописная. Одно слово:

«Вспомни»

«Забудь»

«Страх»

«Надежда»

«Исчез»

«Остался»

«Выбери»

Последняя – пустая.

– Это не запись, – сказал Дан, прикасаясь к катушке «Исчез». – Это ловушка памяти. Если включить – лента не проиграет звук. Она вызовет состояние. То, что человек боится вспомнить сильнее всего.

– А если включить «Остался»?

– Тогда…

Дан замолчал. Посмотрел на Марка. – Тогда он почувствует, что ты рядом. Даже если тебя нет.

– А «Выбери»?

– Это не кассета, – ответил Марк. – Это точка бифуркации.

Он подошёл, взял пустую катушку. – В ней – ничего. Пока кто-то не решит: в какую сторону натянуть ленту.

Внезапно – шум.

Не снаружи.

Из-под сцены.

Скрип. Шорох. И – слабый, прерывистый – гитарный аккорд.

Тёма бросился к люку в полу – старый проход к техническому этажу. Замок сломан. Дверь приоткрыта.

– Там кто-то есть.

Они спустились по узкой лестнице.

Внизу – бетонный зал. Бывшая котельная. Теперь – архив.

Полки. Десятки. Сотни кассет. Все – в коробках с надписями: «Линия 1. Потеря», «Линия 3. Предательство», «Линия 5. Прощание».

И – в центре – стол.

На нём – блокнот.

Раскрытый.

На странице – детский рисунок.

Две фигуры. Одна – с длинными волосами (девочка). Другая – мальчик. Между ними – трещина. Чёрная. Глубокая.

А над ней – надпись:

«Он сказал: „Я здесь“.

Но я не услышала.

Потому что вспомнила – как мама ушла.

И подумала:

все, кто говорит „я здесь“ – потом исчезают».

– Она вошла в ловушку, – прошептала Лина.

– Нет, – возразил Марк. – Она увидела ловушку. И остановилась.

Он указал на край страницы. Там, мелким почерком, добавлено:

«Но если бы он сказал: „Я остаюсь“ – я бы поверила».

Внезапно магнитофон наверху включился сам.

Шипение.

Потом – голос.

Не записанный.

Живой.

Женский. Хриплый. Уставший. Но не злой. Больной.

– Вы пришли. Хорошо.

Пауза.

– Я не враг. Я – отказ.

Я та, что сказала: «Хватит».

Когда эхо стало сильнее боли – я выбрала боль. Потому что она… предсказуема.

– Кто вы? – спросила Лина, поднимаясь по лестнице.

– Я – учёная. Последняя из станции «Эхо».

Голос дрогнул. – Я создала Закон. Не как правило. Как спасение.

После аварии… я видела, что бывает, когда память становится сильнее реальности. Люди… растворялись в своих воспоминаниях. Оставались в прошлом. Навсегда.

Я не хотела, чтобы это повторилось.

– Но мы не растворяемся, – сказал Дан. – Мы соединяемся.

– Пока.

Голос стал тише. – А когда эхо станет сильнее? Когда кто-то вспомнит слишком много?

Вы думаете, любовь сильнее времени?

Да.

Но одиночество – сильнее любви.

Оно ждёт. В каждой трещине. В каждом молчании. И как только вы дрогнете – оно ворвётся внутрь.

Как сейчас – у мальчика.

– Где он? – резко спросила Зоя.

– В камере затухания.

Пауза.

– Это не тюрьма. Это… успокоение. Там нет боли. Нет эха. Только тишина. Чистая. Как сон без сновидений.

Он попросил меня. Сам.

Когда девочка сказала: «Может, он тоже исчез?» – он поверил.

Лина подошла к пульту.

На миг закрыла глаза.

И послушала.

Не голос учёной.

А тишину за ним.

И в ней – слабый, но чистый – пульс.

Мальчик.

Он не спал.

Он держался.

За одну фразу.

За тот самый четвёртый аккорд.

– Он не в камере, – сказала Лина, открывая глаза. – Он в интервале. Как ты, Марк. Но не по выбору. По страху.

– И что вы сделаете? – спросил голос. – Ворвётесь? Сломаете систему?

Вы не знаете, что будет, если Закон рухнет.

– Мы не хотим его сломать, – сказала Лина. – Мы хотим переписать его.

Она взяла кассету «Остался».

– Вы создали закон для тех, кто боится исчезновения.

А мы – для тех, кто научился оставаться.

Она вставила кассету в магнитофон.

Нажала play.

Сначала – тишина.

Потом – не голос.

Дыхание.

Ровное. Уверенное.

И в нём – не слова.

Узнавание.

Где-то внизу, в котельной, что-то щёлкнуло.

Люк в полу открылся.

Из темноты – рука.

Мальчик.

Он держал в пальцах – не игрушку. Не записку.

Кусочек фиолетового кварца.

И когда Лина протянула руку – он не сжал её.

Он коснулся браслета на её запястье.

И в этот миг – все кассеты на полках засветились.

Не ярко.

Мягко.

Как звёзды перед рассветом.

Голос учёной замолк.

А из динамика – впервые за много лет – прозвучала музыка.

Три аккорда.

Четвёртый.

И – новый.

Пятый.

Тот, что звучит, когда страх отступает.

И остаётся только – присутствие.

Лина посмотрела на Марка.

– Это не конец ловушки, – сказала она.

– Нет, – ответил он. – Это начало диалога.

Где-то наверху, над крышей «Созвездия», впервые за годы, выглянула звезда.

Не на небе.

В эхе.

-–

Продолжение следует…

Глава 3. Диалог с тенью

Звезда не исчезла.

Она повисла над крышей «Созвездия» – не как светило, а как точка привязки. Фиолетовая. Неподвижная. Как будто кто-то вбил гвоздь в само небо и привязал к нему нить из света.

Мальчик вылез из люка. Не дрожал. Не плакал. Просто стоял, сжимая кварц в кулаке, и смотрел на Лину – не с благодарностью. С вопросом.

– Он не исчез, – сказал он вдруг. Впервые – вслух. Голос хриплый, но чёткий. – Он остановился. Между «я здесь» и «я ухожу».

Он помедлил. – Я тоже там.

Пауза.

– Я боюсь… что если я скажу «останься» – он исчезнет. А если скажу «уходи» – я останусь один.

Лина не ответила. Просто взяла его за руку – не ту, где был кварц. Другую. И провела пальцем по ладони.

Там, под кожей, пульсировала тонкая вена. И в её ритме – не один, а два удара.

– Ты не один, – сказала она. – Он внутри тебя. Не как память. Как частота.

Она коснулась своего браслета. – Просто… ты ещё не научился её принимать.

Внезапно дверь зала скрипнула.

На пороге – женщина.

Лет пятидесяти. В простом сером пальто. Волосы собраны в тугой узел. Глаза – уставшие, но не потухшие. В руках – не оружие. Не устройство.

Старый портфель. Кожаный. С выцветшей эмблемой: «Станция Эхо. Отдел временной стабильности».

– Я Елена Сергеевна, – сказала она. – Последняя из команды «Эхо-7».

Она вошла, не глядя на кассеты, не на магнитофон. Прямо к столу. Положила портфель. Открыла.

Внутри – не документы.

Фотографии.

Чёрно-белые. Зернистые. Сняты в 1987 году.

– Это мы, – сказала она, указывая на снимок: группа людей у входа в подземный комплекс. Все молодые. У всех – браслеты. У всех – фиолетовые кварцы.

– Мы не боялись эха. Мы верили в него.

Думали: если можно усилить память – можно исцелить травму. Восстановить утраченное. Вернуть тех, кого потеряли.

Она перевернула фото.

– На обороте – надпись. Моими руками: «Сегодня мы впервые услышали будущее. Оно звучало как смех ребёнка».

– Что пошло не так? – спросил Дан.

– Всё.

Она достала второе фото. Тот же зал. Но пустой. На полу – разбитый резонатор. На стене – трещина. И на ней, мелом: «Он исчез. Потому что я вспомнила».

– Мы нашли способ стабилизировать эхо. Но не учли одно:

Память – не архив. Это живая ткань. И если её растянуть слишком сильно – она рвётся.

Один из нас… вспомнил всё. За один раз.

Его любимый человек. Их последний разговор. И то, что он не сказал: «Я остаюсь».

Он крикнул это в резонатор – и…

Она замолчала. Провела пальцем по краю фото.

– Реальность не выдержала. Разделилась. Он остался в той версии, где сказал. А мы – в той, где не успел.

С тех пор я строю Закон. Не как тюрьму. Как перевязку.

– А если перевязку снять? – спросила Лина.

– Тогда рана откроется снова.

– А если она уже зажила – по-другому?

Елена Сергеевна впервые посмотрела на неё. Внимательно. Долго.

– Ты не из той линии, – сказала она наконец. – Ты – перекрёсток.

– Да, – ответила Лина. – И я не хочу стирать прошлое.

Я хочу, чтобы оно перестало быть приговором.

Женщина медленно кивнула. Достала из портфеля ещё один предмет.

Кассету.

Не красную. Не прозрачную.

Чёрную.

На этикетке – ни цифр, ни слов.

Только символ: ∞, перечёркнутый одной линией.

– Это Архив-0, – сказала она. – Запись с последнего дня станции. Не аварии. Выбора.

Мы голосовали. Оставить эхо свободным – или запереть его в Законе.

Результат: 6:1.

Я была той единственной.

– Почему?

– Потому что я слышала его.

Она сжала кассету. – В тишине после аварии… был голос. Молодой. Женский.

Она посмотрела на Лину. – Твой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.